А. В. Наумов

Преступление и наказание в истории России

Монография
в 2 частях

Часть I

Издание второе, переработанное и дополненное

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343(470+571)(091)

ББК 67.408(2Рос)г

Н34

Автор:
Наумов А. В., доктор юридических наук, профессор, профессор Всероссийского государственного университета юстиции (РПА Минюста России), заслуженный деятель науки Российской Федерации, лауреат Национальной премии по литературе в области права, член Союза писателей Москвы.

Проблема преступления и наказания исследуется на всем протяжении российской истории. Структура монографии включает краткую историческую справку соответствующего периода; характеристику преступности; значимых уголовных процессов; отражение проблемы в художественной литературе, науке уголовного права и уголовном законодательстве.

Книга представляет интерес для научных работников, преподавателей, аспирантов и студентов юридических вузов, а также для практических работников, занимающихся правоприменительной деятельностью.

Изображение на обложке А. М. Васнецов «Московский застенок. Конец XVI века». 1912 г.

УДК 343(470+571)(091)

ББК 67.408(2Рос)г

© Наумов А. В., 2014

© Наумов А. В., 2020, с изменениями

© ООО «Проспект», 2020

Дочери своей Лене посвящаю.
Автор

Предисловие
(ко второму изданию)

Со времени выхода из печати первого издания данной книги прошло пять лет. Автор не может пожаловаться на невнимание читателей. Двухтомник был почти сразу же отрецензирован в серьезных отечественных и зарубежных изданиях (в т.ч. — в Германии, Китае, Белоруссии, Казахстане)¹. Все рецензии были весьма благожелательными. Так что же «подвигло» автора на новое издание своей книги? Пожалуй, на первом месте стоит его желание оценить деятельность законодателя в уголовно-правовой сфере за пять прошедших лет. Она была традиционно интенсивной и продолжала буквально «штамповать» принимаемые уголовные законы в виде многочисленных поправок к действующему Уголовному кодексу Российской Федерации (как правило, изобретающие новые уголовно-правовые запреты или иным образом усиливающие уголовную ответственность и наказание). Чаще всего эти изменения вряд ли можно признать удачными, так как они не воспринимались ни жизнью, ни правосудием, ни доктриной уголовного права. Законодатель при этом наступал на те же «грабли», что и раньше, по прежнему превращая уголовный закон в ложно понимаемый им «инструмент» для достижения социальных целей, заведомо неспособных быть реализованными путем приятия законов уголовных. Последнее не могло не влиять негативно и на деятельность суда и правоохранительных органов. Яркий пример этого — «попытка» последних бороться с предпринимательством, на что в этом издании книги обращается особое внимание. А ведь все это, как искусственная криминализация бизнеса, было подробно проанализировано еще в первом издании (на анализе конкретных уголовных дел). Но что такое всего лишь Книга на эту тему? Вспомним лишь Послания последних лет Президента государства Федеральному Собранию. Ведь и на них наши правоприменительные органы (включая суды), получается, не обращают внимания. Но, как бы то ни было, уголовно-правовая наука не может и не должна проходить мимо таких проблем.

Был и остается еще один мотив того, почему, как говорил поэт, «рука тянется к перу, перо к бумаге». В первом издании достаточно академически (в смысле документально и без эмоций) были проанализированы известные судебные процессы довоенного времени («большого террора» 30-х гг. уже прошлого века) и первых послевоенных (сороковые-пятидесятые годы) и непосредственная роль в этом Сталина. Проанализированы многочисленные опубликованные по этому поводу документы, с которыми автор «Архипелага Гулага» не мог быть знаком по объективным причинам. К сожалению, ни «Мемориал» ни правозащитники не обратили внимание на доктринальную поддержку основных выводов великого писателя о размерах сталинских репрессий, выводов, разумеется, уточненных, но исторически необходимых, в особенности для сегодняшнего времени. Не заинтересовали их и усилия автора по опровержению клеветы, возводимой на Александра Исаевича, распространенный в разных изданиях. А жаль. Соответствующие возражения на этот счет были вполне юридического свойства.

А что в остатке? Полки книжных магазинов «завалены», например, литературой о Берии, как только о выдающемся государственном деятеле, талантливом менеджере, создавшим «атомный щит» Родины, которого Хрущев и К˚ «клеветнически» обвинили во всех смертных грехах. Ну уж, а о его «великом» начальнике и учителе и говорить не приходится. Дело то идет и вовсе к его реабилитации. В том числе, например, на телевидении и даже в монументальной пропаганде. «По стране стоят уже несколько десятков сталиных — больших и маленьких, каменных и бронзовых, гипсовых и железных. И с каждый годом их становится все больше… Архангельск, Владимир, Москва, Клин, Обнинск, Липецк, Пенза, Сочи, Владикавказ… Это лишь начало длинного списка таких городов»². А репрессии? Какие репрессии? Это было всего лишь истребление инакомыслящих, устранение «пятой» колонны, т.е. врагов государства, необходимая подготовка к грядущей войне, которую без этих «сталинско-ежовских рукавиц» наш народ будто бы не выиграл. И вот уже социологические опросы (сами по себе вполне научно-представительные) превращают организатора и руководителя (в этом смысле, разумеется, талантливого) того самого не выдуманного, а настоящего Большого террора в едва ли не в наиболее удачного правителя России всех времен и народов, лидера нации, без которого ну никак не обойтись и в наше столь сложное и противоречивое время. Причин для этого, т.е. для возрождения мифов о Сталине, Берии и других известных лиц из их окружения, увы, немало и связаны они с неудовлетворительным решением, в первую очередь, жизненно важных, социально-экономически вопросов для жизни многих людей. Но проходить мимо этого нельзя. И долг доктрины, в т.ч. и уголовно-правовой, дать объективный анализ сущности уголовного законодательства того времени и его правоприменительной практики, пытаться на исторически выверенных характеристиках этого процесса отделить «зерна от плевел», добраться до истины. В связи с этим, как и в первом издании, я, может быть несколько самонадеянно повторю, что история преступления и наказания в России — это, своего рода, специфическая история нашего государства, народа и общества, без учета которой не мыслимо никакое продвижение вперед и преодоление на этом пути действительно немалых трудностей.

Автор как и прежде, надеется на благосклонное отношение читателя к его труду.

25 апреля 2019 г.

Предисловие
(к первому изданию)

Настоящий труд можно было бы назвать и проще: история российского уголовного права. Дело, однако, не только в «красивости» названия (в определенном смысле заимствованного у Ч. Беккариа и Ф. М. Достоевского), но и в его точности (адекватности) содержанию проблемы. Обычно под историей уголовного права понимается история его законодательства и науки. Но дело в том, что такой подход слишком обедняет эту историю. Во-первых, уголовный закон и уголовно-правовая наука любого исторического периода не могут быть поняты вне характеристики состояния преступности в соответствующем историческом отрезке времени. И в этом смысле оформившийся в отечественном правоведении «развод» уголовного права и криминологии по самостоятельным «квартирам» (самостоятельным отраслям науки) неизбежно привел к однобокости рассмотрения преступления и наказания: у криминологов «занижается» роль уголовно-правового в анализе преступности, а в науке уголовного права — соответственно роль криминологической характеристики преступности. Разумеется, что подлинную картину рассматриваемой проблемы может дать лишь комбинированный подход к ее решению. При этом криминологическая составляющая (данные о состоянии преступности) должна лежать в основе последующей ее уголовно-правовой характеристики (уголовного законодательства), т.е. опережать последнее, а не быть приложением к рассмотрению уголовного законодательства (как это чаще всего делается, например, в кандидатских диссертациях с подзаголовком «уголовно-правовое и криминологическое исследование», посвященных какому-либо составу преступления (составам преступлений). В таком порядке происходит механическое соединение уголовно-правовой и криминологической проблем. В подлинно научном смысле их соотношение должно быть иным. Криминологическая составляющая исследования преступления и наказания (данные о состоянии преступности) должна выступать как одно из важнейших социальных оснований социальной обусловленности криминализации тех или иных общественно опасных деяний и объявления их преступными и наказуемыми.

Правда, на этом пути исследователя подстерегают большие трудности. Известно, что первые статистические данные о преступности в России относятся лишь к 20-м гг. XIX в. Получается, что криминологи, как известно, уж сильно «привязанные» к официальной статистике, по-видимому, считают, что данных о состоянии преступности за весь многовековой предшествующий период не существует. Тем не менее это не так. Можно взять, к примеру, период отсутствия статистических данных о преступности от Соборного Уложения 1649 г. Достаточно богатый на этот счет материал содержится в трудах отечественных историков, в первую очередь в известных трудах Н. М. Карамзина, В. О. Ключевского и С. М. Соловьева, выполненных на основе скрупулезного исследования и анализа ими важнейших исторических, в том числе и юридических, документов. Разумеется, что о какой-либо полной картине состояния преступности в указанный исторический период говорить не приходится («что имеем, то имеем»), но общее представление об этом, в особенности о главных составляющих преступности (о видах преступлений), все же из этих источников извлечь можно. Труднее всего сделать это применительно к более ранней истории — к периоду Древнерусского государства. Однако и в этом случае нельзя говорить о какой-либо сплошной пробельности исторических сведений. Данные о преступности «заложены» в самих текстах древнерусских юридических памятников — Договорах Руси с Византией, Русской Правде, Псковской судной грамоте, а также в тексте известных летописей.

Криминологический аспект — лишь первая составляющая исторического исследования о преступлении и преступности в России. История науки уголовного права — его другая составляющая. Но ограничиваться лишь анализом сугубо доктринальных уголовно-правовых исследований — также значит существенно обеднять представление о преступлении и наказании в их историческом развитии. Для полной исторической картины требуется рассмотрение философских основ криминализации и пенализации, отраженных в трудах отечественных философов (от Герцена и Чернышевского до Бердяева и Зиновьева). Необходимой составляющей (и не менее важной, чем предыдущие) являются уголовно-правовые взгляды наших великих и менее великих писателей, нашедшие отражение в их художественных и публицистических произведениях.

Дело в том, что преступление (эта центральная категория уголовного права) нередко обнажает тайники человеческой души, делает видимой психологию поведения человека. Поэтому обращение к материалам судебной практики для классической литературы всех времен и народов является не просто обычным, а вполне закономерным. Достаточно вспомнить бессмертные творения А. С. Пушкина и Н. В. Гоголя, Л. Н. Толстого и В. Шекспира, Ф. М. Достоевского и Ч. Диккенса, Ф. Стендаля и Э. Золя, многих других выдающихся писателей. И в этом смысле, например, для проникновения в проблему мотива преступления прочтение «Преступления и наказания» и «Братьев Карамазовых» Достоевского не менее важно, чем изучение учебников уголовного права и специальной монографической и учебной литературы. Точно так же, например, постижение тоталитарной сути советского социалистического уголовного права и уголовной политики от времен Октябрьской революции и Гражданской войны, сталинских репрессий 30-х гг. XX в., вплоть до так называемой хрущевской оттепели невозможно без внимательного прочтения и изучения книги «Архипелаг ГУЛАГ» — этого настоящего историко-литературного подвига А. И. Солженицына.

Художественная литература (настоящая, большая) — вовсе не служит лишь иллюстрацией к научному пониманию проблемы преступления и наказания. Более того, она может даже обогнать определенные доктринальные представления, в особенности в глубине подходов к социологии преступности. Так, со страниц учебников криминологии 80-х гг. XX в. преступник предстает перед нами в таком социологическом «обличье»: занимающийся неквалифицированным трудом, скорее холостой, чем женатый, от силы закончивший 7–8 классов, распивающий в подъездах «на троих», по своей «уголовно-правовой» квалификации чаще всего — хулиган, вор или расхититель социалистического имущества. В это же самое время детективная литература (а также ее интерпретация в кино и на телевидении) даже не очень высокого в художественном отношении уровня рисовала совсем иной портрет преступника: внешне нередко обаятельного, элегантного в одежде, приятного в манерах, с высшим образованием, с достаточно высоким интеллектом и принципиально употребляющего французские коньяки или иное заморское зелье. Вскоре наше общество на своем опыте почувствовало правоту писателя или кинорежиссера, а не ученого-криминолога.

Но как же это могло случиться? Ведь авторы не очень серьезных в художественном плане детективов не были вооружены социологическим методом, не изучали уголовную статистику, материалы следственной и судебной практики, не опрашивали находящихся в местах лишения свободы. Все это так. Но это вовсе не значит, что они не использовали социологические методы. Они в известном смысле опередили наших криминологов, потому что, в отличие от них, не абсолютизировали строгие требования социологической науки к репрезентативности изучаемых ими фактов, как не абсолютизировали и источники получения своей информации. Для них неважно было, есть ли необходимые им сведения в официальной информации о преступности, которой располагали наши правоохранительные органы. Наблюдение жизни как таковой, а не через призму признаваемых криминологической наукой материалов, и делало их социологический подход более широким и осмысленным. Литература и искусство, не ограничиваемые жесткими требованиями социологического научного метода, оказались более результативными именно в социологическом плане. Это, кстати, подтверждает и классическая (без кавычек) литература, всегда являющаяся подлинно социологической.

Важной составляющей проблемы преступления и наказания в историческом аспекте является и анализ (в этой книге) значимых в рамках тех или иных эпох уголовных (в первую очередь судебных) процессов. И именно в них становится отчетливо зримым понимание проблемы преступления и наказания. Важно лишь определить действительно такие процессы, что автор и попытался сделать.

Наконец, пожалуй, самое трудное, с чем неизбежно столкнется любой исследователь (в том числе и автор данной работы) истории преступления и наказания в России, — это проблема идеологической направленности соответствующего исследования. Проще всего пытаться вообще «отречься» от идеологии (призывы к этому в уголовно-правовой науке специалистам известны). Последнее невозможно, так как будет попросту не исторично. Общественные науки в принципе не могут быть неидеологизированными. Это же относится и к правотворчеству, и, как это кому-то и не нравится, к правоприменению. Любой закон, и уголовный в том числе, исходит из определенной идеологии. Например, советское уголовное законодательство свои нормативные установления связывало с определенной политико-классовой идеологией, что делалось путем объявления социалистических ценностей, приоритетной задачей уголовного законодательства. Постсоветское уголовное законодательство исходит из принципиально иной идеологии и иных принципов, опирающихся на приоритет общечеловеческих ценностей относительно всех других, включая и классовые (другое дело, как это реализуется в нормотворчестве и правоприменении), признание равной уголовно-правовой защиты всех форм собственности, рыночной экономики, соответствия уголовно-правовых запретов общепризнанным принципам и нормам международного права. Правоприменение есть реализация правотворчества, и в этом смысле правоприменитель (один сознательно, другой «объективно» или «волей-неволей») проводит идеологию закона в жизнь, т.е. в этом смысле в применение соответствующего закона.

Но как соединить фактически противоположные идеологии в едином историческом процессе? Задача неимоверно трудная, но решение ее необходимо. Следует вспомнить на этот счет заветы наших великих историков. К примеру, С. М. Соловьева, который в качестве эпиграфа к своему основному произведению «История России с древних времен» утверждал: «Не делить, не дробить русскую историю на отдельные части, периоды, но соединять их, следить преимущественно за связью явлений, за непосредственным преемством форм, не разделять начал, но рассматривать их во взаимодействии, стараться объяснить каждое явление из внутренних причин, прежде чем выделить его из общей связи событий и подчинить внешнему влиянию, вот обязанность историка в настоящее время, как понимает ее автор»³. Сказано (написано) это было в середине позапрошлого века, но ни на йоту не потеряло своей актуальности и сейчас, в том числе и для оценки уголовного права различных исторических этапов существования российского государства (досоветского православно-монархического, советского социалистически-атеистического, наконец, постсоветского). Все они (этапы развития российского государства) представляют единый исторический процесс, и оценку им следует давать именно с учетом этого процесса как пути (подчас не прямолинейного) к развитию и прогрессу. И только в этом случае характеристика тех или иных уголовно-правовых актов и уголовно-правовых идей не будет выкрашена в один цвет (либо черный, либо белый) и их цветовая палитра будет достаточно разнообразна, хотя и объединяемая единой исторической предопределенностью и закономерностью исторического прогресса.

Идеологические споры в правовой (в том числе и уголовно-правовой) науке, по сути дела, вполне традиционны и продолжают спор «славянофилов» и «западников». Реальное же развитие уголовного законодательства предполагает взаимное влияние тех и других на развитие последнего. В этом ключе надо толковать и патриотичность историка. Возьмем сферу уголовного правотворчества. Учет национальных традиций? Обязательно. Но до определенных пределов, чтобы не отстать. Учет «западного»? Там, когда нужно, обязательно. Но опять-таки до определенных пределов — чтобы не отстать (например, техника уголовного закона есть разновидность техники вообще: не можем же мы из патриотизма всегда «клепать» «Волгу») и чтобы не перестать быть российским законодательством.

Очень хорошо об объективности и патриотизме сказал А. С. Пушкин в своем известном письме к П. Я. Чаадаеву: «Я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора — меня раздражают, как человека с предрассудками — я оскорблен, — но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отчество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал»⁴.

Но как сохранить объективность при оценке родного, отечественного уголовного закона, уголовно-правовых идей, уголовно-правовой науки? Способ единственный — сопоставление, например, отечественного уголовно-правового закона с западным. В связи с этим «поле» данного исследования неизбежно расширялось. К чисто отечественной истории иногда (в необходимых случаях) добавлялось и сравнительное правоведение, но также в историческом плане.

Автор сознавал трудности стоявшей перед ним задачи и все-таки решился на опубликование своей истории преступления и наказания в России (над которой напряженно работал последние восемь с лишним лет) и надеется, как и прежде, на благосклонное отношение читателя.

Автор высказывает глубокую признательность жене — Юлии Наумовой, без чьей помощи он не смог бы реализовать все задуманное и воплотить это в данную Книгу.

2006–2014 гг.

Глава I.
Древнерусское государство (Х–ХIV вв.)

Летописные сведения о преступности и разновидностях совершаемых преступлений. Повесть временных лет. Договоры Руси с Византией. Русская Правда. Псковская судная грамота и Новгородская судная грамота. Новгородская первая летопись старшего извода.

Самое раннее письменное свидетельство о древнерусском праве и правосудии содержится в первой летописи «Повести временных лет», в которой описываются договоры, заключенные между Русью и Византией (в первую очередь договоры Олега 911 г. и Игоря 944 (945 г.)⁵. Из их содержания видно, что наиболее опасными (по-видимому и распространенными) преступлениями являлись убийства, кражи и грабежи. Нельзя не отметить и то, что эти преступления были характерны и для захватнических набегов Олега (в особенности) и Игоря на греческие поселения. «И вышел Олег на берег и начал воевать, и много убийств сотворил в окрестностях города грекам, и разбили множество палат, и церквей пожгли. А тех, кого захватили в плен, одних иссекли, других замучили, иных же застрелили, а некоторых побросали в море, и много другого зла сделали русские грекам, как обычно делают враги»⁶.

Договоры Руси с Византией. Договор 911 г. был заключен киевским князем Олегом после его отмеченного выше похода на столицу Византии Царьград. В нем, в частности, регламентировалась ответственность за убийство, за нанесение ударов мечом или другим орудием, кражу и грабеж. В случае убийства (в равной степени, если оно совершено русским в отношении христианина или наоборот) убийца подлежал смерти прямо на месте преступления. В случае побега имущество убийцы (того, у которого есть имущество) переходило к законному родственнику и жене убитого. Если же сбежит неимущий убийца, то в случае его поимки он подлежит смерти. Если же кто ударит другого мечом или побьет другим орудием, то должен заплатить потерпевшему «по обычаю русскому 5 литров серебра» (неимущий преступник обязан был отдать все, что было при нем, вплоть до одежды, в которую он был одет; в случае, если этого окажется недостаточно, он, согласно своей вере, должен поклясться, что никто не может ему помочь выплатить недостающее, и в этом случае его судебное преследование прекращалось). Если вор будет схвачен потерпевшим во время кражи и окажет при этом сопротивление и будет убит, то такое причинение смерти признавалось правомерным. Если же вор отдается без сопротивления в руки потерпевшего и будет связан, то должен будет возвратить похищенное в тройном размере. Такое же наказание полагалось и в случае завладения чужим имуществом с причинением потерпевшему насилия и страданий.

Договор 911 г. содержал и нормы, которые можно считать зачатками будущих норм международного уголовного права об экстрадиции (выдаче преступников). В соответствии с ним преступники, бежавшие из Руси и схваченные в Греции, должны были быть насильственно возвращены на Русь. Такое же обязательство возлагалось и на русскую сторону: в случае поимки там преступника, совершившего преступление в Греции, тот должен был быть насильственно возвращен в Грецию.

Договором Игоря 944 г. вносились некоторые изменения в договор 911 г. Так, например, запрещалась расправа над убийцей (причинение ему смерти) на месте преступления. За покушение на грабеж наказание снижалось с взысканием с виновного не тройной (по договору 911 г.), а двойной стоимости похищенного имущества, а за кражу потерпевший получал не тройную стоимость, а саму похищенную вещь или ее стоимость (в случае если эта вещь была найдена; если же вор успел ее продать, то с него взыскивалась двойная стоимость вещи). Эти изменения следует признать для законодателей шагом вперед в направлении прогрессивных начал уголовного права. Договор 944 г. содержал зачатки норм международного уголовного права об ответственности за неоказание помощи потерпевшим кораблекрушение на море. Под угрозой наказания он запрещал присвоение какого-либо имущества с такого корабля или обращение в рабство членов экипажа.

Русская Правда. Основным правовым памятником Древней Руси является Русская Правда. Пространная редакция Правды (памятник дошел до нас в двух редакциях — Краткой и Пространной) сложилась не позднее XIII в. Из содержания этого древнерусского правового памятника видно, что к этому времени преступления на Руси были достаточно распространенным явлением. По крайней мере уголовно-правовые нормы были рассчитаны на следующие преступления:

– убийства, разновидностью которых были убийства свободного человека (русина, княжеского воина, купца, боярского тиун-приказчика, церковного служащего, словенина, княжеского слуги, в том числе конюха, повара, приказчика или конюшего, ремесленника или ремесленницы, смерда или чужого холопа-раба);

– членовредительства и побои (удары): удар мечом (без его «обнажения») или рукояткой меча, удар палкой, рогом или тупой стороной меча, повреждение («рана») руки, ноги, глаза или носа, отрубление пальца, удар мечом («но не до смерти»), «толчок» потерпевшего или рывок его на себя, удар по лицу, удар жердью;

– оскорбление: вырывание клока бороды, обида господином закупа;

– кража (татьба), т.е. завладение имуществом без насилия: конокрадство, воровство из клети, кража скота из хлева или чего-либо из клети, кража скота с поля, кража хлеба с гумна или из ямы, кража бобра, кража ладьи или струга, кража ястреба или сокола, голубя, курицы, утки, гуся, лебедя или журавля, кража сена или дров; преступлением (но не кражей) признавалось взятие чужого коня без спросу (но без умысла на кражу), «если кто сядет на чужого коня без спросу»;

– грабеж или разбой, т.е. завладение имуществом с причинением насилия потерпевшему;

– уничтожение или повреждение имущества: уничтожение бортного знака, уничтожение («если кто срубит») бортной межи, распахивание полевой межи, перегораживание дворовой межи, «если кто срубит веревку в перевесе», поджог гумна, «если кто по злобе зарежет чужого коня или другую скотину»;

– укрывательство преступления: укрывательство похищенного, покупка краденого (коня, одежды или скотины), укрытие беглого холопа.

Русская Правда, отражавшая процесс феодализации Киевской Руси, содержала в себе нормы в основном гражданского, уголовного и процессуального права. Преступление в ней обозначалось термином «обида», под которой понималось причинение потерпевшему материального или морального вреда. Содержание обиды (ее оценка) зависело от сложившихся обычаев. Все преступления (обиды) делились на два рода — против личности и имущественные. Субъектом преступления мог быть любой человек, кроме холопа (последние — это феодально зависимые люди, приближавшиеся по своему правовому положению к рабам). За действия холопа отвечал его господин. Правда, в отдельных случаях потерпевший мог расправиться с холопом-обидчиком и без обращения к властям. Русская Правда существенно ограничивала кровную месть, что свидетельствовало о процессе усиления государственных начал уголовного наказания, резком возрастании роли князя и княжеского суда.

В Русской Правде еще не существовало возрастного ограничения уголовной ответственности; не был известен и институт вменяемости, но уже были заложены основы института индивидуализации ответственности и наказания. Так, убийство при разбое наказывалось гораздо строже, чем убийство в драке. В этом документе можно отыскать и зачатки института соучастия в преступлении: например, размер наказания зависел от того, было ли совершено преступление в одиночку или несколькими лицами.

Высшей мерой наказания являлись «поток и разграбление». В разные времена эта мера понималась по-разному. Это могло означать и убийство осужденного, и разграбление его имущества, и изгнание с конфискацией имущества, и продажу в холопы. Второй по тяжести мерой наказания была вира, то есть своеобразный денежный штраф в пользу князя. Вира обычно назначалась за убийство (за убийство простого свободного человека — 40 гривен, за убийство представителя княжеской администрации — 80 гривен). За большинство преступлений наказанием была продажа, т.е. также денежный штраф, размеры которого различались в зависимости от совершенного преступления.

По мнению В. О. Ключевского, основными источниками Русской Правды являлись: «местный юридический обычай и княжеское законодательство при косвенном участии церковно-византийского права... Правда нашла в византийских источниках... образцы кодификации»⁷.

Псковская судная грамота и Новгородская судная грамота — памятники уголовного нрава Пскова и Новгорода ХIII–XV вв. Эти памятники развивали основные положения Русской Правды и отражали социально-политические условия периода феодальной раздробленности Руси. Они являлись важнейшими законодательными документами Псковской и Новгородской феодальных республик, носивших определенные черты демократического государственного устройства. По сравнению с Русской Правдой эти памятники уже ничего не говорят о кровной мести. В Псковской грамоте значительно изменилось понятие преступления. Преступным признавалось посягательство не только на личность и имущество, но и иное запрещенное законом деяние, в том числе направленное против органов власти. Субъектами преступления по Псковской грамоте могли быть все свободные, хотя бы и феодально зависимые люди (о холопах эта грамота не упоминает). В Псковской грамоте уже содержится упоминание о государственных преступлениях (таковым являлся, например, «перевет», т.е. государственная измена), о некоторых преступлениях против суда, более детально формулируется ответственность за имущественные преступления (одним из наиболее опасных был поджог, за который полагалась смертная казнь). Исторические (летописные) источники свидетельствуют, что самыми серьезными преступлениями в Древнерусском государстве, в частности в XI в., были мятежи и городские восстания против княжеской власти, обычно сопровождавшиеся убийствами, грабежами и разбоями. Таковыми были: «мятеж великий» в Суздале 1024 г., Киевское восстание 1068 г., восстание смердов в Ростове и на Белоозере, а также попытка городского восстания в Новгороде. Приведем лишь примеры из известной Новгородской первой летописи старшего извода.

1136 г. «Новгородцы призвали псковичей и ладожен и думали, как изгнать князя своего Всеволода, и посадили его в епископов двор, с женою и с детьми... и стража стерегла день и ночь с оружием. И сидел (он) 2 месяца и пустили (выпустили) из города, а Владимира, сына его приняли».

1137 г. «В то же лето пришел князь Всеволод в Псков, желая сесть в Новгороде опять на столе своем... мятеж был велик в Новгороде: не захотели люди Всеволода. И взяли на разграбление даже тех, кто Всеволоду приятель из бояр».

1167 г. «Святослав пошел на Волгу и дал ему Андрей помощь, и пожег Новый торг... и много пакости творил домам им и села их потратил. А брат его Роман и Мстислав пожгли Луки...».

1209 г. «Новгородцы... пошли на дворы их грабежом, а Мирошкин двор и Дмитров зажгли, а имущество их забрали, а села их распродали и челядь, а сокровища их разыскали и поимели без числа».

1228 г. «Вметнулся весь город, и пошел с веча в оружии на тысячного Вячеслава, и разграбили двор его и брата его... и был мятеж в городе велик».

1269 г. «Был мятеж в Новгороде: начали изгонять князя Ярослава из города, и созвонили вече на Ярославовом дворе, и убили Иванка... И взяли дома их на разграбление и хоромы разнесли...».

1359 г. «И взяли села Селиверстова на щит, а иных сел славянских много взяли; много же невиноватых людей погибло тогда...».

1398 г. «И пошли на князя великого волости на Белоозеро, и взяли белозерские волости на щит, и пожгли, и старый городок Белозеровский пожгли, а полона взяли без числа: и Кубенские волости повоевали, и около Вологды воевали, и Устюг город повоевали и пожгли... токмо с городска (Орлец-городок) единого человека убили.., а городец разграбили...».

1418 г. «Апреле месяце сделалось так в Новгороде наущением дьявола: человек некий Степанко захватил боярина Данила Ивановича, Божина внука, и держа вопил людям: «а господа, пособите мне так на злодея сего». Люди же, видя его вопль, влекомого как злодея к народу и казнили его ранами близко к смерти, а сведя с вече, скинули с моста...».

1444 г. «Той же зимой... в Новгороде хлеб дорог был... и многие от голода падали умирая... А в то же время не было в Новгороде права и правого суда, и встали ябедники, и начали грабить по селам и по волостям и по городу…»⁸

Все эти и другие восстания в итоге были подавлены, но тем не менее учинили междукняжеские усобицы, получившие свое развитие во второй половине XI в.

Летописные источники свидетельствуют о том, что междуусобные княжеские войны, целью которых было установление своей и только своей великокняжеской власти, также сопровождались неслыханными по своей жестокости преступлениями — убийствами, грабежами и разбоями, по признанию летописцев, не уступавшими в этом татарско- монгольскому игу. Вот как, например, выглядел один из таких эпизодов по истории Н. М. Карамзина. Михаил Тверской получил от Мамая Ярлык на владение великим княжеством Владимирским. Но этому воспротивились другие князья и бояре, в частности Новгородские, склонив против него население. Михаил следующим образом (в 1370 г.) прекратил это противодействие: одни «новгородцы» пали мертвыми в первой схватке; другие бежали и не спаслись; конница Михаила топтала их трупы, и князь, озлобленный жителями, велел зажечь город с конца по ветру. В несколько часов все здания обратились в пепел, монастыри и церкви, кроме трех каменных; множество людей сгорело или утонуло в Тверце, и победители не знали меры в свирепости, обдирали донага жен, девиц, монахинь: не оставили на образах ни одного золотого, ни серебряного оклада и с толпами пленных удалились от городского пепелища, пополнив 5 скудельниц мертвыми телами. Летопись говорит, что злодейства Батыева в Торжке не были так памятны, как Михайловы»⁹.

Мало чем от этого отличается описание Карамзиным (также летописное в своей основе) жестокости, проявленной князем Смоленским Святославом в 1386 г.: «Святослав вступил в нынешнюю Могилевскую губернию, и начал свирепствовать как Батый в земле, населенной Россиянами, не только убивал людей, но и вымышлял адские для них муки: жег, давил, сажал на кол младенцев и жен, веселился отчаянием сих жертв невинных. Сколь вообще ни ужасны были тогда законы войны, но Летописцы говорят о сих злодействах Святослава с живейшим омерзением...»¹⁰.

Глава II.
Московское государство (ХV–ХVI вв.)

Судебник 1497 г. Двинская уставная грамота. Белозерская уставная грамота 1488 г. Губная Белозерская грамота 1539 г. Судебник 1550 г. Приговор о разбойных делах 1555 г. Приговор о лжесвидетельстве 1582 г. Судебник 1589 г. Летописные сведения о преступности.

Этот исторический период характеризуется прекращением княжеских междуусобий, преодолением феодальной раздробленности, объединением русских земель под главенством Москвы, окончательным освобождением от татаро-монгольского ига (1480 г.) и, наконец, созданием централизованного государства. Все это не могло не сказаться на развитии уголовного права как одного из важнейших опор формировавшейся централизованной государственности, на значительном расширении понятий о преступных и наказуемых деяниях в сторону государственно-правовых начал их криминализации и пенализации.

Судебник 1497 г. Этот памятник относится к периоду усиления центральной власти, преодоления феодальной раздробленности, что в первую очередь было вызвано усилением экономических связей между русскими землями. Судебник был утвержден великим князем Иваном III и его Боярской думой. Преступление в нем именуется «лихим делом». По Судебнику холоп мог уже быть субъектом преступления и самостоятельно отвечать за свои поступки и преступления. Дальнейшее развитие получила система преступлений, в частности, выделялись государственные и имущественные преступления. К первым Судебник относил крамолу (например, отъезд бояр от великого князя к другому князю) и подым (это, по-видимому, призывы к восстанию против властей), передачу врагу секретных сведений, поджог города с целью передать его врагу. Эти государственные преступления карались смертной казнью. К имущественным преступлениям относились разбой, татьба, истребление и повреждение чужого имущества, к преступлениям против личности — убийство (душегубство), оскорбление действием и словом. К преступлениям против суда — например, оговор невиновного.

Наказания усиливались вследствие неоднократности совершения преступления и в зависимости от личности преступника. Так, если вор совершит кражу впервые (кроме церковной или сопровождавшейся убийством), он карался торговой казнью. Вор же, совершивший кражу вторично, карался смертной казнью. При этом, если пойманный впервые с поличным будет признан под присягой пятью-шестью добрыми людьми вором, совершившим кражи неоднократно, он также карался смертной казнью. При определении наказания за воровство, разбой, убийство, злостную клевету или за совершение какого-либо другого преступления в качестве квалифицированного признака, усиливающего наказание, вводилось понятие «лихой человек». Под ним понимался опасный преступник, совершавший указанные преступления, и за любые из них тот наказывался смертной казнью.

Судебник предусматривал два вида казни — смертную и торговую. Виды первой законом не регулировались (практически же она исполнялась в виде повешения, отсечения головы, утопления). Торговая казнь заключалась в битье кнутом на торговой площади и нередко влекла за собой смерть наказуемого. Как и Русская Правда, Судебник допускал такое наказание, как продажа, но уже только как дополнительное, т.е. в сочетании с торговой казнью.

Двинская уставная грамота — наиболее древняя из сохранившихся уставных грамот Московского государства. Уставные грамоты определили предмет и компетенцию местной администрации. Двинская грамота касалась Двинской земли, ранее входившей в состав Новгородского владения, и представляла своего рода компромисс между централизованной властью и прежними новгородскими законодателями и судебными установлениями. Грамота содержала и наказуемые (немногие) уголовно-правовые нормы: об ответственности за убийство, за нанесение ран, за побои боярина, за перепахивание межи, за воровство (за третье — виселица), за самосуд.

Белозерская уставная грамота 1488 г. предусматривала за разбой и убийство (душегубство) продажу и смертную казнь.

Губная белозерская грамота 1539 г. устанавливала в Белозерском уезде (Новгородская земля) новый порядок судопроизводства, что было вызвано резким усилением там преступности (один из основных мотивов издания такой грамоты — привлечение местного населения к борьбе с преступностью). В качестве примера можно привести соединение в ст. 5 Грамоты процедурно профилактически сыскных и уголовно-правовых норм: «Где разобьют разбойники село или деревню, или кого на дороге разобьют, а с разбоев те разбойники куда-нибудь поедут, и в Новгородскую землю, а вот про тот разбой станет известно, и вы бы между собой свелись все заодно, за теми разбойниками ездили, везде где тех разбойников найдете, и вы б тех разбойников ловили безменно. Да который разбойников поймает с поличным с разбойным, или без поличного, а ведомого разбойника, или у которых людей разбойников обнаружите и наличное у них разбойное вынете, а тот будет ведомой же лихой человек, и вы б тех разбойников и к которым людям, разбойники приезжают, обыскав и пытав накрепко, и выведав у них правду, казнили смертью ж»¹¹.

Судебник 1550 г., изданный Иваном IV, отражал укрепление социально-политических основ русского централизованного государства. Судебник ввел понятие новых должностных преступлений (вынесение неправильного решения в результате получения взятки, подлог судебных документов, фальсификацию протокола судебного заседания, извращение показаний свидетелей), строго карал за лжесвидетельство, необоснованную или ложную жалобу, за ложное обвинение судей в умышленном неправосудии, виновный наказывался за это «сверх вины», т.е. помимо вынесенного ему приговором наказания еще и битьем кнутом, и тюремным заключением. В Судебнике впервые сделана попытка разграничить грабеж как открытое похищение вещи и разбой как хищение, связанное с насилием. Из воровства выделялся состав мошенничества. Появились новые составы государственных преступлений (например, сдача города неприятелю).

Судебник расширил применение смертной казни (если в Судебнике 1497 г. она предусматривалась в десяти случаях, то в Судебнике 1550 г. — в пятнадцати). Увеличилось и применение торговой казни — битье кнутом на торговой площади. Последнее наказание применялось в основном в отношении должников за совершение должностных преступлений. Судебник расширил и усиление тюремного заключения, последнее могло сочетаться с торговой казнью. Сроки тюремного заключения обычно не определялись, и лишь в одних случаях предусматривалось заключение в тюрьму «до смерти» (т.е. пожизненно). Судебник предусматривал и имущественные санкции — денежные штрафы, которые устанавливались за оскорбление и бесчестье. Размер штрафных санкций зависел от социального положения потерпевшего (например, боярских детей, торговых и посадских людей, волостных жителей) и пола оскорбляемого (за оскорбление женщины штраф удваивался по сравнению со штрафом за оскорбление мужчины, в том числе и от социального положения).

Приговор о разбойных делах 1555 г. После принятия Судебника 1550 г. законодательный процесс в Московском государстве происходил путем издания царских указов и боярских уставов, которые стали вестись в приказах и назывались Уставными, или Указными, книгами приказов. Своим острием они были направлены на борьбу с «лихими людьми», т.е. преступниками и потворствующим им лицами. Последнее было вызвано резким ростом разбойничьих нападений, что подрывало силу централизованной власти. «Приговор о разбойных делах 1555 г. содержал и уголовно-правовые нормы, направленные на борьбу с разбоем. Главное их содержание — пытки обвиненных в разбое и применение к ним единственного наказания — смертной казни (в ст. 2 обосновывалась необходимость такой меры наказания: «а если посадить их (то есть виновных в разбое) в тюрьму до смерти, то они из тюрьмы утекают или разбойники их выбивают (то есть освобождают) и кровь от них крестьянская льется»).

Приговор о лжесвидетельстве 1582 г. Был принят Иваном Грозным совместно с Боярской думой в связи с тем, что ухудшение экономического положения в Московском государстве сопровождалось возрастанием количества ложных исков и подкупов свидетелей в судебных делах. В нем был сформулирован ряд новых уголовно-правовых норм, в частности о наказании холопов (и иных людей), подавших в суд ложные иски; о предъявлении ложных обвинений в убийстве, крамоле или измене царю; о наказании «неправедных» судей; о смертной казни «наемных доводчиков», т.е. тех, кто берет деньги у истцов или ответчиков за дачу ложных показаний; об ответственности боярских детей, уклоняющихся от службы и занимающихся сутяжничеством. Под угрозой смертной казни вводилась обязанность доноса по поводу крамолы (измены), мятежа или умысла на цареубийство. В связи с широким распространением в XVI в. коррупции в судах Приговор под страхом строжайшего уголовного наказания запрещал судьям (боярину, наместнику, казначею или дьяку) помогать в суде крамольнику (изменнику), лжесвидетелю, а также любого рода судебную волокиту (например, если в суде дадут говорить «что не по делу»)¹².

Судебник 1589 г. Представлял собой юридическое обоснование политических претензий Московского государства на присоединение Новгорода и Пскова. В его задачу входили переработка и дополнение Судебника 1550 г. в направлении реализации в новгородско-псковских землях уже Московского государства его основных административных, финансовых и судейских функций с учетом особенностей новых территорий (например, республиканских «властей», развитых товарно-денежных отношений). Судебник содержал и новые (по сравнению с прежним) уголовно-правовые нормы. При этом большинство новелл касалось борьбы с преступлениями против правосудия.

Так, в случае умышленного искажения судебного документа дьяком он наказывался битьем кнутом и отречением от должности¹³.

Летописные памятники той эпохи убедительно свидетельствуют о том, что, как и в предыдущие периоды, самые жестокие преступления совершались самими правителями (ранее великими князьями в их смертных схватках за власть, теперь царями-самодержцами). Вот как это выглядит применительно к правлению Ивана Грозного у Н. М. Карамзина: «Так пишут очевидцы (т.е. летописцы. – А. Н.): в июле месяце 1568 г. в полночь, любимцы Иоанновы, Князь Афанасий Вяземский, Малюта Скуратов, Василий Грязной, с Царскою дружиною вломились в дома ко многим знатным людям, Дьякам, купцам; взяли их жен, известных красотою, и вывезли из города. В след за ними выехал и сам Иоанн, окруженный тысячами Кромешников. На первом ночлеге ему представили жен; он избрал некоторых для себя, других уступил любимцам, ездил с ними вокруг Москвы, жег усадьбы Бояр опальных, казнил их верных слуг, даже истреблял скот...; возвратился в Москву, и велел ночью развести жен по домам: некоторые из них умерли от стыда и горести»¹⁴. «Началось в Торжке, где неистовые Опричники, в день ярмарки, завели ссору и драку с жителями: Царь объявил граждан бунтовщиками; велел их мучить, топить в реке. То же сделалось в Коломне и там же было следствие»¹⁵. «Но смерть казалась тогда уже легкою, жертвы часто требовали ее как милость. Невозможно без трепета читать в записках современных (т.е. в летописях. – А. Н.) о всех адских вымыслах тиранства, о всех способах терзать человечество. Мы упоминали о сковородах: сверх того, были сделаны для мук особенные печи, железные клещи, острые когти, длинные иглы, разрезывали людей по суставам, перетирали тонкими веревками надвое, сдирали кожу, выкраивали рамки из спины... И когда в ужасах душегубства, Россия цепенела, во дворце раздавался шум умирающих: Иоанн тешился со своими палачами и людьми веселыми, или скоморохами...»¹⁶.

Не менее впечатляют и описания жестоких преступлений Ивана Грозного С. М. Соловьевым: «Иоанн решился разгромить Новгород. В декабре 1569 г. он двинулся туда из Александровской слободы и начал разгром с границ тверских владений, с Клина; по всей дороге, от Клина до Новгорода, производилось опустошение, особенно много пострадала Тверь. 2 января 1570 г. явился в Новгород передовой отряд царской дружины, которому велено было устроить крепкие заставы вокруг всего города, чтобы ни один человек не убежал... запечатали монастырские казны; игуменов и монахов, числом более 500, взяли в Новгород и поставили на правеж до государева приезда... собрали ото всех новгородских церквей священников и дьяконов и отдали их на соблюдение приставам..; их держали в железных оковах и каждый день с утра до вечера били на правеже..; приказных и торговых людей перехватили и отдали приставам, дома, имущество их были опечатаны, жен и детей держали под стражей... приехал сам царь с сыном Иоанном, со всем двором и с 1500 стрельцами... На другой день вышло первое повеление: игуменов и монахов... бить палками до смерти и трупы развозить по монастырям для погребения... Между тем Иоанн с сыном отправился... на Городище, где начался суд: к нему приводили новгородцев, содержащихся под стражею, и пытали, жгли какою-то «составною мудростью огненною», которые летописец называет поджаром; обвиненных привязывали к саням, волокли к Волховскому мосту и оттуда бросали в реку; жен и детей их бросали туда же с высокого места, связавши им руки и ноги, младенцев, привязавши к матерям; чтоб никто не мог спастись, дети боярские и стрельцы ездили на меленных лодках по Волхову с рогатинами, копьями, баграми, топорами и, кто всплывает наверх, того прихватывали баграми, кололи рогатинами и копьями и погружали в глубину; так делалось в продолжении пяти недель. По окончании суда и расправы Иоанн начал ездить около Новгорода по монастырям и там приказывал грабить кельи, служебные дома, жечь в житницах и на скирдах хлеб, бить скот; приехавши из монастырей, велел по всему Новгороду, по торговым рядам и улицам грабить амбары, лавки рассекать и до основания рассыпать; потом начал ездить по посадам, велел грабить все дома, всех жителей без исключения, мужчин и женщин, двери и хоромы ломать, окна и ворота высекать; в то же время вооруженные толпы отправлены были во все четыре стороны... верст за 200 и за 250, с приказанием везде пустошить и грабить. Весь этот разгром продолжался шесть недель»¹⁷.

Эти и другие летописные свидетельства (в изложении российских историков) позволяют восстановить картину преступлений и преступности рассматриваемого исторического периода. С одной стороны, наиболее распространенные преступления — грабежи и разбои — были вызваны слабостью централизованной власти, ее неспособностью поддерживать необходимый правопорядок, в особенности в глубинке, в отдаленных от резиденции великих князей и царя местах. И в этом плане применялось официальное уголовное законодательство (те же Судебники). С другой стороны — те же самые (грабежи и разбои) и другие преступления (в том числе убийства, изнасилования) являлись проявлением жестокого характера правителей (в особенности Ивана Грозного), репрессии которых обрушивались не только на политических противников, но вообще на гражданское население. И эти преступления не были подсудны никаким уголовным законам.

Глава III.
Смутное время (1598–1613 гг.) и его преодоление

Сводный судебник 1606 г. Соборное Уложение 1649 г. Исторические свидетельства о преступлениях и преступности того времени.

Смерть царя Федора Иоанновича (1598 г.) вызвала в стране династический кризис. Впервые в России царский престол был занят путем выборов: его занял боярин Борис Годунов. После его смерти (1605 г.) наступил период, именуемый в отечественной историографии Смутой. Престол поочередно занимали Федор Годунов, Лжедмитрий I и Василий Шуйский. Последний пытался упрочить крепостное рабство. Эти попытки, умноженные на слабость царской власти, вызвали крепостные волнения, перешедшие в крестьянскую войну, возглавляемую Иваном Болотниковым. Шуйскому при поддержке дворянства удалось разбить восставшие отряды и жестоко покарать восставших. Воспользовавшись тем, что правящие силы были ослаблены подавлением крестьянских восстаний, на Россию в очередной раз напали поляки, пытаясь возвести на российский престол Лжедмитрия. Польские шляхтичи на занятой ими территории грабили и подвергали насилию жителей, облагали их непосильными поборами. Это вызвало народное возмущение. Во многих местах Поволжья стихийно вспыхивали восстания крестьян и посадских людей. Отряды восставших в течение зимы 1608–1609 гг. освободили большинство захваченных поляками городов и Поволжья, и севера страны. И восстановили там власть Шуйского. Однако в 1610 г. поляки опять двинулись на Москву, московская рать потерпела поражение, и недовольные слабостью Шуйского московские бояре и дворяне свергли его с престола. Власть перешла в руки правительства из семи бояр («семибоярщина»), которые, убоявшись возможного восстания народа в самой Москве, встали на путь национальной измены, заключив с поляками договор о приглашении на русский трон польского королевича Владислава. Поляки заняли Москву. Но их планам не суждено было сбыться, так как этому помешала общенациональная борьба против польских захватчиков, на различных этапах возглавляемая П. Ляпуновым, К. Мининым, Д. Пожарским. Москва была освобождена от интервенцев (1612 г.), и Земский собор избрал царем Михаила Романова, ставшего основателем династии Романовых. Произошло восстановление процесса создания централизованного русского государства.

Сводный судебник 1606 г. В силу того, что этот Судебник официально не вступил в действие (не был утвержден высшей властью), он в исторической науке оценивается как опыт кодификационной работы, как один из источников при работе над Соборным Уложением 1649 г.¹⁸ В целом Судебник представлял собой попытку систематизации предшествующего законодательного материала с целью создания единого государственного порядка и единого судопроизводства. Он содержал и нормы материального уголовного права. Среди них следует выделить явное смягчение системы наказаний. В отличие от предыдущих законодательных актов, смертная казнь предусматривалась только в трех случаях. Во-первых, за государственные преступления. Во-вторых, за воровство (татьбу), грабеж и разбой, если они были связаны с убийством и совершались «лихим» или «злым» человеком. И в-третьих, за составление поддельной грамоты на похолопливание. За все другие преступления полагалось «бить батогами», «вкинуть в тюрьму» или отдать «под крепкие поруки».

Соборное Уложение 1649 г. Его принято называть Уложением царя Алексея Михайловича. Это крупный кодифицированный правовой акт, оказавший серьезное влияние на дальнейшее развитие российского уголовного права. Уложение представляет собой своеобразный свод законов и состоит из 25 глав и 967 статей. Целый ряд глав был посвящен уголовному праву. Уложение отражало дальнейшее укрепление самодержавной власти и централизованного управления, юридическое оформление крепостного права, усиление дворянского землевладения, закрепление православия как идеологического фундамента государства. Следует отметить, что в Соборном Уложении сделан значительный шаг в развитии уголовно-правовых норм Общей части. В нем впервые была сделана попытка законодательного разграничения деяний на умышленные, неосторожные и случайные. Вводились такие уголовно-правовые понятия, как необходимая оборона и крайняя необходимость, различались инициатор преступления, исполнитель, пособник и укрыватель.

В Соборном Уложении усложняется система наказаний, а сами наказания ужесточаются. Предусматривалось широкое применение смертной казни (в том числе в виде закапывания живым в землю, сожжения, заливания горла расплавленным металлом, четвертования, колесования). Широко применялись членовредительские наказания, тюрьма, ссылка. По сравнению с ними уменьшалась доля штрафных санкций.

Дальнейшее развитие получили нормы Особенной части. При этом наибольшее внимание уделялось борьбе с преступлениями, посягавшими на основы феодально-крепостнического строя. На первое по опасности место ставились религиозные преступления. За ними шли государственные преступления (государственная измена, посягательство на жизнь и здоровье царя и др.). Тяжкими преступлениями являлись фальшивомонетничество, подделка царских печатей. Более или менее подробно описывались в Уложении другие преступления — воинские, имущественные, против личности. По объему и богатству юридического материала, по уровню законодательной техники Соборное Уложение выгодно отличалось от современных ему европейских юридических памятников. Все это предопределило его длительную жизнь. Будучи принятым в 1649 г., оно вошло в Полное собрание законов Российской империи 1830 г., в значительной мере было использовано при составлении XV тома Свода законов (в этом томе были собраны законы уголовные) и Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г.

Исторические свидетельства о преступлениях и преступности Смутного времени и его преодолении. Слабость власти неизбежно приводила к совершению в основном двух видов преступлений: разбоев, сопровождавшихся другими насильственными преступлениями, и мятежей. Вот как один из таких «разбойных» годов описывает, например, С. М. Соловьев. В 1601 году Россию постиг страшный голод, вызванный тем, что вначале был «дождь великий», который не давал хлебу созреть, а затем ранний мороз (также «великий») «побил весь хлеб, рожь и овес». «За голодом и мором следовали разбои: люди, спасавшиеся от голодной смерти, составляли шайки, чтобы вооруженною рукою кормиться за счет других. Преимущественно эти шайки составляли из холопей, которыми наполнены были дома знатных и богатых людей... и не только не было от них проезда по пустым местам, но и под самою Москвою, атаманом их был Хлопка. Царь (Годунов. – А. Н.) долго думал с боярами, как помочь беде, и наконец решился послать против разбойников воеводу с большою ратью. Воеводою был отправлен окольничий Иван Басманов, который сошелся с Хлопкою под Москвою. Разбойники бились, не щадя голов своих, и убили Басманова, несмотря на то, что царское войско одолело их.

Хлопка, чуть живого, взяли в плен; товарищей его, бежавших в Украину, ловили и вешали, но там было много им подобных...»¹⁹.

Эти же события, правда, несколько более эмоционально, описаны (со ссылкой на свидетельства современников) и Н. М. Карамзиным: «…голод усиливался и наконец достиг крайности столь опасной, что нельзя без трепета читать ее добросовестного описания в преданиях современников... «Люди сделались хуже зверей; оставляли семейства и жен, чтобы не делиться с ними куском последним. Не только грабили, убивали за ломоть хлеба, но и пожирали друг друга. Путешественники боялись хозяев, и гостиницы стали вертепами душегубства: давили, резали сонных для ужасной пищи! Мясо человеческое продавалось в пирогах на рынках! Матери глодали трупы своих младенцев! Злодеев казнили, жгли, кидали в воду; но преступления не уменьшались… Явились шайки на дорогах… грабили, убивали под самой Москвою. Не боялись и сыскных дружин воинских; злодеи смело пускались на сечу с ними, имея атаманом Хлопка или Косолапа… Государь должен был действовать с усилием немаловажным, и в мирное время отрядить целое войско против разбойника. Главный воевода, окольничий Иван Федорович Басманов, едва выступив в ночь, уже встретил Хлопка, врага презрительного, но злого, который, соединив свои шайки, дерзнул близ Москвы спорить с ним о победе. Упорная битва, бесславная и жестокая, решилась смертью Басманова; видя его падающего с коня, воины кинулись на разбойников, не жалели себя, и наконец одолели их остервенением: большую часть истребили и взяли в плен атамана, изнемогшего от тяжелых ран… удивленный дерзостью сего опасного скопища, Борис искал, кажется, тайных соумышленников или наставников Хлопка между людьми значительными, зная, что в его шайках находились слуги господ опальных, и подозревал, что они могли быть вооружены местью против гонителя Романовых. Нарядили следствие; допрашивали, пытали взятых разбойников, но, по-видимому, ничего не узнали, кроме их собственных злодеяний. Хлопко, вероятно, умер от ран или в муках: всех других перевешали… Еще многие из товарищей Хлопковых спаслися бегством в Украину, где воеводы по указу Государеву их ловили и вешали, но не могли истребить гнезда злодейского, которое ждало нового, гораздо опаснейшего атамана, чтобы дать ему передовую дружину по пути к столице!»²⁰. Пройдет несколько лет, и в качества такого атамана, но уже в ранге предводителя крестьянской войны, появится Болотников.

Восстание (движение, война) под предводительством Болотникова было серьезным проявлением мятежа — как одного из главнейших преступлений Смуты (по определению В. О. Ключевского, «участие низших классов в Смуте»). Краткая его история выглядит следующим образом. 17 мая 1606 г. бояре во главе с князем Василием Шуйским устроили заговоры против Лжедмитрия и подняли восстание в Москве против самозванца и его польских сторонников. Население столицы сразу же поддержало восстание, толпы людей ворвались в Кремль. Лжедмитрий был убит, а его труп был выставлен на Красной площади. К власти пришли бояре, избравшие царем Василия Шуйского. Последний издал несколько законов, упрочивших крепостнические отношения. В ответ начались крестьянские волнения, охватившие многие области страны, началась небывалая ранее крестьянская война. Во главе ее встал Иван Болотников. Вот как описывает ход этого мятежа В. О. Ключевский: «Болотников, человек отважный и бывалый, боярский холоп, попавшийся в плен к татарам, испытавший и турецкую каторгу… Болотников... набирал свои дружины из бедных посадских людей, бездомных казаков, беглых крестьян и холопов — из слоев, лежавших на дне общественного склада, и направлял их против воевод, господ и всех власть имущих. Поддержанный восставшими дворянами южных уездов, Болотников со своими сбродными дружинами победоносно дошел до самой Москвы, не раз побив царские войска. Но здесь и произошло разделение этих на минуту и по недоразумению соединившихся враждебных классов. Болотников шел напролом: из его лагеря по Москве распространялись прокламации, призывавшие холопов избивать своих господ, за что они получат в награду жен и имения убитых, избивать и грабить торговых людей; ворам и мошенникам обещали боярство, воеводство, всякую честь и богатство... дворянские вожди, присмотревшися, с кем имеют дело... покинули его, передались на сторону царя Василия и облегчили царскому войску поражение сбродных отрядов. Болотников погиб, но его памятка всюду нашла отклик: везде крестьяне, холопы, поволжские инородцы — все беглое и обездоленное население поднималось за самозванца. Выступление этих классов и породило Смуту, и дало ей другой характер. До сих пор это была политическая борьба, спор за образ правления, за государственное устройство. Когда же поднялся общественный низ, Смута превратилась в социальную борьбу, в истребление высших классов низшими»²¹.

По-иному Болотникова описывает Карамзин: «Болотников явился, с головы до ног вооруженный, перед шатрами царскими, сошел с коня, обнажил саблю, положил ее себе на шею, пал ниц и сказал Василию: «Я исполнил обет свой: служил верно тому, кто называл себя Димитрием в Сандомире: обманщик или Царь истинный, не знаю, но он выдал меня. Теперь я в твоей власти: вот сабля, если хочешь головы моей; когда же оставишь мне жизнь, то умру в твоей службе, усерднейшим из рабов верных»... Болотникова... и строптивейших мятежников отвезли в Каргополь и тайно утопили»²².

Мятежи продолжались и после, казалось бы, преодоления Смуты, что было вызвано обострением социальных противоречий, в частности грабительской финансовой политикой правительства. С целью пополнения царской казны прямые налоги в 1646 г. были заменены налогом на соль, в результате чего соль подорожала почти втрое. Возмущение посадских людей и крестьян было столь велико, что правительство было вынуждено отменить налог на соль. Но тогда оно решило взыскать с населения прямые налоги за 1646 и 1647 гг. и новые прямые налоги. В результате в июне 1648 г. в Москве вспыхнуло восстание. «Июньский бунт и был восстанием «черных людей» на «сильных», когда «всколыбалася чернь на бояр» и принялись грабить боярские, дворянские и дьячьи дворы и избивать наиболее ненавистных правителей»²³. В том же 1648 г. восстания вспыхнули в других городах: Великом Устюге, Сольвычегодске, Чердыни, Козлове, Воронеже, Курске. Главной силой восстания всюду были низы городского населения, но в ряде мест к восставшим примкнули и крестьяне²⁴.

Именно в этих условиях и было принято Соборное Уложение 1649 г., окончательно закрепившее крестьян с их «родом и племенем» за помещиками, а за действия, направленные против государственной власти, определялась смертная казнь. Тем не менее Уложение не смогло смягчить остроту социальных и классовых противоречий, что опять-таки сказалось в мятежах и восстаниях, например, в Пскове и Новгороде 1650 г. Новый мятеж в Москве (Медный бунт) 1662 г. Наконец, новая крестьянская война (1667–1771 гг.) под предводительством Степана Разина, начавшаяся в виде разбойничьих действий казацкой вольницы и переросшая в настоящую народную войну. К восстанию примкнули народы Поволжья. Восставшие овладели Царицыным, Астраханью, Саратовым, Симбирском. Но под Симбирском Разин потерпел поражение, был схвачен и казнен на Красной площади в Москве.

Глава IV.
Преступность и уголовное право образования абсолютной монархии в России при Петре I
(конец XVII — первая четверть XVIII в.)

Краткая историческая справка о правлении Петра I и его реформах. Исторические сведения о преступлениях и наказаниях Петровской эпохи. Уголовное законодательство Петра I.

Краткая историческая справка о правлении Петра I и его реформах (1689–1725 гг.). Важнейшей своей целью после воцарения Петр считал продолжение завоевания Крыма, войны, начатой еще Софьей. Однако первая попытка взятия Азова завершилась неудачей, и Петр энергично принялся за строительство флота и увеличение армии. За короткое время ему это удалось, и уже в 1696 г. Азов был взят. Петр понимал отсталость Руси во всех отношениях, и в 1697 г. он учредил так называемое Великое посольство (состоящее из 250 человек) для ознакомления с развитыми европейскими государствами, с их жизнью, достижениями в технике и культуре и установления с ними торговых, технических и культурных связей. Петр посетил Голландию, Англию, Австрию. Там он много времени посвятил изучению жизни европейских стран. Летом 1698 г. ему пришлось прервать поездку в связи с известием о стрелецком мятеже в Москве. По возвращении на родину Петр уже готовился к войне со Швецией за выход России к Балтийскому морю. В 1702 году русские войска провели ряд успешных наступательных операций. В 1703 году в устье Невы был заложен г. Санкт-Петербург, вскоре ставший столицей русского государства, а в 1704 г. были взяты Нарва и Дерпт (Тарту). Таким образом было «прорублено окно в Европу». В 1709 году под Полтавой произошло решающее сражение со шведами, закончившееся полным разгромом шведских войск. В 1710 году войну России объявила Турция (при подстрекательстве европейских держав). Турецкая армия окружила русские войска, и Петр I вынужден был подписать перемирие (условиями последнего были возвращение Турции Азова и разрушение основанной Петром крепости Таганрог). После этого была продолжена Северная война. Сухопутные русские войска успешно вели боевые действия на территории Финляндии, а молодой русский флот одержал свою первую значительную победу (при мысе Гангут) над шведским флотом. Итогом многолетней Северной войны было заключение в 1721 г. успешного для России мира со Швецией. Россия приобретала территории побережья Балтийского моря от Выборга до Риги, а также часть Карелии и Ингрии (по течению Невы), Эстляндию (Эстонию) и Лифляндию (часть Латвии). Важным внешнеполитическим шагом Петра был и Каспийский (Персидский) поход 1722–1723 гг., в результате которого Россия присоединила к своей территории западный берег Каспийского моря (с Баку и другими каспийскими городами). В 1724 году турецкий султан заключил с Россией Константинопольский мир, признав ее территориальные завоевания на Каспии. В свою очередь Россия признала права Турции на западное Закавказье.

Петр I сумел осуществить грандиозные преобразования во всех сферах жизни России: в экономике, военные реформы, реформирование государственного устройства, реформы в области культуры, науки и образования. Заслугой Петра в области экономики было то, что именно им были заложены основы российской промышленности. Последняя была подчинена интересам армии и флота и началась с создания металлургии, горного дела, кораблестроения, оружейных заводов. Он сумел привлечь к этому людей разных сословий — дворян, купцов, посадских (городских) людей, разбогатевших крестьян. Все они получили при этом значительные льготы. Одной из основных трудностей для создания промышленности была нехватка рабочей силы. Петр I решил это простым и присущим ему жестоким способом. По его указу государственные крестьяне, жившие по месту строительства заводов, приписывались к ним в качестве рабочих («приписные» крестьяне), а за уклонение от этой повинности полагались жестокие наказания. В этих же целях Петр разрешил людям разных сословий покупать крестьян для своих заводов, таких крепостных можно было продавать только с заводом. Таким образом, основу промышленности составляли крепостнические отношения. Положение таких заводских крестьян было крайне тяжелым. За малейшие провинности полагались жестокие телесные наказания — битье батогами, заковывание в кандалы, заточение в заводские тюрьмы. Все это позволило Петру в кратчайшие сроки едва ли не заново создать российскую промышленность. Россия, например, впервые начала продавать железо за рубеж.

Большое внимание Петр уделял развитию торговли — внутренней и внешней, предоставлял купцам различные льготы и привилегии. Он был первым из российских царей, кто стал проводить политику меркантилизма (достижения положительного торгового баланса другими странами) и протекционизма (поддержание таможенными пошлинами российских промышленников). Не затронув сущности крепостнических отношений в деревне (а напротив, укрепляя их), он стремился поднять уровень сельскохозяйственного производства (за счет внедрения технических новшеств, содействия освоению новых земель, расширению посевных площадей, выписыванию высокопородных видов скота из зарубежных стран). При этом он существенно расширил масштабы крепостничества в России, даря своим сподвижникам государственные земли с их крестьянами.

Петр полностью реформировал армию и флот. Он же осуществил военные реформы государственного устройства. Фактически была упразднена Боярская дума. Был создан Правительствующий Сенат, которому поручалось управление страной в его отсутствие. Он ввел должности фискалов, задачи которых состояли в контроле над администрацией, выявлении нарушения законов, взяточничества, казнокрадства. Над Сенатом был поставлен генерал-прокурор. Имелись прокуроры и в других учреждениях. Прокуроры были действенным «оком государевым» и подчинялись лишь царю. Вместо устаревших приказов учреждались коллегии (близкие к современным министерствам). Уже в конце своего царствования (1721 г.) Петром был учрежден Синод как высший орган по управлению церковными делами (по сути дела, Синод был духовной коллегией) и церковь окончательно была подчинена государству. Была учреждена Тайная канцелярия как орган политического сыска, в котором производились следствие и расправа по конкретным делам (в чем самое активное участие принимал и Петр I).

Серьезные изменения Петр осуществил и в области культуры, науки и образования. При нем повысилась грамотность населения, развернулось книгопечатание, типографское и издательское дела, появились публичные библиотеки, издана новая гражданская азбука (вместо церковнославянской), вышла в свет первая в России массовая газета «Ведомости». Открылась сеть светских школ и других учебных заведений (в частности, так называемые цифирные школы, в которых обучались дети не только дворян, но и чиновников и низшего духовенства; появляются технические учебные заведения). Петр I много сделал для развития науки, пригласив для этого европейских научных светил, направляя одаренных юношей на учебу в европейские страны. При нем были открыты астрологическая обсерватория, Ботанический сад, началось развитие российской юридической науки, открылся первый в России естественно-научный музей (Кунсткамера), утвержден проект создаваемой им Академии наук. При нем были сделаны шаги и в развитии литературы и искусства (например, был возрожден театр).

Личность Петра I не может не поражать даже нас, живущих в XXI в. Это был и выдающийся государственный деятель, и полководец, и философ, и судостроитель. В дополнение к этому он овладел многими профессиями и ремеслами — плотника, токаря, лекаря и т.д. и т.п. Его масштабная личность привлекала внимание и писателей (например, А. С. Пушкина и А. Н. Толстого), художников и скульпторов (Э. Фальконе, В. И. Сурикова, Н. Н. Ге, М. М. Антокольского), нашла свое отражение в кинематографе и музыке. В повседневной жизни он отличался скромностью: в одежде, жилище, еде, доступности окружающим. Одновременно он мог быть и очень жестоким. В особенности если это касалось интересов государства и его императорской власти (чего стоит лишь одно его личное участие в казнях и пытках; эта жестокость обуславливалась и его едва ли не воинствующим атеизмом, и приверженностью к пьянству и другим аморальным поступкам). Реформы Петра — реформы для России великие. Но методы их достижения — чрезвычайно жестокие. Население России при Петре значительно убавилось (на 150 тысяч человек при тогдашних миллионах), что означало уж слишком завышенную цену его реформ. В связи с этим с XVIII в. и по настоящее время в исторической науке не прекращается спор насчет оценки значения петровских реформ для России. «Что это — исторический подвиг народа или меры, которые обрекли страну на разорение после реформ Петра?.. Одни специалисты говорят, что петровские реформы привели к консервации феодально-крепостнической системы, нарушению прав и свобод личности, вызвавших дальнейшие потрясения в жизни страны. Другие утверждают, что это крупный шаг вперед по пути прогресса, пусть и в рамках феодальной системы»²⁵. Думается, что однозначной оценки здесь быть не может, и объективность этой оценки предполагает учет и того и другого мнения (как бы: «да, с одной стороны... но тем не менее...»). И фон данного исследования (преступление и наказание в Петровскую эпоху) лишь подтверждает такой подход.

Исторические сведения о преступлениях и наказаниях Петровской эпохи. Преодоление Смутного времени вплотную привело к созданию абсолютной монархии в России. Последняя была ослаблена во всех отношениях (незащищенность внешних границ, слабость армии, слабость экономики, в частности отсутствие крупной промышленности). В этих условиях началась жестокая борьба за российский престол между юным царем Петром I и родственниками жены царя Алексея Михайловича — боярами Милославскими. В связи с этим основное содержание преступности Петровской эпохи составляли государственные преступления — мятежи, сопряженные с попыткой завладения престолом и государственной изменой, а также традиционные для России крестьянские восстания, также угрожавшие незыблемости самодержавной власти. Кроме того, значительную составляющую преступности образовывали также такие традиционные для России преступления «любого рода власть имущих», как казнокрадство и взяточничество. Несмотря на, казалось бы, безусловное при Петре I верховенство центральной власти, также распространенными были и вооруженные грабежи и разбои, нередко сопровождавшиеся убийствами.

В 1682 году Милославским удалось поднять в Москве восстание стрельцов. Царем вместе с Петром был провозглашен царевич Иван, сын Алексея Михайловича и Милославской. Петр с матерью должны были отправиться в ссылку — в село Преображенское, а правительство возглавила Софья — старшая сестра юных царей и ее приближенный князь Голицын. И если Петр с юных лет осознавал необходимость проведения кардинальных реформ в России, то Софья была олицетворением сохранения крепких патриархальных устоев. В начале 1689 г. Софья сделала новую попытку поднять стрельцов с целью свержения Петра, но последнего поддержали отряды дворянского ополчения, и Софья вынуждена была капитулировать. Тем не менее летом 1698 г., во время нахождения Петра в Западной Европе, в Москве произошло новое восстание стрельцов, опять же поднятое Софьей. Оно было подавлено еще до возвращения Петра. Более 100 стрельцов было казнено, многие из них были наказаны кнутом и сосланы в различные города. Однако Петр счел эти меры слишком мягкими. Как описывает эти события В. О. Ключевский: «Тотчас по приезде в Москву он принялся за жестокий розыск... Петр был вне себя во время этого розыска и в пыточном застенке, как тогда рассказывали, не утерпев, сам рубил головы стрельцам»²⁶. На этот раз казнили уже более двух тысяч стрельцов, а Софья была пострижена в монахини и заточена в монастыре, где под строжайшим надзором прожила до конца своей жизни.

Основной исторической внешнеполитической задачей Петра была борьба, как отмечалось, за Балтийское побережье. Началась Северная (шведская) война, потребовавшая неимоверных средств. Перевооружение армии, рекрутчина (а служба в армии была пожизненной), создание на Урале горной промышленности, постройка Санкт-Петербурга происходили в результате чудовищной эксплуатации и обнищания основного населения страны. Реакцией на все это были закономерные крестьянские восстания (например, Астраханское восстание 1705 г., Башкирские восстания 1705 г.). Самым серьезным из них была крестьянская война 1708 г. под предводительством Кондратия Булавина, движущей силой которой были крестьяне и казачество. Разумеется, что эти и другие восстания были жестоко подавлены.

Основное государственное преступление — государственная измена была связана с действиями оппозиции к Петру и его реформам, которая была довольно значительной. Оппозиция не была однородной и состояла, условно говоря, из двух ветвей. Во-первых, это Русская православная церковь, принципиально выступавшая против откровенно прозападных преобразований Петра. К тому же Петр и юридически и фактически подорвал существовавшую до него неподконтрольную церковную власть. Он уничтожил звание патриарха и стал именовать себя «верховным пастырем» православной церкви. Еще после поражения под Нарвой (Северная война) Петр для восстановления и умножения боевой техники приказал перелить в пушки множество церковных колоколов. Специальным Указом 1701 г. он отнял у монастырей распоряжение их вотчинными доходами «за то или под тем предлогом, что нынешние монахи, вопреки древних и своему обету, не питают нищих своими трудами, напротив, сами чужие труды поедают». Во-вторых, представители мыслящей правящей знати (среди них оказались и некоторые близкие сподвижники Петра), как и Петр, побывавшие за границей, но вынесшие оттуда иные представления о необходимых России преобразованиях. В частности, им была чужда идея неограниченного самодержавия и пришлась по душе европейская конструкция политической власти, ограничивавшая власть короля контролем аристократии и выборных органов²⁷. Практически все оппозиционные силы сделали ставку на наследника престола царевича Алексея, который (волей-неволей) встал во главе заговора против отца²⁸. Его окружение организовало побег наследника за границу (в Австрию), откуда он был переправлен во владение Габсбургов в Неаполь. Из Неаполя Алексей обратился с письмом к Сенату и Русской православной церкви, в котором он обличал политику Петра и свое несогласие с ней. Петр по официальной дипломатической линии потребовал выдачи сына, но получил отказ. Тогда обманным путем он был схвачен в Неаполе, арестован и вывезен в Россию. Петр приказал «учинить» следствие по делу, в ходе которого и был установлен антигосударственный заговор с целью свержения царя. Алексей был подвергнут жесточайшим пыткам (во время которых присутствовал и Петр со своими ближайшими сподвижниками), во всем признался, выдав основных заговорщиков. Вот как об этом писал ознакомившийся с (делом) А. С. Пушкин в своей незаконченной работе «История Петра I»: «Толстой объявил в канцелярии Сената новые показания царевича и духовника его (расстриги) Якова. Он представил и своеручные вопросы Петра с ответами Алексея своеручными же (сначала — твердою рукою написанными. А потом после кнута — дрожащею)»²⁹. Суд приговорил царевича к смертной казни (по одним сведениям, накануне казни по приказу Петра, чтобы не позорить династию, он был задушен; по другим — умер до казни, не выдержав пыток).

Другим, не менее известным примером государственной измены во время правления Петра I является измена в 1708 г. украинского гетмана Ивана Мазепы во время войны со шведами, выразившаяся в переходе последнего на сторону шведского короля Карла XII. Правда, это преступление гетмана не спасло шведов, их войско было разбито, самому Мазепе удалось избежать плена. По приказу Петра над изображением гетмана был совершен обряд казни, а имя Мазепы было предано церковной анафеме. Петр был ошеломлен изменой гетмана, так как верил ему безгранично и даже выдал ему тех, кто уведомил царя о готовящейся измене, которых Мазепа казнил. Эти поистине шекспировские «страсти», усиленные легендой о романтической истории любви юной дочери генерального судьи Кочубея, сообщившего Петру об измене Мазепы, и престарелого гетмана, легли в основу поэмы Пушкина «Полтава» («Зачем он шапкой дорожит? Затем, что в ней донос зашит. Донос на гетмана злодея Царю Петру от Кочубея»³⁰).

О масштабах таких по-современному должностных преступлений, как казнокрадство и взяточничество, может наглядно свидетельствовать хотя бы следующий пример, дошедший до нас в изложении С. М. Соловьева: «Современники Петра рассказывали следующий случай: император, слушая в Сенате дело о казнокрадстве, сильно рассердился и сказал генерал-прокурору Ягужинскому: «Напиши именной указ, что, если кто и настолько украдет, что можно купить веревку, то будет повешен». «Государь, — отвечал Ягужинский, — неужели вы хотите остаться императором один, без служителей и подданных? Мы все воруем, с тем только различием, что один больше и приметнее, чем другой. Петр рассмеялся и ничего не сказал на это»³¹.

Петр I жестоко, хотя, увы, и безуспешно боролся с язвой казнокрадства и взяточничества. Не щадил он и высших чиновников, в том числе из своего ближайшего окружения (например, Меншиков предавался суду и был наказан денежным взысканием). За эти преступления сибирский генерал-губернатор князь Гагарин был повешен, петербургский вице-губернатор Корсаков был подвергнут пытке и публично высечен кнутом (такому же наказанию подверглись два сенатора), вице-канцлер барон Шафиров «был снят с плахи» и отправлен в ссылку³².

О распространенности при Петре I для допетровской России таких общеуголовных преступлений, как разбои, свидетельствует, опираясь на исторические источники, В. О. Ключевский (им же выделены и основные причины совершения таких преступлений): «Современные Петру известия говорят о небывалом развитии разбоя. Разбойничьи шайки, предводимые беглыми солдатами, соединялись в благоустроенные и хорошо вооруженные конные отряды и нападали «порядком регулярным», уничтожали многолюдные села, останавливали казенные сборы, врывались в города. Иной губернатор боялся ездить по вверенному ему краю, и сам князь Меншиков, петербургский генерал-губернатор, считавший себя способным проплыть Ладожский канал, не краснея объявил Сенату, что не может справиться с разбойниками своей губернии.

Разбоями низ отвечал на произвол верха: это была молчаливая круговая порука беззакония и неспособности здесь и безотчетного отчаяния там. Столичный приказный, проезжий генерал, захолустный дворянин выбрасывали за окно указы грозного преобразователя и вместе с лесным разбойником мало беспокоились тем, что в столицах действуют Государственный Сенат и девять, а потом и десять по-шведски устроенных коллегий с систематически разграниченными ведомствами. Внушительными законодательными фасадами прикрывалось общее безнарядье»³³.

Еще более впечатляющие примеры «разбойной» преступности при Петре I приводит (опять-таки опираясь на содержательные документальные источники) С. М. Соловьев: «В июле 1707 года сидели бояре в столовой палате, слушали памятки из Разряда, отписки из Углича и Твери и приговорили: на Углич, в Тверь, в Ярославль, в Пошехонье, в Торжок, Бежецкий Верх и другие города и уезды для розыска и поимки разбойников и смертных убийц и зажигателей послать нарочно из Московского Судного приказа стольника князя Василия Мещерского, потому что в этих уездах воровские люди ходят, собравшись многолюдством, много сел и деревень пожгли, много домов разорили... В 1710 году били челом государю клинские, волоцкие, можайские помещики и вотчинники: приезжают к ним разбойники многолюдством со всяким оружием, разбивают и жгут села и деревни днем и ночью, мужиков бьют до смерти, баб и девок уводят с собою, лошадей берут, остальных лошадей и скот побивают, хлеб из житниц на улицу высыпают для разорения; на разбой они ездят, собравшися из многих городов и уездов, беглые солдаты, драгуны и холопы...

В 1722 году сенаторы имели рассуждение и объявили московскому вице-губернатору Воейкову, что около Москвы умножились великие разбои и какие меры он принимает для их прекращения. Воейков отвечал, что у него для этого определены особые люди в Можайске и других местах, в остальные же места послать некого: драгуны стары, дряхлы и лошадей не имеют. По донесении голландского резидента, в конце 1722 года в Петербурге в один день казнили 24 разбойника: вешали, колесовали, вешали за ребра. Но жестокие казни не прекратили зла...»³⁴.

Уголовное законодательство Петра I. Основным уголовно-правовым (и уголовно-процессуальным) актом при Петре I оставалось Соборное Уложение 1649 г. Вместе с тем законодательная деятельность в сфере борьбы с преступлениями продолжалась, что происходило в уже традиционной форме принятия соответствующих Именных актов, устанавливающих уголовно-правовые нормы, отличные от имевшихся в Соборном Уложении. Рассмотрим наиболее существенные из них.

Именной указ о неокапывании в землю жен за убийство мужей их, а об отсечении им голов от 19 февраля 1698 г. В соответствии с ним за названное преступление («мужнее убийство») отменялся такой вид смертной казни, как закапывание виновных живыми в землю, и замена такого вида другим — отсечением головы.

Именной указ о порядке препровождения колодников в ссылку и о наказании проводников, если умышленно или по небрежению дадут случай колодникам к побегу от 15 октября 169 2 г. Кроме нормы «о порядке препровождения колодников в ссылку» («посылать» их с нарочным посыльщиками, заковав в кандалы и в ручные железа, а буде кандалов не достанет, и тех ковать в ножные железа, залив, и велеть колодников вести с великим бережением, что б их до тех городов, куда они с ними довели в целости») содержал и уголовно-правовую норму об ответственности указанных «посыльщиков». Она предписывала, что в том случае, если «посыльщики воровством своим или пьянством, или каким иным небрежением, тех колодников, взяв скуп, отпустят им какими мерами ни будь у них те колодники уйдут и целости их до тех их городов не приведут, и в тех городах воеводам тем посыльщикам на то чинить жестокое наказание, бить кнутом и ссылать их вместо тех ссыльных людей самих, куда велено кого послать тех ссыльных людей» а их «жен и детей ссылать с ними же; а для провозу таких ссыльных людей в Стрелецком приказе сделать ручные железа, и те железа держать в Стрелецком приказе, а посыльщикам на ссыльных людей те железа или кандалы отдавать с росписками...».

Именной указ «О наказании за бунт, измену и душегубство» смертью, а за воровство ссылкою в Азов на каторгу от 19 ноября 1703 г. В принципе Указ подтверждал преступность и наказуемость государственной измены (последняя конкретизировалась еще и «бунтом») и умышленного убийства («душегубства») в соответствии с Соборным уложением, т.е. смертной казнью. Под воровством же следует понимать не воровство как разновидность имущественных преступлений (например, ту же «татьбу»), а собирательное название иных кроме государственной измены, бунта и душегубства преступлений.

Именной указ «О наказании за измену и бунт смертно, а за меньшие преступления кнутом и ссылкою в каторжную работу вечно или только на десять лет» от 14 января 1704 г. Данный Указ является конкретизацией предыдущего Указа (от 19 ноября 1703 г.). Он подтверждал применение смертной казни за убийство, измену и бунт (к ним добавлялось еще «прямое воровство») и смягчал наказание за другие преступления, наказуемые (по Уложению 1649 г.) смертной казнью «тех бить кнутом, и запятнав новыми пятнами, послать вечно на каторгу; а которые довелись в наказанье в дальней ссылке, тех без наказанья (имеется в виду — прежнего. – А. Н.) ссылать на каторгу же на десять лет».

Как видно, именные указы уголовно-правового (и процессуального) характера вступали в определенное противоречие с Уложением 1649 г., в связи с чем на практике неизбежно возникал вопрос о соотношении этих законодательных актов. Своеобразной попыткой их «развести» был Именной указ «О вершении дел по Уложению, а не новоуказным статьям» от 15 июня 1714 г. Однако содержание его вовсе не было таким однозначным, как это буквально вытекало из наименования Указа. Последний действительно подтверждал юридическую силу Уложения, но при этом вовсе не отменял действие новых именных указов. Те же из них, которые содержали уголовно-правовые нормы, не существовавшие в Уложении, а дополнявшие его («тех дел, о которых в Уложении ни мало помянуто» следовало применять на практике (так же как нормы самого Уложения).

Такая же юридическая сила Уложения 1649 г. и последующих царских указов была зафиксирована и Регламентом Главного магистрата 1721 г., содержащего предписание: «Смотреть крепко, чтоб в магистрах везде суд и розыск по делам был праведный по Уложению и по его великого государя указам»³⁵.

Именной указ «О воспрещении взяток и посулов и наказании за оное» от 24 декабря 1714 года. Указ устанавливал строгие наказания за получение взяток «всеми чинами», «которые у дел приставлены великих и малых, духовных, военных, гражданских, политических, купецких, художественных и прочих, какое звание оные не имеют, дабы не дерзали никаких посулов казенных и с народа сбираемых денег не брать, торгом, подрядом и прочими вымысла, какого б звания оные и манера ни были, ни своим, ни посторонним лицам кроме жалования». Виновные подвергались телесным наказаниям («тот весьма жестоко на теле наказан») «всего имения лишен (т.е. по-современному подвергнут конфискации имущества), «шельмован» (т.е. в соответствии с «Кратким изображением процессов» 1715 г. «то есть из числа добрых людей и верных извержен»; в соответствии с Указом 1766 г. ошельмованный признавался лишенным всех прав состояния») или и смертью казнен будет.

Краткое изображение процессов или судебных тяжб 1715 г. В целом это был процессуальный законодательный акт, посвященный почти целиком вопросам судопроизводства и процесса (преимущественно следственно-инквизиционного). Вместе с тем в нем содержались и некоторые нормы материального уголовного права, сосредоточенные в последней главе. Там перечисляются виды уголовного наказания: простые телесные, жестокие телесные, виды смертной казни, а также легкие позорящие наказания, которые не влекут за собой лишения чести.

К простым («обыкновенным») телесным наказаниям относились: тюремное заключение (это не оговорка: «обыкновенные телесные наказания суть то, егда кто... сидел, тако же заключением, скованием рук и ног в железа и питания хлебом, и воды...»), хождение «по деревянным кольям», битье батогами. Под жестокими телесными наказаниями понимались: наказания шпицрутенами, кнутом, клеймление железом, обрезание ушей, отсечение рук или пальцев, ссылка на каторгу «вечно или на несколько лет». К «смертным» наказаниям относились расстрел, лишение жизни мечом, повешение, колесование, четвертование и сожжение. Легкие позорящие наказания означали лишение чина и изгнание (для военнослужащего) из полка без жалования или «отпускного письма». «Тяжелое» позорящее наказание предполагало прикрепление к виселице имени наказуемого («которого имя на виселице прибито») или переломление палачом его шпаги и лишения чести, или «шельмование (то есть из числа добрых людей и верных извергнут)». Ошельмованный лишался основных прав. Его свидетельские показания не принимались во внимание и не имели силы. В случае ограбления ошельмованного, нанесения ему побоев или ранений виновный не подвергался наказанию (он мог быть привлечен к ответственности лишь в случае причинения смерти последнему). Ошельмованный не допускался «в кампании» и лишался общества «добрых людей», а нарушивший такой запрет «сам может наказан быть».

Обращает на себя внимание отсутствие в «Кратком изображении» имущественных наказаний, которые предусматривались другими законами и применялись на практике (например, в Указе о возвращении беглых крестьян и бобылей» от 19 февраля 1721 г.).

Деятельность Петра I в области уголовного законодательства была очень интенсивна. Так, по подсчетам П. С. Ромашкина, посвятившего специальное исследование этой проблеме, только указов уголовно-правового характера насчитывается 392³⁶. Кроме того, многие уголовно-правовые нормы содержались и в других нормативных актах (регламентах, наказах и т.п.). Например, в Именном указе «О нечинении казней и пыток сибирским ясачным инородцам...» от 26 декабря 1695 г. предусматривалась смертная казнь ясачным сборщикам и воеводам с конфискацией в казну их имущества, если те нарушают данный указ, т.е. будут, например, грабить ясачных инородцев, брать с них взятки, самовольно подвергать пыткам и наказанию.

Артикул Воинский 1715 г. При всем разнообразии уголовно-правовых актов по своей значимости и уровню систематизации (а в какой-то мере и кодификации) уголовно-правовых норм выделяется Артикул воинский Петра I 1715 г., просуществовавший до вступления в 1835 г. в силу Свода законов Российской империи 1833 г.

В отличие от Соборного Уложения, Артикул содержал нормы только уголовного права и фактически представлял собой военно-уголовный кодекс без Общей части. Основное его содержание составляло изложение воинских преступлений: воинская измена (тайная переписка или переговоры с неприятелем), различного рода уклонения от воинской службы (дезертирство, членовредительство и др.), преступления против подчиненности и воинской чести, против правил караульной службы, против воинского имущества, злоупотребления начальствующих лиц по службе и др. Повышенные наказания влекли преступления, совершенные в военное время. Сурово карались преступления против мирных жителей. Фактически последние нормы были прообразом норм международного уголовного права о преступлениях против мира и человечества. Например, артикул 104 угрожал смертной казнью тому, кто, «когда город или крепость штурмом взяты будут... дерзает хотя вышнего или нижнего чина, церкви, школы или иные духовные домы, шпиталь, без позволения и указу грабить или разбивать». В артикуле 105 такое же наказание полагалось за преступления против детей, священников и стариков.

Тщательно разработанным в Воинском артикуле было учение о преступлении и ответственности. Последняя, например, твердо связывалась с принципом вины. Так, артикул 159 предписывал: «Но весьма неумышленное и ненамеренное убийство, у которого никакой вины не находится, оное без наказания отпустится». Даже за такое опасное преступление, как бегство с поля сражения, наказывались только виновные («Буде кто невинность свою ожидать может, они пощаду свою получат»). Артикул различал умысел, неосторожность и случай, например, при убийстве и поджоге. В Артикуле подробно регламентировалось право необходимой обороны (в главах «О смертном убийстве» и «О зажигании, грабительстве и воровстве»). Некоторые положения о необходимой обороне, в частности о наличности посягательства, выглядят вполне современными и в наши дни («Не должен есть от соперника себе первого удара ожидать, ибо чрез такой первый удар может тако учиниться, что и противиться весьма забудет» — артикул 157). В ряде случаев Артикул предусматривал ссылку на «крайнюю нужду», т.е. на крайнюю необходимость, при сдаче крепости, при краже «из крайней голодной нужды».

Наказание преследовало цель устрашения, что достигалось не только его угрозой, но и публичным исполнением. Смертная казнь предусматривалась безальтернативно в 74 артикулах и в 27 — наряду с другими наказаниями. Как и прежнее законодательство, Воинский артикул сохранял членовредительские наказания. Было введено новое наказание — «шельмование», которое в будущем превратилось в «лишение прав состояния». Оно определялось как «тяжелое чести нарушение, которого имя на виселице прибито, или иначе его от палача переломлено и вором (шельм) объявлено будет».

Воинский артикул предусматривал смягчение наказания за преступления, совершенные в состоянии крайнего возбуждения (аффекта). В отличие от Соборного Уложения, совершение преступления в состоянии опьянения не только не смягчало наказания, но, наоборот, усиливало его. Отягчающим вину обстоятельством признавалось совершение убийства особо мучительным способом, убийство отца, матери, ребенка. Повышенное наказание применялось к рецидивистам.

Будучи военно-уголовным кодексом, Артикул предусматривал и общеуголовные преступления: посягательства против веры, преступления против особы государя, убийство, половые преступления, поджог, кражу, грабеж, ложную присягу. В связи с этим Воинский артикул мог применяться не только к военнослужащим.

Устав морской 1720 г. Книга пятая Устава («О штрафах») содержала уголовно-правовые нормы, во многом повторяющие таковые, сформулированные в Артикуле воинском 1715 г. Например, глава 40 Морского устава почти дословно повторяет главу 18 Устава воинского (дословно совпадают даже названия этих глав — «О поносительных письмах, бранных и ругательных словах»).

Петр I осознавал несовершенство действовавшего российского законодательства, в частности его противоречивость, и предпринял шаги к его систематизации. Так, Указом 1695 г. он повелел всем приказам составить выписки из статей, которые могли дополнить Уложение 1649 г. и новоуказанные статьи. В 1700 году им был издан Указ о составлении Уложения, также не реализованный.

В последних годах царствования Петра I (в 1720–1725 гг.) вновь были предприняты кодифицикационные работы, итогом которых было составление четырех книг проекта Уложения (в том числе и книги «о злодействах, какие штрафы и наказания последуют»³⁷).

Именной Указ, состоявшийся в Сенате, «О нечинении в нижних судах над виновными экзекуции без апробации надворных судов, и о наказаниях, каковы должно определять ворам и смертоубийцам» от 10 ноября 1721 г. Как видно из наименования Указа, он содержал не только процессуальные, но и уголовно-правовые нормы. В соответствии с ними «разбойникам за один и за два разбоя, ежели смертного убийства не чинил, по розыску учиня наказание и вырезав ноздри, ссылать на каторгу в вечную работу; а ежели хотя и на одном разбое кто был, а учанил смертное убийство, и таких казнить смертью, а за три разбоя хотя и смертного убийства не учинил, казнить смертью ж. Татям же (т.е. ворам. – А. Н.) за первую и за вторую татьбу чинить наказание и освобождать на поруки, как указы повелевают, а за три, вырезав ноздри, ссылать на галеру в вечную работу. Буде же где в таких воровствах пойман будет, у него ноздри вырезать, и таковых, как разбойников, так и татей, казнить смертью».

В целом уголовному законодательству Петра I присущи крайне жестокие санкции (смертная казнь и телесные наказания). По этому поводу А. С. Пушкин писал, что они «нередко жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом»³⁸.

Глава V.
Эпоха дворцовых переворотов
(вторая половина — середина XVIII в.)

Исторические свидетельства о преступности. Важнейшие уголовно-правовые акты.

Петр I скоропостижно умер в январе 1725 г., не успев назначить себе наследника. Представители старой аристократии и противники петровских реформ (князья Голицыны и Долгорукие) исходили из того, что единственным законным наследником престола является сын царевича Алексея и внук Петра I Петр II. Однако окружение Петра I (Меншиков и другие) прекрасно понимали, что при таком раскладе они лишатся власти, и с помощью преданной им гвардии (Преображенский и Семеновский полки) возвели на престол жену Петра I императрицу Екатерину Алексеевну (до встречи с Петром — бывшая прачка), вошедшую в историю под именем Екатерины I. Так началась эпоха, по образному определению В. О. Ключевского, дворцовых переворотов³⁹. «Птенцы гнезда Петрова» не только сохранили, но и упрочили свою власть, которая фактически оказалась в руках Меншикова, всегда бывшего любимцем Екатерины.

Победа эта, однако, оказалась недолгой. После смерти Екатерины в 1727 г. императором был провозглашен Петр II (как отмечалось, сын царевича Алексея, внук Петра I). Соответственно, власть перешла к старой московской знати во главе с князем Долгоруким. Меншиков был сослан, а власть была сосредоточена в руках членов учрежденного Верховного тайного совета. Но Петр II также умер (в 1730 г.), и «верховники» добились приглашения на престол племянницы Петра I — герцогини Курляндской Анны Иоанновны. При этом они сильно ограничили ее власть в пользу Верховного тайного совета, заставив императрицу подписать условия («кондиции») ее правления. Дворянство, поддержанное опять-таки гвардией, резко воспротивилось этому, и императрица объявила себя свободной от каких-либо ограничений ее правления, разорвав указанные «кондиции». Но в этих условиях победила так называемая немецкая партия прибалтийских дворян во главе с фаворитом императрицы Бироном. Фактически верховная власть сосредоточилась в руках Кабинета ее императорского величества, сформированного в 1731 г., в котором главенствующую роль занимал А. Остерман и который проводил определенную антинациональную политику.

В октябре 1740 г. императрица Анна умерла, оставив незадолго до этого своим наследником трехмесячного сына своей племянницы Анны Леопольдовны — Ивана Антоновича, а регентом при нем — Бирона. Непопулярность последнего в глазах общества сменилась всеобщей ненавистью к нему, и «немецкая партия» осознавала едва ли не неизбежность свержения Бирона и в связи с этим потерю своей власти. Один из «сильных» этой партии фельдмаршал Миних, в руках которого была армия, решил пожертвовать Бироном и в ночь на 9 ноября 1740 г. арестовал его (последний был сослан). Правительницей была объявлена Анна Леопольдовна при фактическом правлении Миниха и Остермана. Разумеется, что это никого не могло удовлетворить, и в ночь на 25 ноября 1741 г. гвардия совершила очередной переворот, возведя на российский престол дочь Петра I — Елизавету. Последняя объявила, что задачей ее правления является возврат к политике Петра I. Царствование Елизаветы продолжалось двадцать с небольшим лет. Своим наследником она назначила своего племянника — голштинского герцога Петра III. Последний был горячим сторонником прусского короля Фридриха II, был чужд национальным интересам России и открыто презирал все русское. 25 декабря 1761 г. (после смерти Елизаветы) Петр III стал императором. Гвардия не могла спокойно ожидать предстоящего ее преследования, а также примириться с неизбежной антинациональной политикой своего императора, и 28 июня 1762 г. заговорщики во главе с братьями А. и Г. Орловыми совершили переворот в пользу жены Петра III — немецкой принцессы, вступившей на русский престол под именем Екатерины II.

Преступность эпохи «дворцовых переворотов» определялась (как и всегда) социально-экономическими и политическими особенностями этого периода российской истории. Незавершенность петровских реформ привела к фактическому разорению страны, и в первую очередь ее экономики. Постоянные войны парализовали финансовую систему страны, не выдерживающую огромных военных расходов и форсированного развития промышленности. Все это усугубляли обрушившиеся на Россию неурожаи и как их последствие — голод. Недовольны были все. Крестьяне — невыносимой эксплуатацией со стороны дворянства и различных поборов в пользу казны. Солдаты — тягостями военной службы. Дворяне — своими обязанностями — пожизненной службой в армии и на флоте, на государственной службе, лишавшей их возможности управлять своими имениями. Духовенство — фактическим грабежом церковных богатств.

Представители старой знати — оттеснением их от власти⁴⁰. Все это и предопределило характер совершенных в эту эпоху преступлений.

На первый план, можно сказать, и «на поверхность» закономерно выступили государственные преступления — действительные и мнимые государственные измены, выражавшиеся в различного ряда заговорах, заключающихся в свержении с престола и возведении на престол старых и новых верховных правителей. При этом следует отметить, что подлинность и мнимость соответственных деяний определялась не столько их противоречием с действовавшим законодательством (о престолонаследии и уголовном), сколько успехом или неуспехом соответствующих заговоров. Другой стороной «маятника» преступности были восстания против власти доведенных до отчаяния крестьян (в том числе и заводских). Наконец, традиционными для России преступлениями оставались казнокрадство и мздоимство служащих любого ранга (от приближенных к власти до низших чиновников) и грабежи и разбои как свидетельства слабости государственной власти.

Приведем примеры государственных преступлений. Так, при Анне Иоанновне, разорвавшей, как указывалось, «кондиции» «верховников» и заявившей о своем неограниченном и самодержавном правлении, над членами Верховного тайного совета началась расправа. В ходе ее был казнен Иван Долгорукий — ближайший друг Петра II — в связи с тем, что открылось подложное завещание о занятии престола его сестрой, а его отец и сама сестра были сосланы в Сибирь.

Дела о государственных преступлениях проходили через созданную Анной Иоанновной Тайную канцелярию, являвшуюся мощной репрессивной организацией, основанной на системе доносчиков по всей стране. При этой императрице через Тайную канцелярию прошло около 10 тысяч человек. Наиболее известным и громким делом этого пыточного органа было дело А. П. Волынского, занимавшего при Анне важный пост кабинет-министра, пытавшегося выступить против Бирона, Остермана и вообще немецкого засилья. Под пытками слуга Волынского сообщил, что его господин говорил: «Государыня у нас дура, и как докладываешь, резолюции от нее никакой не добьешься, а ныне герцог (то есть Бирон) что хочет, то и делает»⁴¹.

При Елизавете «изменниками» объявлялись Остерман и его приближенные (в том числе и Миних). Формула обвинения заключалась в том, что тот (Остерман) вопреки распоряжению Екатерины I о престолонаследии содействовал приходу к власти Анны Иоанновны. По окончании следствия Сенат приговорил Остермана к смертной казни путем колесования, Миниха — к четвертованию, еще четыре «изменника» — к отсечению головы, но были помилованы императрицей, заменившей им смертную казнь ссылкой в Сибирь.

Так же при Елизавете был раскрыт заговор (подлинный) с целью захватить и умертвить Елизавету и ее племянника и наследника герцога Голштинского и возведения на престол свергнутого Иоанна Антоновича. Заговорщики (камер-лакей А. Турчанинов, прапорщик Преображенского полка П. Ивашкин, сержант Измайловского полка И. Сновидов) распространяли слухи о том, что Елизавета и ее сестра Анна «прижиты» вне брака и потому являются незаконными дочерями Петра I. Виновных высекли кнутом и сослали в Сибирь, при этом у Турчанинова вырезали язык и ноздри, а у двух других — только ноздри⁴².

Как уже отмечалось, продолжавшееся усиление жесточайшей эксплуатации крестьян не могло не вызвать их сопротивления. Оно выражалось в двух (преступных по букве закона) формах. Во-первых, в массовых побегах от своих помещиков и заводчиков. По свидетельству В. О. Ключевского, бежали не только отдельными дворами, но и целыми деревнями: «из некоторых имений убегали все без остатка: с 1719 по 1727 г. числилось беглых почти 200 тысяч — официальная цифра, обычно отстававшая от действительности»⁴³. И, во-вторых, в форме многочисленных волнений, восстаний. Историки отмечают, что на рубеже 50–60-х гг. XVIII в. происходило более 60 восстаний монастырских крестьян. Они охватили около 200 тысяч приписных крестьян. Еще раньше (в 30–40-е гг. XVIII в.) массовые волнения произошли на Урале и в Поволжье⁴⁴.

Разумеется, что все эти крестьянские выступления жестоко подавлялись. Восставших сажали на кол, подвешивали за ребра, рубили им головы, количество казненных исчислялось тысячами. Однако верховная власть также понимала (к сожалению, недостаточно), что одними жестокими мерами здесь не отделаться и что нужно установление какого-то предела степени эксплуатации крестьян и жестокого с ними обращения.

По свидетельству С. М. Соловьева, Сенат, рассмотревший вопрос о волнениях заводских крестьян на Урале, в Оренбургской губернии и Пензенском уезде, «сделав обыкновенное распоряжение сперва увещевать крестьян в покорности, а в случае упорства усмирить военными командами, распорядился, однако, послать нарочных, добрых и надежных людей разведать, отчего крестьяне бунтуют, нет ли им каких обид и притеснений»⁴⁵.

Правительство, обеспокоенное непоступлением в казну соответствующих крестьянских платежей, главной из которых была так называемая подушная подать, во-первых, было вынуждено попытаться их как-то снизить. С. М. Соловьев описывает это следующим образом: «...в Верховном Тайном Совете началось рассуждение, каким бы образом сделалось крестьянам облегчение в сборе подушных денег, ибо до того дойдет, что взять будет не с кого, бегут за рубеж и в дальние сибирские города»⁴⁶. Во-вторых, правительство вынуждено было признать, что истинные причины массовых недоимок не в чрезмерно установленных свыше платежах, а в злоупотреблении местной администрации. В этих целях были посланы в губернии его (правительства) специальные представители, наделенные судебными полномочиями. Приведем источники, на которые делает ссылку С. М. Соловьев: «В Александровской слободе всех сел и деревень крестьяне податьми дворцовыми через меру их гораздо неосмотрительно от главных правителей слободы той обложены и отягчены; уже множество беглецов и пустоты явилось; и в слободе не токмо в селах и деревнях не крестьянские, но нищенские прямые имеют свои дворы; к тому ж и не без непадочных тягостей к собственной своей, в не ко дворцовой прибыли». В Переяславле-Залесском «непостижимые воровства и похищения нетокмо казенных, но и подушных сборов деньгами от камерира, комиссаров и от подьячих здешних... В январе 1726 г. велено Новгородской провинции комиссаров Никиту Арцибашева, Григорья Баранова, которые в Обонежской пятине у сбора денежной казны явились в презрении указов, и в похищении казны, и в излишних сборах и взятках, казнить смертию, повесить в той Обонежской пятине также подьячего Волоцкого и написав вины их на шесте, прибить к тем виселицам и так их с виселиц не снимать»⁴⁷.

Казнокрадство и другие злоупотребления местных властей доходили до того, что население, оказавшись без защиты, порой вынуждено было брать на себя функции борьбы с преступностью. С. М. Соловьев приводит по этому поводу любопытнейший факт: «Известия, приходившие из областей, убеждали, что действительно надобно принимать меры против злоупотреблений областного управления. Так, Сенат узнал, что около города Царицына с проезжающих по реке Волге разных чинов людей берутся немалые взятки. Генерал-прокурор прочел в Сенате письмо к нему от генерал-майора Лагинова из Тамбова: ...вблизи города Верхнего Ломова есть степь, называемая Дуровская, на которой около ярмарочного времени собирается всегда много воров и совершаются большие грабительства и убийства; и в 1761 году было то же самое; но приказчик дворянина Семенова, собравши крестьян и посторонних людей, сделал над разбойниками поиск, нашел их; атамана и 11 человек положил на месте, а двоих привел живыми в Воеводскую канцелярию, где они рассказали все свои похождения, рассказали, что из их шайки знаменитый разбойник Топкин во время нападения на шайку захватил награбленные деньги и ушел: воевода послал за ним погоню, и разбойник был пойман; Лагинов, бывший у воеводы, сам видел разбойника, но заметил, что содержали его очень слабо, не как злодея, а как приличившегося в небольшом деле; потом Лагинов услыхал, что разбойник уже ходит по ярмарке... и, наконец, услыхал, что воевода его выпустил»⁴⁸ (не правда ли, что это уж очень напоминает некоторые «громкие» дела по борьбе с профессиональной преступностью в столь «знаменитые» недавние 90-е гг. прошлого века?).

Уголовное законодательство продолжало развиваться и в эпоху «дворцовых переворотов» (хотя и не столь интенсивно, как при Петре I). Первым по времени таким актом был Именной Указ Екатерины I «О подметных письмах» 1726 г. Таковыми считались анонимные письма, в которых критиковались верховная власть и ее политики. Опасаясь возмездия, авторы таких писем подбрасывали их («подметывали»), как правило, тайно. За обнаружение и передачу властям таких писем полагалась награда, а за недонесение о них — смертная казнь. По сравнению с Артикулом воинским Петра I наказание за данное преступление усиливалось, так как в петровском законодательном акте существовала альтернатива смертной казни — телесное наказание. Кроме того, Артикул наказывал за чтение подметных писем, тогда как Указ — даже за их хранение.

Важнейшим уголовно-правовым актом этого периода следует признать решение императрицы Елизаветы о неисполнении в России смертной казни, выраженное в сенатском Указе от 7 мая 1744 г. Им предписывалось прекратить на территории России исполнение смертной казни, заменив ее другими видами наказания: «Усмотрено в Правительствующем Сенате, что в губерниях и в провинциях, и в городах, тако ж и в войске и в прочих местах Российской империи смертные казни и политическую смерть чинят не по надлежащим винам, а другим и безвинно». В связи с этим Указ повелевал для лучшего рассмотрения присылать в Сенат «обстоятельные перечневые выписки» из всех дел, по которым состоялись смертные приговоры, и до получения из Сената соответствующих указов в исполнение этих приговоров не приводить, руководствуясь тем же правилом и в «будущее время». О. Ф. Шишов справедливо считал, что из смысла этого Указа вытекает, что смертная казнь не была отменена при Елизавете, но было приостановлено действие этого наказания впредь до нового указа⁴⁹. К рассмотрению этого вопроса Елизавета возвращалась еще дважды через десять лет. Указом от 29 марта 1754 г. предписывалось заменить смертную казнь кнутом и вечной каторгой. А Указом от 30 сентября 1754 г. предписывалось, что «приговоренным к смертной казни смертной экзекуции до рассмотрения и точного о них указа не чинить», а вместо смертной казни предписывалось заменить ее другими видами наказания — кнутом, рванием ноздрей и клеймением (словом «вор»), ссылкой в Рогервик и в другие места (М. М. Щербатов считал, что «кнут палача — горше четвертования», так как наказание кнутом обрекало осужденного на медленную и мучительную смерть)⁵⁰.

В 1754 году Елизавета также приняла решение о создании кодификационной комиссии (седьмой по счету с конца XVII в.), задачей которой являлась подготовка проекта нового Уголовного Уложения. Комиссия составила такой проект и в 1755 г. направила его в Сенат. Проект состоял из двух частей: «судной» (процессуальной) и «криминальной». После одобрения их Сенатом проект поступил на утверждение императрице, но Елизавета отказалась сделать это. Она не согласилась с тем, что в нем вновь достаточно широко предусматривалась смертная казнь. Более того, кроме предусмотренных Уложением 1649 г. «традиционных» для России ее видов (отсечения головы и повешения, сожжения, колесования, залития горла расплавленным металлом) вводилась новая для российского уголовного законодательства казнь — разорвание на части пятью лошадьми, назначаемая за тяжкие политические преступления. Проект предусматривал смертную казнь за кражу на сумму свыше 40 руб., а также за любую кражу, совершенную в третий раз. Но так или иначе смертная казнь как таковая при Елизавете не применялась. Разумеется, что, как уже отмечалось, она продолжала существовать в замаскированном виде (в форме засечения кнутом, плетьми, батогами), однако гуманистический в этом плане настрой Елизаветы отрицать нельзя. Действовавшее в то время знаменитое германское уложение «Каролина» (принятое еще в середине XVI в.) не знало никаких в этом отношении отступлений. Смертная казнь приводилась в исполнение особо жестокими способами: сожжением, колесованием, четвертованием, утоплением, погребением заживо, с «терзанием» перед казнью калеными клещами и т.п.

В 1761 году Комиссия (созданная, как отмечалось, в 1754 г.) внесла в Сенат предложение о вторичном рассмотрении проекта Уложения 1755 г. Сенат согласился и вынес решение о вызове (для обсуждения проекта) из каждой провинции по два выборных от дворянства и по одному от купечества, а Синоду — предложить выбрать депутатов от духовенства.

Однако дальше этого дело не пошло и выборных (уже при Екатерине II) в 1763 г. распустили, но сама Комиссия продолжала работать до учреждения Екатериной новой Комиссии в 1767 г.⁵¹

При Елизавете законодательно был решен такой важный вопрос уголовной ответственности и наказания, как определение возраста малолетних преступников, на которых должны распространяться нормы Уложения 1649 г. В связи с конкретным делом Сенат выявил на этот счет определенный пробел в законодательстве, так как ни в Уложении, ни в других законодательных актах не было установлено, с какого возраста дети освобождаются от пытки и смертной казни. Поводом к формулированию подобной уголовно-правовой нормы послужило следующее преступление: в Сибири 14-летняя девочка убила двух других малолетних детей. При обсуждении этого вопроса члены Сената пришли к выводу, что малолетними следует считать преступников до 17 лет. До наступления этого возраста такие лица за преступления, подлежащие ссылке, кнуту или смертной казни, от этих наказаний освобождаются и взамен их подвергаются наказанию плетьми и отсылке на 15 лет в монастырь на покаяние.

Упоминаемая уже «Каролина» знала лишь одну особенность ответственности несовершеннолетних. Тех, «кто по малолетству или иной немощи заведомо лишен рассудка, то надлежит... запросить совета у сведущих людей о том, как поступить соответственно всем обстоятельствам дела и нужно ли применять наказание».

Глава VI
Вторая половина XVIII в.
(правление Екатерины II и Павла I)

Краткая историческая справка. Состояние преступности и характеристика совершаемых преступлений. Уголовно-правовые представления о преступности и наказуемости в публицистике и художественной литературе: М. М. Щербатов, Ф. В. Ушаков, Н. И. Новиков, А. Н. Радищев. Зарождение российской науки уголовного права. Первые в отечественном правоведении работы, специально посвященные уголовному праву (К. Г. Лангера, А. А. Артемьева, С. Е. Десницкого). Наказ Екатерины II как первое теоретическое произведение отечественного уголовного права. Законодательные акты уголовно-правового характера.

Краткая историческая справка о правлении Екатерины II и Павла I. Как уже отмечалось, Екатерина II вступила на российский престол в результате организованного гвардейскими офицерами дворцового переворота. Император Петр III подписал отречение от престола и через несколько дней умер (предполагается, что он был убит одним из главных заговорщиков — Алексеем Орловым). В целом период правления Екатерины II (1762–1796 гг.) — один из самых успешных в истории России. Не случайно он называется екатерининским, а сама императрица была прозвана Великой. Такая оценка связана с тем, что в годы ее царствования значительно расширилась территория русского государства (в том числе и путем ведения успешных войн, например, русско-турецких 1768–1774 гг. и 1787–1791 гг., присоединения Крыма в 1783 г.). Примерно в два раза, с 18 до 36 млн человек, увеличилось население страны. Медленно, с использованием жесточайших форм крепостного крестьянства, но все-таки происходила интенсификация сельского хозяйства. Некоторые помещики вводили рациональные методы ведения хозяйства (применение техники, введения многополевого севооборота, развитие новых сельскохозяйственных культур — подсолнечника, табака, картофеля), стали строить промышленные мануфактуры. Произошел дальнейший рост мануфактурного производства (примерно с 600 предприятий в середине XVIII в. и более 2000 к концу века). Уже в начале правления Екатерины II начал складываться рынок вольнонаемного труда (к концу XVIII в. в России насчитывалось более 400 тыс. наемных рабочих). Тогда же были отменены монополии в промышленности и торговле, происходил рост числа промышленников (заводчиков) из числа купцов и богатых крестьян. Развивалась внутренняя и внешняя торговля (отмена внутренних таможенных пошлин в 1754 г. способствовала развитию всероссийского рынка).

Все это позволяет констатировать, что Россия при Екатерине II при сохранении крепостного права встала на путь развития капиталистических отношений⁵².

Екатерина II оставила о себе память как об умелой и энергичной государственной правительнице. Способствовала тому, что к власти пришли по-настоящему яркие, талантливые государственные деятели, как, например, Г. Потемкин, П. Румянцев, А. Суворов, Ф. Ушаков, Г. Державин. Она была высокообразованна, находилась в переписке с Вольтером и другими французскими энциклопедистами, сама не чуралась литературных занятий. Ездила по стране (по примеру Петра I). Много времени отдавала законодательству. Провела некоторые успешные реформы. Провозгласила принцип веротерпимости. Создала Комиссию для проекта нового Уложения. Осуществила губернскую реформу. Руководствуясь теорией разделения властей, отделила судебные органы от исполнительной власти. Провела реформу законодательства о правах и обязанностях сословий и городского населения, реформу образования. Все эти успехи были достигнуты на фоне окончательного закабаления крестьян, превращения их в настоящих рабов, а дворян во всевластных помещиков. Им было разрешено осуществлять над крепостными крестьянами судебную власть (вплоть до их ссылки без суда и следствия в Сибирь на каторгу). Процветала торговля крестьянами. Все это неизбежно порождало крестьянские восстания, главным из которых была крестьянская война под предводительством Е. И. Пугачева.

В 1796 году на российский престол вступил сын Екатерины II — Павел I. Между ним и матерью были враждебные отношения. Он считал Екатерину убийцей отца, а та боялась его как соперника и ненавидела. Сразу же после смерти матери Павел предпринял ряд реформ. Ближайшие помощники и фавориты Екатерины были отстранены от дел, а репрессированные — помилованы (Радищев, Новиков, Костюшко и др.). Все французское стало преследоваться (книги, журналы, люди). Взамен стало насаждаться прусское, приверженцем которого был сам Павел. Отменились многие пункты Жалованной грамоты дворянству. Гвардейских офицеров, отвыкших при Екатерине от тягостей службы, новый император пытался заставить исполнять свои обязанности. За провинность он сам срывал с офицеров эполеты и даже приказывал ссылать их в Сибирь. Жестоко преследовал воровство и казнокрадство в армии. Павел пытался навести порядок и в чиновничьей службе. В этих нововведениях было много полезного, но осуществлялись они таким образом, что неизбежно отвергались дворянством. Армия и гвардия с утра до вечера были заняты муштрой, нарядами и разводами. Везде были установлены казарменные порядки. Вздорный и неуравновешенный Павел, как жаловались тогда, «казнил без вины, награждал без чести». Следует отметить, что некоторые его реформы ограничивали всевластие помещиков над своими крестьянами. Так, он разрешил крестьянам подавать жалобы на своих господ. Крепостные крестьяне получили право присягать новому императору. Был издан указ о запрещении продавать дворовых людей и крепостных крестьян без земли, а также манифест, запретивший помещикам принуждать крестьян к работе в праздничные дни и установивший, что лишь три дня в неделю помещик мог использовать крестьян на барщинных работах.

Однако в целом Павел I способствовал расширению крепостного права, значительно увеличив количество крепостных крестьян в России.

Так, он всего лишь за четыре года своего царствования раздал в чистую крепостную зависимость более 500 тысяч казенных крестьян (Екатерина II за 35 лет — около 800 тысяч) и прикрепил к земле земледельцев, работавших в частновладельческих имениях Донской области, Северного Кавказа и Новороссии (Екатеринославская, Таврическая и Херсонская губернии)⁵³, сделав этим самым очередной шаг к приближению кровавых лет революции 1917 г. и Гражданской войны.

Во внешней политике Павел занял антифранцузскую политику и направил в Европу русские войска под руководством А. В. Суворова, а в Средиземное море под руководством Ф. Ф. Ушакова — русский флот. В итоге французские войска потерпели поражение на суше и на море. Однако вскоре Павел резко изменил свои внешнеполитические ориентиры и вывел Россию из антифранцузской коалиции. Он начинает сближение с Францией (ему пришлись по сердцу меры по наведению Наполеоном порядка во Франции) и осуществляет подготовку войны с Англией. Для этого он направляет в Индию русский корпус (что было, конечно же, авантюрой). Англия, боясь потерять свою богатейшую колонию, стала плести (через английского посла в Петербурге) нити заговора против императора. Найти недовольных было очень просто. Это объяснялось не только указанными выше реформами, направленными против дворянства, но и его стилем правления (крайне необузданным и вздорным, традиционно высмеянным в художественной литературе). Заговор возглавили братья Зубовы (один из которых — Платон был последним временщиком при Екатерине II), ключевой его фигурой был генерал-губернатор Петербурга граф Пален. В ночь с 11 на 12 марта 1801 г. заговорщики при поддержке батальонов Семеновского и Преображенского полков ворвались в Михайловский замок, в котором находился император, проникли в спальню и, объявив об аресте императора, зачитали акт отречения его от престола. При этом они избили его, а затем удушили шарфом. Так произошел последний в России дворцовый переворот. На престол вступил сын Павла I Александр I.

Состояние преступности и характеристика совершаемых преступлений. В принципе преступность при Екатерине II характеризовалась теми же качествами (по направленности и характеру совершаемых преступлений), что и в эпоху дворцовых переворотов. Другое дело, что острота одних заметно снижалась, других — многократно возросла, третьих — продолжалась на том же уровне. Под первыми имеется в виду продолжение возможных захватов власти. Под вторыми — крестьянские войны, под третьими — казнокрадство и взяточничество, нередко сопровождавшиеся в отдельных регионах страны убийствами, грабежами и разбоями как следствие все еще недостаточно сильной центральной власти.

Опасность дворцового переворота, способного отнять у нее власть, Екатерина II почувствовала сразу же после торжественной ее коронации в Москве. Некоторыми офицерами повторялось имя Иванушка, т.е. одного из претендентов на царский престол Ивана Антоновича — сына племянницы Анны Леопольдовны и правнука Ивана Грозного, заточенного в Шлиссельбургскую крепость. Екатерина уже на второй день своего царствования, т.е. 29 июня 1762 г., сделала распоряжение насчет своего немедленного свидания с узником. Она приказала для этого перевезти последнего из Шлиссельбурга в Кексгольм. При личном свидании она увидела полнейшую неспособность (в основном умственно-психического плана) воцарения заключенного (одним из ходящих в народе толков была такая возможность усиления легитимизации на российском троне Екатерины как немецкой принцессы путем ее брака с Иваном Антоновичем). Сам узник заявлял о своем твердом желании постричься в монахи. Тем не менее охранникам арестанта была спущена строжайшая инструкция: «Ежели случится, чтоб кто пришел с командою или один, хотя б то был и комендант, без именного повеленья или без письменного от меня (Палена — одного из ближайших помощников императрицы. – А. Н.) приказа и захотел арестанта у вас взять, то оного никому не отдавать и почитать все за подлог или неприятельскую руку. Буде же так оная сильная рука, что спастись не можно, то и арестанта умертвить, а живого никому его в руки не отдавать»⁵⁴.

Вскоре Григорию Орлову стало известно о существовании партии, которая хочет возвести на престол Ивана Антоновича. По этому поводу было начато скорое дознание. Один из подозреваемых капитан-поручик Иван Гурьев на допросе показал, что «Иван Шувалов и с ним четыре знатные особы, а прочих до 70 человек в согласии, чтобы быть государем Ивану Антоновичу, только скоро делать этого нельзя, потому что солдаты любят государыню, а со временем может быть великое кровопролитие, с Шуваловым называли и князя Никиту Трубецкого». Капитан-поручик Измайловского полка Домогацкий показал, что его свояк Степан Бибиков говорил, что слышал от Петра Хрущова бранные слова против ее императорского величества и, прощаясь, спрашивал его: «Чего трусишь? Нас в партии около 1000 человек». Михаил Шиколев показал, что поручик Семен Гурьев говорил ему: «Слышно, что собирается партия против государыни...: тут Иван Шувалов, Александр Гурьев, князь Иван Голицын... но есть еще другая партия, в которой Корф: он собирается восстановить Иванушку». По поручению Екатерины следствие было произведено без пыток. И Хрущов и Гурьев признались во всем. Сенат, вменив им в вину оскорбления величества и «умысел к общему возмущению», «приговорил Петру Хрущову и Семену Гурьеву отсечь головы, Ивану и Петру Гурьеву каторжную работу, а имение их оставить детям и наследникам». Екатерина заменила смертную казнь на вечную ссылку в Якутск⁵⁵. Дело же имело специфическое продолжение. В 1764 г. молодой офицер В. Я. Мирович предпринял попытку освободить из Шлиссельбургской крепости заключенного там Ивана Антоновича. В соответствии с упоминавшейся инструкцией караул убил узника крепости, а Мирович был арестован и казнен.

Нельзя обойтись без упоминания еще об одном государственном преступлении, связанном с посягательством на незыблемость императорской власти. Как уже отмечалось, Екатерина II пришла к власти в результате дворцового переворота при поддержке (да и по инициативе) гвардии. Императора Петра III заставили отречься от престола, и он был лишен свободы. Вскоре после провозглашения ее на молебне в Казанском соборе самодержавной императрицей и последующей присяги Сената, и Синода, после провозглашения в июле (1762 г.) манифеста о вступлении ее на российский престол теперь уже бывший император Петр III был (по всей вероятности) убит в результате возникшей ссоры между ним и охранявшими его гвардейцами. На эту тему в исторических романах дается несколько фактографических версий случившегося. Как бы то ни было, но по факту смерти 7 июля в церквах был прочитан манифест, извещавший о смерти «впавшего в прежестокую геморроидальную колику бывшего императора». Так распорядилась история. Однако при другом раскладе событий такое «восшествие на престол» в точном соответствии с законодательством квалифицировалось бы как опаснейшее государственное преступление, за которое его активные участники должны были подвергнуться безальтернативному наказанию — смертной казни (по Соборному Уложению 1649 г. — лишь за голый умысел на цареубийство). В связи с этим, нравится нам это или нет, но воцарение будущей Великой Екатерины II вполне вписывается в картину состояния преступности (строго по закону!) этого исторического периода.

Разумеется, что главным потрясением государственных основ империи было не это, по определению С. М. Соловьева, «ничтожное дело»⁵⁶, а известное восстание Емельяна Пугачева. В народе ходили слухи, что Петр III спасся и жив. Пугачев решил выдать себя за покойного императора. Он был из донских казаков, принимал участие в войнах с Пруссией и Турцией, получил младший офицерский чин хорунжего. Был арестован за то, что выступал челобитчиком от крестьян и простых казаков. В 1773 году бежал из тюрьмы на Яик-Урал (яицкий городок был центром местного казачьего войска), где и выдал себя за Петра III. В скором времени его отряд превратился в армию, насчитывающую более двух тысяч человек и располагавшую артиллерией. Она быстро пополнялась за счет крепостных крестьян, мастеровых и приписных крестьян Урала, башкир, татар и других народов Поволжья. К Пугачеву примкнули и православные, и старообрядцы, и мусульмане, и язычники. Всех их объединяло стремление к свободе от крепостного рабства. Пугачев привлекал их обещаниями (от имени Петра III) приобретения свободы от помещиков с наделением землей, сенокосами, другими угодьями и освобождением от податей (налогов). Высланные против Пугачева небольшие правительственные войска переходили на сторону самозванца. Офицеры, верные своему долгу, подвергались казни, и встретившиеся на его пути небольшие городки и крепости сдавались, по сути дела, без боя. На редкость достоверно эти события описаны в повести А. С. Пушкина «Капитанская дочка» и в его «Истории Пугачевского бунта».

Первое крупное сражение правительственных войск с восставшими произошло при осаде ими Оренбурга. Царские войска под командованием генерала В. А. Кара, посланные на выручку осажденного гарнизона, были разбиты. При этом башкиры во главе с Салаватом Юлаевым, приданные Кару, перешли на сторону Пугачева. Отдельные отряды восставших захватили Кунгур, Красноуфимск, Самару, осадили Уфу, Екатеринбург, Челябинск. Екатерина II и ее правительство осознали истинную опасность крестьянской войны. Против восставших посылаются крупные воинские соединения под руководством генерал-аншефа Д. И. Бибикова. Екатерина срочно заключает мир с Турцией и направляет на подавление восстания дополнительные войска во главе с боевыми генералами (в числе них был А. В. Суворов). За голову Пугачева назначается высокая награда. Принятые меры дали свои результаты, и уже к весне 1774 г. правительственные войска освободили Поволжье и часть Урала. В решающем бою у крепости Татищевой войска Пугачева были разбиты и его армия, по сути, перестала существовать. Пугачев стремится выйти на Волгу, в Казанский край. Его появление там вновь поднимает волну крестьянского движения. Его ранее разбитые войска вырастают до 20 тысяч человек. При этом они уклоняются от прямых столкновений с регулярными правительственными войсками, а объектом своих нападений выбирают помещичьи усадьбы, жестоко расправляясь с их владельцами.

По данным историков, только в Поволжье крестьяне казнили около 3 тысяч местных дворян⁵⁷.

В июле 1774 г. Пугачеву удалось захватить и сжечь Казань, но пришедшие на помощь закрывшимся в Казанском кремле дворянам и гарнизону войска Михельсона наносят Пугачеву поражение. Он вынужден был двинуться на юг; и на какое-то время народная поддержка вновь приносит ему военные успехи. Он взял Саранск, Саратов, Камышин, Пензу. Но под Царицыным войска Михельсона вновь настигают его и в конце августа 1774 г. окончательно разбивают отряды восставших. Пугачев пытался спастись, но в сентябре 1774 г. был выдан своими сторонниками.

Дело Пугачева и его сообщников расследовала специальная следственная комиссия во главе с сенатором генерал-аншефом П. С. Потемкиным. Суд осуществляла высшая судебная инстанция — Правительствующий Сенат с участием членов Святейшего Синода. Приговор был основан на извлечении из многочисленных актов, выбранных из Библии, Уголовного Уложения 1649 г., Воинского артикула, Морского Устава. В соответствии с ним «единодушно приговорили и определили за все учиненные злодеяния, бунтовщику и самозванцу Емельяну Пугачеву в силу прописанных божественных и гражданских законов, учинить смертную казнь, а именно: четвертовать, голову взоткнуть на кол, части тела развести по четырем частям города и положить на колеса, а после на тех же местах сжечь. К смертной казни были приговорены и ближайшие сподвижники Пугачева: Перфильев (к четвертованию), Чика (к отсечению головы), Шигаев, Падуров и Торпов (к виселице); восемнадцать человек — к наказанию кнутом и к ссылке в каторжные работы. 10 января 1775 г. на Болотной площади в Москве состоялась казнь Пугачева и приговоренных к ней лиц (Чика для исполнения над ним смертного приговора был увезен в Уфу), и в отношении других исполнено предписанное приговором наказание кнутом.

Пять казаков, выдавших властям Пугачева (Иван Творогов и другие), были помилованы на основе Манифеста Екатерины II от 29 ноября 1773 г. (они освобождались «не только от смертной казни, но и от всякого наказания»). В своей «Истории Пугачевского бунта» А. С. Пушкин так описывает это событие: «Помилованные мятежники были на другой день казней приведены пред Грановитую палату. Им объявили прощение и при всем народе сняли с них оковы»⁵⁸.

Традиционное для России казнокрадство и взяточничество при Екатерине II превысило всякие мыслимые пределы. В ее именном Указе «Об удержании судей и чиновников от лихоимства» от 18 июля 1762 г. откровенно признавалось: «Мы уже от давнего времени слышали довольно, а ныне и делом самым увидели, до какой степени в Государстве Нашем лихоимство возросло, так, что едва есть ли малое место Правительства, в котором бы Божественное же действие, суд без заражения сей язвы отправлялось: ищет ли кто места, платит; защищается ли кто от клеветы, обороняется деньгами; клевещет ли на кого кто, все происки свои хитрые подкрепляет дарами. Напротиву того: многие Судящие, освещенное свое место, в котором они именем Нашим должны показывать правосудие, в торжище превращают, вменяя себе вверенное от Нас звание Судьи бескорыстного и нелицеприятного за пожалованный будто им доход в направлении дома своего, а не за службу, приносимую Богу, Нам и Отечеству, и мздоприимством богомерзким претворяют клевету праведный донос, разорение Государственных доходов в прибыль Государственную, а иногда нищего делают богатым, а богатого нищим».

Указ объявлял и о практических мерах борьбы с «мздоприимством» (мздоимством). Так, Новгородского Губернской Канцелярии регистратора Якова Ренбера за то, что тот брал с каждого из бедных людей, кто приносил присягу на верность императрице, деньги, «поведено» было сослать на вечное житье в Сибирь на работу», хотя «за такое опасное, хотя и малокорыстное преступление, праведно лишен быть должен живота». В первый же год после принятия Указа были, например, осуждены 39 человек, причастных к делу о взятках по винокурению в Белогородской губернии, в том числе и правящий губернатор князь Г. Шаховской⁵⁹.

Дело, однако, с мертвой точки не сдвинулось и не могло сдвинуться. В своей статье «О русской истории XVIII века» А. С. Пушкин так определял состояние дел в этой сфере: «От канцлера до последнего канцеляриста все крали и все было продажно... развратная государыня развратила и свое государство» («Екатерина знала о плутнях и грабежах своих любовников, но молчала. Ободренные такою слабостью, они не знали меры своему корыстолюбию, и самые отдаленные родственники временщика с жадностью пользовались кратким его царствованием. Отселе произошли сии огромные имения вовсе неизвестных фамилий и совершенное отсутствие чести и честности в высшем классе народа»⁶⁰).

Нередкими во времена царствования Екатерины II были и грабежи, и разбои, также подрывавшие государственные устои. Так, например, главнокомандующий в Москве граф Салтыков доносил о состоянии на этот счет дел в древней столице: «Мною прежде донесено, коим образом здесь, в Москве, не токмо воровства, грабежей, но и разбоев весьма умножилось и пойманные воры, и разбойники, из которых некоторые, быв и прежде в приводе, но по произведенным над ними пыткам паки освобождены, объявляют пристани свои в Покровской, Преображенской и тому подобных слободах»⁶¹.

В 1768 году уже казанский губернатор доносил Сенату об усилившихся в Симбирском уезде разбоях и смертоубийствах, причем, ссылаясь на недостаточность тамошних гарнизонов, просил дополнительно пригласить военные команды.

В ответ Сенат принял по сути издевательское решение: «хотя и нарядить команды, но они не поспеют, а зимнее время и без команд разбойников разгонит», и потому губернатору предписывалось, «чтобы они (разбойники. – А. Н.) во время их зимнего укрывательства самими обывателями и находящимися там командами были переловлены»⁶².

При Екатерине II в судебном порядке было рассмотрено беспрецедентное для того времени дело Салтычихи (помещицы Салтыковой) об истязании и убийствах принадлежащих ей крестьян. Крепостные обвиняли ее в убийствах 75 человек. Юстиц-коллегия Сената по рассмотрению дела обвинила ее в убийстве 38 человек и оставила в подозрении относительно убийства 26 человек. В октябре 1768 г. последовал высочайший Указ Сенату: «Рассмотрев поданный нам от Сената доклад о уголовных делах известной бесчеловечной вдовы Дарьи Николаевой дочери (т.е. Салтыковой. – А. Н.), нашли мы, что сей урод рода человеческого не мог воспричинствовать в столь разные времена и того великого числа душегубства над своими собственными слугами обоего пола одним первым движением ярости, свойственным развращенным сердцам, но надлежит посягать к горшему оскорблению человечества, что она особливо пред многими убийцами в свете имеет душу совершенно богоотступную и крайне мучительскую. Чего ради повелеваем нашему Сенату: 1) Лишить ее дворянского звания и запретить во всей нашей империи, чтоб она ни от кого никогда, ни в каких судебных местах и ни по каким делам впредь не была названием рода ни отца своего, ни мужа. 2) Приказать в Москве, где она ныне под караулом содержится, в нарочно к тому назначенный и во всем городе обнародованный день вывести ее на первую (т.е. главную, Красную) площадь и, поставя на эшафот, прочесть пред всем народом заключенную над нею в Юстиц-коллегии сентенцию с присовокуплением к тому сего нашего указа, а потом приковать ее стоячую на том же эшафоте к столбу и прицепить на шею лист с надписью большими словами: «Мучительница и душегубица». 3) Когда она выстоит целый час на сем поносительном зрелище, то чтоб лишить ее злую душу всей жизни всякого человеческого сообщества, а от крови человеческой смердящее ее тело предать промыслу творца всех тварей, приказать, заключа в железы, отвезти оттуда ее в один из женских монастырей... и там... посадить в нарочно сделанную подземельную тюрьму, в которой посмерть ее содержать таким обратом, чтоб она ниоткуда света не имела»⁶³. Приговор был исполнен, и Салтыкова была заключена в Ивановском монастыре; в 1779 г. наказание ей было смягчено: из подземелья ее перевели в каменную пристройку к церкви с окном.

Уголовно-правовые представления о преступности и наказуемости в публицистике и художественной литературе, зарождение российской науки уголовного права. Уголовно-правовые взгляды М. М. Щербатова.

Князь Щербатов М. М. (1733–1790 гг.) — русский общественный и государственный деятель, историк и публицист. В раннем детстве был записан в Семеновский полк, в 1762 г. в чине капитана вышел в отставку. В 60-х гг. им написан ряд публицистических статей (например, «Разные рассуждения о правлении»), в которых он, отрицая равенство людей, выступал сторонником сильной государственной власти и с критикой правительства с позиции дворянской аристократии. В 1767 году в качестве депутата от дворян Ярославской губернии участвовал в Комиссии (учрежденной Екатериной II) по составлению нового Уложения, выступал с обоснованием привилегий дворянства и против расширения прав купечества и крестьян. В это же время им была проделана большая работа по публикации многих юридических памятников. Служебная карьера его продвигалась успешно, и в 1779 г. он становится сенатором. В 1788 году М. М. Щербатов вышел в отставку и сосредоточился на занятиях наукой и литературой. В конце 80-х гг. им написаны очерк «О повреждении нравов в России» и утопический роман «Путешествие в землю Офирскую», в которых он выступил с критикой перенесения западных порядков в общественно-государственной жизни, культуры и вообще нравов на отечественную почву и возвеличиванием допетровской жизни на Руси⁶⁴. Вершиной его научно-исторических изысканий явилась его многотомная «История Российская от древнейших времен», за которую он в 1776 г. получил звание почетного члена Петербургской академии наук.

Уголовно-правовые взгляды Щербатов выразил преимущественно в опубликованных им работах «Размышления о законодательстве вообще», «Размышление о смертной казни», «Путешествие в землю Офирскую». В первом из названных произведений М. М. Щербатов считал, что уголовное законодательство России должно быть исключительно специфическим и непохожим на законодательство других стран ввиду тех особенных исторических и политических условий, в которых она находится. Он полагал, что в ней «должны быть законы гораздо строже, ибо пространство империи, множество пустых мест, редкость селений, происходящих от самого климата, грубости нравов... крепчайшие узды требуют, дабы что вышеписанными причинами может быть пропущено, или дальностью мест упущено, чтобы строгостью наказания удержано было»⁶⁵. В связи с этим автор считал, что оценку степени карательности (жестокости) уголовно-правовых мер надо производить не по общему, например европейскому масштабу, а только лишь с точки зрения российских условий.

В работе «Размышления о смертной казни» он выступил с критикой взглядов на этот вопрос Беккариа. Он считал, что уголовное право должно сохранять смертную казнь, «сходствуя с божественным законом» (например, для «богохульца и развратника веры» и «предателя отечества»), что смертная казнь есть наиболее действенное наказание и трудно придумать наказания, ее заменяющие. В этой же работе автор настаивал на отнесении убийства в драке и детоубийства к привилегированным составам убийства⁶⁶.

В утопическом романе «Путешествие в землю Офирскую», в котором иносказательно воспевал порядки «допетровской» Руси, он затронул некоторые аспекты уголовной политики. Например, отметил, что не для предупреждения преступлений предназначены только уголовные законы и что предупреждение достигается «тщетным» воспитанием. Что наказание за совершенное преступление должно служить удовлетворению потерпевшего от преступления. И если указанные подходы ничего нового не добавляют к современным автору представлениям о преступлении и наказании, то следующее его предложение о совершенствовании уголовной политики является безусловно новым. М. Щербатов выступил с предложением о возможности досрочного освобождения отбывающего наказание преступника в случае его исправления (в первую очередь как замене смертной казни тюремным заключением, сопровождаемым работами). Остановился автор и на вопросе о том, каким должно быть наказание за совершенное преступление. Тягчайшим злодеянием, влекущим за собой смертную казнь, по его мнению, является «смертоубийство», за совершение которого виновный должен дополнительно приговариваться к лишению «четвертой части его имения», которая отдается «оставшимся после убитого». Напротив, неумышленное убийство «в драке или другим случаем» должно наказываться гораздо мягче («трехлетней работой»). «Всякое воровство и похищенное» следует наказывать применением имущественных санкций («вздать вдвое»» за взятое), а в случае своей несостоятельности виновный должен «тяжкою работою сие заработать, хотя бы она и по конец жизни ... продолжалась». Богохульство должно приравниваться к безумию, и виновный в этом преступлении «лишается... всех должностей, имение его и он сам отдается под опеку, и дети от воспитания отъемлются». Специфические наказания предлагались автором и за совершение преступлений, например, за распутство, «непочтение к родителям», мотовство, «жестокие поступки с подданными своими». Так, например, «каждый публичный любодей и любодейница наказуются запрещением входить в храмы Божии... имеющие должности теряют их... дети их отнимаются от воспитания». И хотя в целом он не отрицал большого предупредительного значения жестоких наказаний (в том числе и смертной казни), вместе с тем, как видим, его уголовно-правовые взгляды не были лишены и принципов справедливости и соответствия строгости наказания тяжести преступления.

Уголовно-правовые взгляды Ф. В. Ушакова. Ф. В. Ушаков в числе 12 молодых дворян (вместе с А. Н. Радищевым) был отправлен в Лейпциг для получения там университетского образования («для обучения юриспруденции и другим к оной относящимся наукам»)⁶⁷.

Он рано умер (там же, в Лейпциге в 1770 г.). Краткие сведения о нем сохранились благодаря очерку А. Н. Радищева «Житие Федора Васильевича Ушакова», во второй части которого писатель опубликовал (предварительно отредактировав) основное рукописное наследие Ушакова, в том числе его основную работу по уголовному праву «О праве наказаний и о смертной казни»⁶⁸. В ней Ушаков дает ответы на им же поставленные следующие вопросы: «На чем основывается право наказания?», «Кому оное право принадлежит?», «Смертная казнь нужна ли и полезна ли в государстве, то есть в обществе людей, законами управляемом?» Наказание, по мнению Ушакова, преследует следующие цели: а) предупреждение повторного в будущем совершения преступления наказанным лицом и его исправление; б) предупреждение на примере осуждения конкретного лица совершения преступления другими лицами. То есть речь идет не о возмездии преступнику, а об общем и частном предупреждении преступлений и исправлении преступника в их современном понимании. Право на наказание, по Ушакову, принадлежит «одному токмо государю, право, которое он может вручить нижним властям» (этим самым писатель выступал против права помещиков самим наказывать крепостных крестьян и против помещичьего судопроизводства над крестьянами). Наконец, Ушаков, исходя из разделяемой им природы наказания, выступал решительным противником смертной казни, доказывая это ее бесполезностью (мнимым предупредительным значением, вовсе ничего не предупреждающим)⁶⁹. Он допускал смертную казнь лишь в единственном случае, когда ее применением одновременно достигаются цели и общего и специального предупреждения («да и казнить смертью для примера надлежит только того, кого без опасности сохранить невозможно»)⁷⁰.

В этой и других работах (например, «О любви», в «Письмах о первой книге Гельвециева сочинения», «О разуме»), опубликованных А. Н. Радищевым, Ушаков ссылается на имена и труды Гельвеция, Локка, Руссо, Беккариа. Взгляды последнего и легли в основу его главного уголовно-правового сочинения «О праве наказаний и о смертной казни». Заметим, что Радищев издал сочинения Ушакова в 1789 г. Учитывая, что наиболее полно идеи Беккариа о преступлении и наказании были отражены в известном Наказе Екатерины II 1767 г. (содержание которого будет достаточно полно проанализировано ниже), который по своему статусу был своеобразным документом «для служебного пользования», публикация Радищевым рассматриваемого сочинения Ушакова была для российского читателя первой, в которой российский читатель мог ознакомиться с учением знаменитого итальянского криминалиста.

Уголовно-правовые идеи А. Н. Радищева тесно связаны с его философскими взглядами. Последние в наиболее концентрированной форме выражены в основном труде его жизни — известном литературном произведении «Путешествие из Петербурга в Москву» (там же рассматривался и ряд специфических уголовно-правовых вопросов, например, представления писателя о необходимой обороне). Вместе с тем в ряде работ (например, «О законоположении») Радищевым исследуются проблемы судебной, в том числе и уголовной, статистики. А. Н. Радищев родился 20 (31) августа 1749 г. в семье крупного помещика (его отец владел двумя тысячами крепостных). В 1703 году будущий писатель поступил в Петербурге в Пажеский корпус (до этого он получал домашнее воспитание). Корпус готовил государственных деятелей. Его программа включала самые разнообразные предметы (в том числе литературу, механику, историю, философию, естественное и народное право, государственное право). Однако, по свидетельству современников, преподавание там велось на низком уровне. Тем не менее, максимально используя свободное время для изучения научных дисциплин, Радищев преуспевал в учебе и в 1766 г. в числе двенадцати наиболее подготовленных пажей был отправлен для завершения обучения в Лейпцигский университет. Там он тоже числился в числе наиболее успешных студентов. Успешно выдержав выпускной экзамен, Радищев осенью 1771 г. возвратился в Россию. Свою практическую деятельность он начал со скромной должности протоколиста в Сенате. В 1773 году он оставил службу в Сенате и перешел обер-аудитором (прокурором) в штаб главнокомандующего в Петербурге генерал-аншефа Я. И. Брюса. Тот быстро оценил большие способности молодого чиновника и оказывал ему всяческую поддержку, однако Радищев оставил службу. Обязанность обер-аудитора состояла в том, что он должен был подбирать законы, на основании которых военный суд выносил приговор виновным. Последними обычно были солдаты, которые за незначительные проступки против несения службы подвергались телесным наказаниям и каторжным работам. С этим Радищев примириться не мог.

В 1777 году Радищев был принят на службу в коммерц-коллегию, которая ведала внутренней и внешней торговлей. Ее президентом был всесторонне образованный и влиятельный сановник – А. Р. Воронцов. За время службы в коммерц-коллегии Радищев прослыл непримиримым борцом с мздоимством таможенных чиновников. Его успехи и неподкупность на этом поприще были замечены, и он даже был награжден орденом Владимира четвертой степени (при вручении ордена из рук самой Екатерины II он не встал, как это требовали обычаи, на колени).

Весной 1789 г. Радищев закончил работу над «Путешествием из Петербурга в Москву» и через год ввиду отказа издателя опубликовать книгу, пользуясь указом Екатерины II, разрешающим частным лицам иметь собственные типографии, приобрел печатный станок и отпечатал «Путешествие» в количестве 650 экземпляров. Одной из первых читательниц книги была сама Екатерина II.

В числе ее заметок на полях: «сочинитель стремится произвести в народе негодование против начальников и начальства, не уважает сана и власти царской»⁷¹. Императрица увидела, что писатель выступил против крепостного права и самодержавной формы правления. Она считала, что мысли сочинителя «совсем противны закону Божию, десяти заповедям, православию и гражданскому закону»⁷², а оду «Вольность», встроенную в главу «Тверь», признала «совершенно явно и ясно бунтовской, где царям грозится плахою... Сии страницы суть криминального намерения, совершенно бунтовские»⁷³. Своему статс-секретарю А. В. Храповицкому она заявила, что Радищев — «бунтовщик хуже Пугачева»⁷⁴ и приказала (тому же Брюсу) немедленно разыскать сочинителя, а книгу, «наполненную самыми вредными умствованиями, разрушающими покой общественный», — изъять. Вскоре (30 июня 1790 г.) начальник (обер-секретарь) Тайной экспедиции известный «заплечных дел мастер» С. И. Шешковский доложил императрице, что сочинитель «зловредной» книги схвачен, закован в цепи и посажен в каземат Петропавловской крепости. Шешковский производил и следствие по этому делу (как и дело Пугачева). Палата уголовного суда, куда было передано дело, вынесла Радищеву (на пятнадцати листах) смертный приговор, в конце которого говорилось: «За сие ево преступление Палата мнением и полагает, лиша чинов и дворянства... казнить смертию, а наказанные сочинения ево книги, сколько оных отобрано будет, истребить» (в России запрет «Путешествия» был снят лишь в 1905 г.). Затем дело по инстанции перешло в Сенат.

Сенаторы, подчеркнув, что Радищев «сочинил и издал столь вредное, неистовое и оскорбительное сочинение», постановили преступнику «отсечь голову»⁷⁵ и направили материалы дела Екатерине II. Та переправила его в Государственный Совет, где приговор, вынесенный Сенатом, был утвержден. Наконец, высочайшим указом от 4 сентября 1790 г. (по ходатайству А. Р. Воронцова и по случаю заключения мира со Швецией Екатерина подписала указ о замене Радищеву смертной казни ссылкой на десять лет в Сибирь, в Илимский острог⁷⁶. На предложение о даче прошения о помиловании Радищев ответил отказом и с мужеством переносил ссылку. Осенью 1796 г., после смерти Екатерины II, пришедший к власти Павел, ненавидевший свою мать, постарался отменить наказания, вынесенные Екатериной. В числе помилованных был и Радищев. Сибирская ссылка заменялась ему ссылкой в Калужскую губернию, в село Немцово, принадлежавшее семье Радищевых. В 1801 году уже Александр I, занявший трон после убийства своего отца Павла I, утвердил государственную комиссию для обновления законов, в состав которой (опять-таки по рекомендации А. Ф. Воронцова) был зачислен и Радищев. Разумеется, что какие-то законы Радищев пытался изменить. Например, чтобы защитить крестьян от произвола помещиков, он предлагал установить такой закон, который бы одинаково карал уголовных преступников, независимо от социального положения, очень ратовал за то, чтобы преступления крепостных рассматривали не помещики, а суд, и что подсудимый при этом имел право брать защитника и отводить судей. Разумеется, что в результате Радищев вновь попал под подозрение. А. С. Пушкин по этому поводу отмечал: «Радищев, увлеченный предметом, некогда близким к его умозрительным занятиям, вспомнил старину и в проекте, представленном начальству, предался своим прежним мечтаниям. Граф Завадовский удивился молодости его седин и сказал ему с дружеским упреком: «Эх, Александр Николаевич... или мало тебе было Сибири?» В этих словах Радищев увидел угрозу». Убедившись в невозможности претворения в жизнь своих представлений о законности и правах, 11 сентября 1802 г. А. Н. Радищев принял яд.

Изучение философского и литературного наследия А. Н. Радищева позволяет выделить его уголовно-правовые взгляды по следующим вопросам, относящимся к преступлению и наказанию. Во-первых, его убеждение в праве народа на восстание против самодержавной власти, свержение и даже наказание (смерть) монарха. Во-вторых, его призыв к ликвидации крепостнического строя, крепостного права. В-третьих, его идея о праве крепостных крестьян на необходимую оборону от посягательств на их жизнь, здоровье и достоинство. В-четвертых, его представление о предупредительной функции закона (в том числе и уголовного). В-пятых, его план создания и назначения судебной (в том числе и уголовной) статистики.

В основе государственно-правовых взглядов Радищева, которые привели его к убеждению о праве народа на восстание против самодержавия и самодержцев, лежали труды основоположников естественной (договорной) школы происхождения государства и права (в частности, Руссо и его «Общественный договор»). В упрощенном пересказе суть этого учения сводится к следующему. Люди при создании государства заключают с верховной властью определенный договор, гарантирующий их естественные права и прописывающий их определенные обязанности по отношению к власти. В случае если власть нарушает этот договор, народ приобретает право на свержение властителя (монарха). Эти взгляды были высказаны Радищевым еще до написания и издания им «Путешествия из Петербурга в Москву», так разгневавшего императрицу. Так, в примечаниях к переводу произведения Мабли «Размышления о греческой истории или о принципах благоденствия и несчастия» он писал: «Самодержавство есть наипротивейшее человеческому естеству состояние. Мы не токмо не можем дать над собою неограниченной власти; но ниже закон, и звет общия воли, не имеет другого права наказывать преступников, опричь права собственные сохранности. Если мы живем под властию законов, то сие не для того, что мы оное делать долженствуем неотменно: но для того, что мы находим в оном выгоды. Если мы уделяем закону часть наших прав и нашея природные власти, то дабы оная употребляема была в нашу пользу; о сем мы делаем с обществом безмолвный договор. Если он нарушен, то и мы освобождаемся от нашея обязанности. Неправосудия государя дает народу, его судии, то же и более над ним право, коное дает закон над преступниками. Государь есть первый гражданин народного общества»⁷⁷. В принципе эти же самые взгляды (только в стихотворном и более эмоциональном ключе) были выражены и в «Путешествии из Петербурга в Москву». В главе «Тверь» автор поместил свою оду «Вольность», в которой, обращаясь к самодержцу как символу самодержавия, нарушившему естественный договор, в частности, заклинал:

Злодей, злодеев всех лютейший,
Превзыде зло твою главу,
Преступник, изо всех первейший.
Предстань, на суд тебя зову!
Злодейства все скопил в едино,
Да ни едина прейдет мимо
Тебе из казней, супостат.
В меня дерзнул острить ты жало,
Единой смерти за то мало,
Умри! Умри же ты сто крат!

Не довольствуясь этой оценкой с общим призывом, Радищев (явно в назидание действующей императрице) приводит исторический пример возможности суда над самодержцем:

Я чту, Кромвель, в тебе злодея,
Что, власть в руке своей имея,
Ты твердь свободы сокрушил,
Но научил ты в род и роды,
Как могут мстить себя народы,
Ты Карла на суде казнил⁷⁸.

Радищев не возвеличивал известного деятеля английской буржуазной революции XVII в. Оливера Кромвеля (1599–1658 гг.), в целом отрицательно характеризуя его деятельность, в заслуги ему ставил казнь английского короля. Признаем, что в этих строках (как и во всей оде) вовсе не содержалось призывов к немедленному революционному выступлению, к свержению Екатерины II. Радищев понимал всю бессмысленность и преждевременность такого шага и не претендовал на роль революционера-вождя, а высказывал лишь свои политические взгляды. Формально поступок Радищева (в частности, опубликование своей оды «Вольность») не нарушал ни одну из статей Соборного Уложения 1649 г. об ответственности за посягательство на государя, его честь и здоровье, за государственную измену. Однако Екатерина II, исходя из интересов самодержавной власти (и собственных в том числе), справедливо полагала, что, как уже отмечалось, Радищев — «бунтовщик хуже Пугачева». Она прекрасно понимала, что одно дело — крестьянский вождь Емельян Пугачев, выдававший себя за убитого императора Петра III, и другое дело — дворянин и идеолог, проповедник возможности вооруженного свержения монарха. К тому же Екатерина, несмотря на аллегорическое изображение в главе «Спасская Полесть» монарха и его приближенных, прекрасно поняла намек на нее саму и ее фаворитов (в частности, Потемкина). И здесь уже было задето чисто личное достоинство императрицы.

Антикрепостнические настроения автора пронизывают все «Путешествие». Например, в главе «Любани» повествуется о жестокой, бесчеловечной эксплуатации крестьян. В главе «Зайцево» повествуется о помещике, который кормил крестьян из общих корыт, жестоко бил крепостных и издевался над ними. О продаже крестьян рассказывалось в главе «Медное». В главах «Хотилов», «Вышний Волочок», «Выдропуск» автор ставит вопрос о возможности освобождения крестьян самими помещиками. Во всех этих идеях также не было формального нарушения уголовного закона. Однако та же Екатерина справедливо сознавала, что крепостное право и дворянско-помещичьи землевладения являются основой существования монархического государства (и ее личной власти) и в этом ракурсе справедливо считала, что Радищев — «бунтовщик хуже Пугачева».

Радищев трезво оценивал причины пугачевского восстания и предупреждал императрицу и дворянство в целом о пагубности именно для последних крепостного права, о том, что в конечном счете оно приведет к гибели и дворянства, и дворянского государства. «Не ведаете ли, любезные наши сограждане, коликая нам предстоит гибель, в коликой мы вращаемся опасности. Загрубелые все чувства рабов, и благим свободы мановением в движение не приходящие, тем укрепят и усовершенствуют внутреннее чувствование. Поток, загражденный в стремлении своем, тем сильнее становится, чем тверже находит противостуяние. Прорвав оплот единожды, ничто уже в разлитии его противиться не возможет. Таковы суть братья наши, в узах нами сдерживаемые. Ждут случая и часа. Колокол ударяет. И ее пагуба зверства разливается быстротечно. Мы узрим окрест нас меч и отраву. Смерть и пожигание будет нам посул за нашу суровость и бесчеловечие. И чем медлительнее они будут во мщении своем. Приведите себе на память прежние повествования. Даже обольщение колико яростных сотворило рабов на погубление господ своих! Прельщенные грубым самозванцем, текут они ему вослед и ничего не желают, как освободиться от ига своих властителей; в невежестве своем другого средства к тому не умыслили, как их умерщвление. Не щадим ни пола, ни возраста. Они искали пача веселие мщения, нежели пользу сотрясения уз. Вот что предстоит, вот чего нам ожидать должно. Гибель возносится горе постепенно, и опасность уже вращается над главами нашими (...)

(...) Неужели не будем мы толико мужественны в побеждении наших предрассуждений, в попрании нашего корыстолюбия и не освободим братию нашу из оков рабства и не восстановим природное всех равенство»⁷⁹.

Однако ни Екатерина, ни дворяне не воспринимали, как следовало, предупреждение Радищева⁸⁰. Сиюминутные выгоды были для них значительнее их исторической ответственности. Следует согласиться с современным историком А. Зубовым: «Подавление бунта 1773–1774 годов превратилось в настоящую Гражданскую войну, предвосхитившую войну 1917–1922 годов», что именно «пугачевская война стала предзнаменованием будущей российской кровавой Смуты»⁸¹ и что «страшное пророчество Александра Радищева сбылось до деталей через 125 лет»⁸².

Свои взгляды на право необходимой обороны крепостных крестьян от преступных посягательств помещиков Радищев излагает в главе «Зайцево» своего «Путешествия». Фабула ее достаточно проста. Один из сыновей помещика при помощи своих двух братьев пытался изнасиловать невесту крепостного, несмотря на всяческое сопротивление последней. Жених, схватив кол, ударил им насильника по спине, а затем, догнав одного из братьев, ударил его тем же колом по голове. Раздраженный таким оборотом отец насильников приказал «сечь кошками немилостливо» жениха. Тот выдержал побои, но, увидев, что его невесту господские дети потащили в дом, он выхватил ее из их рук, после чего оба (жених и невеста) пытались бежать. Жених, видя, что его настигают, выхватил «забарину» и стал защищаться. Помещик, узнав об этом, ударил своей тростью одного из крестьян «столь сильно, что тот упал бесчувствен на землю. Сие было сигналом к общему наступлению. Они окружили всех четверых господ и, коротко сказать, убили их до смерти на том же месте».

Убийцы были задержаны и переданы правосудию. «Виновные во всем признались, в оправдание свое приводя только мучительные поступки своих господ». Однако Радищев не находит «достаточной и убедительной причины к обвинению преступников. Крестьяне, убившие господина своего, были смертоубийцы. Но смертоубийство сие не было ли принужденно? Не причиною ли оного сам убитый... Невинность убийцы, для меня по крайней мере, была математическая ясность.

Если, идущу мне, нападет на меня злодей и, вознесши над головою моею кинжал, восхочет меня им пронзить, и убийцею ли я почтуся, если я предупрежду его в злодеянии и бездыханного его к ногам моим повергну?»⁸³.

В общем и целом, взгляды Радищева на необходимую оборону и ее правомерность вполне соответствуют современным представлениям об этом уголовно-правовом институте. С некоторой долей упрощения можно сказать, что они соответствовали и дворянскому об этом представлению. Несоответствие же было в том, что правом на необходимую оборону писатель наделил и крепостных крестьян, что в корне противоречило крепостному праву как таковому. Но что будет, если все крестьяне будут так рассуждать и действовать? Опять налицо угроза самому существованию самодержавия — крепостного строя (и опять-таки Радищев — «бунтовщик хуже Пугачева»).

Радищева с полным правом можно назвать отцом российской судебной (юридической), в том числе и уголовной статистики. Свои взгляды на это он достаточно развернуто высказал в своей работе «О законоположении»⁸⁴. Он считал, что созданная Александром I Государственная комиссия для обновления законов (в работе которой он, как отмечалось, принимал деятельное участие) для эффективной ее деятельности, а именно «для ее соображения и будущих постановлений из всех губерний из всех присутственных мест должна получать следующие ведомости»...

«1. Ведомость о преступлениях уголовных»⁸⁵.

Такие ведомости должны содержать в себе: 1) происшествие или описание преступного деяния; 2) указание на побуждения и причины к его совершению; 3) средства, употребленные к изобличению истины; 4) доказательства совершения преступления; 5) закон, которым руководствовались судьи при разрешении дела; 6) наказание, назначенное преступнику.

Эти ведомости должны быть разделены по годам и по родам преступлений (убийства, разбои, воровство разного рода и другие имущественные преступления, преступления против благочиния или полиции, против торговли, насилия, измена, оскорбления Величества, богохульство, фальшивомонетничество). Особой статьей необходимо показать «должностные преступления судей или градоначальников», исключая перечисленные выше преступления.

Радищев считал, что «сего рода преступление... в России зло сие обширный и глубокий пустило корень; сие известно всем, но преступления таковые из них редко становятся гласны, по крайней мере в соразмерности их повсеместности»⁸⁶. Особой статьей, считал Радищев, в уголовных ведомостях следует отражать сведения «о преступлениях-подарках, или подкупе судей или приказных». Не правда ли, как применима эта оценка к нынешней в России борьбе с коррупцией?

Ко второй разновидности ведомостей о преступлениях Радищев относит ведомости о преступлениях частных или оскорблениях личности, таковых же насилий и обид (по мнению писателя, например, закон Екатерины II о поединках как слишком жестокий следовало бы отменить). Наряду с этими ведомостями Радищев считал, что нужна ведомость, которая отражала бы: 1) сколько людей в год заключаются под стражу, 2) сколько человек было осуждено, 3) «какое где в тюрьмах содержание» и 4) осужденные с судящимися в одном ли месте содержатся, или в разных»⁸⁷.

Как видно, с трудом (через столетия!!!), но представления Радищева о преступлении и наказании воплощаются в российское уголовное законодательство и созвучны современным представлениям об уголовной политике.

Новиков Н. И. и его общественно-политические взгляды (в том числе на правосудие). Новиков Н. И. (1744–1818 гг.) — русский просветитель, писатель, журналист, книгоиздатель. Учился в дворянской гимназии при Московском университете. Служил в Измайловском полку (в Петербурге), во время службы участвовал в дворцовом перевороте 28 июня 1762 г., приведшем Екатерину II на российский престол. В 1767 году был командирован в Москву для работы протоколистом в Комиссии, созданной Екатериной II для составления нового Уложения, работа в которой послужила основой формирования его антикрепостнических взглядов. После роспуска Комиссии (1769 г.) вышел в отставку (в чине поручика) и приступил к изданию сатирических журналов «Трутень», «Пустомель», «Живописец», «Кошелек», в которых обличал крепостнические и чиновничьи нравы. На страницах этих журналов вступил в полемику с Екатериной II как издателем и автором журнала «Всякая всячина». В середине 70-х гг. вступил в масонскую ложу, разделяя взгляды масонов о возможности нравственного перевоспитания дворянства, развращенного крепостным правом. Занялся издательской деятельностью, арендовав университетскую типографию в Москве и создав собственную «Типографскую компанию». Выпускал многочисленные периодические издания, журналы (в том числе и для детей), учебные пособия и книги по различным отраслям знаний (в том числе труды Д. Дидро, Ж.-Ж. Руссо, Г. Э. Лессинга). Им издавалось около трети всей печатной продукции, выпускаемой в России. В 16 городах России открыл книжную торговлю. Занимался благотворительностью: в Москве открыл библиотеку-читальню, создал две школы для детей разночинцев, бесплатную аптеку, оказывал помощь крестьянам, пострадавшим от голода.

Императрица с недоверием относилась к его издательско-просветительной деятельности, к его полемической смелости как журналиста, к его увлечению масонством. По ее приказу не была продлена аренда Новиковым университетской типографии. А после ареста и ссылки в Сибирь Радищева за его «Путешествия из Петербурга в Москву» она приказала арестовать (в 1792 г.) и Новикова и произвести обыск в его московских домах и подмосковном имении.

Предлогом (надуманным) для ареста послужила старообрядческая книга, напечатанная в неизвестной типографии⁸⁸. Тем не менее Новиков был заключен в известную Шлиссельбургскую крепость, допрошен, после чего Екатерина предписала «запереть его на 15 лет в Шлиссельбургскую крепость»⁸⁹. В 1796 году после смерти императрицы Павел I освободил (наряду с Радищевым и другими впавшими в немилость Екатерины) Новикова от наказания. Пережитое им так повлияло на него, что вплоть до своей кончины (в 1818 г.) он безвылазно проживал в своем подмосковном имении, не участвуя в общественной жизни. Тому, что Новиков не совершил никакого преступления и суровое наказание было применено к нему незаконно, есть свидетельства Н. М. Карамзина, который в «Записке» на имя Александра I писал: «Новиков как гражданин, полезный своею деятельностью, заслуживал общественную признательность; Новиков как теософический мечтатель по крайней мере не заслуживал темницы»⁹⁰.

Следует отметить, что свои общественно-политические взгляды Новиков выражал, как отмечалось, в основном в своих сатирических произведениях, т.е. не прямо, а иносказательно. Тем не менее он «играл с огнем». Адресат его сатир — императрица Екатерина II прекрасно понимала их истинный смысл, оценив их на весах своего правосудия примерно так же, как взгляды Радищева — «бунтовщика хуже Пугачева». Можно выделить три аспекта его идей, замаскированных под социальную сатиру. Во-первых (и более всего), разоблачающие судейский произвол, казнокрадство и взяточничество; во-вторых, антикрепостнические (привлекающие внимание к бесправности крепостных крестьян и жестокому обращению с ними помещиков); в-третьих, критика (замаскированно-сатирическая) правления Екатерины с намеками на созданный ею «институт любовников», разоряющих государственную казну.

Так, в письме «племянничку» автор спрашивает того: «...для чего ты не хочешь идти в приказную (службу. – А. Н.)? Почему она тебе противна? Ежели ты думаешь, что она по нынешним указам не наживна, то ты в этом, друг мой, ошибаешься. Правда, в нынешние времена против прежнего не придет и десятой доли, но со всем тем годов в десяток можно нажить хорошую «деревеньку»⁹¹. То есть чиновнику (в том числе и судейскому) «новые» законы о борьбе со взяточничеством, конечно, мешают, но при этом брать взятки очень даже можно, так как и «судейская наука вся состоит в том, чтобы искусненько пригибать указы по своему желанию, в чем и секретари много нам помогают... послушайся меня, просись к нам в город в прокуроры... тогда весь город и уезд по нашей дудке плясать будет... А тогда, когда мы наживемся, хотя и попросят, так беда будет не так велика, отрешат от дел и велят жить в своих деревнях. Во те на, какая беда! Для чего не жить, коли нажито чем жить... а как нажито, этого никто и не спросит»⁹².

В письме читателя к издателю автор сообщает о краже у судьи золотых часов («легко можно догадаться, что они были не купленные. Судьи редко покупают: история гласит, что часы по форме приказной с надлежащим судейским насилием вымучены были у одной вдовы, требующей в приказе, где судья заседал, правосудия, коего бы она, конечно, не получила, если бы не вознамерилась расстаться против воли своей с часами») племянником судьи («правосудию он учился у дяди, у которого, пришедши поздравить с добрым утром, украл и часы»). Украсть часы могли только два человека, которые входили в кабинет судьи, его племянник и лакей, малограмотный «подрядчик» — крестьянин, который два года поставлял в дом судьи съестные припасы и три года безуспешно просил оплатить его услуги. Разумеется, что подозрение пало на подрядчика, и тот в результате примененных к нему пыток «признался» в краже. Вскоре стал известен и настоящий вор. В итоге было вынесено судебное решение: «вора племянника, яко благородного человека, наказать дяде келейно, а подрядчику при выпуске объявить, что побои ему впредь зачтены будут». Следует отметить, что, комментируя этот казус, Новиков провозглашает: «Худой тот судья, который через побои правду изыскивает, а еще хуже тот, который всякие преступления низкой только породе по предубеждению приписует, как будто бы между благорожденными не было ни воров, ни разбойников, ни душегубцев». При этом автор вспоминает о книге Беккариа «Преступление и наказание». «Видно, что сей судья никогда не читывал книги о преступлениях и наказаниях (des dilits et des peines), которую бы всем судьям наизусть знать надлежало»⁹³. В другом письме «издателю» Новиков описывает новоизобретенный способ судейской взятки: «В некоторых приказах появился новый способ брать взятки. Челобитчики или ответчики бьются с судьями и с секретарями о заклад таким образом: например, истец хочет, чтобы беззаконное его требование было решено в его пользу, и так он с судьею спорит, что к такому-то числу это дело в его пользу не решится, а судья утверждает, что решится. Заклад всегда бывает по цене того дела, и почти всегда сии заклады выигрывают судьи»⁹⁴.

Затрагивает Новиков и до сих пор «модную» тему о «подарочной сути взяточничества: «Он был судьею в некотором нажиточном приказе в то время, когда грабительство и взятки почитались подарками»⁹⁵. Другой судья «выдумал, по его мнению, безгрешный способ брать взятки, а именно: чтобы те дела вершить по прошествии двух часов пополудни, ибо, де, говорит он, жалованье государево получаю я за то, чтобы быть в присутствии только до двух часов, а когда, да, пробуду я и третий час, тогда это сделаю не по указу, а по дружбе с челобитчиком, а тот по дружбе за то подарит. Какие же это взятки? Это, говорит он, подарки»⁹⁶.

Антикрепостнические идеи, как уже отмечалось, высказывались Новиковым путем описания жестокого отношения помещиков к крестьянам.

«Безрассуд поносит меня за то, что в моих листах изображено состояние крестьян; ему и хвалить меня нельзя для того, что строгостью своею или, лучше сказать, зверством больше других утеснений ему подчиненных рабов»⁹⁷. «Злорад... на всех злостию дышит и называет именами помещиков, кои слуг своих и крестьян не считают скотами, но поступают с ними со всяким милосердием и кротостью, а я назову их скотами, которые Злорада назовут человеком, ибо между им и скотом гораздо более сходства, нежели между скотом и крестьянином. По его мнению, и скоты крестьяне равно сотворены для удовольствия наших страстей». «Змеян, человек неосновательный, ездя по городу кричит и увещевает, чтоб всякий помещик ежели хорошо услужен быть хочет, был тираном своим служителям, чтоб не прощал им ни малейшей слабости, чтоб они и взора его боялись, чтоб они были голодны, наги и больны и чтоб одна жестокость содержала сих зверей в порядке и послушании». «По выезде моем из сего города я останавливался во всяком почти селе и деревне... Бедность и рабство повсюду встречались со мною в образе крестьян... Не пропускал я ни одного селения, чтобы не расспрашивать о причинах бедности крестьянской. И слушал их советы, к великому огорчению, всегда находил, что помещики их сами тому были виною». «Вскоре... пришли два мальчика и две девочки от пяти до семи лет. Они все были босяками... и в одних рубашках и столь были дики и застращены именем барина, что боялись подойти к моей коляске…Робятишки, подведены были близко к моей коляске, вдруг все побежали назад, крича: «Ай! ай! ай!.. не бейте нас!». Извозчик, схватя одного из них, спрашивал, чего они испугались. Мальчишка, трясучись от страха, говорил: «Да! чего испужались... ты нас обманул... это никак наш барин… он нас засечет». Вот плоды жестокости и страха, о вы злые и жестокие господа! Вы дожили до того несчастия, что подобные вам человека боятся вас как диких зверей»⁹⁸.

Сатирические «стрелы» в адрес императрицы, конечно, правильно расшифровывались не только самой Екатериной, но и другими читателями. «Ежели я написал, что больше человеколюбия тот, кто исправляет которых, нежели тот, кто оным потакает, то не знаю, как таким изъяснением я мог тронуть милосердие?». Видно, что госпожа «Всякая всячина» (т.е. сама Екатерина II. – А. Н.) так похвалами избалована, что теперь и то почитает за преступление, если кто ее не похвалит... Не знаю, почему она мое письмо называет ругательством? Ругательство есть брань, гнусными словами выраженная, но в моем прежнем письме, которое заскребло по сердцу сей пожилой дамы, нет ни кнутов, ни виселиц, ни прочих слуху противных речей, которые в издании ее находятся». В «потакании» порокам ясно видится намек автора на процветавший, как уже отмечалось, при Екатерине II фаворитизм. Она не только щедро раздавала фаворитам земли, крестьян, казенные деньги, но и закрывала глаза на их казнокрадство. От имени возмущенных сатирой автора сановников один читатель Новиковского «Трутня» с угрозой предупреждал издателя: «Не в свои, де, этот автор садится сани. Он, де, зачинает писать сатиры на придворных господ, знатных бояр, дам, судей именитых и на всех (намек на императрицу. – А. Н.). Такая, де, смелость, не что иное есть, как дерзновение. Полно, де, его недавно отпряла «Всякая всячина» (т.е. сама Екатерина II. – А. Н.) очень хорошо, да это еще ничего, в старые времена послали бы потрудиться для пользы государственной описывать нравы какого ни наесть царства русского владения (т.е. на каторгу или в ссылку. – А. Н.), но нынче, де, дали волю писать и пересмехать знатных и за такие сатиры не наказывают (как ошибался автор, через некоторое время его наказали как «в старые времена». – А. Н.) ... Знать, что, де, он не слыхивал, что были на Руси сатирики и не в его пору, но и тем рога поломали... остерегайтеся наводить свое зеркало на лица знатных бояр и барынь» (т.е. императрицу и ее ближайшее окружение. – А. Н.). На примере такого преступления, как воровство, автор разоблачает преступность приближенных императрицы: «В положительном степене, или в маленьком человеке воровство есть преступление противу законов; в увеличивающем, то есть в среднем степени, или средностепенном человеке воровство есть порок, а в превосходительном степене, или человеке, по вернейшим математическим исчеслениям воровство не что иное как слабость... следовательно, и преступление такого человека должно быть превосходительное, а превосходительные по своим делам и наказание должны получать превосходительное. Но, полно, ведь вы знаете, что не всегда так делается, как говорится!»⁹⁹. Вот оно — принципиальное различие в понимании преступления как такового: для обычного человека — преступление, а для приближенных к власти — всего лишь «слабость», вполне заслуживающая снисхождения. Вот в чем и причина негодования императрицы, ее восприятие просветительской деятельности Новикова как тяжкого государственного преступления и объявленное ему жестокое наказание.

Зарождение российской науки уголовного права. Первые в отечественном правоведении работы, специально посвященные уголовному праву (К. Г. Лангера, А. А. Артемьева, С. Е. Десницкого). Наказ Екатерины II как первое теоретическое произведение отечественного уголовного права. Г. С. Фельдштейн считал, что «попытки научного конструирования догмы русского уголовного права... начинаются у нас (в России. – А. Н.) с половины XVIII в. Мы встречаемся в этих первых ученых опытах прежде всего с двумя течениями. Одно из них стоит на почве исторического изучения догмы русского уголовного права... Другое течение в догматической разработке русского уголовного права избирает историко-сравнительный прием изложения. Стремясь в конечном результате к систематическому расположению действующего права, оно старается объяснить отдельные особенности русского уголовного права не только из исторических форм нашего законодательства, но имеет в виду самое его содержание поставить в связь с определенными историческими условиями, вызывающими его особенности. Третье течение в догматической разработке уголовного права было представлено трудами юристов-практиков. Они избирали иногда чисто внешние признаки отдельных законодательных постановлений для систематизирования материала действующего права... В то время как первые два течения в научной разработке догмы русского уголовного права ограничивались в большинстве случаев одной постановкой задачи, труды юристов-практиков сослужили действительную службу в качестве изучения действовавшего права»¹⁰⁰.

К представителям первого направления, оставившего след в уголовно-правовой науке, Г. С. Фельдштейн относит Ф. Г. Штрубе де Пермонта (1704–1790 гг.), автора рукописной работы «Краткое руководство к российским правам» (написанное автором на немецком языке и представленное в переводе на русский язык в двух экземплярах в Академию наук в 1750 г.). В этом труде Ф. Г. Штрубе дает характеристику и некоторых уголовно-правовых категорий, и понятий. В числе их: классификация преступлений, уголовно наказуемая неосторожность, понятие умышленного деяния, уголовно-правовое значение недонесения. Представителями второго направления Г. С. Фельдштейн называет А. Я. Поленова, К. Г. Лангера, А. А. Артемьева и С. Е. Десницкого¹⁰¹. Первый не оставил сколь-либо заметного следа в праве. Второй известен как автор «Слова о происхождении и свойстве суда криминального» (М., 1767), в котором им сделана попытка исследования таких уголовно-правовых вопросов, как понятие преступления и цели наказания.

Третий является автором «Краткого начертания римских и российских прав» (М., 1777), в котором среди прочих юридических проблем дается характеристика и некоторых уголовно-правовых аспектов теории соучастия в преступлении, наказания (автор выступил против квалифицированной «бесчеловечной») смертной казни. С. Е. Десницкий (по мнению Н. С. Таганцева, «отец русской юриспруденции»)¹⁰², профессор Московского университета, свои уголовно-правовые взгляды выразил в ряде работ, в первую очередь в «Слове о прямом и ближайшем способе к научению юриспруденции» (1768) и «Слове о причинах смертных казней по делам криминальным...» (1770). В них он отграничивал область «нравственно недопустимого» от «неправды уголовной», влекущей за собой наказание, анализировал природу и цели наказания (выступал за его «умеренность»).

К практическому направлению отечественной уголовно-правовой науки XVIII в. Г. С. Фельдштейн относил систематизированные издания законодательства (в том числе и уголовного) и юридических словарей (словарей законов) Ф. Ланганса («Словарь юридический, или Свод российских узаконений по азбучному порядку для практического употребления». М., 1788) и М. Чулкова («Словарь юридический, или Свод российских узаконений, временных учреждений, суда и расправы». М., 1792).

Первым в истории российского правоведения научным произведением, в котором были сформулированы основные начала уголовного права, был знаменитый Наказ Екатерины II Комиссии о составлении проекта нового Уложения 1766 г. и ее знакомство с российской судебной практикой и в особенности с ее теневыми сторонами (беззаконие, продажность судей и т.п., что сама императрица в Манифесте от 14 декабря 1766 г. назвала «великим помешательством в суде и расправе»), и увиденное ею несовершенство российского законодательства (противоречие между старыми и новыми законами, устарелость многих действующих законодательных актов, на что, как отмечала Екатерина II в указанном Манифесте, обращал внимание еще Петр I, предписавший сделать новое Уложение) и профессионально-юридическое ее знакомство с произведениями европейской просветительской философии и юриспруденции (в особенности с такими трудами, как «Дух законов» Монтескье и «Преступление и наказание» Беккариа). В своих мемуарах Екатерина II свидетельствует, что для осуществления своего намерения (написания Наказа) она в течение двух лет по несколько часов в день занималась политологией и юриспруденцией, в основном изучением российского законодательства и западноевропейской философской и юридической литературы (указанных работ Монтескье и Беккариа, трудов немецких ученых Бельфельда и Юсти, французских энциклопедистов). Сама Екатерина II достаточно скромно оценила свой труд, не стесняясь называть его компилятивным.

Так, посылая Фридриху II немецкий перевод своего Наказа, она отмечала: «В этом сочинении мне принадлежит лишь расположение материала, да кое-где одна строчка, одно слово»¹⁰³. Заимствований из западноевропейских источников было действительно много. Так, по подсчетам Н. Д. Чечулина, 294 статьи Наказа переписаны у Монтескье, а 108 статей — у Беккариа¹⁰⁴. В. Н. Латкин считал, что из Беккариа заимствовано 100¹⁰⁵, а А. Б. Каменский — 114 статей¹⁰⁶, С. Я. Беликов считал, что 114 статей Наказа принадлежат Беккариа и 87 — Монтескье¹⁰⁷. Однако (несмотря на указанные многочисленные заимствования) оценку Наказа нельзя сводить лишь как к труду компилятивному. Следует согласиться с мнением современного историка права С. М. Казанцева: «Безусловно, творческий элемент присутствует в Наказе, и не только в расположении материала, но и в концептуальной подаче. Заимствуя многое, Екатерина не забывала о главном: она сохраняла основы государственного и общественного строя. Монтескье и другие философы лишний раз убедили ее в том, что все государства уникальны и не могут развиваться по одним законам...»¹⁰⁸.

Собственно, вопросам уголовного права и процесса посвящены четыре главы (из двадцати) Наказа (7, 8, 10, 20), что составляет около половины всех его статей (526 — в момент окончания работы над Наказом и 88 — дополнительных, принятых в 1768 г.). К ним можно приплюсовать и гл. 6 («О законах вообще») и 19 («О составлении и слоге законов»), так как статьи этих глав в равной мере относятся ко всем отраслям права, в том числе и уголовному.

Какие же принципы уголовного права (и уголовной политики), содержащиеся в трудах западноевропейских философов и юристов, были взяты за основу Наказа в качестве ориентиров российского уголовного законодательства? Их было достаточно много, и к ним, на наш взгляд, следует отнести следующие.

Во-первых, определение целей, стоящих перед уголовным законом. На первый план было выдвинуто предупреждение преступлений («Вообще стараться должно о истреблении преступлений, а наипаче тех, кои более людям вреда наносят. И так средства законами употребляемые для отвращения от того людей должны быть самые сильнейшие в рассуждении всякого рода преступлений, чем больше они противны народному благу, и по мере сил могущие злые или слабые души привлечь к исполнению оных» — ст. 225; «Гораздо лучше предупреждать преступления, нежели наказывать» — ст. 240), что, как известно, является заимствованием у Беккариа.

Во-вторых, соответствие законов (в том числе и уголовных) естественному праву («Ибо законы весьма сходственные с естеством суть те, которых особенное расположение соответствует лучше расположению народа, ради которых они учреждены» — ст. 5; «Всегда, когда кто запрещает то, что естественно дозволено или необходимо нужно, ничего другого тем не сделает, как только безчестными людьми учинить совершающих оное» — ст. 344), что повторяет известный тезис Монтескье.

В-третьих, формулирование принципа законности в уголовном праве. В первую очередь это торжество принципа nullum crimen sine lege и nulla poena sine lege («не принадлежит никому, кроме одних законов, определять наказание преступлением: и что право давать законы о наказаниях, имеет только один законодатель...» — ст. 148; «Сделайте, чтобы люди боялись законов, и никого бы кроме них не боялись» — ст. 244) — заимствование у Беккариа. Кроме того, это выражается в запрете толкования закона в процессе его применения судьей («Судья, судящий о каком бы то ни было преступлении, должен только силлогизм или соразсуждение сделать, в котором первое предложение, или посылка первая, есть общий закон; второе предложение или посылка вторая изъявляет действие, о котором дело идет, сходно ли оное с законами или противное им; заключение содержит оправдание или наказание обвиняемого. Ежели судья сам собой или убежденный темностию законов делает больше одного силлогизма в деле криминальном, тогда уже все будет неизвестно и темно» — ст. 152; «Нет ничего опаснее, как общее сие изречение: надлежит в рассуждение брать смысл или разум закона, а не слова» — ст. 153; «право толковать законы есть зло» — ст. 157) — заимствование у Беккариа. Наконец, требование простоты и понятности закона, в том числе и уголовного («Законы должны быть писаны простым языком; и уложение, все законы в себе содержащее, должно быть книгою весьма употребительною, и которую бы за малую цену давать можно было на подобие букваря... Преступления не столь часто будут, чем большее число людей уложение читать и разуметь станут. И для того предписать надлежит, чтобы во всех школах учили детей грамоте попеременно из церковных книг и из тех книг, кои законодательство содержат» — ст. 159) — заимствование у Беккариа.

В-четвертых, основания криминализации соответствующих деяний, т.е. отнесения их к преступным и наказуемым. В первую очередь это касается определения материального признака преступления как общественно вредного деяния («Ничего не должно запрещать законами кроме того, что может быть вредно или каждому особенно или всему обществу» — ст. 41) — заимствовано у Беккариа; трактовки соотношения преступного и аморального («не все политические пороки суть пороки моральные, и не все пороки моральные суть политические пороки. Сие непременно должно знать, дабы воздержаться от узаконений с общим народа умствованием не властных» — ст. 56) — заимствовано у Монтескье; трактовки соотношения уголовных и полицейских (в современном понимании — административно-правовых) запретов («Чего для него не надобно смешивать великого нарушения законов с простым нарушением установленного благочиния: их вещей в одном ряду ставить не должно» — ст. 540) — заимствовано у Монтескье.

В-пятых, классификация преступлений («Преступления разделяются на четыре рода. Первого рода преступления против закона или веры. Второго против нравов. Третьего против тишины и спокойствия. Четвертого против безопасности граждан...» — ст. 68–72) — заимствования у Монтескье и Беккариа.

В-шестых, особенности уголовной ответственности и условия наказуемости за неоконченное преступление и преступление, совершенное в соучастии («Хотя законы не могут наказывать намерения, однако ж нельзя сказать, чтобы действие, которым начинается преступление и которое изъявляет волю, стремящуюся произвести самим делом то преступление, не заслуживало наказания, хотя меньшего нежели какое установлено на преступление, уже исполненное. Наказание потребно для того, что весьма нужно предупреждать и самые первые покушения к преступлению: но как между сими покушениями и исполнением беззакония может быть промежутки времени, то не худо оставить большее наказание для исполненного уже преступления, чтобы тем начавшему злодеяние дать некоторое побуждение, могущее его отвратить от исполнения начатого злодеяния» — ст. 201) — заимствовано (дословно) у Беккариа; «Так же надобно наложить наказания не столь великие сообщникам в беззаконии, которые не суть безпосредственными оного исполнителями, как самим настоящим исполнителям» — ст. 202) — заимствовано (дословно) у Беккариа.

В-седьмых, трактовка проблем наказания. В первую очередь определение общепредупредительной цели наказания — его частной и общей превенции («Намерение установленных наказаний не то чтоб мучить тварь чувствами одаренную; они на тот конец предписаны, чтоб воспрепятствовать виновному, дабы он вперед не мог вредить обществу, и чтоб отвратить сограждан от соделания подобных преступлений» — ст. 205) — заимствовано у Беккариа; отрицание жестоких наказаний и провозглашение принципа справедливости и неотвратимости наказания («Страны и времена, в которых казни были самые лютейшие в употреблении, суть те, в которых содевалися беззакония самые безчеловечные» — ст. 206; «Есть ли где законы были суровы, то они или переменены, или ненаказание злодейств родилось от самой суровости законов» — ст. 208; «Опыты свидетельствуют, что частое употребление казней никогда людей не сделало лучшими» — ст. 210; «Не чрезмерная жестокость... производит великое действие в сердцах граждан; но непрерывное продолжение наказания» — ст. 211; «Самое надежнейшее обуздание от преступлений есть не строгость наказания, но когда люди подлинно знают, что преступающий законы непременно будет наказан» — ст. 222; «Смерть злодея слабее может воздержать от беззакония, нежели долговременный и непрерывно пребывающий пример человека, лишенного своей свободы для того, чтобы наградить работою своею чрез всю его жизнь продолжающуюся вред им сделанный обществу» — ст. 212) — заимствовано у Монтескье и Беккариа; трактовка содержания отдельных видов наказания (телесных, тюремного заключения, денежных, лишения прав) заимствована у Монтескье и Беккариа.

Таковы основные заимствования, сделанные автором Наказа из современных ему западноевропейских источников. Однако вряд ли компилятивность рассматриваемого труда следует отнести к слабостям Наказа. Идеи Монтескье и Беккариа едва ли не на столетие опередили российскую юриспруденцию и отечественное законодательство. Поэтому эти идеи, в авторской обработке донесенные до российских юристов и законодателей, следует признать величайшей заслугой императрицы. Приходится лишь удивляться овладению автором правовой (и особенности правотворческой) техникой, содержанием наиболее передовых для своего времени политико-правовых взглядов, философской и правовой литературой), т.е. высочайшим в этом плане юридическим профессионализмом Екатерины II. В связи с этим следует согласиться с оценкой Г. С. Фельдштейна влияния Наказа на научную разработку российского уголовного права. «Изучающему внимательно течения в науке уголовного права в России в эпоху, следующую за Наказом, приходится каждый раз считаться с тем, что памятник этот фактически перенес на русскую почву уголовно-правовые идеи передовых мыслителей XVIII в. и не только облегчил ознакомление с ними, но создал реальную почву и оправдание для того, что долго и в последующие эпохи считалось запретным плодом, проявлением вольнодумства... И в более позднюю эпоху идеи Наказа по вопросам уголовного права проникают, прямо или косвенно, в труды криминалистов-теоретиков начала XIX века»¹⁰⁹. Еще ранее высокая оценка значения Наказа или последующего развития российского уголовного законодательства была дана Н. С. Таганцевым: «Специально в области уголовного законодательства несомненное влияние на дальнейшее его развитие оказал Наказ, данный Комиссии, так как многие из его положений послужили основою дальнейших преобразований эпохи Екатерины II и Александра I, а некоторые даже буквально повторены в Своде законов, именно в законах основных»¹¹⁰.

Такова позитивная оценка заимствований, сделанных Екатериной II у указанных западноевропейских источников. Однако еще Н. С. Таганцев заметил, что «несравненно интереснее был бы критический анализ не только того, что заимствовано Наказом, а того, что при этом заимствовании не взято составительницей Наказа»¹¹¹. Этот совет Н. С. Таганцева был реализован Ф. М. Решетниковым: «Екатерина II не включила в текст Наказа ни одного суждения Беккариа, которое содержало бы критику деспотизма самодержцев, ни одного упоминания теории общественного договора Руссо, которой Беккариа обосновывал свои повторенные в Наказе уголовно-правовые требования — Екатерина относилась к идеям Руссо резко враждебно, считая их подрывающими государственные устои. В Наказе не нашли отражения и мысли Беккариа о необходимости равного для всех суда, о том, что дворяне должны подвергаться такому же наказанию, что и простолюдины... Можно было бы назвать и ряд других вопросов, поставленных автором книги “О преступлениях и наказаниях”, которые заведомо опущены в Наказе (о тайных доносах, конфискации имущества, корыстных преступлениях вельмож и судей и т.д.)», т.е. «все то, что, по ее мнению, противоречило интересам укрепления абсолютистской власти и крепостнического строя в России»¹¹².

Нельзя не отметить и самостоятельное суждение Екатерины II о разграничении материального уголовного права от права уголовно-процессуального. В статье 468 Наказа она утверждает: «...не должно же криминальных законов смешивать с законами, учреждающими судебный порядок». Г. С. Фельдштейн был прав, когда отмечал, что «эта статья Наказа не заимствована ни у Монтескье, ни у Беккарии и весьма вероятно принадлежит основному автору Наказа — императрице Екатерине II»¹¹³.

Более века в отечественной правовой науке идут споры о юридической силе Наказа. М. М. Сперанский поместил Наказ в Полное собрание законов Российской империи. В известном смысле он и был законодательным актом, так как был обязателен для Комиссии по составлению нового Уложения. Сама Екатерина возражала против того, чтобы нормы Наказа применялись к конкретным делам, а считала возможным применять их при толковании действующих законов. Так, в своих мемуарах она пишет, что «запретила на оный инако взирать, как единственно он есть правила, на которых основать можно мнения, но не яко закон, и для того по делам не выписывать, яко закон, но мнение основывать на оном дозволено»¹¹⁴. А. Б. Каменский считал, что «Наказ не имел статуса закона, но имел силу закона постольку, поскольку был обращением самодержицы к своим подданным — обращением, содержащим описание идеала, к которому надо стремиться»¹¹⁵. Однако, на наш взгляд, следует согласиться с критикой последнего положения С. М. Казанцевым. Дело в том, что такие обращения излагались (в XVIII в.) в форме манифестов и оглашались во всех церквях империи. Однако применительно к Наказу этого не делалось. Указ Сената (сентябрь 1767 г.) предписывал разослать его только в центральные учреждения с запрещением его прочтения нижним канцелярским чинам и передачей посторонним хотя бы для прочтения. Таким образом, по мнению С. М. Казанцева, «Наказ стал документом для служебного пользования, не имевшим силы закона»¹¹⁶. Указанное запрещение распространялось лишь на официальные его копии (направленные, как отмечалось, в центральные учреждения империи) и не препятствовало его публикации и ознакомлению с ним в этом виде. Наказ был сразу же опубликован на русском и французском языках (оригинал текста собственноручно был написан автором именно на французском языке) и переведен на латинский, английский, немецкий, голландский, итальянский, польский и греческий.

Думается, что основное значение Наказа заключается в его влиянии на науку российского правоведения. И в этом смысле наиболее точная оценка Наказа дана Н. С. Таганцевым: «...при обзоре истории нашего законодательства нельзя миновать Наказа, несмотря на то что сам по себе Наказ есть памятник теоретический, а не практический»¹¹⁷. Применительно же к науке уголовного права не будет преувеличением назвать Наказ первой в России теоретической работой по уголовному праву (других, конкурирующих с ней по этому признаку, попросту не существует), а его автора (Екатерину II) — первым теоретиком российского уголовного права.

Законодательная деятельность Екатерины II в уголовно-правовой сфере н важнейшие принятые ею правовые акты, содержащие уголовно-правовые нормы. При Екатерине II продолжали действовать Соборное Уложение 1649 г., Артикул воинский и другие уголовно-правовые акты Петра I, а также принятые при его преемниках, в особенности при Елизавете. В некоторых национальных регионах наряду с российскими законами продолжало действовать и местное законодательство (например, в бывших шведских областях применялись Литовский статут, Шведское земское уложение). В некоторых случаях это делалось специальным постановлением. Так, в 1874 г. был принят Указ «О наказании преступников, подлежащих смертной казни в Лифляндской и Ревельской губерниях, по тамошним законам и введенному обыкновению».

Екатерина II неоднократно делала попытки систематизации законодательства, в том числе и уголовного. Комиссия по разработке нового Уложения, действовавшая с 1754 по 1766 г., подготовила его Проект, в котором был уголовно-процессуальный и уголовно-правовой раздел «О розыскных делах и какие за разные злодейства и преступления, казни, наказания и штрафы положены». В декабре 1766 г. специальным манифестом Екатерина создала новую комиссию и подготовила для нее Наказ (его содержание было уже проанализировано). Комиссия в составе 564 человек приступила к работе в 1767 г., она, по сути дела, носила всесословный характер. В ее состав входили представители правительственных учреждений, дворянства, духовенства, городского населения, сельских «обывателей» (разумеется, исключая крепостных крестьян), казаков, «инородцев». Им было назначено жалованье, они освобождались от смертной казни, пыток и телесного наказания. Кодификационные работы комиссии начались с обсуждения наказов от черносошных крестьян и «пахотных» солдат. Затем комиссия обсудила законы о правах дворянства и купечества, о юстиции и перешла к обсуждению законов о поместьях и вотчинах. Однако в декабре 1768 г. был издан Указ о прекращении деятельности комиссии.

Спустя год (т.е. в 1769 г.) Екатерина в своем журнале «Всякая всячина» пояснила: «Пока новые законы поспеют, будем жить как отцы наши жили»¹¹⁸. Екатерина отчетливо поняла, что одно дело — провозгласить красивые принципы (близкие Западной Европе), другое — претворить их в жизнь в крепостной России. Всесословное представительство и наказы от недворянских сословий представляли угрозы для основы ее правления — крепостническому строю и всевластию дворян и помещиков. Она поняла, что «зашла чересчур далеко», вовремя спохватилась.

В 1767 году была образована так называемая частная комиссия о правосудии (Комиссия по юстиции), задачей которой была разработка уголовно-правовой главы и главы о суде и правосудии¹¹⁹. Результатом работы этой комиссии явилось составление плана-проспекта Уголовного Уложения, положившего в основу классификацию преступлений, предложенную Екатериной в Наказе: «противу закона и веры», «противу нравов», «противу общего спокойства», «противу безопасности, противу спокойствия государя и государства». Однако впоследствии работа этой комиссии была прекращена и проект Уголовного Уложения не был утвержден¹²⁰.

Первым уголовно-правовым актом Екатерины II был ее Манифест по случаю коронования от 22 сентября 1762 г. «Об отпущении вин, впадших по разные преступления, и о начетах и казенных взысканиях», являвшийся, по сути дела, актом об амнистии. В соответствии с ним всем, кроме особо опасных преступников, было объявлено «прощение». Под него не попадали: «богохульники», «присужденные к смертной казни или с публичным наказанием к вечной ссылке (тех, которые «не из дворян» и не из «чиновных» людей), а также виновные в злодеянии воровства, разбойничества и смертоубийства». «Присужденных к смертной казни или с публичным наказанием к вечной ссылке» дворян и «чиновных людей» «освободить из-под караула, а отнять у них чины и оставив их без наказания, ни к каким впредь делам не определять, а не из дворян и безчиновных сослать без наказания в дальние места на поселение». «Подлежащих к лишению всех чинов, от солдата до штабского чина, по одному чину отъять; а в штабских свыше чина по два». При этом у лишенных «одного чина» предписывалось произвести «вычет годового жалования», а тем, кому полагался «вычет годового», фактически такой вычет снижался до вычета за треть года. «Но ежели кому из таковых и телесное наказание приговорено, то, ни чиня онаго, лишить всех чинов. А буде в таковом и прежде он преступлении приличился, то сослать в определенные места». Виновным в казенных и других таких же «упущениях», если были неумышленны», прощалась растрата на сумму до пятисот рублей, с превысивших такую сумму взыскивалась в казну ее треть, «а взятки и грабежи возвращались к обиженным сполна». Все «каторжные» (кроме смертоубийц или вечно на каторгу осужденных) от каторги освобождались и возвращались на прежние жилища». Осужденные по раскольничьим (кроме «прямых богохульников»), «корчемным» и соляным делам из-под караула освобождались, а следствия по таким делам прекращались. Манифест точно определял и время его действия. Он распространялся на преступления, совершенные до дня и на день коронования, «то есть по 22 сентября; а для виновных в лихоимстве, взятках и грабежах — по 18 июля».

Указ Сената «О производстве дел уголовных, учиненных несовершеннолетними, и о различии наказания по степени возраста преступников» определял возраст, «недостижение которого смягчает или устраняет наказание» от 26 июня 1765 г. В соответствии с ним лица моложе 17 лет, совершившие преступления, за которые предусматривалось наказание в виде смертной казни или наказание кнутом, подлежали телесному наказанию, но с определенными в соответствии с возрастом ограничениями. Несовершеннолетние от 15 до 17 лет наказывались плетьми, от 10 до 15 лет — розгами, а 10-летние и младше этого возраста — отдавались для наказания родителям или помещику. При этом в Указе обращалось особое внимание на необходимость розыска взрослых преступников, втянувших малолетних на совершение преступления. Реализация Указа зависела от точности установления возраста малолетних преступников, и специальный Указ Сената 1765 г. требовал от судей тщательно проверять по ревизским книгам и ведомостям приходских священников возраст преступников. В Указе от 26 июня 1765 г. предельно четко объяснялась и причина указанного снисхождения к малолетним и несовершеннолетним преступникам: «дабы невинные от напрасного кровопролития конечно были удалены и, исполняя долг истинного христианина, употреблены в изыскании справедливости больше милосердия, нежели жестокости». Можно лишь отметить, что подобной индивидуализации наказания несовершеннолетних преступников, сводящейся к смягчению наказания, мы не встречаем в уголовном законодательстве того времени, ни в европейских, ни в других государствах. Следует отметить, что указанные нормы о смягчении наказания малолетним преступникам применялись даже по делам о государственных преступлениях.

Так, в 1771 г. в решении по делу о мятеже в Москве, во время которого был убит архиепископ Амвросий, со ссылкой на Указ 1765 г. к малолетним участникам мятежа вместо наказания кнутом было применено наказание розгами¹²¹.

Сенатский Указ «об отмене вытей, налагаемых по татьным и разбойничьим делам на целые селения, и о штрафовании тех только крестьян, которые о ворах и разбойниках знали» от 22 августа 1765 г. делал попытку провести разграничение в ответственности за укрывательство и недонесение о совершаемых преступлениях в зависимости от фактического осознания или неосознания укрывателей и недоносителей преступности соответствующих деяний («чтоб невинный с винным был разлечен и напрасно претерпеть и разделен не мог»). Например, «когда в каком жительстве из тутошних кто в первый раз какое преступление сделал и в том пойман, но всем жителям о таком его воровстве, прежде, пока он еще не обличен, знать не можно, а потому и штрафов они не заслуживают». «Ежели и так случится, что из жителей кто, согласясь с каковым либо беглым вором и разбойником, приняв к себе в свое укрывательство, и меньше трех дней в каком-либо злодействе пойман или от кого по доносу будет изобличен, то и тогда все жительство, кроме самих держателей и тех, кто действительно ведал, по неведению их за краткостью времени, от штрафов изъять быть должны».

Сенатский Указ «О наказании за неумышленное смертоубийство» от 7 марта 1767 г. (принятый в связи с конкретным уголовным делом) уточнял соотношение уголовно-правовых норм Уложения 1649 г. и Воинского артикула Петра I об ответственности за неумышленное убийство. По Уложению за такое преступление полагалось наказание кнутом, а по Воинскому артикулу — тюрьма, денежный штраф, шпицрутены или «сему подобное». Наказание конкретным виновным было определено именно по Воинскому артикулу («учинить наказание плетьми» и «сослать... в солдаты»).

Именной Указ Екатерины II «О суде и наказаниях за воровство разных родов и о заведении рабочих домов во всех губерниях» от 3 апреля 1781 г. уточнил состав воровства, подразделял его на три группы (воровство-грабеж, воровство-кража, воровство-мошенничество) и индивидуализировал в связи с этим ответственность за его совершение. Под воровством-кражей понималось тайное завладение чужим имуществом («будя кто у кого тайным образом возьмет деньги, или иное движимое имение без воли или согласия того, чьи деньги, или движимое имение, оное спрячет, или заложет, или инако употребит в свою пользу»). Согласитесь, читатель, насколько близко такое определение к современному уголовно-правовому понятию кражи (понятно, что «имение» — это не поместье, а имущество). А ведь этому определению более двух веков! Концовка же екатерининского определения почти на два века опередила трактовку постановления Пленума Верховного Суда СССР «О судебной практике по делам о хищении государственного и общественного имущества» от 11 июля 1972 г. о реальной возможности виновного распоряжаться похищенным по своему усмотрению или пользоваться им (почти дословно воспринятую указанным постановлением Пленума Верховного Суда) как необходимого признака состава не только кражи, но и присвоения или растраты, мошенничества, грабежа. И опять-таки ничего подобного в уголовном законодательстве других государств того времени мы не находим.

Понятие воровства-мошенничества расширялось за счет нынешнего понимания ненасильственного грабежа. Так, вполне согласуется с нынешним понятием мошенничества определение воровства-мошенничества как действия того, «кто... у кого... обманом или вымыслом... что отъимет, или унесет... или купив что не платя денег скроется, или обманом, или вымыслом продает, или отдаст поддельное за настоящее, или весом обвесит, или мерою обмерит, или что подобное обманом или вымыслом себе присвоит ему не принадлежащее...» (такая конкретизация мошенничества вполне заслуживает приведения ее в современный Комментарий к ст. 159 УК РФ). Вместе с тем такие действия, относимые Указом к мошенничеству, как если «кто на торгу или в ином многолюдстве у кого из кармана что вынет... или незаметно у кого что отъимет, или унесет, или от платья полу отрежет, или позумент спорет, или шапку сорвет», сегодня в зависимости от характеристики субъективной стороны соответствующих действий виновного будут отнесены к краже или ненасильственному грабежу.

Понятие же воровства-грабежа, по сути дела, объединяло в одно преступление ненасильственный грабеж и разбой: «Воровство-грабеж, есть, будя кто на сухом пути или на воде на кого нападет или остановит, стращая действием, как то: орудием, или рукою, или иным чем, или словом, или кого уронит и нахально ограбит, или что отнимет, или дать себе принудит, или воспользоваться страхом от пожара, или потопа, или от иного случая, или темнотою кого ограбит, или отнимет у кого деньги, или снимет с кого платье, или с повозок, или с корабля пожитки, или товары или иное движимое имение».

Указ устанавливал дифференциацию и индивидуализацию уголовной ответственности за воровство-кражу и воровство-мошенничество в зависимости от кратности совершенного преступления и размера похищенного имущества (вторичная, третичная кража и кража, совершаемая в четвертый раз или на сумму свыше 20 руб., вторичное, третичное мошенничество и мошенничество, совершенное на сумму свыше 20 руб., наказывались строже).

Во второй половине XVIII в. Россию поразили эпидемии опасных заразных болезней (например, холеры), в связи с чем были приняты нормативные акты, направленные на предупреждение распространения «прилипчивых и повальных болезней», содержащих и уголовно-правовые нормы. Среди них: Манифест от 9 сентября 1771 г. о наказании сопротивляющихся мерам, установленным для отвращения заразительных болезней; Указ «О неутайке больных и невыбрасывании из домов мертвых тел» (август 1771 г.); Указ о применении смертной казни к тем, кто дерзнет «входить в вымершие от заразы домы и грабить там оставшиеся пожитки» (октябрь 1771 г.); Указ «Об охранении кладбищ и могил от разрытия» (октябрь 1772 г.)¹²².

Целый ряд уголовно-правовых норм об ответственности за опасные преступления содержался в Уставе благочиния или Уставе полицейском 1782 г. В нем не было четкого разделения собственно полицейских правонарушений и уголовных преступлений. По логике Устава деяния, нарушающие запреты, сделанные только Уставом и подлежащие окончательному рассмотрению и наказанию самими органами полиции, можно считать полицейскими проступками. Правонарушения же, по которым решение о мерах наказания надлежало принимать суду на основании закона («того иметь под стражу и отослать к суду, где поступать с ним, как законы повелевают», например, «подтверждается и возобновляется запрещение учинить уголовные преступления противу имения, как-то: 1е. Воровство грабеж. 2е. Воровство кражу. Зе. Воровство мошенничество. 4е. Злостный ущерб или убыток. См.: взысканий статью 269» — в которой изложены соответствующие уголовно-правовые санкции). В Уставе в качестве преступлений названы, например, преступления против веры — неправомерный вход в церковь («кто учнет входить в церковь усилием или учинит, вошед в оную уголовное преступление» — ст. 240), переход православного в иную веру («кто православный перейдет в иную веру» — ст. 243); политические преступления — организация без согласия или ведома полиции «общества, товарищества, братства или иного подобного собрания» — ст. 250; должностные преступления и преступления против порядка управления — обнародование различных объявлений без ведома полиции (ст. 233), снятие, уничтожение, повреждение или закрытие узаконений, различных распоряжений и решений правительственных органов, вывешенных с ведома полиции (ст. 234), ослушание объявленных полицией предписаний (ст. 235); преступления против общественного порядка, общественной безопасности и спокойствия — распространение лжепредсказаний и лжепредзнаменований (ст. 254), нарушение правил организации лотерей (ст. 258–260); преступления против личности — «смертоубийство», «учинение увечья или раны» (ст. 267); имущественные преступления — разбой (ст. 267), поджог и воровство со взломом (ст. 268), воровство, грабеж, воровство, мошенничество и воровство, кража (ст. 269)¹²³.

Манифестом «О поединках» от 21 апреля 1787 г. подтверждались и определенным образом конкретизировались нормы Воинского артикула Петра I о строгой уголовной ответственности за дуэль (включая ответственность секундантов и других посредников; так, вторичный вызов на дуэль влек за собой лишение всех прав состояния и ссылку в Сибирь на вечное житье).

Ссылки на многие из принятых при Екатерине II уголовно-правовых норм были сделаны в Своде законов Российской империи 1832 г., что свидетельствует об их значимости для дальнейшего развития российского уголовного законодательства (в том числе в скором после этого будущем и их кодификации).

Глава VII.
Россия при Александре I
(1801–1825 гг.)

Краткая историческая справка о правлении Александра I и его преобразованиях. Состояние преступности и характеристика совершаемых преступлений. Зарождение уголовной статистики. Уголовно-правовые представления о преступности и наказуемости в публицистике и художественной литературе. В. А. Жуковский о смертной казни. Ранняя вольнолюбивая поэзия А. С. Пушкина. «Борис Годунов» как отражение его зрелых государственно-правовых взглядов. Развитие отечественной науки уголовного права. Опубликование на русском языке книг Ч. Беккариа «Преступление и наказание» (1803 г.) и А. Фейербаха «Уголовное право» (1810 г.). Систематическое издание законодательства и юридических словарей как практическое направление уголовно-правового цикла. Развитие уголовно-правовой науки в связи с преподаванием уголовного права в университетах и других учебных заведениях. А. П. Куницын. Курс уголовного права Г. И. Солнцева. Уголовно-правовые труды И. М. Наумова, О. Горегляда, Л. Цветаева. Законодательные акты уголовно-правового характера. Возобновление законодательных работ по подготовке нового Уголовного Уложения.

Краткая историческая справка о правлении Александра I и его преобразованиях. Оценка его царствования является достаточно противоречивой. При этом в современной исторической литературе справедливо выделяются два этапа его жизни и царствования, резко отличающиеся один от другого по своей общественно-политической направленности. Первый — примерно до образования в 1815 г. Священного союза России, Австрии и Пруссии (после победы в Отечественной войне 1812 г. и заграничного похода русской армии в 1813–1814 г.). Второй — до кончины императора в 1825 г. Первый период справедливо считается эпохой либерализма. Он начинался с решительностью молодого императора по устранению самых нелепых проявлений самодержавия его отца Павла I (широкая амнистия подвергшимся необоснованной репрессии, разрешение свободного въезда и выезда за границу, ввоза иностранных книг, отмена ограничения на торговлю с Англией, нелепые ограничения и регламентации в быту, одежде), так раздражавших дворянство. Добившись этого буквально в течение нескольких месяцев, император начал подготовку к решению серьезных общественно-политических и экономических проблем. С этой целью уже в 1801 г. им был образован совещательный орган, центром которого был так называемый Негласный комитет, в который вошли известные своими либеральными взглядами молодые друзья царя – П. А. Строганов, А. Е. Чарторыйский, В. П. Кочубей и Н. И. Новосильцев. Их усилиями была проведена реформа государственного управления в России. Коллегии, созданные еще Петром I, как главные органы исполнительной власти утратили свою роль и были заменены министерствами с Комитетом министров. Был реформирован Сенат, превратившийся в высший административный судебный и контролирующий орган в системе государственного управления. При этом снизилась его роль в законодательной деятельности. Она свелась к тому, что Сенат получал право делать императору представление по поводу устаревших законов и участвовать в обсуждении новых. Реформистские настроения Александра I выражались и в том, что в 1809 г. после присоединения к России Финляндии там был сохранен сейм (как специфическая разновидность парламентаризма) и конституционное устройство. В 1815 году император ввел Конституцию в Царстве Польском. В 1820 году по его поручению Н. И. Новосильцевым была создана «Уставная грамота Российской империи», в которой предусматривалось разделение ветвей власти, введение представительных органов, равенство всех граждан перед законом и даже федеральный принцип государственного устройства. Однако по вполне понятным причинам проект остался всего лишь проектом.

Большую роль в осуществлении реформы системы государственного управления играл М. М. Сперанский (1772–1839 гг.). Он был сыном бедного священника, но благодаря своим исключительным талантам и работоспособности стал одним из самых выдающихся государственных деятелей России (по сути дела, вторым человеком в государстве). Именно он разработал проект радикальной реформы государственного управления, сочетавшего в этой области и европейский опыт, и особенности России, в первую очередь ее абсолютно-монархической системы. Однако и эти смелые в государственно-правовом смысле идеи остались лишь на бумаге.

Пожалуй, самой главной заслугой Александра I и его реформаторов является то, что именно при нем и по его инициативе были сделаны первые шаги к отмене крепостного права. Во-первых, лишь в его правление перестал увеличиваться контингент крепостных крестьян. Именно он прекратил практику раздачи государственных крестьян в частную собственность (практику, набиравшую размах начиная с Петра I и продолжавшуюся при его преемниках, в особенности при Екатерине II и Павле I). Во-вторых, в первые же годы своего правления он издал указы, которые, с одной стороны, ограничивали монопольное право дворянства на приобретение земли, а с другой — давали основания для уменьшения количества крепостных и превращения их в свободных крестьян. Так, 12 декабря 1801 г. вышел указ о нераспространении права покупки земель купцами, мещанами, государственными крестьянами, отпущенными на волю крепостными. 20 февраля 1803 г. был издан новый указ «О вольных хлебопашцах», в соответствии с которым крепостные крестьяне с согласия своих помещиков могли освобождаться за выкуп на волю с землей. В. О. Ключевский справедливо отмечал, что этот Указ «разрушил вековую земледельческую монополию дворянства, которое одно дотоле пользовалось правом приобретать землю в личную собственность». Историк приводит свидетельства того, что отдельные помещики, воспользовавшись Указом, «вступали в соглашение со своими крепостными крестьянами и освобождали их целыми селениями».

Так, воронежский помещик Петров-Соловов заключил сделку с 5001 душой своих крестьян, предоставив им в собственность земли, которые они обрабатывали, с условием выплатить ему в 19 лет 1 ½ млн рублей¹²⁴. Освобожденные крестьяне, не записываясь в другие состояния, образовывали особый класс «свободных хлебопашцев», что положительно влияло на развитие капиталистических отношений в сельском хозяйстве. Указ вызвал резкое недовольство со стороны дворян, но на практике имел очень ограниченное применение. Тем не менее, и он служил подтверждением намерения Александра I отменить крепостное право. Более того, молодой царь сделал следующий важный шаг к достижению этой цели. В 1811 году прибалтийское (остзейское) дворянство выступило с инициативой освобождения своих крестьян от крепостной зависимости, так как в этих регионах крепостной труд становился все более невыгодным. Александр I поддержал это предложение, и сразу же была создана особая комиссия для разработки положения о крестьянах, выходивших на волю, деятельность которой была прервана войной 1812 г. После ее окончания в 1814 г. работа эта возобновилась, и в 1816 г. было утверждено положение об освобождении остзейских крестьян. В 1817 и 1819 гг. были утверждены аналогичные положения об освобождении крестьян в Курляндии и Лифляндии. Царь вознамерился распространить эти правила и на Малороссию, но тамошнее дворянство с негодованием отнеслось к этой затее, и Александру пришлось уступить. Однако от своего намерения отмены крепостного права он не отступил и поручил своим ближайшим помощникам А. А. Аракчееву и министру финансов Д. А. Гурьеву подготовить предложения по отмене крепостного права в России. И тот, и другой представил соответствующие проекты. Следует отметить непонятную (исходя из принятой историографической характеристики его автора) радикальность предложений Аракчеева. Он предлагал провести освобождение крестьян силами правительства; последнее постепенно покупает крестьян с землей у помещиков. Для этого образуется капитал посредством отчисления определенных сумм из питейного дохода или посредством выпуска соответственного количества 5-процентных облигаций государственного казначейства. При этом крестьяне выкупались с землей в размере двух десятин на душу. Таким образом Аракчеев предлагал совершить то, что не сумел сделать Александр II с его «великой» реформой — освобождение крестьян с землей. Были и другие проекты. Например, адмирала Мордвинова, славящегося своей репутацией либерала, но проекта, лишенного каких-либо либеральных (в особенности по сравнению с проектом Аракчеева) начал. Адмирал предлагал освобождение крестьян с выкупом и без земли. Александр в принципе соглашался со всеми проектами, одобряя их, и для их реализации был создан даже секретный комитет. Но дальше этого дело не пошло. Александр видел, что российское дворянство в целом настроено решительно против освобождения крестьян от крепостной зависимости. Он помнил судьбу своего отца Павла I, убитого заговорщиками, и не стал поэтому предпринимать решительных шагов в указанном направлении — отмены крепостного права как такового. По этим же причинам не был воплощен в жизнь и либеральный проект государственного переустройства Сперанского (а сам он вследствие победы консерваторов над либералами был обвинен в измене, отстранен от должности статс-секретаря и отправлен в ссылку)¹²⁵.

На правление Александра I выпала и Отечественная война 1812 г., вызванная нашествием Наполеона. В ней Россия выполнила свою историческую роль освободительницы Европы. В сентябре 1815 г. Александр I, австрийский император Франц и прусский король Фридрих Вильгельм III заключили между собой договор об образовании Священного Союза (текст его был составлен Александром I), носившего совсем не либеральный, но откровенно религиозно-монархический характер. Его целями были поддержка старых монархических династий и борьба с революционными движениями в Европе.

Это означало и окончательную остановку ранее намеченных внутренних реформ либерального характера. Вторым человеком, т.е. самым близким к императору, стал А. А. Аракчеев, с чьей помощью в России был создан настоящий военно-полицейский режим. Более всего он был связан с идеей создания так называемых военных поселений, вызвавших столь решительное неприятие военных «поселенцев», что оно породило даже невероятное в России (после стрелецких бунтов при Петре I) вооруженные восстания солдат (характеристика этих поселений как причина таких солдатских восстаний будет дана при рассмотрении состояния преступности в Александровскую эпоху и, в частности, знаменитого Чугуевского бунта 1820 г.).

Последнее десятилетие правления Александра I характеризовалось и созданием первых политических организаций — тайных дворянских обществ. Одними из причин их появления были Отечественная война 1812 г. и последующий заграничный поход русской армии. Лучшие представители дворянства увидели резкое отставание России от развитых европейских стран и что в основе такого отставания лежало крепостное право как главное препятствие модернизации страны. Начиная уже с 1814 г. стали появляться такие общества, в конечном счете оформившиеся в Северное (под руководством К. Ф. Рылеева) и Южное (под руководством П. И. Пестеля), имевшие свои проекты изменения государственного строя (конституционно-монархического и республиканского). Неожиданная смерть в ноябре 1825 г. Александра I и возникшие «неполадки» с престолонаследием вынудили заговорщиков «досрочно» начать восстание, получившее название «восстание декабристов» (по дате их восстания — 14 декабря — в Петербурге), жестоко подавленное уже Николаем I. Юридические аспекты этого восстания (уголовно-правовая квалификация действий восставших, суд над ними и вынесение им наказания (приговора)) будут подробно исследованы в этой работе.

Состояние преступности и характеристика совершаемых преступлений. Зарождение уголовной статистики. Как и прежде, самыми опасными преступлениями в этот исторический период были государственные преступления и в первую очередь посягательства на жизнь императора и мятеж. Царствование Александра I началось именно с государственного преступления. Он был вовлечен в заговор, в результате которого его отец Павел I был отречен от власти в пользу своего сына Александра, а затем избит и убит. В точном соответствии с уголовным законодательством того времени (хотя бы с нормами Соборного Уложения 1649 г.) в случае неудачи этого, как отмечалось, последнего в России дворцового переворота заговорщики, в том числе и Александр, должны были бы понести суровое уголовное наказание (но, как известно, «победителей не судят»).

Вторым, связанным с посягательством на жизнь императора и мятежом, было восстание декабристов в Санкт-Петербурге 14 декабря 1825 г. (Северного общества) и восстание Черниговского полка в конце декабря 1825 г. — начале января 1826 г. (Южного общества). Восставшие, воспользовавшись фактическим междуцарствованием, т.е. смертью Александра I, и тем, что чиновники высших государственных органов и армия, не зная об отречении старшего сына императора — Константина, присягнули последнему. Руководители Северного общества решились на вооруженное восстание. Они разработали программный документ — «Манифест к русскому народу», в котором сформулировали свои основные идеи: уничтожение самодержавия, отмену крепостного права и введение демократических свобод. Много внимания уделялось улучшению положения солдат (уничтожение рекрутчины, телесных наказаний, системы аракчеевских военных поселений). Предполагалось установить временное революционное правление и созыв через некоторое время Великого Собора из представителей всех сословий России для определения будущего политического устройства страны.

Основное содержание предполагаемых государственных преобразований декабристов было заключено в своего рода проектах будущей конституции российского государства — «Русской Правде», выразившей взгляды главы Южного общества П. И. Пестеля, и Конституции Н. Муравьева как программы Северного общества. Свой проект Пестель назвал «Русской Правдой» в честь древнего законодательного памятника Киевской Руси (полное название ее — «Русская Правда, или Заповедная Государственная Грамота Великого Народа Российского, служащая заветом для усовершенствования Государственного устройства России, и содержащая вечный наказ как народа, так и для Временного Верховного Правления»). Проект был весьма радикален. Он провозглашал республику и уничтожение самодержавия. При этом оно уничтожалось не только как форма правления, но физически истреблялся весь царствующий дом. Пестель быль сторонником цареубийства и казни всех без исключения членов царского дома. Проект провозглашал решительное уничтожение крепостного права. Пестель стоял за освобождение крестьян с землей, и его аграрный проект был подробно разработан в «Русской Правде». Провозглашалось равенство граждан, уничтожение сословий, которые «сливались в единое гражданское» (сословие).

Менее радикальной была Конституция Н. Муравьева (в отличие от «Русской Правды» Пестеля она не была обсуждена Северным обществом в целом и не принята им). Образцом государственного устройства признавалась не республика, а конституционная монархия. Разделялись законодательная, исполнительная и судебная власти. В отличие от проекта Пестеля будущая Россия должна была обрести формы федеративного государства (по типу Северо-Американских Соединенных Штатов). Крепостное право отменялось, но крестьяне освобождались фактически без земли (в последнем варианте своей конституции под давлением критики многих членов Общества Муравьев сформулировал положение о незначительном наделении крестьян землей: крестьяне получали усадебные участки и сверх этого по две десятины на двор в порядке общинного владения — нечто близкое к решению земельного вопроса при советском колхозном строе. Конституция предполагала и немедленное уничтожение военных поселений.

Поздно вечером 13 декабря Рылеев поручил Каховскому, переодевшись офицером, проникнуть во дворец и до его захвата убить Николая I, а Якубовичу поручалось захватить Зимний дворец. Утром 14 декабря организаторам восстания удалось вывести на Сенатскую площадь лейб-гвардии Московский полк (это было сделано А. Бестужевым), к которому присоединились матросы Гвардейского морского экипажа во главе с Н. Бестужевым, а также и некоторые другие части петербургского гарнизона (например, Гренадерский полк) во главе с офицерами — членами тайного Северного общества (всего около 3 тысяч человек, включая 30 офицеров). Однако далее события развивались не в пользу восставших. Князь С. П. Трубецкой, назначенный руководителем (диктатором) восстания, на площадь не явился. Каховский отказался совершить акт цареубийства, а Якубович (ранее неоднократно предлагавший себя на роль цареубийцы, правда, Александра I) отказался вести восставшие части на Зимний дворец, боясь, как он говорил, резни во дворце и убийства царской семьи.

Восставшие, оказавшись без руководства, обрекли себя на бессмысленную тактику выжидания. Напротив, новый император Николай I действовал решительно. Он собрал на площади верные ему части и при их поддержке с использованием артиллерии разгромил восставших. Члены Северного общества и сочувствующие им, принимавшие участие в восстании, были арестованы. Накануне восстания, т.е. 13 декабря, по доносу провокатора был арестован П. И. Пестель на юге в Тульчине по месту своей службы. Тем не менее оставшиеся на свободе руководители Южного общества решили поддержать «северян». 29 декабря 1825 г. С. И. Муравьев-Апостол и М. П. Бестужев-Рюмин подняли восстание Черниговского полка, обреченное на поражение. 3 января 1826 г. полк был окружен правительственными войсками и расстрелян картечью.

В отношении членов Северного и Южного тайных обществ и участников декабрьских событий в Петербурге и на юге России были организованы следствие и суд. Их содержание относится уже к правлению Николая I, однако, чтобы не обрывать связь преступления и наказания с фактической стороной дела, все это будет рассмотрено в данной главе (по большому счету и в чисто историческом плане процесс по делу декабристов означал одновременно и завершение эпохи Александра I, и начало правления Николая I).

Уже 17 декабря 1825 г. по инициативе Николая I был образован и сразу же приступил к работе «Высочайше утвержденный тайный комитет для изыскания соучастников возникшего злоумышленного общества». Чуть позже (14 января 1826 г.) из его названия было исключено слово «тайный», а 26 мая того же года — слово «комитет» заменено на слово «комиссия» (фактически это была Следственная комиссия по делу декабристов). Председателем комиссии был назначен военный министр А. Татищев, в числе ее членов значились: петербургский генерал-губернатор П. Голенищев-Кутузов, генерал-адъютанты А. Бенкендорф, А. Потапов, А. Чернышев, начальник Главного штаба И. Дибич и один из самых приближенных к царю сановников — действующий тайный советник А. Голицын. Работа следственной комиссии состояла в основном в допросах арестованных, в которых вначале самое активное участие принимал Николай I, проявляя при этом недюжинные способности сыщика и тюремщика. Одним арестованным он льстил, обещая снисхождение и покровительство их близким, других оскорблял, запугивал, прибегал к жестоким пыткам. Например, взбешенный упорством отставного капитана И. Якушкина, участника Отечественной войны 1812 г. и награжденного за храбрость боевым орденом, отказавшегося назвать имена товарищей по тайному обществу, царь закричал: «Заковать его так, чтобы он пошевелиться не мог». После этого он собственноручно написал записку коменданту Петропавловской крепости следующего содержания: «Присылаемого Якушкина заковать в ножные и ручные железа; поступать с ним строго и не иначе содержать как злодея». «Строго» — означало наполовину снизить ему полагающееся как арестованному питание (в ножных оковах Якушкин по воле царя пробыл три месяца). Всего Николай написал 150 таких записок коменданту крепости с указаниями не только того, в каких условиях содержать направляемого заключенного, но даже указанием, в какую камеру его посадить¹²⁶.

Итогом деятельности Следственной комиссии было своеобразное обвинительное заключение — «Его Императорскому Величеству высочайше утвержденной Комиссии для изыскания о злоумышленных обществах всеподданнейший доклад», в результате которого виновными признавался и предавался суду 121 человек (при этом не признавали себя виновными лишь четверо из них). Обвинение в этом докладе строилось в первую очередь на обвинении в цареубийстве и истреблении царского семейства, хотя следствие установило, что такие действия не шли дальше намерений и вообще не получили поддержки большинства членов тайных обществ.

1 июня 1826 г. Николай I издал Манифест об учреждении Верховного уголовного суда (над декабристами). Председателем Суда был назначен председатель Государственного Совета П. В. Лопухин, «а на случай болезни его» А. Б. Куракин. В состав суда входило 72 человека (18 членов Государственного Совета (в том числе М. М. Сперанский и Н. С. Мордвинов), 36 членов Сената, 3 представителя Синода и 15 высших военных и гражданских чинов. Министр юстиции Д. И. Лобанов-Ростовский был назначен генерал-прокурором суда и формально не входил в его состав, осуществляя над его деятельностью прокурорский надзор.

Составление как Манифеста, так и других актов об учреждении суда над участниками восстания и членами тайных обществ было поручено М. М. Сперанскому. Им, во-первых, был предложен процессуальный порядок работы суда, фактически выразившийся в заимствовании из важнейших политических судебных процессов второй половины XVIII в. (уже описанных в нашей книге): В. Я. Мировича в 1764 г., участников «чумного» бунта в Москве в 1771 г. и суда над Е. Пугачевым в 1775 г. Следует отметить, что при этом не были соблюдены нормы действовавшего в то время процессуального законодательства. Например, не было судебных заседаний с допросами подсудимых и вызовом свидетелей. Более того, от подсудимых тщательно скрывали даже сам факт предания их суду и об этом они узнали только из приговора. Самым сложным для суда (разумеется, с юридической точки зрения) было обоснование возможности применения к подсудимым смертной казни. Как уже отмечалось, смертная казнь была отменена указами Елизаветы и Павла I (на это ссылался Мордвинов, выступая против вынесения смертных приговоров). Тем не менее Сперанский доказывал, что эти указы не применимы к «двум пунктам» государственных преступлений — цареубийству и мятежу. При этом он ссылался на прецеденты вынесения смертной казни в России после издания этих указов. Как бы то ни было, но именно Сперанскому принадлежит «заслуга» в обосновании вынесения смертной казни заговорщикам¹²⁷.

Далее судьи из состава своих членов избрали Ревизионную комиссию, которая в течение двух дней опросила каждого подсудимого (в Петропавловской крепости по мере их поступления) по трем вопросам: «1. Его ли рукой были подписаны показания, данные Следственной комиссией? 2. Добровольно ли подписаны. 3. Были ли ему даны очные ставки?» (под давлением большинство отвечали утвердительно). Приняв к сведению результат деятельности Ревизионной комиссии и выслушав подобранные М. М. Сперанским законоположения и судебные прецеденты, суд пришел к выбору Разрядной комиссии из девяти членов (куда вошел и Сперанский). В ее задачу входило распределение преступлений по разрядам в зависимости от степени их тяжести; выбор меры наказания, соответствующего каждому разряду, и отнесения к тому или иному разряду каждого из 121 подсудимых. М. Сперанский разработал, а Разрядная комиссия приняла специально для данного Суда своеобразный уголовный кодекс. В нем все вмененные подсудимым преступления были разделены на три ряда: 1) цареубийство, 2) бунт, 3) мятеж воинский. В соответствии с этим все подсудимые были разбиты на одиннадцать разрядов (к первому — пять подсудимых, которым вменялись сверхтяжкие преступления — П. Пестель, К. Рылеев, С. Муравьев-Апостол, М. Бестужев-Рюмин, П. Каховский). Для составления приговора была избрана комиссия из трех человек. В нее вошел и Сперанский, он же практически и написал приговор. В соответствии с ним отнесенные к первому разряду осуждались к смертной казни четвертованием. Остальные к ссылке вечно на каторжную работу, к ссылке на каторжную работу, а потом бессрочно на поселение, к ссылке на поселение и в Сибирь, к разжалованию в солдаты. 10 июня 1826 г. Николай I подписал Указ о конфирмации, т.е. об утверждении приговора и внесении в него изменений. Он объяснял, что «из милосердия» смягчал определенные преступникам наказания. Это смягчение выражалось в том, что двадцати шести осужденным по первому разряду смертная казнь отсечением головы заменялась вечной каторгой, а пятерым осужденным по тому же разряду — двадцатью годами каторги и лишению чинов и дворянства и с последующей ссылкой на поселение. Были сделаны и некоторые другие «послабления». При этом царь отказался от утверждения приговора осужденных на смертную казнь четвертованием Пестелю, Рылееву, Муравьеву-Апостолу, Бестужеву-Рюмину, Каховскому, предложив Верховному уголовному суду самому принять окончательное решение (прозрачно намекнув на то, что желательным для него способом смертной казни указанных подсудимых явилось бы повешение). На следующий день, т.е. 11 июля 1826 г., Верховный уголовный суд, «сообразуясь с Высокомонаршим милосердием», приговорил П. Пестеля, К. Рылеева, С. Муравьева-Апостола, М. Бестужева-Рюмина и П. Каховского повесить. 13 июля 1826 г. смертный приговор был приведен в исполнение.

Характеристика особенностей материально-правового и процессуального аспекта суда над декабристами была бы не полной без упоминания о судебной расправе над «первым (по определению пушкиниста П. Щеголева. – А. Н.) декабристом» Владимиром Раевским. Он родился в 1795 г. в семье помещика средней руки, уездного предводителя. Учился в известном Благородном пансионе при Московском университете, окончив который в 16-летнем возрасте, был зачислен в кадетский корпус при Дворянском полку в Петербурге. Сразу же после выпуска в чине прапорщика получил назначение в артиллерию и принял непосредственное участие в Отечественной войне 1812 г. За проявленные в боях мужество и отвагу был награжден Золотой шпагой с надписью: «За храбрость», орденом Святой Анны 4-й степени и произведен вначале в подпоручики, а вскоре — в поручики. В январе 1817 г. по состоянию здоровья уволился из армии («за ранами»), но в июле 1818 г. вновь поступил на военную службу (полк, в котором он служил, располагался в Анкермане). В штабе армии (в Тульчине) он разнакомился с членами тайного общества «Союза Благоденствия» (будущими декабристами М. Фонвизиным, А. Юшневским, И. Бурцевым и другими) и был принят в члены этого общества. По рекомендации генерала М. Фонвизина Раевский переводится по службе в Кишинев в распоряжение начальника дивизии генерала М. Орлова (также будущего декабриста). Назначенный командиром роты, он в соответствии с Уставом «Союза Благоденствия» настоятельно боролся с недопустимостью рукоприкладства по отношению к солдатам и других злоупотреблений. Обучение солдат военному делу совмещал с передачей общеобразовательных знаний. Большое внимание уделял преподаванию солдат в дивизионной военной (ланкастерской) школе. Свою педагогическую деятельность Раевский эффективно использовал для просвещения солдат, разъясняя, например, слова «свобода», «равенство», «конституция». Рассказывал о Бруте, Вашингтоне, Франклине, Мирабо и других прогрессивных деятелях республиканской приверженности. Объяснял преимущества конституционного строя перед деспотическим. Знакомил слушателей с событиями внутренней и внешней политики, в том числе и о волнениях гвардейского Семеновского полка в Петербурге, при этом Раевский откровенно одобрял действия семеновцев и осуждал жестокость и несправедливость командира полка Шварца. Все это не могло остаться незамеченным и по представлению командира корпуса И. Сабанеева (поборника палочной дисциплины и других аракчеевских порядков в армии) командующий армией П. Витгенштейн дал согласие на арест Раевского. Случайно об этом узнал находившийся в это время в Кишиневе А. С. Пушкин и поспешил сообщить об этом самому Раевскому. Вот как об этом рассказывает в своих воспоминаниях, написанных уже в 1841 г., сам Раевский:

«1822 года, февраля 5, в 9 часов пополудни кто-то постучался у моих дверей...

– «Здравствуй, душа моя!» — сказал мне, войдя весьма торопливо и изменившимся голосом, Александр Сергеевич Пушкин.

– Здравствуй, что нового?

– Новости есть, но дурные. Вот почему я прибежал к тебе... Сабанеев сейчас уехал от генерала (имеется в виду Инзов. – А. Н.). Дело шло о тебе, я не охотник подслушивать, но, услышав твое имя, часто повторяемое, я, признаюсь, согрешил — приложив ухо. Сабанеев утверждал, что тебя непременно надо арестовать; наш Инзушко, ты знаешь, как он тебя любит, отстаивал тебя горою. Долго еще продолжался разговор, я многого не дослышал, но из последних слов Сабанеева ясно уразумел, что ему приказано, что ничего открыть нельзя, пока ты не арестован»¹²⁸.

Предупрежденный Пушкиным Раевский успел уничтожить некоторые наиболее компрометирующие его документы. 16 февраля Раевский был заключен в Тираспольскую крепость. На следствии он держался мужественно, и только благодаря его стойкости не была раскрыта деятельность Южного тайного общества. Тем не менее созданный по его делу военный суд вынес 21 марта 1823 г. обвинительный приговор, в котором подсудимый был признан виновным по следующим пунктам:

1) употребление в «прописях» ланкастерской и юнкерской школ слов «свобода», «равенство», «конституция» и разговоры об этих понятиях с офицерами и солдатами;

2) похвалы выступлению солдат Семеновского полка против своего командира;

3) панибратское отношение («фамильярность») к солдатам, протесты против телесных наказаний в армии;

4) призыв солдат «за Днестр» для присоединения к восставшим поселениям в Вознесенске»;

5) рассказы юнкерам о Мирабо и Квироге, о русской монархии, которая «управляется деспотизмом», и другие «либеральные» мысли;

6) какая-то тайная связь с капитаном Охотниковым (активным членом «Союза Благоденствия»), выявленная в их переписке.

Военный суд квалифицировал действия Раевского по артикулу 135 Воинского устава и приговорил его «лишить живота», т.е. к смертной казни. Однако кассационная инстанция — полевой аудиториат 2-й армии своим решением от 5 января 1824 г. не согласился с вынесенным приговором (сентенцией), указав, что в производстве по делу Раевского с самого начала были допущены нарушения законов столь существенные, что учесть доказанные поступки подсудимого от тех, в которых он только заподозрен, нет возможности. Однако Александр I, которому для утверждения поступило решение полевого аудиториата, отклонил его. Раевский продолжал оставаться узником Тираспольской крепости, когда 14 декабря 1825 г. в Петербурге произошло восстание, начатое членами Северного общества и поддержанное на Украине членами Южного общества. На следствии возник вопрос о связи Раевского с восставшими. Он был доставлен для допроса в Петропавловскую крепость, но следствие не смогло доказать желаемое, и было вынесено решение о том, что он не подлежит преданию суду о декабристском восстании. По повелению Николая I дело было направлено в специально для этого назначенный военный суд Литовского военного корпуса в Польше, а затем в созданную также специально по данному делу Особую комиссию, которая предложила вменить Раевскому в наказание пять с лишним лет лишения его свободы под следствием и судом, запретить ему выезд из избранного после освобождения места жительства и установить над ним строгий полицейский контроль (в дополнение к этому комиссия вынесла решение о лишении подсудимого дворянства, офицерского чина, боевого оружия, медали участника Отечественной войны, наградного Золотого оружия). Это решение было направлено великому князю Михаилу Павловичу. Тот считал предлагаемое Особой комиссией наказание Раевскому недостаточным, потребовал еще подвергнуть В. Раевского бессрочной высылке в Сибирь на поселение. 15 октября 1827 г. Николай I конформировал решение Особой комиссии с учетом предложения великого князя. Раевский в ноябре 1827 г. был препровожден из крепости, где он находился (в Замостье), к месту поселения — в село Олонки Иркутской губернии, в 85 километрах от Иркутска, где прожил 30 лет и где умер, и был похоронен в 1872 г.¹²⁹

За несколько лет до восстания декабристов в России произошли небывалые до этого волнения солдат, также расшатывавшие незыблемость самодержавия и вообще государственной власти. В первую очередь к ним следует отнести восстание военных поселенцев в г. Чугуеве на Украине и волнения гвардейского Семеновского полка в Петербурге в 1820 г. Первое было подавлено с жестокостью, необычной даже по аракчеевским меркам: 2 тысячи арестованных, 275 человек, приговоренных к 12 тысячам ударов шпицрутенами (по другим данным — 204 человека), 25 умерших от побоев, несколько сот сосланных в Оренбургский корпус¹³⁰. Нисколько не склонный к мягкотелости, завоеватель Кавказа, один из героев Отечественной войны 1812 г. генерал А. П. Ермолов писал в связи с этим: «Незавидное положение гр. Ар(акчеева) — усмирять оружием сограждан. Я подобное дело почал бы величайшим дня себя наказанием»¹³¹. Перенесемся на столетие вперед. Будущий «красный маршал» М. Тухачевский дважды жестоко подавлял восстания против советской власти. Первый раз — мятеж кронштадтских моряков и красноармейцев в марте 1921 г. Второе — крестьян Тамбовской губернии летом 1921 г. (и то и другое не спасло заместителя наркома обороны СССР от расстрела как врага народа в 1937 г.).

Прояснить причины как Чугуевского бунта солдат-военнопоселенцев, так и их жестокого наказания невозможно без обращения к истории военных поселений в России. Их зарождение и существование обычно связывается с именем Аракчеева, однако на самом деле эта идея родилась в уме самого Александра I, а Аракчеев был всего лишь «блистательным» ее исполнителем. В 1812 году Александр прочитал книгу французского генерала Серана, который предлагал проект создания особых военных поселений. Книга эта императору очень понравилась, и тот решил воплотить французскую идею в жизнь. Для этого он даже приказал перевести книгу на русский язык для Аракчеева (не знавшего французского языка), которому он решил поручить реализацию идеи о военных поселениях. Ее содержание сводилось к тому, что были организованы поселения государственных крестьян, которые одновременно вели сельское хозяйство и несли военную повинность. Для создания таких поселений государство не жалело средств. Для крестьян-солдат возводились поселения с добротными жилыми домами, церквами, школами, плацами для строевых занятий, госпиталями, типографиями и даже библиотеками. Аракчеев как умелый администратор превратил военные поселения в прибыльные хозяйства. Был создан специальный кредитный банк, выдававший поселениям ссуды на ведение хозяйства. Внедрялись передовые агрономические новшества, поощрялась торговля.

В экономическом отношении уровень жизни крестьян в поселениях был значительно выше, чем в обычных российских деревнях¹³².

Все на первый взгляд складывалось хорошо, но солдаты-крестьяне напрочь отрицали столь значительные, казалось бы, блага. И для этого были веские основания. «Новая жизнь для поселян превратилась в сущий ад. Дело в том, что их благоденствие доставалось тяжким трудом, да еще связанным с военной службой, мелочной регламентацией всего и вся, круглосуточным надзором за их жизнью, бытом, хозяйством, религиозными отправлениями, нравственностью и даже интимной жизнью. У Аракчеева были разработаны инструкции для военных поселян, казалось, на все случаи жизни: когда вставать, топить печь, выходить в поле или на военные учения, когда заключать браки и даже с кем, как кормить и воспитывать младенцев»¹³³.

Вся эта мелочная регламентация повседневной жизни поселенцев соединялась с жестокими средствами подчинения их установленным порядкам. Процветали побои (в особенности со стороны младших командиров) и батоги и шпицрутены. Этим и были вызваны и сам Чугуевский бунт, и та жестокость, с которой он был подавлен. В обществе и окружении царя носилась идея об отказе от военных поселений. На что Александр будто бы сказал: «Военные поселения будут существовать, хотя бы для этого пришлось выложить трупами всю дорогу от Петербурга до Новгорода»¹³⁴. К 1825 году около трети солдат было переведено на поселение. Однако в дальнейшем правительство убедилось, что волнения и бунты военных поселян свидетельствуют о том, что последние никогда не смирятся с существованием поселений, а те, в свою очередь, не могут явиться ни основой боеготовности армии, ни опорой самодержавия. Учитывая все это, а также то, что их содержание оказалось для казны слишком обременительным, Николай I отказался от идеи военных поселений¹³⁵.

Непосредственным поводом к волнению гвардейского Семеновского полка была жестокость и несправедливость командира полка Шварца в отношении солдат. Он жестоко наказывал их за малейшую провинность, часто нарушал при этом уставные нормы. По закону недисциплинированные солдаты решением командиров могли наказываться розгами. Избиение же кулаками и «подручными» предметами, наказания, унижающие достоинство человека, не разрешались. Шварц же вопреки этому часто бил солдат по лицу, щипал их за нос и губы, пинал ногой в живот, дергал за усы, плевал в лицо и заставлял плевать друг на друга. Однажды командир полка велел наказать тесаками солдата за то, что тот кашлял во время учения в манеже; другого рядового за то, что «весело смотрел», Шварц прямо во время церемониального марша ударил так, что тот «из передней шеренги очутился в задней», в другой раз он ударил солдата в живот ногой. В итоге солдаты отказались повиноваться своим начальникам. Вечером одна из рот полка самовольно собралась на перекличку, вызвала начальство и принесла жалобу на Шварца, в том числе и с требованием о замене его на посту командира полка. Роту арестовали и отправили в Петропавловскую крепость. В поддержку арестованных поднялся весь оставшийся полк. И этих солдат ждала та же участь — арест и крепость¹³⁶. Разумеется, что волнения были жестоко подавлены, а следствие и суд (военно-судная комиссия) нашли виновных. Девяти солдатам (признанным возмутителями) было вынесено наказание в виде получения 6 тысяч ударов (6 раз сквозь строй батальона) — практически это означало мучительную казнь, однако все они выдержали это бесчеловечное наказание палками, а затем ссылку на вечную каторгу в Сибирь (не все судьи были согласны с таким наказанием; так, начальник военно-судного управления генерал-майор Булычев вообще не согласился с обвинением, предъявленным солдатам, возложив всю ответственность на командира полка Шварца). Основная масса солдат была передислоцирована по другим войсковым формированиям (в Оренбург, на Кавказ, в другие места).

К уголовной ответственности был привлечен и сам командир полка — Шварц. Военный суд признал его виновным в доведении солдат до преступления и приговорил последнего к смертной казни, однако против этого было и военное руководство (в лице военного министра Аракчеева и командира гвардейского корпуса Васильчикова), и сам царь Александр I. Он писал Аракчееву: «Меня ничто не убедит, что возмущение полка произошло от жестокого обращения с оным полковника Шварца... По моему убеждению, тут кроются другие причины». В итоге Александр не согласился с наказанием, вынесенным Шварцу военным судом, и заменил его следующим: «Полковника Шварца отставить от службы с тем, чтобы впредь никуда не определять, избавляя его от строжайшего наказания в уважение прежней долговременной и усердной службы, храбрости и отличия, оказанных им на поле сражения». Высокие покровители мучителя солдат сделали, однако, возможным дальнейшее прохождение им воинской службы. В 1823 году Аракчеев взял его на службу в Департамент военных поселений, четыре года спустя по протекции великого князя Михаила Павловича ему было обеспечено быстрое продвижение по службе на Кавказе с получением генеральского звания. Тем не менее он в 1850 г. «по приговору военного суда за жестокие наказания и истязания нижних чинов исключен из службы «навсегда» с воспрещением въезда в столицу».

Но точка на судебной перспективе данного дела не была еще поставлена. Намек императора на то, что дело было не только в солдатах и Шварце, был понят высшими военачальниками. Следствие обнаружило, по их мнению, «истинно виновных» в случившихся в Семеновском полку событиях. К ответственности были привлечены офицеры (один за попустительство происшедшего, а фактически за человеческое отношение к солдатам, другие — за нелюбовь к Шварцу и признание его во всем виновным). Тридцать из них, несмотря на проявленную ими в боях храбрость и полученные за это отличия, были разосланы по армейским полкам, а четверым вынесены суровые наказания. Подполковник Кашкаров, подполковник Вадковский, отставной полковник Ермолаев — к смертной казни, а майор Щербатов — «лиша чина, орденов, дворянского и княжеского достоинства, наказать на теле». Все они по нынешним меркам были молодыми людьми (34, 30, 31 и 27 лет), все награждены боевыми орденами за проявленное мужество в период Отечественной войны 1812 г. Уже в 1826 г. Николай I смягчил храбрым офицерам невиданно суровое наказание, приказав отправить Вадковского и Кашкарова в Кавказский корпус, предварительно выдержав их в крепости соответственно два и два с половиной года, а Щербатова и Ермолаева направить туда же, на Кавказ, рядовыми, «впредь до выслуги»¹³⁷.

Следует отметить, что в царствование Александра I в России впервые за всю ее послепетровскую историю не наблюдалось серьезных крестьянских волнений (напомним, что в менее чем пятилетнее царствование Павла I крестьянские волнения, подавленные войсками, охватили 32 губернии) и, соответственно, снижался уровень преступлений, квалифицированных в качестве государственных (антиправительственных). Тому есть серьезное обоснование. Первое достаточно традиционное. Это — Отечественная война 1812 г., когда «между обществом, народом и армией установилась живая органическая связь, которая стала одним из решающих факторов в победе России над Наполеоном»¹³⁸ (достаточно указать лишь на тот большой урон, который наносили противнику партизанские отряды, в том числе состоящие и из крепостных крестьян). Крепостные крестьяне как в виде солдат регулярной армии, так и бойцов партизанских отрядов на время оставили свои так жестоко ущемляемые помещиками-крепостниками права и интересы, принеся их в жертву интересам государства и нации (подобное повторилось и в Великую Отечественную войну 1941–1945 гг., которая была выиграна только по той же причине: колхозники, рабочие и интеллигенция, как на фронте, так и в тылу, оставили на время свои претензии к власти (в первую очередь к Сталину) и также на первое место поставили борьбу с фашистскими оккупантами). Однако была и вторая причина, заключающаяся в особенностях правления Александра I как российского императора. Именно при нем, как уже отмечалось, были сделаны первые шаги в направлении к отмене крепостного права.

История не донесла до нас и особенно ярких уголовных дел о коррупции высших должностных лиц государства. Разумеется, что взяточничество и мздоимство при Александре никуда не делись, однако масштабы его были уже не те, что, например, при Петре I и Екатерине II. По крайней мере сенсационных свидетельств этому нет. Все такие преступления как бы спустились вниз, в чиновничество мелкой и средней руки, судейских и приказных. Даже А. С. Пушкин в своем стихотворении «На выздоровление Лукулла (подражание латинскому)», воспринятом в обществе как сатира на министра народного просвещения и президента Академии наук С. С. Уварова, навек запечатлел всего лишь факт, что тот в качестве президента Академии наук бесплатно пользовался дровами академии («И воровать уже забуду // Казенные дрова!»)¹³⁹. Согласимся, что масштаб этого должностного злоупотребления не впечатляет.

Относительно благополучно обстояло дело и с преступлениями против личности, в первую очередь с убийствами, о чем с 20-х гг. XIX в. существуют уже статистические данные (ниже они приводятся и анализируются). Последнее свидетельствует об известной прочности правопорядка Александровского времени и достаточно сильной полицейской власти, способной поддерживать этот правопорядок.

С началом царствования Александра I совпадают, по мнению М. Н. Гернета, «попытки регулярного собирания статистических сведений о преступности, по крайней мере, по некоторым местам лишения свободы»¹⁴⁰. Фактически это есть начало формирования официальной уголовной статистики. Подсчитывалось количество тюремного населения, но в принципе применительно к тому времени эти цифры свидетельствовали о количестве, выражаясь по-современному, «зарегистрированных» (т.е. ставших известными и получивших официальное на них реагирование) совершенных преступлениях (правда, без распределения их по видам). В результате архивных изысканий М. Н. Гернет установил, что московский губернатор еженедельно представлял царю «ведомость об арестантах и колодниках, содержавшихся по московским присутственным местам. Ведомость была составлена по программе, включающей в себя указания: а) отчетного периода; б) числа оставшихся в местах заключения к началу недели; в) числа прибывших за неделю; г) числа выбывших за тот же срок и д) числа оставшихся к концу недели. Кроме того, ведомость содержала в себе эти сведения по каждому судебному или присутственному месту отдельно». В соответствии с этим получается, что в тюремных заведениях Москвы в 1802 г. находилось (суммарно) примерно 258 чел., а в 1806 г. в те же заведения поступило приблизительно 5000–7000 новых арестантов. В 1820 году особым циркуляром Министерства внутренних дел всем губернаторам предписывалось представлять по особой форме ежегодно статистические сведения о числе арестантов, находящихся в местах заключения. По подсчетам М. Н. Гернета, таковых оказалось 51198 человек (при этом самые крупные контингенты приходились на сибирские города на пути ссылки на окраины: в местах заключения Екатеринбурга — 5652, Перми — 4320, Тюмени — 4090). С 1829 года в такие данные стали включаться и сведения о тех преступлениях и проступках, за совершение которых попадали в места заключения обвиняемые и осужденные. Так, по данным М. Н. Гернета, в петербургской городской тюрьме содержалось 3858 мужчин и 685 женщин. По видам проступков и преступлений и по своей численности этот контингент подразделялся следующим образом: 1) пересыльная группа (без уточнения совершенных преступлений); 2) осужденные за кражу; 3) содержавшиеся за долги; 4) осужденные за нарушение паспортных правил; 5) осужденные за побеги; 6) осужденные за бродяжничество; 7) за порчу (т.е. фальсификацию) вина. Следует отметить, во-первых, незначительное количество лиц, отбывающих наказание за преступления против личности (17 мужчин и 5 женщин; за отравление — две женщины и за увечье — 17 мужчин). Во-вторых, для современного читателя достаточно странным будут сведения о совершении осужденными таких, по меркам сегодняшнего дня «экзотических» преступлений, как то, что они «долго не были на исповеди», за покушение на самоубийство, за незаконную женитьбу, за неповиновение родителям, за «дурное поведение и распутную жизнь» (все, однако, в соответствии с «Уложением царя Алексея Михайловича», воинскими артикулами и отдельными указами уголовно-правового характера). При этом М. Н. Гернет справедливо указывает, что «приведенные цифры не имеют безусловной достоверности и являются показателями лишь до некоторой степени»¹⁴¹.

На это же время приходится и проведение первых в России научных исследований по уголовной статистике и криминологии. В 1823 году академиком Г. Германом был прочитан доклад «Исследование количества суицидов и убийств, совершенных в России в течение 1819 и 1820 годов» (доклад был опубликован в «Записках Императорской Академии наук» в 1832 г.)¹⁴². Известно, что не только западные, но и наши учебники по криминологии до сих пор пионером в области уголовной статистики называют известного бельгийского ученого Кетле, хотя его первое уголовно-статистическое исследование преступности было опубликовано в 1835 г. В свое время о приоритете в этом отношении русского академика Германа поставил вопрос М. Н. Гернет. В своем ставшим классическим труде «Моральная статистика (Уголовная статистика и статистика самоубийств)» он высказывал мысль, что имя Германа — «незаслуженно позабытое и оставшееся до сих пор неизвестным»¹⁴³. (Кстати говоря, М. Н. Гернет называл имя и иностранного исследователя — бельгийца Дюкпетьо, опубликовавшего также ранее Кетле (в 1827 г.) работу по уголовной статистике («О справедливом попечении и особенно о влиянии нищеты и достатка, невежества и образования на число преступлений»), однако и это имя для современного криминолога является если не забытым, то полузабытым.) Указанная характеристика русского академика была сделана в 1922 г., но, по сути дела, мало что изменилось и поныне. В связи с этим публикация данного труда Германа, например, в «Российском криминологическом взгляде»¹⁴⁴, является хотя и запоздалым, но справедливым «возвращением к жизни» как его имени, его заслуг в области уголовной статистики и криминологии, так и непосредственно самого статистического исследования.

Т. Герман (по другим источникам, К. Герман) — немец по происхождению, выпускник Геттингентского университета, в 1806–1819 гг. преподавал в С.-Петербургском университете и одновременно в 1806–1808 гг. — редактор первого в России «Статистического журнала»; в 1811–1834 гг. — служил начальником статистического отделения Министерства внутренних дел. В 1816–1817 гг. Герман читал лекции по политической экономии и статистике группе будущих декабристов (П. Пестелю, Н. Муравьеву и другим)¹⁴⁵.

В результате своего исследования Т. Германом были получены следующие данные: в 1819–1820 гг. в России было совершено 941 самоубийство и 740 убийств. Географически это выглядело следующим образом.

Центр России (самоубийства: 1819 г. — 232, 1820 г. — 231; убийства — 161 и 167); плато Волги или восточная часть Уральского плато (102 и 98; 140 и 122); Тверская, Псковская и Смоленская губернии (72 и 51; 40 и 33); Северное плато из 7 губерний (87 и 78; 141 и 141); Балтийское плато — губернии Эстляндия, Лифляндия и Курляндия (38 и 57; 9 и 8); западные губернии — Белорусская и Могилевская (105 и 115; 65 и 55); Малороссия (216 и 252; 115 и 143); Степное плато — Астраханская губерния, Таврическая губерния, Кавказ, Грузия и земли донских казаков (31 и 29; 70 и 70; примечательно, что краж в этом регионе совершалось в шесть раз больше чем в целом по России); Сибирь (45 и 44; 45 и 54).

На что хотелось бы обратить при этом внимание? Во-первых, на четко выраженный социологический (социально-психологический, социально-экономический и этический) подход автора к исследуемой им проблеме. Процитируем лишь первый абзац доклада Германа: «Поскольку основные причины данных преступлений обычно заключаются в крайностях, жестокости нравов или в крайних проявлениях учтивости, которые перерастают в эгоизм, в безбожии или фанатизме, в анархии или в угнетении, в крайней бедности или в чрезвычайной роскоши; сводка этих преступлений, совершенных в течение нескольких лет, позволила бы, по крайней мере, частично изучить нравственное и политическое состояние нации». Как современно звучат эти слова даже применительно к российской действительности начала XXI в. Здесь уместны отсылки и к «жестокости нравов», и к «безбожию», и к «анархии» и «крайней бедности или чрезвычайной роскоши» (в последнем случае убийство бомжей криминологически уравнивается убийством олигархов). А уж насчет «нравственного и политического состояния нации», как говорится, ни убавить, ни прибавить.

И, во-вторых, поражает признание автором существенной роли в объяснении исследуемых им самоубийств и убийств географических начал преступности: «Но для того, чтобы такая сводка (статистика. – А. Н.) соответствовала поставленной цели, необходимо, чтобы количество этих преступлений было точным, и они были, по крайней мере, немного связанными с условиями жизни людей и местами, где было совершено преступление...» Согласитесь, читатель, что такой подход вполне сопоставим с современным понятием и значением географии преступности как «пространственно-временного распределения уголовно наказуемых деяний (по уровню, структуре, динамике), связанного со спецификой различных регионов мира, разных стран или административно-территориальных единиц одной страны (выделено нами. – А. Н.), с численностью, структурой и расселением населения на изучаемых территориях, со своеобразными формами организации жизни людей, условиями их труда, быта, отдыха, культуры, национальных традиций и иных особенностей»¹⁴⁶.

По географическому признаку Герман делит территорию России на ряд регионов, в которые входят губернии, территориально связанные или примыкающие друг к другу: Центр России (плато Оки), плато Волги, Северное плато и др. И сравнивает количество совершенных в них самоубийств и убийств. Его статистическое исследование выделяет существенное различие в количестве совершаемых в тех или иных регионах самоубийств и убийств, и, что особенно важно, при объяснении этого феномена он делает попытку связать эти данные, например, с распространением в этих регионах пьянства, с экономическим положением основного населения. При этом обращает на себя внимание достаточно скромная самооценка автора результатов своего статистического исследования (в частности, он признавал, что для окончательных выводов «нужно приводить данные нескольких лет»).

И, наконец, последнее, связанное с оценкой доклада непосредственно тогдашним руководством академии. После того как Герман сделал свой доклад на заседании Академии наук, он направил его текст президенту академии А. С. Шишкову, более известному как основатель «Беседы любителей русского слова», в противовес литературным консервативным традициям которой был создан «Арзамас» (Жуковский, Батюшков, Вяземский, юный Пушкин и др.). Президент дал резко отрицательный отзыв: «Статью о исчислении смертоубийств и самоубийств, приключившихся в два минувших года в России, не почитаю к чему-нибудь нужною, но и вредною. Первое: какая надобность знать о числе сих преступлений. Второе: по каким доказательствам всякий читатель может удостоверен быть, что число сие отнюдь не увеличено. Третье: к чему извещение о сем может служить. Разве к тому только, чтобы колеблющийся преступник, видя пред собою многих предшественников, мог почерпнуть из того одобрение, что он не первый к делу приступает. Мне кажется, подобные статьи, неприличные и обнародование оных подлежало бы к тому, кто их прислал для напечатания, отослать назад с замечаниями, чтобы и впредь над такими пустыми вещами не трудился. Хорошо извещать о благих делах, а такие как смертоубийства и самоубийства должны погружаться в вечное забвение» (Журнал Министерства юстиции. 1866. XXX. Т. 4. С. 664–665). Как известно, в Советском Союзе уголовная статистика вышла из-под запрета лишь во времена горбачевской перестройки. Отношение А. С. Шишкова вполне соответствует мотивации закрытия уголовной статистики власть предержащими в не столь уж давние советские времена. Не будем принижать их интеллектуальные способности. Уголовная статистика была закрытой, так как и в Политбюро ЦК КПСС прекрасно понимали, что ее открытость по-иному представила бы миру (как отмечал в своем статистическом исследовании Герман) «нравственное и политическое состояние» государства и общества (пусть даже и «развитого социализма»).

Уголовно-правовые представления о преступности и наказуемости в публицистике и художественной литературе. В. А. Жуковский о смертной казни. Ранняя вольнолюбивая поэзия А. С. Пушкина и «Борис Годунов» как отражение его зрелых государственно-правовых взглядов. Как и в прежние времена, идеи законности и правосудия, в том числе и преступления, и наказания, интересовали не только юристов по профессии, но и писателей и публицистов, что находило отражение в их творчестве. Сейчас, например, может быть, кажется и странным, что один из самых крупных российских поэтов (предтеча Пушкина) В. А. Жуковский — автор известных романтических баллад, не только интересовался проблемой смертной казни, но и посвятил ей специальную статью «О смертной казни». В ней он выступил принципиальным ее защитником, доказывая ее предупредительное значение, но лишь в случае непубличного ее исполнения. «Вместо того чтобы показать на уродливое, варварское, отвратительное совершение казни, начали нападать на саму казнь, которая не что иное, как представление строгой правды, преследующей зло и спасающей от него порядок общественный, установленный самим Богом. Говорят, смертная казнь бесполезна, ибо она никого не пугает, никого не воздерживает от злодейства, не исправляет злодея неоткрытого, а злодея осужденного лишает возможности исправления. Смертная казнь, как угрожающая вдали своим мечом Немезиды, как страх возможной погибели, как привидение, преследующее преступника, ужасна своим невидимым присутствием, и мысль о ней, конечно, воздерживает многих от злодейства. Но зрелище смертной казни — такое зрелище, каким обыкновенно забавляют праздный народ, столь ищущий сильных, чувственных потрясений, отрицательно само по себе, безнравственно по своему впечатлению, и не только не исполняет своей цели, то есть не ужасает, не остерегает, не пробуждает совести преступника тайного и не воздерживает человека, способного на явное преступление, напротив, делает, так сказать, привлекательной потехою ужас казни... Не уничтожайте казни, но дайте ей образ величественный, глубоко трогающий и ужасающий душу… Совершение казни не должно быть зрелищем публичным; оно должно быть ограничено таинственностью страха Божия. Место, на котором совершается казнь, должно быть навсегда недоступно толпе»¹⁴⁷.

Как оценить эти взгляды поэта на смертную казнь? В контексте с уголовным законодательством об этом наказании европейских стран (Франция, Швейцария, Германия), регламентирующим публичное исполнение смертной казни, — достаточно либеральное. Более того, Жуковскому удалось доказать не только бесчеловечность приведения смертного приговора в исполнение, но и то, что оно вовсе не способствовало предупреждению совершения новых преступлений и тем самым было лишено предупредительного характера (и в этом он сближался с позицией Беккариа, в принципе отрицавшего смертную казнь как уголовное наказание).

Жизненные обстоятельства вовлекали романтического поэта в сферу действия уголовного права и по другим поводам. В первую очередь здесь следует выделить многочисленные попытки Жуковского добиться смягчения участи осужденных декабристов. Дело в том, что в 1826 г. Николай I предложил Жуковскому быть учителем своего восьмилетнего сына, великого князя Александра, будущего императора (Александра II). Произошло это вопреки желанию самого царя, испытывавшего неприязнь к поэту, а лишь по инициативе царицы Александры Федоровны. И в этом «ранге» Жуковский сразу же попал в поле зрения III отделения, оказавшись объектом его надзора (по логике жандармов за наставником будущего императора надо было приглядывать и приглядывать). В частности, перлюстрации подверглась его переписка. Это приводило поэта в раздражение, и он в письме от 4 (17) декабря 1827 г. одному из своих друзей с явным расчетом на своих жандармских надзирателей высказывался по этому поводу следующим образом: «Удивительное дело! Ты только 12 ноября получил первое письмо мое. Итак, ты не получил многих. Не понимаю, что делается с письмами. Их читают, это само по себе разумеется. Но те, которые их читают, должны бы по крайней мере исполнять с некоторою честностью плохое ремесло свое. Хотя бы они подумали, что если уже позволительно им заглядывать в чужие тайны, то никак не позволено над ними ругаться и что письма, хотя читаные, доставлять должны. Вот следствие проклятого шпионства, которое ни к чему вести не может. Доверенность публичная нарушена; то, за что в Англии казнят, в остальной Европе делается правительствами. А те, которые исполняют подобные законные беззакония, на них не останавливаются, пренебрегают прочитанными письмами и часто оттого, что печать худо распечаталась, уничтожают важное письмо, от которого часто зависит судьба частного человека! И хотя бы какая-нибудь выгода от такой нравственности, обращенной в правило! Что могут узнать теперь из писем? Кто вверит себя почте? Что ж выиграли, разрушив святыню — веру и уважение к правительству? — Это бесит! Как же хотеть уважения к законам в частных людях, когда правительства все беззаконное себе позволяют? Я уверен, что самый верный хранитель общественного порядка есть не полиция, не шпионство, а нравственность правительства. В такой семье не будет беспорядка, где поведение родителей образец нравственности; то же самое можно сказать и о правительствах и народах. Искренний и великодушный образ действия — признак и в то же время гарантия могущества. Меры, предпринимаемые для сохранения спокойствия, чаще всего бывают подлинной причиной народных волнений; вместо того чтобы умиротворять, они возбуждают беспокойство»¹⁴⁸.

Приходится лишь удивляться смелости наставника будущего императора, так как весь полицейский произвол насаждался именно императором действующим.

Свою «приближенность» к императору и его окружению Жуковский использовал лишь в одном направлении: в своих многочисленных попытках как-то облегчить участь осужденных в качестве политических преступников. Это, например, неудавшаяся попытка выпросить у царя помилование одному из видных идеологов декабристского движения Н. Тургеневу, заочно осужденному к смертной казни. Известно, что заступничество поэта вызвало резкое раздражение у Николая I¹⁴⁹ . Примерно в это же время Жуковский наметил проект амнистии для всех, кто был осужден по обвинению по делу декабристов и за участие в тайных обществах. Разумеется, что после случая с Н. Тургеневым и указанной реакцией царя Жуковский понял, что время для такого ходатайства еще не наступило. Интересна в этом отношении судьба ходатайства Жуковского в отношении разрешения восемнадцатилетней жене Якушкина (по мнению царя, одного из опасных для режима декабристов) уехать к мужу в Сибирь. По просьбе матери Якушкиной (Н. Н. Шереметьевой) Жуковский обратился с письменной просьбой к всесильному тогда князю Голицыну, и тот разрешил жене ехать к мужу. Однако из-за болезни детей эта поездка была отложена, и тогда уже Бенкендорф запретил такую поездку («Но как сим дозволением вы в свое время не воспользовались, то и не можете ныне оного получить»).

В 1832 году по обвинению в политической крамоле был запрещен журнал «Европеец», издаваемый И. Киреевским (журнал ценили Пушкин, Языков, Боратынский, Чаадаев). Жуковский обратился с письменной просьбой о снятии запрета к самому царю¹⁵⁰, а также к Бенкендорфу. Разумеется, что это ничего не изменило. На уверения же поэта, что он ручается за благонадежность Киреевского, Николай I ответил: «А за тебя кто поручится?»¹⁵¹.

Как это ни покажется странным, но Жуковскому пришлось испытать на себе роль подозреваемого в серьезных проступках. Инициатива такого обвинения поэта исходила от самого Бенкендорфа. Дело в том, что сразу же после смерти Пушкина по личному распоряжению Николая I Жуковскому пришлось принять участие в посмертном обыске квартиры покойного и изучении его бумаг. Царь боялся, что среди них могут быть и антиправительственные. В помощь поэту был назначен помощник Бенкендорфа — Дубельт (второе лицо в III отделении). Изъятые из квартиры бумаги изучались на квартире Жуковского, но ключи от двух сундуков, в которых находились рукописи Пушкина, были у обер-шефа жандармов России. Жуковским был составлен подробный реестр этих бумаг. И уже только этим русская культура должна быть признательна Жуковскому за сохранение архива Пушкина. Насчет же предполагавшегося «компромата» Жуковский в письме к Бенкендорфу сообщал: «Одним словом, нового предосудительного не нашлось ничего и не могло быть найдено. Старое, писанное в первой молодости, то именно, около чего вертелись все предубеждения, на нем лежавшие, все, как видно, было им самим уничтожено (сколько можно судить теперь); в бумагах его не осталось и черновых рукописей». В этом же письме Жуковский, в который раз, но теперь уже посмертно заступался за покойного поэта, прямо обвинял Бенкендорфа в беспричинном преследовании Пушкина и ограничении его свободы; резко расходясь с шефом жандармов в понимании преступного и наказуемого. «В Ваших письмах нахожу выговоры за то, что Пушкин поехал в Москву, что Пушкин поехал в Арзрум. Но какое же это преступление? Наконец в одном из писем вашего сиятельства нахожу выговор за то, что Пушкин в некоторых обществах читал свою трагедию прежде, нежели она была одобрена. Да что это за преступление? Кто из писателей не сообщает своим друзьям своих произведений для того, чтобы слышать их критику?»¹⁵².

Этим можно было бы и ограничиться насчет участия Жуковского в следственных действиях по делу о дуэли Пушкина, если бы не одно но. Бенкендорф обвинил поэта в том, что тот утаил от просмотра часть рукописей и спрятал их, о чем уведомил Николая I. Жуковский был возмущен и в том же письме Бенкендорфу отвечал на такое обвинение следующим образом: «Но я услышал от генерала Дубельта, что ваше сиятельство получили известие о похищении трех пакетов от лица доверенного. Это доверенное лицо могло подсмотреть за мною только в гостиной, а не в передней, в которую вела запечатанная дверь из кабинета Пушкина, где стоял гроб его и где бы мне трудно было действовать без свидетелей. В гостиной же точно в шляпе моей можно было подметить не три пакета, а пять... Эти пять пакетов были просто оригинальные письма Пушкина, писанные им к его жене, которые она лично сама вызвалась дать мне прочитать... Само по себе разумеется, что такие письма, мне вверенные, не могли принадлежать к тем бумагам, кои мне приказано было рассмотреть»¹⁵³. Правда, с точки зрения адресата (т.е. шефа жандармов), Жуковский был неправ. Что значит личные письма, что значит письма мужа жене. Вот в них-то, может, и будет обнаружено истинное политическое лицо поэта. Шеф жандармов, конечно же, помнил, как именно в письмах к жене умерший поэт проговаривался о своем истинном отношении к царю, двору и своим придворным обязанностям. Да и сам Жуковский в глазах Бенкендорфа был не настолько благонадежным, чтобы не допустить возможность утаивания им от III отделения тех или иных документов.

И заступничество за декабристов, и переписка с Бенкендорфом о литературном наследии Пушкина и просмотре оставшихся после него рукописей справедливо оценивались биографом Жуковского А. Н. Веселовским как «гражданский подвиг» поэта¹⁵⁴.

Время шло, но Жуковский не оставил своего намерения ходатайствовать за облегчение участи декабристов и других политических осужденных. Он использовал для этого свое в качестве наставника наследника престола путешествие по России. В мае 1837 г. в Вятке он встретился с сосланным туда А. И. Герценом, и по личной просьбе поэта в конце того же года тот был вначале переведен во Владимир, а вскоре получил и свободу. Впоследствии, когда Герцен в эмиграции развернул свою революционную деятельность, Николай I говорил, что он «этого Жуковскому никогда не простит». В Сибири он встречался со многими репрессированными декабристами и уже теперь попытался убедить царя амнистировать осужденных. Конечно же, об амнистии не могло быть и речи, но все же под влиянием Жуковского некоторое облегчение участи декабристов произошло (уменьшены сроки ссылки, некоторые были переведены на поселение). Добился Жуковский и облегчения участи члена тайных обществ декабристов — поэта, драматурга и писателя Ф. Н. Глинки, сосланного в Олонецкую губернию. Он был переведен сначала в Петрозаводск, а затем в Тверь и Орел.

Неоднократно пытался Жуковский смягчить наказание и поэту В. Кюхельбекеру, убедив в необходимости этого даже Бенкендорфа, но царь был непреклонен. Через царицу Жуковский делал попытки освободить от кавказской ссылки и Лермонтова, которого считал преемником Пушкина, но и эти хлопоты были безуспешны.

Все это постоянно вызывало раздражение царя. Расходился он с поэтом и в педагогических взглядах относительно воспитания наследника престола. Второй наставник — Кавелин был щедро награжден царем, а Жуковский обойден наградой. Поэт так писал об этом в своем дневнике: «Два курьера через Лондон привезли ленту и брильянты Кавелину, а мне оплеуху»¹⁵⁵. Но особенно взбесило царя письмо Жуковского к царице, в котором тот сообщал ей о недопустимости грубости наследника. Наставник тут же, т.е. в 1839 г., был отправлен в отставку.

Неоценима роль Жуковского и в избавлении от крепостной неволи известного украинского поэта и художника Т. Г. Шевченко. Тот был выкуплен у помещика по плану, предложенному Жуковским. По его просьбе знаменитый Брюллов написал портрет Жуковского, который был разыгран в лотерее. Портрет был выкуплен за две с половиной тысячи рублей, и на эти деньги Шевченко был отпущен помещиком на свободу¹⁵⁶.

В контексте основного содержания нашего труда (преступление и наказание в отечественной истории) государственно-правовые и вообще политические взгляды А. С. Пушкина интересуют нас прежде всего с точки зрения его понимания пределов самодержавной власти и в связи с этим его отношения к вариантам ее ограничения, в том числе законным и незаконным, выражающимся в мятеже, бунте и других государственных преступлениях. В литературоведении этому посвящена обширная литература, в связи с чем в канву юридических об этом суждений автор по мере необходимости вплетает и литературоведческие оценки, подчас не только противоречащие юридическому анализу, но во многом и уточняющие его.

Известно, что оценка политических идеалов Пушкина исследователями его творчества не является однозначной. Можно сказать, что существует целый спектр таких оценок. Среди них есть и диаметрально противоположные. Так, с одной стороны, по мнению В. А. Жуковского, «Пушкин... решительно был (Жуковский оговаривает, что его слова относятся к последним дням жизни поэта. – А. Н.) утвержден в необходимости для России чистого, неограниченного самодержавия, и это не по одной любви к нынешнему государю, а по своему внутреннему убеждению, основанному на фактах исторических...»¹⁵⁷. С другой стороны, он признается не просто революционером, а даже идеологом «мужицкой революции» (Л. Войтоловский)¹⁵⁸. В промежутках этих крайностей оценка политико-государственных взглядов поэта также распадается на гамму оттенков. К ним то, например, относят его приверженность к конституционной монархии, то, напротив, признают его роль идеолога декабристского движения, то считают его выразителем интересов либерального дворянства. Следует отметить, что, несмотря на всю противоречивость этих оценок политического мировоззрения Пушкина, следы каждой из них так или иначе можно отыскать в фактах его биографии и в его творчестве. Более того, эти взгляды не были ни однозначны, ни неизменны.

Возьмем лицейский период его жизни. Шестнадцатилетним лицеистом опубликовано стихотворение «Лицинию», написанное под влиянием сатиры Ювенала в виде монолога республиканца-демократа, покидающего в негодовании «развратный Рим». В соответствии с этим такие выражения, встречающиеся в этом стихотворении, как «Навек оставлю Рим: я рабство ненавижу» и «Я сердцем римлянин; кипит в груди свобода», следует понимать как согласие автора с республиканской формой правления. Однако в написанном в то же время «Наполеоне на Эльбе» поэт высказывает сочувствие «законным царям», а спустя год воспевает в качестве героя того, кто «мстил за лилии Бурбона» («Принцу Оранскому»), т.е. в споре за власть «законных» самодержцев (Бурбоны) и «незаконных» (Наполеон) высказывал симпатии первым.

Республиканские приверженности шестнадцатилетнего лицеиста, конечно же, в первую очередь объяснялись влиянием А. П. Куницына, преподававшего в Лицее курс нравственно-политических наук, к которым относились и собственно юридические дисциплины. Страстный поборник идей школы естественного права, Куницын в своих лекциях высказывался против самодержавной формы правления и крепостничества. Эти идеи оказали влияние не только на формирование политического мировоззрения Пушкина-лицеиста, но и на его литературное творчество. В автобиографических записках поэта («Из лицейского дневника») 10 декабря 1815 г. им сделана следующая запись: «Вчера написал я третью главу «Фатама, или Разума человеческого: Право естественное».

Противопоставление же в ранних стихотворениях начинающего поэта «законных» царей «незаконным» может быть объяснено громадным воздействием на формирование политического мировоззрения Пушкина событий Отечественной войны 1812 г. Через Царское Село проходили русские войска, направлявшиеся к западным границам (как регулярные части, так и отряды ополченцев). Военные события в это время были определявшими и распорядок жизни Лицея, и думы, и чаяния лицеистов. Лицей буквально жил известиями, приходившими с полей сражений. И. И. Пущин вспоминал в своих «Записках о Пушкине»:

«Жизнь наша лицейская сливается с политическою эпохою народной жизни русской: приготовлялась гроза 1812 года. Эти события сильно отразились на нашем детстве. Началось с того, что мы провожали все гвардейские полки, потому что они проходили мимо самого Лицея, — мы всегда были тут, при их появлении: выходили даже во время классов, напутствовали воинов сердечною молитвою, обнимались с родными и знакомыми — усатые гренадеры из рядов благословляли нас крестом. Не одна слеза тут пролита!..

Газетная комната (род читального зала. – А. Н.) лицеистов никогда не была пуста в часы, свободные от классов; читались наперерыв русские и иностранные журналы, при неумолкаемых толках и прениях, — всему живо сочувствовалось у нас: опасения сменялись восторгами при малейшем проблеске к лучшему. Профессора приходили к нам и научали нас смотреть за ходом дел и событий, объясняя иное, нам недоступное».

Одним из источников, откуда лицеисты получали сведения о военных событиях и их политическую оценку, был журнал «Сын Отечества», оказывавший огромное влияние на формирование политического мировоззрения лицеистов в целом. Этот журнал отражал наиболее прогрессивные взгляды на войну 1812 г. как на борьбу народов за свою свободу, национальную независимость против рабства. В соответствии с этим Наполеон представлялся врагом свободы. Резкой критике подвергалось уничтожение им политических свобод итальянских республик. Несомненно, Пушкину была известна и статья А. П. Куницына «Послание к русским», опубликованная в этом журнале с пометкой «Царское Село». Октября 28. 1812 г.» В ней резко осуждались те страны, которые «неминуемое рабство предпочли... политической Победе: в знак позорной неволи повергли к стопам завоевателя свои мечи, которые он превратил в оковы». Свободу же и национальную независимость Куницын считал важнейшей целью, стоящей перед народами. «Пусть нивы наши прорастут тернием, пусть села наши опустеют, пусть града наши падут в развалинах; сохраним только свободу, и все бедствия прекратятся»¹⁵⁹.

Таким образом, республиканские идеи стихотворения «Лицинию» вполне уживались с признанием «законно»-монархических династий («Наполеон на Эльбе» и «Принцу Оранскому»).

В период после окончания Лицея и до первой (кишиневской) ссылки политические и государственно-правовые взгляды Пушкина больше всего отразились в его стихах, ноэлях и эпиграммах: «Вольность» (1817), «К Чаадаеву», «Ура! В Россию скачет...», «На Карамзина» (1818), «Деревня», «Мы добрых граждан позабавим» (1819). Первое место среди них, конечно же, принадлежит оде «Вольность». Следует согласиться с Вс. Н. Ивановым, считавшим, что «поэт в начало своей оды «Вольность» вмонтировал в нескольких стихах целую теорию государственного права свободного европейского государства»¹⁶⁰. Ода «Вольность» по праву считается одной из вершин русской политической лирики, оказавшей огромное влияние на развитие декабристского движения. Арзамасец Ф. Вигель так рассказывает в своих «Записках» об обстоятельствах написания этой оды: «Из людей, которые были его старее, всего чаще посещал Пушкин братьев Тургеневых, они жили на Фонтанке, прямо против Михайловского замка, что ныне Инженерный, и к ним, то есть к меньшему, Николаю, собирались нередко высокоумные молодые вольнодумцы. Кто-то из них, смотря в открытое окно на пустой тогда, забвенно брошенный дворец, шутя предложил Пушкину написать на него стихи... С проворством вдруг вскочил он на большой и длинный стол, стоявший перед окном, растянулся на нем, схватил перо и бумагу и со смехом принялся писать... Окончив, показал стихи, и, не знаю почему, назвали их «Одой на свободу»¹⁶¹.

Не верить воспоминаниям Вигеля у нас нет оснований. Поэтому за исходный момент своих рассуждений возьмем два его свидетельства. Во-первых, то, что написание оды связано с братьями Тургеневыми. Известно, что особое влияние на поэта имел Н. И. Тургенев, с которым он сблизился, по всей видимости, в «Арзамасе». Н. И. Тургенев, как и видные участники преддекабристских политических организаций М. Орлов и Н. Муравьев, был принят в это общество в 1817 г. уже после вступления в него юного поэта. «Арзамас» представлял для них не столько литературный интерес, сколько возможность использовать его как средство политической пропаганды. Конечно же, общество Карамзина, Батюшкова, Жуковского не годилось для этого. Тем не менее новые его члены пытались превратить общество из чисто литературного в литературно-политическое. Н. И. Тургенев в своем дневнике сделал 29 сентября 1817 г. следующую запись: «Третьего дня был у нас Арзамас. Нечаянно мы отклонились от литературы и начали говорить о политике внутренней. Все согласились в необходимости уничтожения рабства»⁷. Вполне возможно, что на этом заседании присутствовал и Пушкин. Н. И. Тургенев в пору написания Пушкиным своей оды был помощником статс-секретаря Государственного Совета, а в 1819 г. служил в Министерстве финансов. В 1818 году издал книгу «Опыт теории налогов», в связи с чем его можно считать основоположником русской финансовой науки. Настойчиво выступал за ликвидацию крепостного права при сохранении земли у помещиков, за применение вольнонаемного труда в помещичьем хозяйстве. В 1818 году вступил в «Союз Благоденствия» и стал одним из его идеологов. Проповедовал республиканские формы правления. Являлся одним из основателей Северного тайного общества. В 1824 году уехал за границу и в восстании 14 декабря 1825 г. не участвовал. Тем не менее заочно был приговорен к пожизненной каторге. По характеру (в отличие от своего старшего брата Александра) был резок, насмешлив, нетерпим к тем, кто не разделял исповедуемые им взгляды, требовал от людей бескомпромиссности. На поэзию смотрел свысока, допуская исключение лишь для агитационно-политической лирики, что старался внушить и Пушкину¹⁶². Несомненно, что содержание пушкинской оды (особенно первых ее строк) свидетельствует о том, что Тургеневу во многом удалось это. В начале Оды поэт демонстративно отказывается от темы любви в пользу вольнолюбивой Музы:

Приди, сорви с меня венок,
Разбей изнеженную лиру...
Хочу воспеть Свободу миру,
На тронах поразить порок.

Теперь о Михайловском (Инженерном) замке. Это было место, где Павел I пытался оградить себя от возможных покушений и где тем не менее он и был убит заговорщиками. В оде сцена убийства достигает едва ли не документальной точности:

Он видит — в лентах и звездах,
Вином и злобой упоенны,
Идут убийцы потаенны,
На лицах дерзость, в сердце страх.
Молчит неверный часовой,
Опущен молча мост подъемный,
Врата отверсты в тьме ночной
Рукой предательства наемной...
О стыд! о ужас наших дней!
Как звери, вторглись янычары!..
Падут бесславные удары...
Погиб увенчанный злодей.

И совсем не случайно на фоне строки рукописи «погиб увенчанный злодей» Пушкин нарисовал Павла I.

Конечно же, читатели разошедшейся в рукописных списках пушкинской оды отчетливо представляли себе описанные в ней яркие страницы недавней отечественной истории, связанные с убийством тирана императора. Однако в пропагандистском плане на революционно настроенную часть дворянского общества больше всего действовали другие строки оды:

Тираны мира! трепещите!
А вы, мужайтесь и внемлите,
Восстаньте, падшие рабы!

В литературоведении эта пушкинская строка понимается по-разному. Так, Д. Д. Благой считал, что слова «восстаньте, падшие рабы!» у Пушкина вовсе не означали призыва к восстанию крепостных. Например, стихотворение «Восстань, о Греция, восстань» было написано уже после завоевания ею своей независимости и, следовательно, поэту незачем было призывать к восстанию¹⁶³. Действительно, слово «восстань» во втором стихотворении употреблено поэтом в значении «встать», «воспрянуть», «воскреснуть». Соглашаясь с этим, В. В. Кулешов все же считает, что в оде «Вольность» слово «восстаньте» употреблено применительно к рабам и имеет тот смысл, что они должны отомстить тиранам, подняться на борьбу. Поэтому, считает В. Кулешов, в оде и употреблен стих: «Тираны мира! Трепещите!»¹⁶⁴. Нам думается, что сравниваемые позиции не столь уж далеки друг от друга и что вторая лишь дополняет и конкретизирует первую. Если (исходя из позиции Благого) рабы (крепостные) проснутся и осознают свое право, то тиранам действительно придется «трепетать», и в конечном счете призыв пробудиться и осознать свои права означает призыв отомстить тиранам и подняться на борьбу против них за те же свои права. Кстати сказать, власти так и восприняли смысл этой оды, и не случайно ее написание послужило едва ли не главным поводом для ссылки поэта на юг.

Основное же государственно-правовое кредо молодого поэта было выражено в строках оды, в которых высказаны взгляды Пушкина на соотношение власти и закона, вольности и закона:

Лишь там над царскою главой
Народов не легло страданье,
Где крепко с Вольностью святой
Законов мощных сочетанье...
Владыки! вам венец и трон
Дает закон — а не природа;
Стоите выше вы народа,
Но вечный выше вас закон.
И горе, горе племенам,
Где дремлет он неосторожно,
Где иль народу, иль царям
Законом властвовать возможно!..
И днесь учитесь, о цари:
Ни наказанья, ни награды,
Ни кров темниц, ни алтари
Не верные для вас ограды.
Склонитесь первые главой
Под сень надежную Закона,
И станут вечной стражей трона
Народов вольность и покой.

В контексте этих строк и следует толковать всю оду в целом. Очевидно, что Пушкин призывал в оде не к свержению самодержавия, а к его ограничению. И в первую очередь ограничению законом. Его должны соблюдать все — и цари и народы. Людовик XVI нарушил закон и поэтому был казнен. Но пришедшие к власти также нарушили закон, введя якобинский террор, и это вновь принесло народам порабощение — диктатуру Наполеона, провозгласившего себя императором («злодейская порфира на галлах скованных лежит»), В связи с этим поэт вновь предрекает погибель тирана, поправшего закон:

Самовластительный злодей!
Тебя, твой трон я ненавижу,
Твою погибель, смерть детей
С жестокой радостию вижу.

Все это позволяет предположить, что государственно-правовым идеалом Пушкина и в это время была не республика, а конституционная монархия. Именно так толковали государственно-политические взгляды поэта философы Г. Федотов¹⁶⁵ и С. Франк¹⁶⁶. Исторически такая форма правления буржуазного государства возникает там, где буржуазия еще недостаточно сильна, чтобы господствовать безраздельно, и поэтому вынуждена идти на компромисс с земельной аристократией и разделять с ней власть (разумеется, что появление «сегодняшних» конституционных монархий не всегда может вписаться в подобное объяснение причин создания таких форм правления государства). Конечно же, социально-политическим условиям России первой половины XIX в. в большей степени отвечала именно конституционная монархия, а не республика. И государственно-правовые взгляды Пушкина относительно форм правления и государственного устройства, выраженные им в оде, являлись свидетельством того, что эти вопросы молодой поэт понимал вполне с позиций историзма.

Идеями конституционной монархии проникнуты и сатирические «Сказки», в которых обещания Александра I («кочующего деспота») ограничить свою власть законом и дать людям «права людей, по царской милости моей» названы именно сказками. В этом смысле следует понимать и заключительные строки пушкинского послания «К Чаадаеву»:

И на обломках самовластья
Напишут ваши имена!

Здесь так же, как и в приписываемой Пушкину эпиграмме «На Карамзина» («Необходимость самовластья»), под самовластьем понимается самодержавие как неограниченная монархия.

На этих же идейных основах построена и насквозь антикрепостническая «Деревня». Это и констатация происходящего в России («Здесь барство дикое, без чувства, без закона...»), и мечты поэта («Увижу ль, о друзья! народ неугнетенный и рабство, падшее по манию царя...»).

Все эти вольнолюбивые антикрепостнические стихи были написаны в пору тесного общения поэта с активными участниками преддекабристских и будущих декабристских обществ (и не только с Н. И. Тургеневым, но и И. Якушкиным, Н. Муравьевым и другими). Пушкин, конечно же, подозревал о существовании тайных политических обществ и о том, что их участниками являются, например, Н. И. Тургенев и его близкий лицейский друг И. И. Пущин. В своих мемуарных записках Пущин описывал это следующим образом: «Самое сильное нападение Пушкина на меня по поводу общества было, когда он встретился со мною у Н. И. Тургенева, где тогда собирались все желавшие участвовать в предполагаемом издании политического журнала. Тут, между прочим, были Куницын и наш лицейский товарищ Маслов. Мы сидели кругом большого стола. Маслов читал статью свою о статистике. В это время я слышу, что кто-то сзади берет меня за плечо. Оглядываюсь — Пушкин! «Ты что здесь делаешь? наконец поймал тебя на самом деле», — шепнул он мне на ухо и прошел дальше. Кончилось чтение. Подхожу к Пушкину, здороваюсь с ним; подали чай, мы закурили сигаретки и сели в уголок.

«Как же ты мне никогда не говорил, что знаком с Николаем Ивановичем? Верно, это ваше общество? Я совершенно случайно зашел сюда, гуляя в Летнем саду, пожалуйста, не секретничай: право, любезный друг, это ни на что не похоже». Пущин в то время не открылся своему другу. Тем не менее Пушкин все это отчетливо представлял и через десять лет в десятой главе «Евгения Онегина» описал сходки членов тайного общества:

Витийством резким знамениты,
Сбирались члены сей семьи
У беспокойного Никиты,
У осторожного Ильи.
Друг Марса, Вакха и Венеры,
Тут Лунин дерзко предлагал
Свои решительные меры
И вдохновенно бормотал.
Читал свои Ноэли Пушкин,
Меланхолический Якушкин,
Казалось, молча обнажал
Цареубийственный кинжал...

И хотя Пушкин не являлся членом Петербургского тайного общества, он по праву нарисовал себя в числе участников сходки, так как именно вольнолюбивые стихи поэта наиболее ярко выражали политические идеалы революционно настроенной передовой части дворянского общества — членов тайных обществ. Не случайно уже в 1826 г. во время судебного следствия над декабристами Жуковский писал Пушкину в Михайловское, что «в бумагах каждого из действовавших находятся стихи твои». Да и фактически чтение Пушкиным своих ноэлей будущим декабристам не было отступлением от истины, так как все это вполне могло быть на заседании «Зеленой лампы» — легального литературного филиала «Союза Благоденствия». По этой же причине представляется необоснованным упрек Н. Л. Бродского автору «Евгения Онегина» в том, что тот сделал «осторожного Илью», т.е. И. А. Долгорукова, членом Северного общества, в действительности таковым не являвшегося¹⁶⁷. Однако Ю. М. Лотман, опираясь на показания декабриста И. Н. Горсткина, данные тем на следствии по делу декабристов, справедливо пришел к выводу, что приводимая строфа десятой главы относится не к заседанию Северного общества, а к собранию менее конспиративного «Союза Благоденствия»¹⁶⁸, на которых в соответствии с показаниями Горсткина бывал и И. Долгоруков, а Пушкин также мог читать там свои ноэли. В кишиневском изгнании Пушкин, как отмечалось, дружески общался с членами тайного общества М. Ф. Орловым, В. Ф. Раевским («первым декабристом»), К. А. Охотниковым, П. С. Пущиным. Весной 1821 г. он познакомился с руководителем Южного тайного общества Пестелем. Об этом 9 апреля поэт сделал запись в своем дневнике: «Утро провел с Пестелем; умный человек во всем смысле этого слова... Мы с ним имели разговор метафизический, политический, нравственный и проч. Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю...». Со многими видными участниками Южного общества Пушкин встречался в Каменке — имении декабриста В. Л. Давыдова в Киевской губернии. Например, в ноябре 1820 г. он присутствовал там на собрании членов тайного общества, на котором велись разговоры об испанской и неаполитанской революциях, о военном перевороте в Португалии, о перспективах революционного движения в России. Содержание этих бесед отражено в строках пушкинского стихотворного послания «В. Л. Давыдову», написанному в апреле 1821 г.:

И за здоровье тех и той
До дна до капли допивали!
Но те в Неаполе шалят,
А та едва ли там воскреснет.

На условном языке декабристов «те» — это итальянские карбонарии, неаполитанские революционеры, а «та» — политическая свобода. Несомненно, Пушкин надеялся, что будет принят в общество, о существовании которого он давно догадывался. Так, И. Якушкин в своих воспоминаниях рассказал о следующем эпизоде: «Орлов, В. Л. Давыдов, Охотников и я сговорились... сбить с толку Раевского насчет того, принадлежим ли мы к тайному обществу или нет... В последний... вечер пребывания нашего в Каменке... Орлов предложил вопрос: насколько было бы полезно учреждение тайного общества в России?.. Пушкин с жаром доказывал всю пользу, какую бы могло принести тайное общество России... Я старался доказать, что в России совершенно невозможно существование тайного общества... Раевский стал мне доказывать противное... В ответ на его выходку я ему сказал: мне нетрудно доказать вам, что вы шутите; я предложу вам вопрос: если бы теперь уже существовало тайное общество, вы, наверное, к нему не присоединились бы? — «Напротив, наверное бы присоединился», — отвечал он. — «В таком случае, давайте руку», — сказал я ему. И он протянул мне руку, после чего я расхохотался, сказав Раевскому: разумеется, все это только шутка. Другие также смеялись, кроме А. Л.... и Пушкина, который был очень взволнован; он перед тем убедился, что тайное общество или существует, или тут же получит свое начало, и он будет его членом; но, когда увидел, что из этого вышла только шутка, он встал, раскрасневшись, и сказал со слезой на глазах: «Я никогда не был так несчастлив, как теперь; я уже видел жизнь мою облагороженною и высокую цель перед собой, и все это была только злая шутка». В эту минуту он был точно прекрасен»¹⁶⁹. Причиной того, что поэт не был принят ни в Северное, ни в Южное общества, были раскованность и откровенность, с которыми он вел разговоры и не скрывал своих вольнолюбивых настроений, и опасения руководителей декабристского движения за судьбу самого поэта в случае неудачи. Много лет спустя С. Волконский, которому было поручено в свое время принять Пушкина в тайное общество, признавался: «Как мне решиться было на это... когда ему могла угрожать плаха».

Следует отметить, что южная ссылка, проходившая на фоне тесного общения с членами тайного общества, революционных событий в Европе (Италия, Греция, Португалия), была пиком революционных настроений поэта, что весьма ощутимо отразилось в его творчестве того периода. Особенно это заметно в содержании стихотворения «Кинжал», в котором прославлялась идея расправы с тиранами и деспотами путем убийства (т.е. как раз то, что часто обсуждалось в Северном и Южном тайных обществах):

Свободы тайный страж, карающий кинжал,
Последний судия позора и обиды.

Не случайно именно текст этого стихотворения вошел в дело следственной комиссии, созданной по приказу Николая I сразу же после восстания 14 декабря 1825 г. Как отмечал С. Франк, «кишиневская эпоха» есть, может быть, единственный период жизни Пушкина, когда он склонялся к политическому радикализму. Однако, по его мнению, «политические идеалы Пушкина и в эту эпоху не идут далее требования конституционной монархии, обеспечивающей свободу, правовой порядок и просвещение»¹⁷⁰.

После южной ссылки у Пушкина наблюдается определенный отход от революционных настроений. Известия об усилении политической реакции в России, выразившиеся, например, в репрессиях, связанных с волнениями в Семеновском полку, в жестоком усмирении крестьянских восстаний, аресте В. Ф. Раевского, в удушении революции в Неаполе, Пьемонте, Испании, привели к разочарованию поэта в революционных средствах переустройства общества. Это не могло не отразиться и на его творчестве, например, в стихотворениях 1821–1823 гг. «Свободы сеятель пустынный», «В. Ф. Раевскому» («Ты прав, мой друг...»), «Мое беспечное незнанье» и др.

Так, в послании к В. Ф. Раевскому 1822 г. поэт писал:

Я говорил пред хладною толпой
Языком истины свободной,
Но для толпы ничтожной и глухой
Смешон глас сердца благородный.

А в стихотворении «Свободы сеятель пустынный» (1823) те же настроения поэта прозвучали еще сильнее и более сатирически:

Паситесь, мирные народы!
Вас не разбудит чести клич.
К чему стадам дары свободы?
Их должно резать или стричь.
Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да бич.

Государственно-правовой анализ неограниченного абсолютизма был выполнен Пушкиным в кишиневский период его жизни на материалах русской истории. В статье «О русской истории XVIII века» он дал очень точную характеристику государственно-правового механизма России эпохи Екатерины II. Поэт отмечает незаконность восшествия императрицы на престол («Взведение на престол заговором нескольких мятежников») и пытается снять «хрестоматийный» глянец с этой правительницы, выглядевшей в глазах просвещенной Европы также весьма просвещенной. В этом смысле она ввела в заблуждение даже Вольтера и других просветителей. Пушкин же предъявляет к ней как к императрице целый реестр промахов на государственной ниве. Это и доведение народа до крайней нищеты, и расхищение государственной казны ее любовниками, и «важные ошибки ее в политической экономии», и «ничтожность в законодательстве». Один из главных упреков ей в том, что «развратная государыня развратила и свое государство». Но Пушкина меньше всего занимали многочисленные романы императрицы. Под развращением государства он понимал отсутствие малой толики нравственности и честности как у приближенных к императрице, так и у чиновников среднего и низшего звена. Главной чертой характера императрицы поэт считает лицемерие, называет ее «Тартюфом в юбке» и приходит к выводу, что ее память достойна «проклятия России».

Анализируя государственно-правовые и общественно-политические взгляды Пушкина, нельзя не сказать и о его отношении к теории общественного договора французского философа-просветителя и писателя Ж.-Ж. Руссо (1712–1778). Достаточно серьезное отражение эта тема нашла в «Евгении Онегине»:

Руссо (замечу мимоходом).
Защитник вольности и прав.

В этой строфе Пушкин называет имя Руссо как одного из авторов учения о «естественном праве» и договорном происхождении государства. Основным произведением, в котором воплощены его на этот счет представления, является трактат «Об общественном договоре, или Принципы политического права» (1762). Отправляясь от теоретических разработок своих предшественников (Аристотель, Гроций, Локк и др.), он исходит в нем из представления о том, что до появления частной собственности человек находился в естественном состоянии. Это был строй всеобщей свободы и равенства. Возникновение частной собственности привело к социальному неравенству, нарушившему первоначальное естественное состояние и вызвавшему борьбу между бедными и богатыми. По мнению Руссо, выходом из создавшегося положения было заключение соглашения между людьми о создании государства и закона, которым должны подчиняться все. Однако при этом неравенство частной собственности, считал Руссо, привело к неравенству политическому, и бедные, потеряв естественную свободу, так и не обрели, в отличие от богатых, свободу политическую. Чтобы исправить эту историческую «ошибку», необходимо заключение нового, подлинно общественного договора между народами и правителями, в котором по-новому должны быть распределены права и обязанности человека как индивида и государства (правителя). При этом Руссо ведет речь о полном отчуждении естественных прав и свобод индивида в пользу создаваемого по общественному договору государства (в пользу правителя), но возмещаемых ему (как создаваемому договору целому) в виде договорно установленных (позитивных) прав и свобод. Однако правитель (суверен) не связан собственными законами. Он стоит выше и суда, и закона, имея даже безусловное право на жизнь и смерть подданных. Подлинную же гарантию прав и свобод личности Руссо видел в том, что отдельный гражданин сам является участником формулирования общей воли, выражаемой в законе, т.е. в такой взаимосвязи государства и отдельных граждан, при которой долг и выгода в равной мере обязывают обе стороны взаимно помогать друг другу, поскольку вред целому (государству, правителю) — это вред его отдельным членам и наоборот.

Конечно же, эти представления носили явно идеалистический (и даже, можно сказать, идиллический характер), что явно осознавалось Пушкиным. Известно, первая глава «Онегина» была написана в 1823 г. К этому времени, как отмечалось, политические взгляды поэта претерпели существенные изменения. Он уже разочаровался в революционных планах декабристов, что видно хотя бы из стихотворения «Свободы сеятель пустынный...».

В соответствии с этим нам представляется, что в характеристику Руссо как «защитника вольности и прав» Пушкин вкладывал вполне ироническое содержание. Оно согласуется и с поводом, в связи с которым поэт дает эту характеристику (отношение Руссо к отделке ногтей), и даже с приводимым Пушкиным вольтеровским определением Руссо как «красноречивого сумасброда». То есть, по мнению поэта, Руссо «совсем неправ» как в отношении ухода за ногтями, так и в отношении «вольностей и прав» народов в связи с их неподготовленностью к пользованию ими.

С учением Руссо о естественном праве Пушкин, как отмечалось, достаточно глубоко познакомился еще в Лицее при изучении цикла политико-юридических наук, преподаваемых А. П. Куницыным. Ю. М. Лотман считал, что в кишиневско-одесский период под воздействием споров с друзьями-декабристами Пушкин перечел основные труды Руссо¹⁷¹.

К теме общественного договора поэт возвращается во второй главе романа:

Меж ими все рождало споры
И к размышлению влекло:
Племен минувших договоры,
Плоды наук, добро и зло...

Предмет спора между Онегиным и Ленским по поводу «племен минувших договоров» связан с теорией общественного договора Руссо. Эти споры были вызваны неоднозначным отношением современников (и декабристов в частности) к идеям общественного договора. С одной стороны, известны их восторженные оценки, например, В. Ф. Раевский признавался, что книгу Руссо «Об общественном договоре, или Принципы политического права» он «вытвердил как азбуку»¹⁷².

С другой, Н. И. Тургенев считал, что «Теория договора есть настоящее буффонство»¹⁷³. Думается, что ко времени написания второй главы «Онегина» поэт был более близок к последней оценке.

Существует и иная трактовка комментируемой строки о «договорах». П. Бартенев, рецензируя первый выпуск издания «Пушкин и его современники» (1903), писал: «Всего важнее восстановить произведения поэта, как они были приготовлены им самим к оглашению или как он что написал, но не мог напечатать по условиям цензурным или каким иным. Так, например, Онегина и Ленского в их деревенских беседах занимали, конечно, не племен минувших договоры, а заговоры: тогдашнее юношество знало все подробности французской революции, а договоры политические не могли занимать молодых друзей»¹⁷⁴. Н. А. Бродский считал, что это замечание Бартенева заслуживает внимания¹⁷⁵. Нам же, напротив, представляется, что указанное противопоставление интересов современной Онегину и Ленскому молодежи подробностям Французской революции и проблеме общественного договора, во-первых, ничем не обосновано. А во-вторых, эти интересы не могли противоречить один другому ввиду их едва ли не полного соответствия, так как во многом были связаны с обоснованием насильственного революционного низвержения феодальных порядков, вытекающего именно из доктрины общественного договора Руссо, почему деятели Французской революции и были столь воодушевлены его идеями. Сохранились свидетельства, что, например, «друг народа» Марат (Жан-Поль Марат (1743–1793) — один из выдающихся деятелей Французской революции — радикального крыла — якобинцев) публично читал на улицах Парижа перед революционно настроенной массой фрагменты «Общественного договора» Руссо, а председатель Национального собрания Бром указывал, что «французы сознают, чем они обязаны тому, кто в своем «Общественном договоре» вернул людям равенство прав, а народам — узурпированный у них суверенитет»¹⁷⁶. В литературоведении отсутствует единое толкование и строки «плоды наук, добро и зло». Н. А. Бродский считал, что «под плодами наук» Пушкин имел в виду тему практического применения научной теоретической мысли, активно обсуждавшуюся в среде тех дворян, которые искали выхода из тупика крепостного хозяйства и пытались применением машинной техники поднять собственное хозяйство, естественно, что Онегина и Ленского, как молодых и образованных богатых помещиков, тема эта не могла не волновать¹⁷⁷. По мнению Ю. М. Лотмана, поводом для спора между друзьями явилась идея трактата Руссо «Способствовало ли возрождение наук и искусств очищению нравов», в котором тот высказал убеждение в ложности направления всей человеческой цивилизации¹⁷⁸. М. П. Алексеев объяснял предмет спора иначе, указав, что Онегин и Ленский «могли спорить на тему о науке и более общем смысле — ее общественном назначении и о результатах ее применения к практической жизни»¹⁷⁹. Представляется, что все эти точки зрения вовсе не противоречат друг другу и каждый из трех указанных аспектов вполне мог обсуждаться пушкинскими героями.

К вопросам государственного устройства Пушкин вновь и вновь возвращается в Михайловской ссылке. Например, к вопросам о пределах насилия при революционных переворотах (о «цареубийственном кинжале» Якушкина). При этом, как и при написании оды «Вольность», он обращается и к опыту Великой французской революции. Особенно ярко это проявилось в элегии «Андрей Шенье», написанной за несколько месяцев до декабрьских событий. Андрей Шенье — французский поэт. Вначале он принимал самое решительное участие в революции, но при этом оставался в рядах умеренных, примыкал к жирондистам, а перед арестом выступил в защиту короля. Это послужило поводом к его аресту и обвинению в участии в монархическом заговоре, в результате чего он в 1784 г. был казнен накануне падения диктатуры Робеспьера. Как и в оде «Вольность», Пушкин признает, что свержение Людовика XV было законным, так как он попрал права народа. Но его свержение и казнь привели к новой диктатуре и новым казням и, следовательно, к новым беззакониям:

От пелены предрассуждений
Разоблачался ветхий трон;
Оковы падали. Закон,
На вольность опершись, провозгласил равенство,
И мы воскликнули: Блаженство!
О горе! о безумный сон!
Где вольность и закон? Над нами
Единый властвует топор.
Мы свергнули царей. Убийцу с палачами
Избрали мы в цари. О ужас! о позор!

После восстания декабристов эти строки вполне можно было понять как откровенный намек на недавние события на Сенатской площади. Более того, как отмечалось, эти стихи так многими читателями и понимались, и поэтому распространялись в рукописных списках заглавием «На 14 декабря», что и послужило поводом для жандармского расследования и военно-судного дела о распространении этих стихов.

Однако в Михайловском в проблеме государственной власти наряду с уже традиционным для поэта выяснением соотношения власти и закона на первый план выступает проблема власти и народа, роли народа в историческом процессе, в борьбе монарха за власть, в дворцовых переворотах. Думается, что все эти вопросы волновали поэта не только в чисто практическом плане, но и в историческо-теоретическом. Осмысливание причин поражения революционных сил в Западной Европе неумолимо возвращало его к спору о стратегии и тактике дворянских революционеров своего времени — членов тайных обществ. Наиболее отчетливо эти государственно-политические взгляды и раздумья поэта нашли свое отражение в художественной форме в трагедии «Борис Годунов». Написана она была в Михайловском в период с декабря 1824 по ноябрь 1825 г. Историческим фоном трагедии поэт избрал сложнейший период российской истории — события так называемого Смутного времени (начало XVII в.). Этот короткий исторический период царствования в России Бориса Годунова объединяет и смену царей, и нашествие на Россию иноземных захватчиков, и народные бунты, и восстания, и, что особенно повлияло на дальнейшее развитие российского государства, введение крепостного права. Все это казалось Пушкину не далеким, а очень близким к жизни современной ему России. Так, прочитав X и XI тома «Истории государства Российского» Карамзина, в которых шла речь об этом времени, поэт писал Н. Раевскому и Жуковскому: «Это злободневно, как свежая газета».
Центральная идея трагедии — взаимосвязь народа и царской власти. По мнению царей, и Бориса в том числе, единственным средством удержания в узде народных масс, противостоящих царской власти, является их жестокое устрашение:

Лишь строгостью мы можем неусыпной
Сдержать народ. Так думал Иоанн,
Смиритель бурь, разумный самодержец.
Так думал и его свирепый внук.
Нет, милости не чувствует народ:
Твори добро — не скажет он спасибо;
Грабь и казни — тебе не будет хуже.

Вместе с тем Борис понимает, что в отношении народа нельзя ограничиться только «грабежом и казнями». Это опасно, народ обязательно взбунтуется, и тогда — горе самодержцу. Поэтому на смертном одре он дает советы сыну проявлять благоразумие и время от времени ослаблять «державные бразды», но ненадолго:

Я ныне должен был
Восстановить опалы,
казни — можешь
Их отменить; тебя благословят...
Со временем и понемногу снова
Затягивай державные бразды...

Однако Пушкин вносит определенный порядок в такое понимание прочности царской власти. Осмысливание хода исторического процесса и современных ему событий приводит его к мысли о том, что ни Борис, ни другой самодержец не способны удержаться у власти без поддержки народа. Годунов пал не в результате интриг бояр или поддержки самозванца польскими вооруженными отрядами. Решающей причиной его поражения было мнение народное. Народ не только не поддержал Бориса, но и выступил против, видя в нем того царя, который, отменив Юрьев день, отнял у крестьян остатки свободы. Эти мысли поэт вложил в уста своего предка боярина Пушкина, перешедшего на сторону самозванца и уговаривающего встать на этот путь боярина Басманова:

Я сам скажу, что войско наше дрянь,
Но знаешь ли, чем сильны мы, Басманов?
Не войском, нет, не польскою помогой,
А мнением; да! мнением народным.

Та же мысль явно просматривается в диалоге между Шуйским и Пушкиным.

Шуйский
Сомненья нет, что это самозванец,
Но, признаюсь, опасность не мала.
Весть важная! И если до народа
Она дойдет, то быть грозе великой.
Пушкин (предок поэта)
Такой грозе, что вряд царю Борису
Сдержать венец на умной голове.

Пушкин закончил трагедию в ноябре 1825 г., но опубликована она была лишь в 1831 г. Самодержавный цензор Пушкина инстинктивно чувствовал, что такие трагедии не способствуют укреплению царской власти, и долго сопротивлялся ее напечатанию. В первом издании трагедии после слов: «Народ! Мария Годунова и сын ее Федор отравили себя ядом. Мы видели их мертвые трупы. (Народ в ужасе молчит.) Что ж вы молчите? Кричите: да здравствует царь Димитрий Иванович!» была добавлена авторская ремарка: «Народ безмолвствует». Этой ремарке в пушкиноведении посвящена целая литература, в которой исследователями высказаны самые противоречивые суждения. Еще в 1839 г. в журнале «Галатея» неизвестный критик обратил внимание на значение этой ремарки и попытался дать ей свое толкование:

«Как много заключается в этом «народ безмолвствует».... В этом... таится глубокая историческая и нравственная мысль: при всяком великом общественном перевороте народ служит ступенью для властолюбцев-аристократов: он сам по себе ни добр, ни зол, или, лучше сказать, он добр и зол, смотря по тому, как заправляют им высшие; нравственность его может быть и самою чистою и самою испорченной, — все зависит от примера: он слепо доверяется тем, которые выше его и в умственном и в политическом отношении; но увидевши, что доверенность его употребляют во зло, он безмолвствует от ужаса, от сознания зла, которому прежде бессознательно содействовал; безмолвствует, потому что голос его заглушается внутренним голосом проснувшейся, громко заговорившей совести...»¹⁸⁰.

Думается, что такая трактовка сужает пушкинскую мысль об исторической миссии народа. То, что правители всегда использовали народ как средство завоевания или удержания власти, лишь часть правды, которая заключается в том, что народ становится решающей силой в завоевании и удержании власти. Власть и существует до той поры, пока народ согласен с ней, несогласие с властью влечет ее падение и изменение.

Очень близко к разгадке авторского содержания ремарки подошел Белинский. В своей десятой статье из цикла статей о Пушкине он писал: «Превосходно окончание трагедии. Когда Мосальский объявил народу о смерти детей Годунова, — народ в ужасе молчит... Отчего же он молчит? разве не сам он хотел гибели годуновского рода, разве не сам он кричал: «Вязать Борисова щенка»?.. Мосальский продолжает: «Что ж вы молчите? Кричите: да здравствует царь Димитрий Иванович! — Народ безмолвствует... Это — последнее слово трагедии, заключающее в себе глубокую черту, достойную Шекспира...

В этом безмолвии народа слышен страшный, трагический голос новой Немезиды, изрекающей суд свой над новою жертвою — над тем, кто погубил род Годуновых...»¹⁸¹. Безмолвствие народа означает, по Белинскому, что самозванец, возведенный народом на трон, им же и будет низвержен. Именно так и понял ремарку Д. Д. Благой, который, приведя цитату Белинского, поясняет: «В этом «безмолвствует» заключается, по Пушкину, вся дальнейшая судьба самозванца, поскольку народ от него отвернулся; его, достигшего высшего могущества и власти, ждет близкое свержение и бесславная гибель. Сегодня — народ безмолвствует, а завтра — он заговорит, и горе тому, против кого он обратит свой голос, — таков смысл этого единственного в своем роде, потрясающего пушкинского финала...»¹⁸²

Соглашаясь с такой трактовкой содержания пушкинской ремарки, вместе с тем представляется, что в идейном плане не следует преувеличивать различия между первоначальной редакцией трагедии (без конечной ремарки) и опубликованным поэтом вариантом трагедии с указанной ремаркой и вкладывать в отсутствие или наличие этой ремарки принципиальное содержание. Так, Д. Д. Благой усматривает в «Борисе Годунове» «сплав» противоречивых воззрений на народ, что будто бы было характерно для декабристов и что, по его мнению, «борьба в самом Пушкине между этим двойным отношением к народу сказывается с особенной отчетливостью в двух вариантах конца пьесы»¹⁸³. По нашему мнению, в идейном плане наличие или отсутствие этой ремарки ничего не меняло. Допустим, что народ не безмолвствовал, а кричал «да здравствует царь Димитрий Иванович!». Это означало лишь художественное выражение окончания одного витка отечественной истории. Годунов, не поддержанный народом, был свергнут самозванцем, которого поддерживали народные массы. Наличие реплики означало начало нового исторического витка — самозванец, не поддержанный народом, обречен на свержение и гибель. В художественном плане ремарка усиливает авторскую концепцию, так как дает историческую перспективу, вероятный дальнейший ход событий, но вовсе не противоречит первому варианту без ремарки. Далее. Колебания в пушкинских воззрениях на народ соответствуют колебаниям декабристов в этом вопросе. Трагедия была написана накануне восстания декабристов. Следовательно, в последний год своей жизни в Михайловском Пушкин не раз возвращался к оценке, обдумыванию позиции своих друзей-заговорщиков. Позиции, хорошо известной ему как по Петербургу, так и по Кишиневу и Каменке: в их программе борьбы за власть не отводилось места народу. Поражение революций в Западной Европе ничего не изменило в революционной стратегии декабристов. Пушкин, напротив, совсем по-другому оценил и поражение революционных сил на Западе, и роль народных масс в историческом процессе. И примерно через месяц «безмолвие» народа на Сенатской площади подтвердило его правоту. Разумеется, это не значит, что поэт, поняв силу народных масс, отказался от своего государственно-правового мировоззрения, от ограничения монархии конституцией и перешел на позиции самого народа. Вовсе нет. Однако в успех декабристов, среди которых, как известно, было немало его друзей и товарищей, он уже не верил. Думается, что Пушкин мог бы согласиться со словами Грибоедова, которого считал человеком государственным и очень умным, относительно перспектив декабрьского переворота: «Сто прапорщиков хотят перевернуть весь государственный быт России».

Можно предположить, что у поэта ко времени работы над «Борисом Годуновым» даже снизилась острота интереса к тайным обществам. В какой-то мере подтверждением этому, на наш взгляд, может служить совсем иное его отношение к разговору о тайном обществе с Пущиным в Михайловском в январе 1825 г. по сравнению с тем, который состоялся между ними до ссылки Пушкина на юг. Мемуарный источник, на который мы собираемся сослаться, один и тот же — записки самого И. И. Пущина. Во время первого разговора о тайном обществе Пушкин, как отмечалось, относительно этого предмета проявлял инициативу и обижался на то, что лицейский друг не ввел его в курс дел общества. При встрече в Михайловском, несмотря на то что на этот раз Пущин открылся другу, поэт уже не проявлял былой настойчивости¹⁸⁴. Эти рассуждения могут противоречить известным мемуарным свидетельствам, в соответствии с которыми Пушкин признавался Николаю I, что, будь он во время восстания в Петербурге, он был бы с восставшими. Сомневаться в искренности Пушкина здесь не приходится. Но. Одно дело, что Пушкин далеко не полностью соглашался с программой практических действий восставших и их планами государственного переустройства общества и что у него не было веры в успех. Другое, что он не мог не разделить участь своих друзей, не мог не участвовать в их едва ли не с самого начала обреченной на неудачу попытке завоевать для России политическую свободу, отменить крепостное рабство. Восстание было поднято декабристами против ненавистной ему тирании, не ограниченного ничем самодержавия, против всего того, что он заклеймил в своих вольнолюбивых стихах и против чего он сам призывал бороться. Самоустранение от участия в восстании выглядело бы для него самого предательством по отношению к своим друзьям и товарищам. Сомнение же в успехе дела было присуще не только Пушкину, но и многим декабристам. Даже К. Ф. Рылеев в написанной незадолго до восстания поэме «Наливайко» признавался:

Известно мне: погибель ждет
Того, кто первый восстает
На утеснителей народа, –
Судьба меня уж обрекла.
Но где, скажи, когда была
Без жертв искуплена свобода?
Погибну я за край родной, –
Я это чувствую, я знаю...

В момент восстания и после его поражения Пушкину было не до разногласий с восставшими. В главном он был с ними. Поэтому с такой болью он переживает судьбу восставших. В январском (1826) письме к П. А. Плетневу он пишет: «Неизвестность о людях, с которыми находился в короткой связи, меня мучит». В письме от 20 января 1826 г. Дельвигу он беспокоится за судьбу арестованного А. Раевского: «...он болен ногами, и сырость казематов будет для него смертельна. Узнай, где он, и успокой меня». В начале февраля поэт пишет также Дельвигу: «С нетерпением ожидаю решения участи несчастных... Твердо надеюсь на великодушие молодого нашего царя». И уже после исполнения приговора в отношении декабристов он, надеясь на смягчение участи осужденных, пишет Вяземскому: «...повешенные повешены; но каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна». Писать такие письма ссыльному, политически неблагонадежному, подозреваемому в «преступных связях» с «бунтовщиками» требовало незаурядной гражданской смелости, которой поэту было не занимать.

Эти настроения поэта выразились, например, в стихотворном послании к декабристам («Во глубине сибирских руд») и в стихотворении «Арион» («Я гимны прежние пою»). Шанс разделить судьбу сосланных на каторгу друзей и товарищей только за эти стихи для поэта был достаточно велик. И все-таки сочувствие (осужденным декабристам) сочувствием, но в его с ними политических идеалах налицо явное расхождение. Это отчетливо выразилось, например, в его письме к П. А. Вяземскому от 10 июля 1826 г.: «Бунт и революция мне никогда не нравились...»

Идеи законности и правосудия не просто нашли отражение в творчестве Пушкина, но занимают в нем важное место. Как писателя его интересовало и психологическое содержание преступного деяния, накал человеческих страстей, выразившихся в нем, мотивация этого поведения. Не последнее место в этом отношении занимали проблемы преступлений, совершенных из бедности или даже нищеты. Впервые это нашло отражение в одной из ранних пушкинских поэм «Братья разбойники». Исходным моментом сюжета поэмы является история жизни крестьян, ставших разбойниками от крайней бедности. При этом поэт дает верные картины и нравов преступной среды («Тот их, кто с каменной душой прошел все степени злодейства... кого убийство веселит, как юношу любви свиданье»), и исполнения тюремного заключения («По улицам однажды мы, в цепях, для городской тюрьмы сбирали вместе подаянье» — чуть ли не комментарием к этим скупым поэтическим строчкам являются соответствующие сцены из «Записок из мертвого дома» Достоевского). Некоторые читатели, в том числе и близкие друзья поэта, усомнились в реальности одного из центральных эпизодов поэмы: братья-разбойники, скованные цепями, сумели убежать, переплыв реку. П. А. Вяземский в письме к А. И. Тургеневу от 31 мая 1823 г. писал по этому поводу: «Я благодарил его (Пушкина. – А. Н.) и за то, что он не отнимает у нас, бедных заключенных, надежду плавать с кандалами на руках»¹⁸⁵. Много позже в статье «Опровержение на критику и замечания на собственные сочинения» (при жизни автора не опубликованные) Пушкин свидетельствует о реальной подоплеке рассматриваемых им в поэме событий: «Не помню кто заметил мне, что невероятно, чтоб скованные вместе разбойники могли переплыть реку. Все это происшествие справедливо и случилось в 1820 г., в бытность мою в Екатеринославе». Следует отметить, что подобный сюжет с его пенитенциарно-правовой основой поэт считал весьма характерным для России первой четверти XIX века. 13 июня 1823 г. он писал А. Бестужеву, издававшему вместе с Рылеевым альманах «Полярная звезда»: «Разбойников» я сжег — и поделом. Один отрывок уцелел в руках Николая Раевского; если отечественные звуки: харчевня, кнут, острог — не испугают нежных ушей читательниц «Полярной звезды», то напечатай его». Чуть позже таким же образом Пушкин ответил и самому Вяземскому на его замечания. В своем письме от 11 ноября 1823 г. поэт писал: «Вот тебе и «Разбойники». Истинное происшествие подало мне повод написать этот отрывок. В 1820 году, в бытность мою в Екатеринославе, два разбойника, закованные вместе, переплыли через Днепр и спаслись. Их отдых на островке, потопление одного из стражей мною не выдуманы».

Не мог не занимать Пушкина как поэта (да и как человека) и мотив ревности. В качестве побудительной причины преступления (чаще всего убийства) это чувство было для поэта свидетельством крайнего проявления ревности, выражением нравственных пределов человеческих поступков, исходящих из этого мотива. В особенности это характерно для ранней поэзии Пушкина, ее романтического направления («Бахчисарайский фонтан», «Цыганы»). Важно заметить, что для Пушкина любовь всегда сильнее преступления, и поэтому преступление (убийство) из ревности, по сути дела, бессмысленно даже с точки зрения самого преступника. Довольно ярко, например, это проявляется в «Цыганах»:

Земфира: Нет, полно, не боюсь тебя,
Твои угрозы презираю, Твое убийство проклинаю...
Алеко: Умри ж и ты! Земфира: Умру любя.

Можно сказать, что для Пушкина существуют два уровня ревности. Во-первых, ревность-любовь, ревность как едва ли не неизбежный спутник любви (вряд ли наступит когда-то такое время, когда, например, человек сможет оставаться равнодушным к тому, что его оставляет любимый человек, это было бы лишь грубым упрощением человеческих отношений). В своем письме к жене от 12 мая 1834 г. поэт писал: «...мой ангел! Конечно же, я не стану беспокоиться от того, что ты три дня пропустишь без письма, так точно, как я не стану ревновать, если ты три раза сряду провальсируешь с кавалергардом. Из этого еще не следует, что я равнодушен и не ревнив». Иная ревность (по Пушкину) выражается в преступлении. Здесь ревность обычно связывается с местью за то, что обожаемый объект не отвечает тем же («Умри ж и ты!»). И в этом случае пушкинская позиция весьма близка и к современной трактовке в советской уголовно-правовой науке и судебной практике социально-психологического содержания ревности как мотива преступления (сюжеты бессмертных творений пушкинской поэзии и прозы сближаются с содержанием уголовных дел об убийстве из ревности в наши дни).

По действующему уголовному законодательству (в отличие, например, от УК РСФСР 1926 г.) убийство из ревности, например, не признается убийством при отягчающих обстоятельствах и квалифицируется по ч. 1 ст. 105 УК РФ (разумеется, при отсутствии других квалифицирующих обстоятельств). При определенных обстоятельствах (например, когда убийство совершено в состоянии сильного душевного волнения, возникшего у виновного внезапно в результате того, что тот стал свидетелем факта супружеской измены) судебная практика справедливо квалифицирует такое убийство по ст. 107 УК РФ как убийство, совершенное при смягчающих обстоятельствах. Позиция действующих уголовных кодексов в оценке социальной опасности ревности как мотива убийства вполне справедлива. Ревность возникает чаще всего на почве взаимоотношений между близкими людьми, она всегда направлена на конкретных лиц. Поэтому лично-интимный оттенок ревности не может не снижать степень совершенного на ее почве убийства по сравнению, например, с убийством из корысти. В этом смысле и для Пушкина ревность как побудительная причина преступления, вызванная крайним накалом эмоций, выступала обстоятельством, снижающим опасность преступления и преступника, в том числе и убийства:

Давно грузинки нет; она гарема стражами немыми
В пучину вод опущена. В ту ночь, как умерла княжна,
Свершилось и ее страданье. Какая б ни была вина,
Ужасно было наказанье!
(«Бахчисарайский фонтан»).

Пушкину, много путешествовавшему по Крыму и Кавказу, был интересен и мотив кровной мести. С одной стороны, он не мог не признавать высокого эмоционального содержания этого мотива (так сказать, высоких страстей), с другой — он отчетливо видел в нем крайнее проявление тысячелетних предрассудков. И то, и другое отчетливо выражено им в «Тазите»:

Отец:
Ты долга крови не забыл!
Где ж голова? Подай... нет сил...»
«Сын:
Убийца был
Один, изранен, безоружен...

Видимо, не случайно закон кровной мести связывается со старшим поколением, а его отрицание — с младшим. Поэт уверен, что развитие цивилизации приведет к исчезновению преступлений, совершенных по этому мотиву.

С оценкой мотивов преступлений тесно соприкасается и этическая сторона проблемы преступного поведения в целом. Человеческая мораль отрицает преступление и преступника. В «Цыганах» в ответ на убийство Земфиры старый цыган говорит Алеко:

Оставь нас, гордый человек!
Мы дики: нет у нас законов,
Мы не терзаем, не казним,
Не нужно крови нам и стонов;
Но жить с убийцей не хотим...

В контексте нравственного неприятия преступления следует трактовать и пушкинское — «гений и злодейство — две вещи несовместные» («Моцарт и Сальери»). Пушкин в принципе исключает нравственное оправдание преступления. В настоящее время известно, что не существует данных, которые бы подтверждали версию о том, что Сальери отравил Моцарта. Однако для нас важно, почему Пушкин избрал в качестве сюжета именно этот вариант объяснения смерти Моцарта. Разумеется, что на него не могло не воздействовать широко распространенное в 1824–1825 гг. в немецких и французских журналах известие о том, что Сальери на смертном одре признался в отравлении Моцарта (друзья Сальери выступали против этого как против клеветы). Однако для нас гораздо важнее другое обстоятельство, проливающее свет на творческую историю формирования пушкинского замысла. В бумагах поэта сохранилась следующая его заметка: «В первое представление «Дон Жуана», в то время, когда весь театр, полный изумленных знатоков, безмолвно упивался гармонией Моцарта, раздался свист — все обратились с негодованием, и знаменитый Сальери вышел из залы, в бешенстве, снедаемый завистью... Завистник, который мог освистать «Дон Жуана», мог отравить и его творца». Пушкин согласился с распространенным в его время объяснением смерти Моцарта не столько в силу веры в эти противоречивые слухи, сколько в связи с присущим ему этическим подходом к оценке преступного поведения и его мотивов.

Развитие отечественной науки уголовного права. Опубликование на русском языке книг Ч. Беккариа «Преступление и наказание» (1803 г.) и А. Фейербаха «Уголовное право» (1810 г.). Систематическое издание законодательства и юридических словарей как практическое направление наук уголовно-правового цикла. Развитие уголовно-правовой науки в связи с преподаванием уголовного права в университетах и других учебных заведениях. А. П. Куницын. Курс уголовного права. Г. И. Солнцева. Уголовно-правовые труды И. М. Наумова, О. Горегляда, Л. Цветаева.

Огромное влияние на развитие отечественной науки уголовного права имели переводы на русский язык и их опубликование трудов крупнейших криминалистов своего времени Чезаре Беккариа и Ансельма Фейербаха (1775–1833). В 1764 г. вышла книга итальянского просветителя и гуманиста Ч. Беккариа (1738–1794) «О преступлениях и наказаниях», заложившего основные принципы уголовного права, в соответствии с которым построено и современное уголовное законодательство демократических государств. Как уже отмечалось, эта книга была положена в основание Наказа Екатерины II. В 1803 году русский перевод этой книги был издан в России и стал доступен для русского читателя. Крупнейший отечественный специалист по проблеме зарубежного уголовного права Ф. М. Решетников справедливо отмечал: «История уголовного права и правосудия, да, пожалуй, и других правовых наук не знает труда, по силе и длительности своего воздействия на современников и последующие поколения равного этому произведению»¹⁸⁶. Развивая применительно к уголовному праву и уголовному процессу теорию разделения властей Монтескье, Беккариа сформулировал принцип, в соответствии с которым область криминализации деяний, т.е. объявления их преступными, должна быть подвластна только законодателю, а решение вопроса о совершении или несовершении лицом преступления — только судебной власти. Беккариа подчеркивал, что «только закон может устанавливать наказания за преступления», что судья не только не может этого делать, но и не должен назначать «наказания, выходящие за пределы закона»¹⁸⁷.

Развивая идеи Монтескье об основаниях уголовной ответственности, Беккариа считал, что уголовному преследованию должны подвергаться только действия людей, но не их намерения или слова. По его словам, «единственным и истинным мерилом преступлений является вред, который они принесли нации»¹⁸⁸. В проблеме наказания для него существовало два основных принципа — равенство наказаний для всех граждан и соответствие между совершенным преступлением и наказанием. В соответствии с последним он предлагал создать «точную и всеобщую лестницу преступлений и наказаний». Лестница преступлений — это не что иное, как их классификация по степени тяжести. В лестнице наказаний он не оставлял места для излишне жестоких наказаний. Беккариа сформулировал принцип, который оказал значительное влияние на все дальнейшее развитие уголовного права и продолжает оказывать такое влияние и в настоящее время, — «впечатление производит не столько строгость наказания, сколько его неизбежность»¹⁸⁹. Принцип столь же актуален в наше время, как и более двухсот лет назад при его формулировании. Резко возражая против средневековой идеи устрашения как самостоятельной цели наказания, Беккариа считал, что цель наказания заключается в воспрепятствовании виновному повторного совершения преступления и удержании от совершения других. Именно Беккариа впервые в истории выступил с убедительными аргументами против смертной казни, в частности, он обращал внимание на ее мнимое предупредительное значение. Он считал, что смертная казнь сама подает людям пример жестокости, огрубляет и ожесточает нравы и в конечном счете способствует совершению новых преступлений. Можно сказать, что под влиянием именно идей Беккариа впоследствии возникает движение сторонников отмены этого варварского наказания.

Большое значение для развития отечественной науки уголовного права имел и перевод на русский язык и его издание в 1810 г. «Уголовного права» немецкого криминалиста Ансельма Фейербаха, создавшего собственную уголовно-правовую теорию. Уместно вспомнить, что уже в начале XX в. Н. С. Таганцев называл А. Фейербаха «выдающимся немецким криминалистом начала прошлого столетия» и «одним из корифеев науки»¹⁹⁰. Ф. М. Решетников основную заслугу этого автора видел в том, что именно он сформулировал основной принцип современного уголовного права, не подлежащего, по его мнению, «никакому исключению», сумев облечь принцип, выдвинутый Беккариа, в строгие латинские формулы»:

nulla poena sinе 1еgе — нет наказания без закона;

nulla poena sinе 1еgе — нет наказания без преступления;

nullum crimen sine poena 1еgali — нет преступления без законного наказания¹⁹¹.

Известно, что со временем эти фейербаховские формулы свелись к комбинированному принципу nullum crimen, nulla poena sinе 1еgе. И именно эта формула послужила основой для создания уголовных кодексов многих стран, и по сей день она является важной гарантией демократии и законности в сфере правосудия по уголовным делам.

Вслед за Беккариа и Гегелем Фейербах отстаивал требование об установлении уголовной ответственности лишь за преступное деяние, а не за намерение или мысли. Он выступал за установление в уголовном законодательстве лишь определенных санкций, ограничивающих произвол суда. По справедливому мнению Ф. М. Решетникова, основная заслуга А. Фейербаха состоит в том, что тот в своих произведениях создал прочную основу для разработки в рамках «классической» школы таких важнейших институтов уголовного права, как состав преступления, вина, покушение, соучастие и некоторые другие. Так, именно Фейербах указал на необходимость различать объективное (преступное деяние, запрещенное уголовным законом) и субъективное основание уголовной ответственности. Он же обратил внимание на необходимость различать злой умысел (dolus) и неосторожность (culpa) как основные формы вины. Им отстаивались объективные критерии в вопросе об ответственности за покушение на преступление (меньшая степень ответственности, чем за оконченное преступление) и за соучастие в преступлении (наказуемость действий подстрекателей и пособников в зависимости от их роли в совершении преступления). Нельзя не отметить заслуги А. Фейербаха и как составителя проекта баварского Уголовного кодекса 1813 г. В этом отношении следует признать строгую логическую последовательность в расположении статей, точное описание составов преступлений, сужение круга уголовно наказуемых деяний по сравнению с предшествовавшим и современным ему германским законодательством (в основном за счет так называемых религиозных преступлений), детальное изложение в Кодексе многих вопросов Общей части.

В целом баварский Кодекс 1813 г. оценивается как прогрессивное явление в развитии уголовного права XIX в., так как вслед за Уголовным кодексом Франции 1810 г. (последний явился наиболее характерным и последовательным проявлением в законодательстве идей «классической» школы) он нанес ощутимый удар остаткам феодального законодательства и стал одним из этапов на пути к созданию нового уголовного законодательства, основанного на прогрессивных принципах уголовного права¹⁹².

Продолжение публикаций систематизированных изданий законодательства и юридических словарей как практического направления отечественной уголовно-правовой науки. Хотя довольно умеренно, но все-таки уголовно-правовая мысль продолжала развиваться и в России. Так, продолжались систематизированные издания законодательства и юридических словарей как практического направления отечественной уголовно-правовой науки. Сюда же, например, можно отнести хронологические сводные собрания законов с алфавитной и предметной классификацией (издания Л. Максимовича, П. и Т. Хавских, Ф. и А. Правиковых, А. Фиалковского). Л. Максимович составил 14 книг «Указания российских законов, временных учреждений суда и расправы» (М.-СПб., 1803. 1–14). П. и Т. Хавские явились составителями «Собрания законов, заключающих в себе предмет: Уголовное Уложение, с присовокуплением Свода Уложению царя Алексея Михайловича, Воинскому уставу, Артикулам Воинским, Уставу Морскому имп. Петра I и другим законоположениям по уголовной части с 1649 по 1753 г.» (СПб., 1825). Этот труд для развития теории уголовного права высоко оценивал Г. С. Фельдштейн, считая, что составители «своим глоссированием законодательных определений, разбитых по отдельным областям, расположенных в хронологическом порядке и систематизированных по отдельным вопросам, заложили солидное основание для научной обработки догмы»¹⁹³. Ф. Правиковым был издан «Памятник из законов, руководствующий к познанию приказного обряда, собранный по азбучному порядку» в нескольких частях (Ч. I. 1798; Ч. II. 1799; Ч. Ч. III и IV 1800–1802). Продолжением этого издания явился «Памятник из законов, с дополнением всех значущихся в прежних четырех частях материй вновь состоявшимися узаконениями и другими нужными обстоятельствами, начатый трудами... Ф. Правикова, а оконченный сыном его... А. Правиковым» (1819–1823 гг.)¹⁹⁴. Наибольшей, по мнению Г. С. Фельдштейна¹⁹⁵, точностью и полнотой отличался подготовленный А. Фиалковским «Новый памятник законов империи Российской» в двух частях (1826–1829 гг.).

Развитие российской науки уголовного права в связи с созданием в России юридических учебных заведений. Задача подготовки в России юристов-профессионалов была поставлена еще Петром I (он едва ли не первый в России осознал роль судей, адвокатов, нотариусов в государственной и общественной жизни Западной Европы и издержки отсутствия таковой в России). Первая, но безуспешная попытка решения этой задачи была сделана на базе созданной Санкт-Петербургской академии наук¹⁹⁶. Практически подготовка профессиональных юристов началась в Московском университете, открытом в 1755 г., в составе которого наряду с философским и медицинским был создан и юридический факультет (к разработке его программ и учебного плана привлекался М. В. Ломоносов). Но становление юридического факультета проходило с большим трудом (так, даже в 1765 г. на нем обучался лишь один студент)¹⁹⁷. Так или иначе, но именно с Московского университета началась в России подготовка профессиональных юристов. История сохранила имена первых профессоров университета. Это и австрийский юрист Ф. Г. Дильтей, читавший лекции почти на всех европейских языках, кроме русского, и упоминавшиеся уже С. Е. Десницкий, К. Г. Ленгер, Л. Цветаев, З. А. Горюшкин, Н. Н. Сандунов (об их именах и основных работах упоминает в своем знаменитом Курсе лекций Н. С. Таганцев)¹⁹⁸. Ф. Г. Дильтей издал в 1777 г. учебник по русскому праву и уголовному праву для судей («Исследование юридическое о принадлежащем для судей месте, о судебной власти, о должности судейской, о челобитной и доказательстве судебном»), в котором касался и вопросов уголовного права. С. Е. Десницкий с 1761 по 1767 г. учился в университете в Глазго, в котором курс юриспруденции и этики читал основоположник науки политической экономики Адам Смит. По возвращении из-за границы и до конца жизни С. Е. Десницкий преподавал в Московском университете, возглавлял кафедру российского законоведения (он первым стал осуществлять преподавание на русском языке). Известный российский теоретик права Н. М. Коркунов называл С. Е. Десницкого «праотцом русской юридической профессуры»¹⁹⁹. З. А. Горюшкин с 1786 по 1811 г. преподавал в Московском университете курс «Практическое законоискусство», итогом чего стало издание им в четырех книгах «Руководства к познанию российского законоискусства» (М., 1811–1816). В нем автор сделал попытку создания научной систематизации отечественного законодательства, включая и систему законодательства уголовного. Преемником З. А. Горюшкина по кафедре был Н. Н. Сандунов, основным научным сочинением которого является «Слово о необходимости знать законы гражданские и о способе учить и учиться Российскому законоведению» (М., 1820). Последний связывал преподавание права только в связи с применением его на практике и даже отрицал необходимость чисто теоретического его изучения. Уголовное законодательство он рассматривал лишь как одну из разновидностей функций правительственных учреждений, но при этом подчеркивал, что в уголовных делах, больше чем в других, необходимо заботиться о соблюдении законности (учитывая возможные тяжкие последствия несоблюдения этого для лица, вовлеченного в орбиту правосудия по уголовным делам)²⁰⁰.

С 1731 года изучение юриспруденции было введено в военных кадетских корпусах, а в 1779 г. при Московском университете были созданы дворянские классы, преобразованные в 1783 г. в Благородный пансион, где изучение права стало обязательным элементом образования.

В 1804 году в России учреждаются Казанский и Харьковский университеты, внесшие заметный вклад в развитие российской науки уголовного права. В первую очередь здесь следует назвать имена профессоров Казанского университета Г. И. Солнцева, автора собственного Курса уголовного права, и И. Е. Наймана, автора «Начальных оснований уголовного права» (СПб., 1814 г.; в том же году эта работа была издана на немецком языке) и рукописного «Плана систематического собрания уголовных законов» (1810 г.)²⁰¹.

В 1803 году на средства известного промышленника П. Демидова создается Ярославское училище высших наук, окончание которого давало выпускникам те же права, что и окончание юридического факультета университета (в 1868 г. преобразованное в Демидовский юридический лицей, на базе которого формируется своя научная школа).

В 1806 году существовавшая школа при Сенате (в 1763 г. закрывалась Екатериной II из-за недостатка квалифицированных преподавателей, вновь открыта в 1797 г. Павлом I) была преобразована в Высшее училище правоведения при Комиссии составления законов. В нем преподавались естественное право, римское право, энциклопедия права и практическое законоведение (первый и единственный выпуск училища состоялся в 1809 г.; оно было упразднено ввиду отсутствия результата в деятельности Комиссии).

В 1811 году был открыт Царскосельский лицей, связанный с именем обучавшегося в нем и окончившего его А. С. Пушкина. Сохранившиеся документы, в первую очередь программы преподавания в лицее, позволяют утверждать, что при всем разнообразии изучавшихся там наук основу программы составляли гуманитарно-юридические дисциплины. Императорское Высочайше утвержденное постановление о лицее от 12 августа 1811 г. уравнивало лицей как учебное заведение в правах с университетами.

Курс юридических дисциплин, включавших в себя и право уголовное, преподавал лицеистам А. П. Куницын (1783–1840 гг.) — автор многих трудов по проблемам государства и права, главным из которых можно считать «Право естественное» (СПб., 1818). В нем он высказывался против самодержавной формы правления и крепостничества. Сама книга была изъята из библиотек, а ее автору было запрещено преподавать в учебных заведениях. В дальнейшем А. П. Куницын преодолел свои либеральные политические взгляды и сделал успешную карьеру. Под его непосредственным наблюдением во Втором Отделении императорской канцелярии проходили подготовка и издание Полного собрания законов Российской империи и составление большей части Свода законов гражданских и Свода законов уголовных.

В «Праве естественном» А. П. Куницын одним из первых русских юристов (вслед за Монтескье) выступал против уголовной наказуемости обнаружения умысла: «Одно намерение, за которым еще не последовало никакого вредного действия, не дает властителю права употреблять за оное наказание, ибо права других нарушают не помышления, а дела»²⁰² (интересно, что мысль А. П. Куницына о ненаказуемости обнаружения умысла в поэтической форме была впоследствии выражена А. С. Пушкиным в «Борисе Годунове»: «Твои слова, деянья судят люди, намеренья единый видит Бог»). Следует отметить, что подход А. П. Куницына к преподаванию юридических, в том числе и уголовно-правовых наук, в пушкинском лицее опережал их понимание юристами-современниками. Например, А. П. Куницын объяснял своим слушателям смысл и значение действовавших в России уголовных и гражданских законов в их связи и соотношении, т.е., по сути дела, делал попытки взглянуть на действующее право как на систему. Кроме того, при разъяснении российского законодательства как такового он обращал внимание лицеистов не только на буквальное выражение воли законодателя, но и на повод и причины, служившие мотивом к изданию соответствующего закона. Без сомнения, здесь налицо зачатки исторического и социологического подхода к пониманию права.

При этом А. П. Куницын критически анализировал действующее российское законодательство. Он обращал внимание на несогласованность важнейших нормативных актов между собой, их противоречие друг другу, доказывая, что эти обстоятельства приводят к запутанности и противоречивости судебной практики. Он знакомил лицеистов и с различного рода злоупотреблениями, царившими в российских судах, с причинами таких злоупотреблений и их непоправимых, а подчас трагических последствиях для людей. Для всего этого, конечно же, требовались и громадное гражданское мужество, и политическая смелость. Но особую заслугу А. П. Куницына мы видим в том, что он пытался применить к изучению и преподаванию права социологические методы. Напомним, что это были 20-е гг. XIX в. и что социологическая юриспруденция получила свое развитие значительно позже.

В 1819 году был открыт Санкт-Петербургский университет, созданный на основе Главного педагогического института и включавший в себя философско-юридический, физико-математический и историко-филологический факультеты. Первым ректором университета стал известный впоследствии российский ученый-правовед М. А. Багульянский, внесший весомый вклад в подготовку Полного собрания законов и 15-томного Свода законов Российской империи. Первыми преподавателями уголовного права были В. Г. Кукольник, П. Д. Лодий, С. Г. Боголюбов, В. К. Елпатьевский, Я. Баршев. П. Д. Лодий известен как автор «Теории общих прав» (СПб., 1828), в которой в качестве самостоятельного был раздел «Об уголовной судебной власти», где анализируются проблемы преступления и наказания. В. К. Елпатьевский оставил после себя рукописный курс «Теория уголовного права», в соответствии с которым основными вопросами, подлежащими решению в теории уголовного права, являются прежде всего юридическое основание наказательной власти, а затем общие проблемы уголовного закона, преступлений и наказаний, и условия применения последних (В. К. Елпатьевский оговаривает, что такая схема уже была намечена в Наказе Екатерины II). Автор различает собственно теорию уголовного права и теорию науки положительного права, извлекаемую из действующих узаконений. В учении об уголовном законе он исследует принцип nullum delictum sine lege poenal, вопросы толкования и аналогии закона и права. В учении о преступлении рассматривает понятие и природу преступления, понятие умысла и неосторожности, стадии (в современном понимании) его совершения (различает «совершившееся преступление», «оконченное покушение», «неоконченное покушение»), проблемы соучастия в преступлении. Основное содержание этих проблем он трактует (по собственному признанию) с учетом идей А. Фейербаха, Г. Г. Беккариа и Наказа Екатерины II²⁰³. Я. Баршев — автор работы «О влиянии обычая, практики, законодательства и науки на развитие уголовного, в особенности русского права» (СПб., 1846), написанной в русле учения немецкой исторической школы. В. Г. Кукольник и С. Г. Боголюбов не оставили после себя заметных трудов в области теории уголовного права (В. Г. Кукольник — автор солидных учебников по гражданскому праву).

Следует отметить, что в эпоху Александра I реформируются Виленский, Дерптский (Юрьевский) и Варшавский университеты, в которых наряду с другими юридическими дисциплинами преподавалось и уголовное право. В 1820 году в Нежине была открыта Гимназия высших наук князя Безбородко, принадлежавшая к числу привилегированных учебных заведений, в которых преподавались и юридические науки (она известна тем, что в ней учился Н. В. Гоголь). В 1840 году она была преобразована в юридический лицей, а его программа соответствовала программе юридического факультета университета.

Уголовно-правовые взгляды Г. И. Солнцева — представителя казанской школы криминалистов, выраженные в его рукописном «Курсе Общей части уголовного права» 1820 г. Наиболее заметными для этого исторического периода науки российского уголовного права являются уголовно-правовые взгляды Г. И. Солнцева — представителя казанской школы криминалистов, выраженные в его рукописном «Курсе Общей части уголовного права» 1820 г.

Гавриил Ильич Солнцев родился 22 марта 1786 г. в селе Радогое Дмитровского уезда Орловской губернии в семье священника и скончался 26 ноября (по другим источникам — 29 ноября) 1866 г. в городе Казани. С 1815 года Г. И. Солнцев — экстраординарный профессор, в 1817 г. — ординарный профессор, в 1818 г. — декан отделения нравственно-политических наук и проректор, в 1819–1820 гг. — ректор Казанского университета, в 1824–1844 гг. — Казанский губернский прокурор. Карьеру ученого и руководителя университета Солнцев поменял на судьбу практического работника губернского масштаба не по своей воле. От работы в университете он был отстранен по инициативе известного реакционера — попечителя Казанского округа М. Л. Магницкого за преподавание им основ естественного права, распространение в своих лекциях «духа вольнодумства и лжемудрия», «опровержение всех оснований общества и церкви» и даже «республиканских» начал²⁰⁴. Под давлением М. Л. Магницкого Г. И. Солнцев был предан суду университета (1821–1823 гг.), на котором была рассмотрена рукопись его лекций по естественному праву, в результате чего было принято решение: «удалить его навсегда от профессорского звания и впредь никогда, ни в какие должности во всех учебных заведениях не определять»²⁰⁵ (в 1823 г. Г. И. Солнцев был назначен председателем Казанской палаты уголовного суда, однако к исполнению этой должности приступить не смог по тем же причинам). На поприще губернского прокурора он запомнился современникам своей неподкупностью (сохранилось свидетельство, что Николай I во время пребывания в Казани в 1836 г. сказал Г. И. Солнцеву: «У меня в России два солнца: одно на небе; другое — ты»²⁰⁶).

Несмотря на сравнительно непродолжительное время своих занятий на научно-педагогическом поприще, Г. И. Солнцеву многое удалось сделать в этом направлении. И речь идет не только о столь быстрой карьере в Казанском университете (сам Сперанский, ознакомившись с состоянием в нем дел, выделил лишь двух профессоров — известного ученого-естествоиспытателя Фукса и Солнцева)²⁰⁷. Во-первых, поражает (даже для профессуры тех времен) его энциклопедичность. Экстраординарным профессором он был избран по кафедре права древних и новых «знатнейших» народов (в Совет университета наряду с другими материалами он представил выполненный им на латинском языке историко-юридический трактат, содержащий обозрение прав древних и новых народов; уместно отметить, что по поручению Совета университета он произнес на латинском языке актовую речь на тему о необходимых качествах юриста-практика). Для получения звания ординарного профессора им было представлено два рукописных труда по римскому праву. В 1816–1817 гг. Солнцев читал курсы римского права и общего уголовного германского права (чуть позже он расширяет содержание этих курсов за счет прав народов Востока, евреев и египтян). В 1819 году он начинает преподавать «изъяснение конституций представительных правительств» и курс «прав естественного, частного, публичного и народного российских».

К сожалению, до настоящего времени надлежащей оценки не получил главный труд Г. И. Солнцева как ученого-криминалиста — его «Курс Общей части российского уголовного права», подготовленный им к печати в 1820 г. и не опубликованный в то время по упоминавшимся уже причинам. Опубликован он был благодаря стараниям профессора Демидовского юридического лицея Г. С. Фельдштейна в 1907 г.²⁰⁸ К настоящему времени это издание стало библиографической редкостью, и уже одно это является достаточно серьезным объяснением причины малоизвестности как солнцевского Курса, так и вообще недооценки Солнцева как отечественного криминалиста. Нельзя не признать, что на это повлияло и замечание Н. С. Таганцева, сделанное им в его нестареющем Курсе лекций: «...также бесследно прошел Солнцев, читавший в Казани общее германское уголовное право (по Грольману)»²⁰⁹. Разумеется, что предъявлять по этому поводу какие-либо претензии к крупнейшему представителю отечественной уголовно-правовой науки нет никаких оснований (опубликование рукописного Курса Солнцева произошло пять лет спустя после выхода из печати таганцевского Курса). К сожалению, это тот случай, когда незыблемый авторитет Н. С. Таганцева продолжает влиять (учитывая, что уже в постсоветской России этот Курс дважды переиздавался) на отмеченную несправедливость в части признания научных заслуг Г. И. Солнцева.

Следует отметить, что Г. С. Фельдштейн в своей вступительной статье к Курсу Солнцева достаточно полно дал характеристику основного содержания его уголовно-правовых взглядов. В своем кратком выступлении мы ограничимся лишь некоторыми положениями Курса, которые остаются современными, сохранив свое значение и через 200 лет, прошедших после его написания, и без которых история науки российского уголовного права является неполной.

Во-первых, не может не вызвать восхищения (и даже, признаемся, удивления) даваемое Солнцевым понятие преступления: «Преступление есть внешнее, свободное, положительными законами воспрещенное деяние против политического равенства и свободы целого государства или частных граждан, устремляемое и правомерное наказание за собой влекущее, или иначе преступление есть внешнее, свободное, положительными законами воспрещаемое деяние, безопасность и благосостояние государства или частных его граждан, посредственно или непосредственно нарушающее и правомерное наказание за собою для преступника влекущее»²¹⁰. И удивляет и восхищает, что еще в начале XIX в. Солнцев вышел за рамки формального определения преступления (вспомним, что такое определение даже в 1863 г. в первом учебнике российского уголовного права давал В. Д. Спасович)²¹¹ и связал преступность и наказуемость деяния с наличием материального признака преступления — его способностью причинять вред «безопасности и благосостоянию государства или частных его граждан», т.е., говоря по-современному, с общественной опасностью соответствующего признаваемого преступлением деяния. Дорогого стоит и уточнение автора насчет того, что преступление причиняет вред правоохраняемым объектам не только «непосредственно», но и «посредственно». В последнем случае речь идет о преступности тех деяний, где причинение вреда правоохраняемым интересам не являлось целью действий преступника, а было побочным (но очень важно, осознанным — «преступление есть... свободное... деяние») результатом таких действий. Нельзя не упомянуть, что почти за 200 лет до обозначения в УК РФ 1996 г. такого объекта преступления, как «права и свободы человека», Г. И. Солнцев в этом же контексте говорил о «политическом равенстве и свободе» как объектах преступления.

Без каких-либо оговорок Г. И. Солнцев трактовал и формальный признак преступления — его запрещенность и наказуемость уголовным законом: «Преступление есть деяние, вопреки уголовных законов допущенное: следовательно, к вменению какого-либо деяния в преступление потребно существование и известность уголовного закона, в виде или по крайней мере в роде оное определяющего. На что нет такового закона, там и преступления вменить не можно; ибо нет предлога к обвинению»²¹² . Такая категоричность в отношении формулирования принципа nullum crimen sinе 1еgе в отечественном уголовном законодательстве была также воплощена лишь в УК РФ 1996 г. (вывод о запрете аналогии преступлений в Основах уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1958 г. можно было сделать лишь путем толкования ст. 7 этих Основ).

Именно в этом смысле следует понимать на первый взгляд странное утверждение автора: «Что принадлежит, наконец, до толкования уголовных законов, оное вообще российским судьям законом строго воспрещено»²¹³. Дело в том, что под толкованием он понимает такую степень распространительного толкования, которое превращается в аналогию уголовного закона. Правда, такое понимание правоприменительной деятельности Г. И. Солнцев взял из Наказа Екатерины II, приведя следующую из него выдержку: «Судья, судящий о каком бы то ни было преступлении, должен один только силлогизм или сорасуждение сделати, в котором первое предложение или посылка первая есть общий закон, второе предложение или посылка вторая изъявляет действие, о котором дело идет, сходно ли оное с законами или противное им? Заключение содержит оправдание или наказание обвиняемого»²¹⁴.

Наконец, под таким признаком преступления, как «деяние свободное», Г. И. Солнцев понимал такой признак, как виновность (деяние должно быть умышленным — «злонамеренным» или совершенным по неосторожности — «по небрежению или по неупотреблению должной осторожности»; «причинение кому-либо какого зла несчастных случаев, без умысла и так, что невозможно было иметь какой-либо осторожности, не можно вменять в преступление»), а также чтобы «лицо, совершившее преступление... имело разум и свободную волю», так как «в совершенном бездействии разума и произвола учиненные деяния, хотя бы от оных и последовал кому какой-либо вред, в преступление вменяемы быть не могут»²¹⁵.

Внимание современного юриста не может не привлечь и позиция Г. И. Солнцева по вопросу об уголовной ответственности юридических лиц. Он называл их «нравственными лицами (реrsоnаl mоrales) и расшифровывал как «общества, universitates, collegia, corpora»²¹⁶. Сразу же отметим, что Солнцев выступал за признание юридических лиц субъектами преступления и уголовной ответственности. «Само собой разумеется, — отмечал он, — что не отвлеченное слово «общество» впадает в преступление, но частные члены, какое-либо общество совокупно яко нравственное лицо составляющее: рассуждая о сих членах, как единое нравственное лицо составляющих, и говорится, что такое-то общество, например, полк, коллегия и пр., нарушило такое-то законоположение и следовательно впало в преступление общества, collegia, corpora и т.д. Те же подразумевают, что оно не для правомерной своей общественной цели, но для особого от сей цели уклонения и им интересного намерения действовало. Сверх же того бывают и такие общества, например революционными затеями или безбожием, или суеверием основываемые, кои по самой цели своей, яко законами государственными противные, суть уже общества преступные... А посему безошибочно можно сказать, что нравственные лица, то есть общества, могут впадать в преступления, а затем подвергаться правомерным наказаниям»²¹⁷. Как бы мы ни относились к решению этой дискуссионной проблемы, следует согласиться с тем, что доводы Г. И. Солнцева и применительно к настоящему времени выглядят логичными и достаточно убедительными, хотя бы в свете усилий международного сообщества по борьбе, например, с экологическими и террористическими преступлениями.

В Курсе Г. И. Солнцева можно обнаружить и зачатки теории международного уголовного права, в особенности в формулировании военных преступлений как разновидности (по современной терминологии) международных преступлений. «Также будет преступлением даже против неприятельских подданных, безоружных на время военное, их умерщвление, убийство женского пола, младенцев, священников и старых людей... умерщвление пленных, коим дана пощада... насилие женскому полу»²¹⁸. Отметим, что это написано почти за 130 лет до принятия известных Женевских конвенций, положивших начало формированию международного гуманитарного права как одной из основ современного международного уголовного права.

Значительными, на наш взгляд, опубликованными работами российских авторов, специально посвященными уголовному праву, были работы И. М. Наумова «Разделение преступлений против права гражданского и против права уголовного» (СПб., 1813); О. Горегляда «Опыт начертания российского уголовного права» (СПб., 1815); Л. Цветаева «Начертание теории уголовных законов» (СПб., 1825); П. Гуляева «Российское уголовное право, составленное из российских государственных узаконений» (М., 1826). Следует отметить, что все они невелики по объему, конспективны и проникнуты идеями естественно-правовой доктрины. В первой из них автор (московский стряпчий по казенным делам; создал в 1812 г. дом «практического правоведения» для обучения желающих получить юридическое образование — в практической юриспруденции стряпчестве»; занимался ходатайством по судебным делам) объяснял некоторые причины преступности (в частности, побудительные причины «безнравственных примеров»), высказывался за необходимость учета побудительных причин преступления (мотивов зависти, корысти, мщения) на назначение наказания, давал примерную схему деления преступлений на гражданские и уголовные (к первым он относил присвоение чужого имущества, «присвоение себе преимуществ, другому принадлежащих», а к уголовным — насильственные преступления: «увечье личности», «отнятие самой жизни» и др.). В целом можно сказать, что автор пытался (малоудачно) дать собственную теоретическую модель действовавшего законодательства «при помощи обобщений права естественного, исправленных выводами из норм положительного права»²¹⁹. В своей более ранней работе «Начертание естественного права, принадлежащее к первой части практического правоведения для граждан» (Ч. 1. М., 1808; Ч. 2. М., 1809) И. М. Наумов достаточно подробно изложил уголовно-правовое содержание принципов естественного права и общественного договора, а также их авторскую интерпретацию.

Заметное влияние на развитие теоретических начал уголовного права и развитие уголовного законодательства оказала работа О. Горегляда «Опыт начертания российского уголовного права» (СПб., 1815). Впервые в отечественной науке уголовного права им дано систематическое изложение вопросов Общей части уголовного права: глава I «Преступления вообще и последствие оных»; глава II «Об ответственности по уголовным делам»; глава III «О уголовных намерениях вообще»; глава IV «О совершенно-посрамительных наказаниях в особенности»; глава V «О совершенно-посрамительных наказаниях»; глава VI «О применении уголовных наказаний»; глава VII «О уничтожении, прекращении и облегчении наказаний»; глава VIII «О подсудности российским уголовным законам». Законодательной основой «Опыта начертания...» были действующие уголовные законы Российской империи (в первую очередь Соборное Уложение 1649 г., Воинский артикул Петра I, последующие указы уголовно-правового характера Екатерины II, Павла I, Александра I). В книге имеются отсылки и к Наказу Екатерины II и (для сравнения) к зарубежному уголовному законодательству [австрийскому Уложению 1803 г., французскому Уголовному кодексу 1810 г., прусскому Уголовному Уложению, тосканскому (Италия) Уголовному Уложению]. Им сформулированы важнейшие уголовно-правовые понятия: преступления («преступление есть деяние противозаконное, умышленное и притом вредное государству или частным людям»); умышленного преступления; неумышленных деяний, не являющихся преступлениями; оконченного (когда «преступление совершенно исполнено») покушения на преступление и его видов; уголовных, полицейских, «общественных» и «частных» преступлений, «соучастника — «участника» преступления, исполнителя («кто сам или по внушению другого принял преступное намерение и оное исполнил»), подстрекателя («кто, восприняв преступное намерение, к выполнению оного побудил другого»), пособника («кто пред совершением или при совершении преступления содействовал в оном доставлением средств, отклонением препятствий, упущением обязанности доноса или другим каким образом»), недоносителя и укрывателя («кто, зная о содеянном преступлении, не донес об оном или укрывал преступников»); «заговора», его «зачинщиков или предводителей», «участников или сообщников», наказания; совокупности («стечения») преступлений; неосторожности («неосмотрительности») как разновидности вины («кто не предвидел противозаконных последствий своего деяния, однако при надлежащем размышлении и внимании легко мог предвидеть оные, тому вменяется сие деяние в неосмотрительности»; «за преступление, учиненное по неосмотрительности, закон полагает легчайшее наказание противу умышленного»); давности уголовного преследования («истечение десятилетнего срока, в совершении какого бы то ни было преступления, ежели в продолжении сего времени оно не сделалось гласным и об оном не было производства суда, уничтожает наказание, следующее за оное»); территориального принципа действия уголовного закона в пространстве («Российским Уголовным Законом подлежат не токмо Российские подданные, но Иностранцы, как водворившиеся, или по владениям своим к России принадлежащие, так и временно пребывающие в оной и путешествующие, когда учинят преступление внутри Российской империи»). Достаточно подробно и предметно в работе даны характеристики видов наказания и особенностей их назначения. Н. С. Таганцев считал, что данный труд О. Горегляда послужил одним из источников при составлении первого раздела Свода законов уголовных 1832 г.²²⁰

В работе профессора Московского университета Л. Цветаева «Начертание теории уголовных законов» (М., 1825) анализируются принципы уголовной политики. С одной стороны, в их трактовке видны следы влияния естественно-правовой доктрины (так, при объяснении генезиса преступления автор исходит из того, что «человек имеет волю, которой свобода никакими физическими склонностями не ограничивается, и разум, коего познание о добре и зле могут быть ясны и справедливы»), утилитарной теории наказания И. Бентама (ратовал за предельно широкое возмещение вреда, причиненного преступлением, за то, чтобы «при недостатке удовлетворения со стороны преступника... удовлетворить из Казны»). С другой стороны, по ряду принципиальных вопросов он отступает и от взглядов основоположников естественной школы права (от идей Беккариа и Монтескье, Наказа Екатерины II). В первую очередь это касается его позиции по вопросам предупреждения преступности и наказания. Он, например, считал, что просвещение может не только не предупреждать преступления, но и способствовать их совершению («при испорченном сердце, при грубых нравах и наклонности к порокам и самое просвещение может умножить преступления»). Л. Цветаев выступил и решительным сторонником телесных наказаний («с пользою и сообразно цели наказаний могут быть употребляемы: сечение кнутом, плетьми и батожьем»). Он высказывался за клеймение преступников («клеймение может с пользою употребляемо быть для преступников, посылаемых в ссылку и сажаемых в тюрьму, дабы их можно было легко сыскивать, если спасутся бегством, но клейменные не должны жить в обществе»). Выступал он и решительным сторонником смертной казни, которая, по его мнению, «правомерна и законна» при применении «за весьма важные преступления». Можно сказать, что в трактовке принципов уголовной политики он придерживался действовавшего российского уголовного законодательства, что, в отличие от Наказа Екатерины II, не содействовало его модернизации в прогрессивном направлении.

Законодательные акты уголовно-правового характера и возобновление законодательных работ по подготовке нового Уголовного Уложения. С первых дней своего правления молодой император попытался облегчить судьбу многих ни в чем не повинных людей, «по милости» взбалмошного его отца томившихся в заточении по политическим мотивам. Указами от 13 и 15 марта было освобождено, помиловано, возвращено изгнанных более тысячи человек, находившихся в Петропавловской крепости, Шлиссельбурге, сибирской ссылке, монастырях. Манифестом от 2 апреля 1801 г. была «навсегда упразднена и уничтожена» Тайная экспедиция, а находившиеся в ее производстве дела предписывалось «отдать в Государственный Архив к вечному забвению», а в будущем производство по всем уголовным делам передать в Сенат и в те «Присутственные места, где ведаются дела уголовные»²²¹. В соответствии с именным Указом от 8 апреля 1801 г. было предписано уничтожить виселицы, поставленные в городах при публичных местах (что соответствовало более поздним предложениям В. А. Жуковского о непубличном исполнении смертной казни). Именным Указом от 22 мая 1801 г. священники и дьяконы освобождались от телесного наказания. Именным Указом от 27 сентября 1801 г. «Об уничтожении пытки» предписывалось, «чтоб нигде ни под каким видом ни в высших, ни в нижних Правительствах и Судах, никто не дерзал ни делать, ни допущать, ни исполнять никаких истязаний, под страхом неминуемого и строгого наказания, чтоб Присутственные места, коим законом представлены ревизия дел уголовных, во основании своих суждений и приговоров полагали личное обвиняемых пред судом сознание, что в течение следствия не были они подвержены каким-либо преступным допросам, и чтоб наконец само название пытки, стыд и укоризну человечеству наносящие, изглажено было навсегда из памяти народной». Именным Указом от 25 декабря 1817 г. «О нервании ноздрей у преступников» правительствующему Сенату «сделать надлежащее распоряжение, чтобы с получением этого Указа над преступниками рвание или вырезание ноздрей нигде не производить и всегда о том в приговоре не упоминать». 10 февраля 1824 г. Александр I утвердил решение Государственного Совета об отсрочке женщинам-арестантам, кормящим грудью своих младенцев, исполнение назначенных судом телесных наказаний «до отнятия от груди их младенцев» (от одного до полутора года, а при слабости ребенка или болезни... до двух лет, а наконец в случае болезни матери от 6 до 8 месяцев»). Таким образом Александр I исключил из доставшегося ему отечественного законодательства наиболее варварские и жестокие нормы о преступлениях и наказаниях.

Александр I сразу же после его восшествия на престол возобновил работу по подготовке нового Уголовного Уложения. Уже в 1801 г. он учредил десятую по счету комиссию во главе с П. В. Завадовским — Комиссию составления законов. В 1804 году ее возглавил министр юстиции Новосильцев, однако фактически, по признанию Н. С. Таганцева, «главным деятелем» этой комиссии был ее главный секретарь и референдарий барон Розенкампф — «лифляндец родом, человек, получивший теоретическое образование за границей, но не знавший совершенно ни России, ни русского языка»²²². Отрицательную характеристику как Розенкампфу, так и деятельности этой комиссии дал М. А. Корф — крупный сановник (с 1843 г. член Государственного Совета), непосредственно принимавший участие в законопроектных работах. «Уволив из комиссии большую часть прежних русских чиновников, он заместил их немцами и французами, в особенности же наполнил состав ее множеством переводчиков, необходимых ему по незнанию языка. Потом, переходя от одного опыта к другому, то бросаясь в историческую школу, то составляя к новому уложению оглавления и примечания, почерпнутые из одной теории, он в существе ничего не производил, а только все переделывал сызнова. Его комиссия подвигалась точно так же медленно, как и прежняя; в публике же не могли довольно надивиться, как к составлению уложения... выбран, предпочтительно перед всеми, человек, не знающий ни ее (Российской империи. – А. Н.) законов, ни нравов и обычаев, ни даже языка»²²³.

В 1808 году руководителем комиссии был назначен М. М. Сперанский, с именем которого связаны все последующие законопроектные работы (в том числе и в уголовно-правовом аспекте) дореформенного периода, включая и основной итог этих работ (мы имеем в виду опять-таки рассматриваемый аспект) — Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. Его представления о будущих законах и законодательной деятельности были теоретически обоснованы в ряде работ, и в первую очередь в «Плане государственного преобразования» (М., 1905). Многие из сформулированных им в этом отношении принципов не утратили своего значения и сегодня. Приведем лишь его взгляд на системность любого кодекса: «Статьи всякого кодекса тесно связаны между собой, и почти невозможно исправить одной, не сделав изменения и во многих других; это отдельное исправление некоторых только постановлений, может быть, доколе не исправятся и другие, повлекло бы за собою еще более против нынешнего порядка неудобств, и... единственное исправление прочное есть исправление систематическое» (справедливости ради заметим, что этого завета выдающегося разработчика отечественных законопроектов порой так не хватает современным законодателям). Заслугой М. М. Сперанского было и использование при законопроектных работах зарубежного опыта, особенно — французского уголовного кодекса 1810 г. и баварского уголовного уложения 1813 г., а также проектов прусского (1830 г.) и баварского (1831 г.) уголовных кодексов.

Возвращаясь к деятельности М. М. Сперанского в качестве руководителя Комиссии составления законов, отметим, что он привлек к работе над составлением уголовного уложения немецкого ученого Г. Якоба (1759–1827 гг.). М. М. Сперанский поставил перед ним задачу подготовки совершенно нового уголовного кодекса. В 1812 году Якоб (с помощью переводчиков) составил проект Уголовного Уложения Российской империи, состоявший из Общей (впервые для России) и Особенной частей. Общая часть во многом учитывала Общую часть проекта баварского уголовного уложения, присланного Якобу его основным разработчиком — известным немецким профессором уголовного права А. Фейербахом. Этот проект в 1813 г. был внесен в Государственный Совет, но Высочайшего утверждения не получил. Дальнейшая разработка проекта возобновилась лишь через одиннадцать лет.

В 1824 году под влиянием вернувшегося из ссылки М. М. Сперанского «замороженная» в 1813 г. редакция проекта по решению Александра I вновь поступила на рассмотрение Государственного Совета. К январю 1824 г. были рассмотрены его Общая часть и глава Особенной части о преступлениях против веры. Эти главы проекта были представлены императору, но остались без его утверждения, а последовавшая в 1825 г. смерть Александра I приостановила дальнейшее рассмотрение проекта. Н. С. Таганцевым благодаря его архивным изысканиям был изучен проект 1813 г. и дана его общая характеристика и оценка роли М. М. Сперанского при внесении им в проект поправок. Проект состоял из трех книг. Первая содержала нормы об «основаниях уголовного права» (т.е. его Общая часть). Вторая — нормы об ответственности за государственные и общественные преступления. Третья — о полицейских (административных) правонарушениях. Таким образом, впервые в проекте Уголовного Уложения Общая часть была отделена от Особенной части, а во-вторых, преступления отделены от проступков. В бумагах Сперанского, обнаруженных Таганцевым в архивах, сохранились его объяснения и поправки относительно понятий неосторожной вины, покушения, «зачинщиков», пособников, обстоятельств, влияющих на меру ответственности, и других, оказавшихся «тождественными» с соответствующими определениями будущего Свода законов Российской империи, принятого уже Николаем I²²⁴.

Глава VIII.
Россия при Николае I
(1825–1855 гг.)

Историческая справка о правлении Николая I, внутренней и внешней политике России. Характеристика преступности и уголовных наказаний. Уголовно-правовые взгляды на преступление и наказание в философии, публицистике и художественной литературе. Эволюция политических и государственно-правовых взглядов А. С. Пушкина. Уголовно-правовая тематика его произведений позднего периода. М. Ю. Лермонтов. Н. В. Гоголь. П. Я. Чаадаев. Славянофилы и западники. В. Г. Белинский. Развитие науки уголовного права. Систематизация и кодификация уголовного законодательства. Полное собрание законов Российской империи (1830 г.). Свод законов уголовных (1833 г.) как составная часть Свода законов Российской империи. Сельский судебный Устав 1839 г. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г.

Историческая справка о правлении Николая I, внутренней и внешней политике России. Напуганный восстанием декабристов и вообще декабристским движением, новый царь в основу своего правления положил уничтожение, хотя бы и в зародыше, любой революционной «заразы». При этом идеал государственного устройства он видел в военизации управления государством, в насаждении военной дисциплины и казарменных порядков. К власти пришли военные (большинство его министров были генералы, а во главе церковного ведомства он поставил полковника). Была создана наделенная неограниченными полномочиями тайная полиция (корпус жандармов и III отделение Собственной канцелярии во главе с А. Х. Бенкендорфом, которым поручались все дела «высшей полиции»). Незыблемым оставалось и крепостное право, хотя сам Николай I и понимал необходимость его отмены. Так, в 1842 г. на заседании Государственного Совета он признал: «Нет сомнения, что крепостное право в нынешнем его положении у нас есть зло, для всех ощутительное и очевидное, но прикасаться к нему было бы делом еще более губительным»²²⁵. Царь вынужден был начать какие-то преобразования, связанные с крепостным правом. В 1842 году был принят закон о так называемых обязанных крестьянах, по которому помещикам разрешалось освобождать крестьян, наделяя их землей и получением взамен этого оброка с последних. Кроме того, было запрещено продавать крестьян по долгам помещиков отдельно от семей. При Николае I облегчалось и положение «государственных» крестьян, находившихся под покровительством созданного Министерства государственных имуществ (во главе с П. Д. Киселевым — сторонником постепенной ликвидации крепостного права). Последние даже получили право на самоуправление (на власть из своей среды доверенных лиц — старост, сотников, занимавшихся решением текущих дел). Однако этим дело по преобразованию крепостного права и закончилось. Николай I побоялся встретить неизбежное при этом сопротивление дворянства, и решение этого вопроса было «отложено» на многие годы.

Продолжались и выступления крепостных крестьян против помещиков, выражающиеся в отказе от работ на барщине, от выплаты оброка, в поджогах имений и убийствах управляющих и самих помещиков. Эти крестьянские движения были разрознены и стихийны, жестоко подавляемы, но тем не менее серьезно беспокоили правительство. В 1830–1831 гг. в Севастополе и новгородских военных поселениях вспыхнули восстания солдат. Поводом к последнему послужили карантинные мероприятия против вспышек эпидемии чумы и холеры. «Холерные» бунты произошли в Петербурге и Тамбове. Все они также подавлялись с особой жестокостью.

Промышленность и торговля продолжали медленно, но неуклонно развиваться. С 30-х гг. на крупных фабриках и заводах внедряются паровые машины, производимые на отечественных предприятиях, наблюдается рост машиностроительных заводов. Однако по темпам роста и абсолютных показателей в области металлургии и машиностроения Россия фактически отставала от передовых промышленных стран Европы, в особенности от Англии.

За «здравие» начал Николай I и свою внешнюю политику. В первую очередь это коснулось балканской проблемы. В результате Русско-турецкой войны 1828–1829 гг. к России отошло устье Дуная и восточные побережья Черного моря. Русское влияние было упрочено договором с Турцией 1833 г., враждебно воспринятым Англией. В начале 50-х гг. обострился вопрос о «святых местах» в Палестине, находящихся под турецким владычеством. Дипломатические отношения с Турцией были разорваны, и русская армия вступила в дунайские княжества. В 1853 году П. Нахимов разгромил при Синопе турецкий флот. В ответ в 1854 г. Англия и Франция объявили войну России. Началась Крымская война, а центром военных действий стал Севастополь. Несмотря на доблесть русских солдат и матросов, серьезное техническое отставание России от ведущих западных держав (например, паровому флоту союзников противостоял устаревший русский парусный флот, русская армия была вооружена гладкоствольными ружьями, а союзные армии имели на вооружении уже нарезное оружие; в русской армии катастрофически не хватало пороха и провианта) привело к тому, что Россия потерпела в этой войне поражение, зафиксированное тяжелыми для нее условиями Парижского мирного договора 1856 г. События в Севастополе так подействовали на Николая I, что тот в феврале 1855 г. скоропостижно умер (при этом в обществе поползли слухи, что он даже отравился). Достаточно объективно характеристику умершему императору дал Ф. И. Тютчев, далекий от каких-либо либерально-политических пристрастий:

Не Богу ты служил и не России,
Служил лишь суете своей,
И все дела твои, и добрые, и злые, –
Все было ложь в тебе, все призраки пустые:
Ты был не царь, а лицедей.
(1855 г.)

Характеристика преступности и уголовных наказаний на основе официальных статистических материалов и статистических исследований. Следует отметить появление в России в этот период специальных статистических исследований, основанных на официально публикуемых материалах Министерства юстиции и статистических материалах губернских комитетов, на основе которых в общем и целом (хотя и несколько приблизительно) давалась более или менее правдоподобная картина о состоянии преступности в России. Наиболее значительной работой следует назвать труд Е. Н. Анучина «Исследования о проценте сосланных в Сибирь в период 1827–1846 гг. Материалы для уголовной статистики в России» (изд. 2. СПб., 1873). Как видно из названия работы, она была посвящена и анализу статистики сосланных в Сибирь. По этому поводу крупнейший уголовный статистик советского периода С. С. Остроумов задавал вопрос о том, «является ли такой материал показательным для характеристики всей преступности в России?», на который в отношении наиболее тяжких преступлений давал утвердительный ответ, поскольку, по его мнению, ссылка в Сибирь в тот период за подобные преступления была обязательна и применялась в широких размерах²²⁶. Из данных Анучина, составленных из числа сосланных по судебным приговорам, получается, что таковых, совершивших тяжкие преступления, насчитывалось 79 847 человек (среди них осужденных за: воровство и мошенничество — 40 660; смертоубийство — 14 531; разбой и грабеж — 5068; за государственные преступления — 443).

Ссылка в Сибирь (как уголовное наказание) осуществлялась в те годы не только по приговору суда, но и административным порядком за менее опасные преступления. Число таких сосланных, по подсчетам Анучина, превышало число первой категории (сосланных по судебным приговорам), их насчитывалось 159 755 человек (в том числе: за бродяжничество, а по сути бегство крепостных крестьян от своих помещиков — 48 566; за побег с каторги или ссылки — 18 328; за «дурное» поведение по воле помещиков — 6886; за «дурное» поведение по распоряжению местного начальства — 6129). Если суммировать окончательные цифры ссыльных, то всего их насчитывалось 214 161 человек. М. Н. Гернет анализировал статистические сведения Министерства юстиции за 1834–1840 гг., содержащие данные об осужденных уголовным судом (уголовными палатами), которые также в значительной мере могут служить характеристикой преступности времени правления Николая I. Так, общее число таких осужденных в 1834 г. составляло 59 092 человека. По данным отчетов Попечительного о тюрьмах общества за 1834 г. по тюрьмам тридцати губернских городов и двадцати уездных, в них содержалось 27 960 подследственных арестантов. Если к ним присоединить 46 401 человека, содержащихся при полиции, и 68 878 пересыльных арестантов, то общее число заключенных в тюрьмах (в указанных городах) составляло 144 222 человека. При этом, по мнению М. Н. Гернета, общее число осужденных к тюремному наказанию превышало указанную цифру примерно в три раза²²⁷ (т.е. насчитывалось около 450000 человек). Из отчетов того же Попечительного о тюрьмах общества за 1836 г. по 39 губернским городам и 31 уездному видно, что общее количество осужденных достигло 174 052, а за 1838 г. по 46 губернским городам и 61 уездному — 236 644 человека²²⁸.

В общей арестантской массе значительную прослойку составляли участники крестьянских волнений, которые значительно участились по сравнению с правлением Александра I. По подсчетам историков, в царствование Николая I такие волнения в 1826–1854 гг. происходили в 712 имениях и захватили 43 губернии. Так, например, в 1841 г. в Оренбургской и Пермской губерниях в восстаниях крепостных крестьян приняло участие около 40 тысяч человек и для их усмирения были посланы 10 тысяч солдат с артиллерией²²⁹. Значительное число тюремного населения дало подавление восстаний военных поселян. Так, только в Новгородской губернии в 1831 г. число восставших исчислялось многими тысячами. К тюремному наказанию было приговорено (заковано в кандалы) более 400 человек, подвергнуто телесным наказаниям 3960 человек, из которых 129 человек было забито насмерть²³⁰.

О многом в понимании проблемы преступления и наказания в николаевский период российской истории свидетельствуют и данные о применении смертной казни. Официальных об этом статистических данных не существовало. Единственным, достаточно надежным на этот счет источником является специальное исследование М. Н. Гернета. Полученные российские данные он сравнивал со статистикой смертных приговоров в Англии и Франции. В итоге им была получена следующая картина²³¹:

Число смертных приговоров

Год

Россия

Англия

Франция

1826

46

98

150

1830

7

28

111

1833

289

28

66

1839

1

13

39

1846

3

189 (за 1840 г.)

48

1849

21

нет сведений

56

Следует отметить, что М. Н. Гернет оперировал числом смертных приговоров, которые иногда резко отличались от числа смертных казней. Так, в 1849 г. резкое увеличение таких приговоров объясняется приговором по делу петрашевцев (которое будет нами специально рассмотрено), однако при этом смертная казнь реально не была исполнена и всем осужденным она была заменена другими видами наказания.

Бросается в глаза цифра смертных приговоров за 1833 г., намного превышающая их число за все время правления Николая I. Это тот случай, когда история преступления и наказания в России «заставляет» уточнять некоторые ставшие традиционными взгляды вообще на историю России. Как ни странно, но даже в некоторых учебниках по истории России послесоветского «розлива» об историческом феномене, вызвавшем неслыханный для России вал судебной репрессии в виде смертных приговоров, вообще не упоминается²³². То есть в истории России будто бы ничего не произошло. Однако указанный размах судебных репрессий имел в основе своей серьезный исторический факт. Число смертных приговоров было связано с Польским восстанием 1830–1831 гг. и явилось судебной реакцией на последнее событие. Достаточно объективно оно описывается в учебнике по истории России под ред. А. Н. Сахарова.

Как известно, Александр I предоставил Польше наиболее либеральный статус как части России, наделив ее даже собственной Конституцией (о чем сама Россия могла только мечтать), при этом сохранялись польские законы, собственная казна и войско, а высшим органом польского самоуправления являлся избиравшийся населением сейм. Однако все это не снизило антироссийские настроения. 17 ноября 1830 г. группа военных заговорщиков напала на дворец великого князя Константина в Варшаве. Последнему удалось убежать, но многие из его окружения были убиты. После этого начались массовые убийства русских и им симпатизировавших, в результате которых погибли тысячи людей. Польская армия, изменив присяге, перешла на сторону мятежников, и начались военные действия против русской армии. 13 февраля 1831 г. русские войска под командованием И. И. Дибича разбили польских мятежников, а 28 августа 1831 г. вступили (после смерти Дибича ею командовал И. Ф. Паскевич) в Варшаву. Польское восстание было подавлено, а предоставленная Польше Александром I свобода упразднялась²³³.

Если же не принимать во внимание количества смертных приговоров в связи с польским (антироссийским) восстанием, то бросается в глаза разница между судебным применением смертной казни в России и в европейских странах (в частности, в Англии и во Франции). Разумеется, что при Николае I смертная казнь применялась гораздо реже (в «разы», на порядок), чем в странах Западной Европы.

Как и прежде, самыми опасными для верховной власти признавались направленные против нее политические преступления. Некоторые из них были как бы продолжением (или последствиями) событий декабря 1825 г. Восстание декабристов было подавлено, а его участники сурово наказаны. Однако этим уголовно-правовая история декабристского движения не закончилась. Имелось и ее продолжение. Самым известным является попытка восстания декабриста Н. И. Сухинова совместно с группой каторжников-уголовников на Заректуйском руднике 1828 г. Сухинов — участник Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов 1813–1814 гг., один из активнейших участников восстания членов Южного общества (в Черниговском полку). Был приговорен к смертной казни, замененной вечной каторгой. Предпринял попытку поднять восстание каторжан с целью освобождения всех заключенных декабристов. Был выдан предателем (последний был убит арестантами) и арестован. По личному указанию Николая I был судим по законам военного времени. Во время следствия и суда Сухинов не признал себя виновным. По приговору суда Сухинов и пятеро других восставших были приговорены к расстрелу, остальные осужденные — к наказанию кнутом и плетьми. Сухинов накануне казни повесился в тюремной камере на ремне от своих кандалов²³⁴.

Не может не впечатлять и сибирское дело декабриста М. С. Лунина — одного из образованнейших участников этого движения. М. С. Лунин — кавалергард, участник Аустерлицкого сражения 1805 г., Прусского похода 1807 г., Отечественной войны 1812 г. и заграничного похода русской армии 1813–1814 гг. За проявленную храбрость при сражении за Бородино награжден золотой шпагой с надписью: «За храбрость». В 1815 году уволен со службы в чине ротмистра. Являлся одним из создателей и активнейших членов Северного общества. Приговорен к политической смерти и вечной каторге, впоследствии сокращенной до 10-летнего срока. В 1836 году вышел на поселение в с. Урик (около Иркутска). Создал несколько рукописных произведений. Среди них: «Взгляд на тайное общество в России (1816–1826)», разбор донесения, представленного российскому императору Тайной комиссией в 1826 г. (вместе с Н. М. Муравьевым), «Общественное движение в России». В них автор не только выступал в защиту декабристских идей, но и пытался наметить меры, необходимые для развития России в прогрессивном направлении. Слухи о «писательстве» Лунина дошли до соответствующей инстанции, у него был сделан внезапный обыск. Таким образом рукописи дошли до верховных властей и сам Бенкендорф «преподнес» их императору. Ознакомившись с содержанием, Николай I предписал: «Произвести внезапный обыск (имелся в виду новый. – А. Н.) у Лунина, арестовать, изолировать под строжайшим надзором от других, в тюрьму!». Императорский приказ был выполнен и Лунин, закованный в цепи, был брошен в страшную по своему режиму при Нерчинских горных заводах Акатуйскую тюрьму, где и скончался в 1845 г.²³⁵

В официальном сообщении об этой смерти констатировалось: «На третий день месяца декабря 1845 года в 8 часов утра умер от сердечного удара государственный преступник Лунин». Однако было немало и других версий случившегося. Одна из них нашла место в книге участника Польского восстания 1830–1831 гг., отбывавшего наказание (как и Лунин) в Акатуйской тюрьме Владислава Чаплинского. В книге он вспоминает, что тайный приказ об убийстве Лунина пришел из Петербурга, от царя. И его исполнил (с помощью каторжников-уголовников) офицер по фамилии Григорьев²³⁶. Разумеется, что это лишь одна из версий, но, зная особую мстительность Николая I, вполне правдоподобная.

Только после смерти Николая I в связи с коронацией нового императора Александра II был издан манифест (от 26 августа 1856 г.) о помиловании декабристов и о разрешении им вернуться из Сибири. К этому времени в живых оставалось лишь около сорока человек, а остальные уже погибли на каторге и в ссылке²³⁷. Но и амнистированные представляли опасность для правящего режима, в связи с чем их постпенитенциарная жизнь превратилась в полицейско-надзорную. При оглашении манифеста им было объявлено, что они и после амнистии подлежат надзору полиции. Любопытна в этом отношении судьба декабриста Завалишина, не захотевшего уезжать и оставшегося в Сибири. Его общественно-либеральная деятельность там и критика им местной власти вызвала столь сильное раздражение нового царя, что тот в августе 1863 г. «повелел» выслать Завалишина из Сибири во внутренние губернии для проживания там под «бдительным полицейским надзором». И теперь уже жандармы Александра II в обратном направлении везли его по той же дороге, по которой жандармы Николая I везли в ссылку²³⁸.

Первое самостоятельное после процесса по делу декабристов дело о политическом преступлении было произведено в 1827 г. Была создана следственная комиссия по делу братьев Михаила и Петра Критских, к которому было привлечено свыше полутора десятка человек — мелких служащих, студентов. Возраст заговорщиков был достаточно юный (одному из них было 16 лет, двоим — по 17 лет, четверым — 18 лет). Вообще это была организация подростков. Мечтая об истреблении царской семьи во главе с царем, они отложили исполнение своего «плана» на 10 лет. При этом с гордостью показывали орудия убийства (турецкий ятаган, кинжал и охотничье оружие: правда, при этом они так и не смогли решить, какое именно оружие будет пущено в ход). На допросах все дали признательные показания, в частности признались в сочувствии декабристам, в осуждении суровой расправы с ними, в разговорах о необходимости для России конституции, в том числе и в обсуждении цареубийства. Следственная комиссия поняла всю вздорность такого юношеского радикализма, полагала, что по недостатку фактов невозможно предать суду привлеченных к дознанию и предлагала вменить им в наказание содержание под стражей во время следствия.

Совсем по-другому оценивал деятельность «заговорщиков» Николай I. Он приказал заточить двух из них в Шлиссельбургскую крепость, двух — в Шварцгольмскую крепость, а братьев Критских — в тюрьму Соловецкого монастыря. Некоторые из них, отбыв тюремное наказание, впоследствии были отправлены на военную службу рядовыми. О жестокости, с которой было в зародыше разгромлено «тайное общество» братьев Критских, может свидетельствовать и следующий факт. Солдат из охраны, зная Петра Критского, согласился передать от него из-под ареста при полицейском участке во время следствия записку к его матери. За передачу этой записки тот был прогнан сквозь строй в тысячу человек четыре раза (т.е. наказан четырьмя тысячами шпицрутенов — фактически замаскированной смертной казнью)²³⁹.

Как говорится, «свято место пусто не бывает». Для николаевской юстиции одним из таковых была знаменитая Шлиссельбургская крепость, предназначенная (в основном) для осужденных по обвинению в государственных и религиозных преступлениях (в частности, здесь перед отправкой на каторгу в Сибирь отбывали наказание и некоторые из декабристов, например, В. Кюхельбекер, И. Поджио, Ф. Вадковский). В апреле 1835 г. в крепости появились три новых узника: мелкие чиновники Уткин (коллежский регистратор) и Соколовский (титулярный советник), а также отставной поручик Ибаев. Перед этим в одном из полицейских участков, где они находились под арестом, председатель следственной комиссии по их делу объявил им, что они задержаны за преступление — пение пасквильных песен. Песни эти были лишены революционного содержания. Однако для политической «подкладки» вменяемого «певчим» государственного преступления было достаточно того, что в крамольных песнях «дерзко отзывались» о членах императорской фамилии. За это они подлежали бы «по силе законов» смертной казни или наказанию кнутом и ссылке в каторжные работы, но по милости царя они не предавались суду. Царская же милость заключалась в том, что трех из девяти задержанных и арестованных было предписано заключить на неопределенный срок в Шлиссельбургскую крепость, а остальных «разослать» по разным губерниям «на житье и службу» (двое из них «не распевали «пасквильных песен», но были заподозрены в политической неблагонадежности (ими оказались известные впоследствии русские писатели и революционеры А. И. Герцен и Н. П. Огарев). Двое же из заключенных в крепости скончались, не выдержав суровых условий содержания: Уткин через год и четыре месяца, а Соколовский — через четыре года уже в больнице²⁴⁰.

Период правления Николая I был самым реакционным в истории России XIX в. Напуганный восстанием декабристов царь поставил своей целью недопущение новых революционных движений, и вся его энергия была направлена именно на это. Он создал настоящее полицейское государство, вершиной пирамиды которого, как отмечалось, были корпус жандармов и III отделение Собственной императорской канцелярии. И тем не менее общественная мысль, направленная на критику крепостничества и самодержавия, пробивалась сквозь полицейско-жандармскую паутину.

И самым крупным явлением на этом направлении было создание во второй половине 40-х гг. кружка петрашевцев и последующий судебный процесс по этому делу. Основателем кружка был М. В. Буташевич-Петрашевский (1821–1866) — сын известного петербургского врача (доктора медицины и хирургии). После окончания (в 1840 г.) Царскосельского лицея поступил на службу в Министерство иностранных дел переводчиком, одновременно за один год прошел вольнослушателем курс юридического факультета Петербургского университета, защитив кандидатскую диссертацию и получив степень кандидата прав²⁴¹. Атеист и демократ по убеждению, Петрашевский решил посвятить себя «служению человечеству и стремлению ко всеобщему благу» сразу же по поступлению на службу начав вести антиправительственную пропаганду в кругах столичного чиновничества, офицерства и студенчества²⁴². С 1845 года на его квартире по пятницам стала собираться близкая к литературным интересам дворянская и разночинная молодежь. В числе участников кружка были: будущие академики (например, экономист В. А. Милютин, будущий знаменитый географ и путешественник П. П. Семенов-Тянь-Шаньский), композиторы (А. Г. Рубинштейн, М. И. Глинка), писатель Ф. М. Достоевский, начинающие тогда литераторы М. Е. Салтыков (будущий сатирик Салтыков-Щедрин), А. Н. Плещеев, А. Н. Майков и другие представители передовой интеллигенции. На «пятницах» обсуждались проблемы, связанные с внутренней и внешней политикой России, а также литературой, историей и философией. При этом решительно осуждалось самодержавие и крепостное право. Политическим идеалом петрашевцев была республика, с которой связывалась программа широких демократических преобразований. Участники кружка издали два выпуска (в 1845–1846 гг.) «Карманного словаря иностранных слов», вошедших в состав «русского языка», высоко оцененных В. Г. Белинским²⁴³ и А. И. Герценом²⁴⁴. В них излагалась сущность европейских социалистических учений (в особенности Ш. Фурье). До властей дошло истинное, едва ли не революционное, содержание словаря. Цензор, прочитавший это издание в печати, поплатился взысканием, основной отпечатанный тираж был изъят из книгоиздателей и книгопродавцов.

Разумеется, что со временем известие о деятельности кружка, фактически лишенной какой-либо конспиративности²⁴⁵, дошло до полиции и жандармов. Министр внутренних дел Перовский, которому была подведомственна полиция, решил упредить в сыске жандармов III отделения и поручил заняться оперативной разработкой этого дела своему опытному чиновнику особых поручений Липранди. Оба они решились (в карьеристских целях) преувеличить деятельность петрашевцев и представить ее как обширный заговор, едва ли не равный декабристским тайным обществам. Липранди внедрил в кружок своего агента-провокатора (Антонелли), а затем подключил к этой работе еще двух таких же агентов. Первый не только внедрился в среду петрашевцев, но сумел стать «другом» как Петрашевского, так и многих лиц из его окружения. В итоге полиция получила сведения о том, что на собраниях кружка обсуждаются вопросы о необходимости смены правительства, об освобождении крестьян от крепостной зависимости, о судебной реформе, о внедрении в России социалистических идей, о ликвидации царизма и борьбе с религией. Этого было достаточно для обвинения петрашевцев в государственной измене, и в апреле 1849 г. Перовский доложил царю об открытии обширного антиправительственного заговора во главе с Петрашевским. С санкции царя члены кружка были арестованы и заключены в Петропавловскую крепость²⁴⁶. Для расследования дела Николаем I была утверждена секретная следственная комиссия под председательством коменданта Петропавловской крепости Н. А. Набокова. В сентябре 1849 г. комиссия эта свою работу закончила и военному суду было предано 28 человек. Созданная в этих целях военно-судная комиссия в отношении 23 человек вынесла приговор, по которому «за преступный замысел к ниспровержению существующего в России государственного устройства» 15 человек были приговорены к расстрелу, а остальные — к каторге и ссылке. Кассационная инстанция (генерал-аудиториат как высший военный суд) приговор изменила и осудила к расстрелу 21 человек (в том числе и Ф. М. Достоевского)²⁴⁷. 22 декабря 1849 г. на Семеновском плацу в Петербурге была произведена жестокая инсценировка смертной казни с последующим помилованием осужденных. На осужденных надели белые саваны с колпаками. Затем к ним подошел священник. Последнего сменил палач. Осужденных поставили на колени и над их головами переломили шпаги... Солдаты по команде офицера взвели ружья. Ударили барабаны. И в это время на площади появился конный фельдъегерь и передал распоряжавшемуся казнью генералу депешу о царском помиловании осужденных. Была зачитана новая конфирмация: смертная казнь осужденным заменялась каторгой (например, Петрашевскому — без срока, Достоевскому — 4 года) и направлением в арестантские роты, ссылку, отдание в солдаты в действующие полки на Кавказ²⁴⁸ (инсценировка расстрела была выразительно описана Ф. М. Достоевским в романе «Идиот»).

Как бы то ни было, но, несмотря на разгром деятельности кружка, именно она положила начало распространению в России западно-европейских социалистических идей (в первую очередь путем издания уже названного «Карманного словаря иностранных слов»).

Узником Петропавловской и Шлиссельбургской крепостей был и знаменитый революционер — теоретик анархизма М. А. Бакунин. Он попал в Петропавловку после приговора его к смертной казни за активное участие в революции 1848–1849 гг. (Париж, Дрезден, Прага), судами двух зарубежных государств, и после тюремного в них заключения Николай I в 1851 г. добился от Австрии его выдачи, и уже при этапировании на родину по личному указанию царя был закован в ручные и ножные кандалы. В российских тюрьмах он пробыл шесть лет, после чего был сослан в Сибирь. Чтобы освободиться из тюремных казематов, Бакунин разыграл свое раскаяние (что явилось вопиющим нарушением этики революционера), которое выразил в предназначенной царю «Исповеди». В ней он осуждал себя, называл себя великим преступником, не заслуживающим помилования. Николай I хотел от него большего: выдачи других революционеров — политических врагов царизма за границей. На это Бакунин не пошел. И царь, конечно же, не думал о помиловании строптивого революционера. Какие-то послабления в режиме ему были сделаны. Например, разрешены были свидания с родными (братом и сестрой), а также переписка с ними. И вновь узник пытался ввести царя в заблуждение своим якобы искренним раскаянием. Зная, что его письма проходят через руки самого царя, он с восхищением отзывался в них и о «замечательных» условиях тюремного режима, в том числе и его личных условиях заточения²⁴⁹, пел буквально «панегирик» российской пенитенциарной системе (по сравнению с европейской), восхвалял тюремную администрацию и надсмотрщиков, заботу об осужденных со стороны верховной власти. Зная, что все это произведет нужный ему эффект, его родные по его просьбе неоднократно ходатайствовали о помиловании. Но тщетно, царь, сам будучи талантливым актером, конечно же, разгадал и игру революционера-анархиста. И лишь новый царь — Александр II разрешил Бакунину подать просьбу о помиловании. Написана она так же, как и исповедь, в тоне кающегося грешника, и Александр II в 1857 г. заменил ему тюремное заключение на ссылку в Сибирь на поселение. Однако очень скоро царь пожалел о содеянном. И если в почти что театральной игре с Николаем I один комедиант (революционер) не смог переиграть другого (царя), то с его сыном ему это удалось вполне. В 1861 году Бакунин бежал за границу и продолжил свою революционную деятельность (как практика и теоретика анархизма).

Разумеется, что «постояльцами» знаменитых тюремных равелинов и бастионов были не только подлинные (декабристы, Бакунин), а порой и достаточно мнимые (например, исполнители пасквильных песен) противники самодержавия, но и субъекты достаточно обычных общеуголовных преступлений. Редкие из них являются на сегодняшний день необычными именно в связи с весьма высоким социальным статусом личности преступника. Таковой является, например, история узника Шлиссельбургской крепости — богача графа Потоцкого. Вина его заключалась в том, что в своем самоуправстве (можно сказать, и самодурстве) в качестве богатейшего помещика он не знал никаких пределов («ссорился с соседями, отнимал и удерживал за собой их собственность, выгонял из своих имений арендаторов без всяких расчетов, насильственно отбирал от них все имущество, наносил оскорбления чиновникам земской полиции)²⁵⁰. В результате расследования он был выслан в Саратов. Добивался возвращения в родные места (в Киев), раздавая направо и налево взятки. В частности, ему удалось подкупить управителя канцелярии Киевского военного губернатора, назначенного вскоре олонецким гражданским губернатором. Но, увы, взятка была дана, а дело об освобождении с места не двинулось. Тогда Потоцкий через посредника пытался подкупить самого начальника III отделения Дубельта. Последнему было предложено 400 тысяч руб., и с разрешения самого царя первый жандарм империи принял первую часть взятки в размере 295 тысяч руб. Как это ни странно, но для Потоцкого все обошлось гладко. Николай встал в позу и приказал вернуть деньги взяткодателю со словами о том, что не все покупается и что никакие миллионы не смогут изменить его участи. После неудачных попыток побега из Саратова Потоцкий был переведен на жительство в Воронеж. Чуть позже (в 1848 г.) Потоцкий вновь пытался подкупить Дубельта, предложив ему (также через посредника) от 200 до 300 тысяч руб. серебром. Результат был тот же самый. Третья, также неудачная попытка, привела Потоцкого к мысли о побеге за границу, а вначале он скрылся из Воронежа, но был задержан и отправлен в Вятку. Там ему удалось подкупить вятского полицмейстера и одного из его частных приставов (расписки последних в получении ими денег от Потоцкого тот в числе других письменных свидетельств взяточничества в России намеревался опубликовать за границей). В итоге примерно на полтора года Потоцкий и оказался узником Шлиссельбургской крепости. Но режим его пребывания там совсем не походил на тюремный. Вот как (на основании сохранившихся документов) описывает то, как этого «узника» «кормили и поили» и во что превратилась его одиночная камера в Шлиссельбургской крепости, М. Н. Гернет:

«Вот, например, перечень его вторых блюд: телятина, куры, цыплята, утки, рябчики, дупели, рыба и пр. Ему несли в его камеру кофе, сливки, чай, сахар, лимоны, варенье, масло, сыр, сардины, яйца, ягоды, фрукты, овощи, булки. Ему несли туда в изобилии бутылки со всякими винами, водками, ликером, пивом и пр. Вот пример записи покупок крепких напитков. В октябре 1851 г. доставлено графу: 3-го числа — водки четверть ведра; 14-го — пива 10 бутылок, рому — 1 бутылка; 24-го — 15 бутылок пива и 31-го — 1 бутылка рому. 4 мая 1852 г. ему доставлено сразу 3 бутылки рому, 6 бутылок портеру, 2 бутылки шато-лафит, 2 бутылки шато-марго, 2 бутылки ликера... Из камеры Потоцкого распространялся также запах в изобилии ему доставлявшихся сигар, одеколона.

До неузнаваемости изменился и внутренний вид камеры, где помещался Потоцкий. Над окном висели шторы, стены были оклеены обоями, на них виднелись портреты. Пол был устлан ковром, тюремная табуретка заменена креслом. Из записей расходов видно, что это кресло обили материей, а затем сафьяном. Жесткий арестантский обычный матрац был заменен вновь купленным волосяным, и его прикрыла лосиная кожа.

Запись расходов дает указания и на время препровождения Потоцкого. Не один раз для него закупались колоды игральных карт, причем иногда по шесть полных колод. Известно, что в то время игра в карты в тюрьмах была строго запрещена... Известно, что тюремные правила запрещали в тюрьмах всякие забавы и игры. Потоцкий развлекался там разными играми, очевидно, с гимнастическими целями...

Потоцкий не только объедался в тюрьме, не только развлекался там картами, мячом и т.д., он получал туда иностранные книги и журналы»²⁵¹.

Конечно же, без покровительства «неподкупного» Дубельта подобное было невозможно. Дубельту же он достался в наследство от своего предшественника — Бенкендорфа, который (почему-то?) уж очень благосклонно относился к преступным прегрешениям Потоцкого. Например, в 1837 г. Потоцкий был выслан в Воронеж за похищение жены барона Закомельского, но уже через 4 месяца Бенкендорф вернул его оттуда, разрешив ему проживать в своем имении. Несмотря на запрещение царя, Потоцкий выехал из имения и уехал за границу. Вместо полагавшегося наказания Бенкендорф представил Николаю I просьбу о зачислении Потоцкого на службу по Министерству юстиции и о пожаловании ему придворного звания. Шеф жандармов спасал своего опекаемого от наказания и за другие прегрешения²⁵².

Таковы вот были преступления и наказания в николаевскую эпоху. Уместно лишь отметить лицемерное отношение Николая I к смертной казни. Так, на одном рапорте, где граф Пален просил назначить смертную казнь нарушителям карантинных правил (при так называемых холерных бунтах), Николай собственноручно написал: «Виновных прогнать сквозь тысячу человек двенадцать раз. Слава Богу, смертной казни у нас не бывало и не мне ее вводить» (хотя было известно, что, если человека прогоняли шпицрутенами сквозь строй в тысячу человек даже три-четыре раза, смерть наказуемого почти всегда была неминуема)²⁵³.

Уголовно-правовые взгляды на преступление и наказание в философии, публицистике и художественной литературе. Эволюция политических и государственно-правовых взглядов А. С. Пушкина. Уголовно-правовая тематика его произведений позднего периода. В контекст консервативных в зрелом возрасте государственно-политических взглядов поэта, согласного с монархическим устройством России и (в отличие от своих воззрений в молодости) отрицавшего революцию, вполне вписывается и его патриотизм. Воспитанный на событиях Отечественной войны 1812 г. и вдохновленный победой русского оружия в этой войне, Пушкин и в зрелом возрасте любые внешнеполитические шаги своего государства оценивает прежде всего с позиции государственных интересов России. И здесь он напрочь расходится с либералами. Особенно это проявилось в его отношении к кавказскому и польскому вопросам. Еще в «Кавказском пленнике» он воспел победы российских военачальников — завоевателей Кавказа — Цицианова, Котляревского, Ермолова, «огнем и мечом» подавлявших мужественное сопротивление горцев. В стихотворениях «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина» (1831) он также не встает на сторону восставших поляков, твердо поддерживает политику царя, направленную на вооруженное подавление польского восстания. Известно, что даже близкие друзья поэта (например, П. Вяземский и А. Тургенев) и в первом и во втором случаях осуждали поэта за выбранную им в этих вопросах позицию. Однако противоречия между его идеалами свободы (не говоря уже о каком-то их предательстве) и позицией поэта в том же польском вопросе не существует. На первом месте для него были интересы России как государства. А готовность западноевропейских государств к вмешательству в русско-польские отношения, способные привести к отторжению Польши от России, была для поэта очевидным ослаблением позиции России на международной арене. И конкретные государственные интересы России были для него важнее других идеалов, в том числе нисколько не предаваемой им свободы. И в этом смысле справедливо определение поэта Г. Федотовым как «певца империи и свободы» (несоединимость здесь указанных качеств лишь кажущаяся)²⁵⁴.

Рассматривая эволюцию государственно-правовых взглядов поэта, нельзя обойти вниманием его работу над пугачевской темой («История Пугачева», «Капитанская дочка»). Непосредственно к написанию первой главы «Истории Пугачева» поэт приступил в марте 1833 г. Закончена же эта работа (судя по дате авторского предисловия к этому произведению) 2 ноября того же года. Как уже отмечалось, это время для поэта было временем серьезных раздумий над осмысливанием роли народа и дворянства в истории России, исторических судеб неограниченного самодержавия и просвещенного абсолютизма, революционных переворотов. И не только раздумий, но и уточнения своих позиций по всем этим вопросам, отказа от некоторых прежних представлений.

Тема крестьянских восстаний, затронутая еще в «Дубровском»²⁵⁵, закономерно обратила мысль Пушкина к восстанию Пугачева. 22 января 1833 г. Пушкин еще работал над девятнадцатой главой «Дубровского», а 31 января им уже сделан набросок плана повести о «государственном изменнике» Шванвиче (в перспективе «Капитанской дочки»). 6 февраля он дописал последнюю страницу «Дубровского», а на следующий день Пушкин обратился к военному министру с просьбой о допущении его к ознакомлению со следственным делом о Пугачеве (что являлось документальной основой не только «Капитанской дочки», но и «Истории Пугачева»).

Обращение к пугачевской теме было для поэта закономерным, что не требует какого-либо особенного обоснования. Другое дело, что цели написания «Истории Пугачева» могут восприниматься и воспринимаются по-разному. В трактовке этого вопроса между пушкинистами существуют определенные расхождения. Наиболее распространенным в литературоведении является объяснение этой цели как стремления автора повлиять на Николая I в направлении того, чтобы подсказать тому во избежание новой пугачевщины отменить крепостное право²⁵⁶. Нам же представляется более обоснованной позиция Г. П. Макогоненко, считавшего, что к моменту работы над «Историей Пугачева» у Пушкина уже исчезла иллюзия о возможности проведения Николаем I политики просвещенного абсолютизма. По его мнению, главная цель написания «Истории» — это получение ответа на едва ли не основной занимавший Пушкина вопрос о том, какие социальные силы способны покончить с рабством в России и осуществить идеалы свободы²⁵⁷. Правда, и Г. П. Макогоненко не отрицал, что во вторую очередь (речь идет о практическом использовании поэтом своего исторического труда и особенно авторских «Замечаний о бунте», переданных царю) поэт не исключал того, что если Николай I вознамерится решить крестьянский вопрос, то пушкинский труд сыграет в этом свою роль.

Первое, что в государственно-правовом плане интересовало поэта в пугачевской теме, — это причины народных восстаний вообще и самого величайшего в России в частности. Этой проблеме посвящены первая глава «Истории...» и превышающие ее по объему примечания к ней. На примере истории яицких казаков Пушкин откровенно сообщал читателям, что виновником их вооруженных выступлений была жестокая и несправедливая в отношении них политика царского правительства, пытавшегося, начиная с Петра I, отобрать у них ранее дарованные свободы. Дело в том, что при царе Михаиле Федоровиче донские казаки, поселившись на Яике, получили от царя охранную грамоту, по которой они признавались «вольными людьми». Казаки расселились на огромной территории и выполняли важные для государства функции. Их поселения являлись в этом крае своеобразной пограничной заставой России, охранявшей страну от набегов «неприятельских племен». Жили казаки по установленному ими распорядку, по своим обычаям и «постановлениям». Атаманы и старшины избирались народом. Все общественные дела решались большинством голосов на общих собраниях («кругах» или «советах»). Эти вольные порядки были упразднены Петром I. Именно с этого времени начались вооруженные выступления казаков за восстановление своих прав, после смерти Петра I превратившихся в народную войну. Казацкие мятежи жестоко подавлялись, но «наказания уже не могли смирить ожесточенных». Таким образом, Пушкин впервые объективно объяснил причины Пугачевского восстания.

После выхода из печати «Истории Пугачевского бунта» в 1835 г. в журнале «Сын Отечества» на нее была опубликована анонимная рецензия (считается, что ее автором был В. Б. Броневский — член Российской академии наук, автор «Записок морского офицера», «Истории Донского войска» и других литературно-исторических материалов). В ней рецензент высказал мнение о том, что обширные примечания к первой главе «Истории...» не имели никакой нужды. Пушкин в своей статье «Об истории Пугачевского бунта», напечатанной им в третьем номере «Современника» за 1836 г., отвечал рецензенту, что первая глава «Истории...» с действительно обширными примечаниями к ней необходима для «совершенного объяснения Пугачевского бунта».

Как известно, вначале восстание Пугачева имело громадный успех, крепостное право и самодержавие получили ощутимые удары, моментами само их существование находилось под угрозой. Пушкин тщательно выясняет причины такого успеха восставших. Решающее значение в этом, по мнению поэта-историка, сыграло непрерывное расширение социальной базы восстания. К восставшим казакам присоединились и «работные люди» уральских заводов, и угнетенные национальности Урала и Заволжья, и, главное, крепостные крестьяне. «Весь черный народ был за Пугачева, духовенство ему доброжелательствовало... Одно дворянство было открытым образом на стороне правительства». Все эти огромные массы людей шли за Пугачевым, так как он давал им вольность, истреблял ненавистный для них дворянский род, отменял различные крепостные и иные повинности. Исследуя как причины восстания, так и его ход, поэт пришел к выводу об исторически-классовой закономерности крестьянских восстаний, как и вообще угнетенных классов против власть имущих. К этому его привело не только изучение отечественной истории, но и ознакомление с ходом революционных событий 1830–1831 гг. во Франции, современных ему холерных бунтов русских крестьян, очевидцем которых был он сам.

Вместе с тем Пушкин отчетливо видел и трагический характер русского крестьянского бунта. В первую очередь его стихийную и неуправляемую жестокость и беспощадность. Ненависть крестьян к помещикам реализовывалась в том, что первые громили и жгли помещичьи усадьбы, жестоко истребляли дворянский род. Так, заняв, например, Саратов, «Пугачев повесил всех дворян, попавших в его руки, и запретил хоронить тела». Ничем в этом отношении не отличались и действия дворянских карателей. «...Михельсон пошел к Казани. Навстречу ему поминутно попадались кучи грабителей, пьянствовавших целую ночь на развалинах сгоревшего города. Их рубили и брали в плен». В авторских «Замечаниях о бунте», завершающих историческое повествование, Пушкин сообщал читателям: «Казни, произведенные в Башкирии генералом князем Урусовым, невероятны. Около 130 человек были умерщвлены посреди всевозможных мучений! Остальных человек до тысячи... простили, отрезав им носы и уши».

Эта общая жестокость приводила к вседозволенности, пробуждению диких и страшных инстинктов. Эта разрушающая стихия грозила не только культуре страны, но и существованию России как государства. Все это очень тревожило Пушкина, требовало не только объяснений, но и поисков выхода из создавшегося положения. Он видел, что ни правящий класс, ни правительство не сделали никаких выводов из этой страшной крестьянской войны. Все основные причины, вызвавшие ее (крепостное право и беззаконие помещиков по отношению к крестьянам), сохранились в неприкосновенности. Правительство старалось забыть уроки Пугачевского восстания. В народе же, как удостоверился в этом поэт, память об этих событиях была жива. Пушкин и заканчивает «Историю Пугачева» именно противопоставлением памяти имущих и неимущих классов о Пугачеве. «В конце 1775 года обнародовано было общее прощение и повелено все дело предать вечному забвению. Екатерина, желая истребить воспоминание об ужасной эпохе, уничтожила древнее название реки, коей берега были первыми свидетелями возмущения. Яицкие казаки переименованы в уральские, а городок их назвался сим же именем. Но имя страшного бунтовщика гремит еще в краях, где он свирепствовал. Народ живо еще помнит кровавую пору, которую — так выразительно — прозвал он пугачевщиной».

Завершение работы над историческим трудом не исчерпало интереса поэта к пугачевской теме. Очевидно, это событие российской истории требовало и своего художественного воплощения, что нашло выражение в романе «Капитанская дочка». Его замысел возник у поэта давно. Первый набросок им был сделан еще летом 1832 г. Однако требование исторической правды едва ли не вынудило поэта прервать работу над романом и окунуться в чисто историческое исследование (изучение документов, встреч с оставшимися в живых свидетелями восстания, посещением городов и станиц, где проходила недавняя крестьянская война). К написанию романа Пушкин вернулся вновь лишь в конце 1835 г. и закончил его 19 октября 1836 г. Основная государственно-политическая концепция автора в романе та же, что и в его историческом труде. Это концепция «русского бунта, бессмысленного и беспощадного», неизбежности крестьянских волнений в крепостнической России и невозможность какого-либо компромисса либерального дворянства с крестьянской революцией.

Однако «История Пугачева» — научное историческое исследование, а «Капитанская дочка» — художественное произведение, роман. Поэтому и главные государственно-политические вопросы, интересовавшие поэта в пугачевской теме, в романе выражены иногда несколько иначе. В первую очередь это касается художественного воплощения образа самого Пугачева. Автор не побоялся сделать этот образ симпатичным для читателя, наделив его и умом, и широким характером русского человека, и способностью быть не только жестоким, но и милосердным. По этому поводу, может быть, несколько преувеличено, но в принципе верно заметила Марина Цветаева, что у Пушкина есть два Пугачева: «Пугачев «Капитанской дочки» и Пугачев «Истории Пугачевского бунта». Цветаева изумлялась тем, «как Пушкин своего Пугачева написал — зная? Было бы наоборот, то есть будь «Капитанская дочка» написана первой, было бы естественно: Пушкин сначала своего героя вообразил, а потом узнал (как всякий поэт в любви). Но здесь он сначала узнал, а потом вообразил». По нашему мнению, прав Н. Скатов, который не удивляется этому, а доверяется логике самого Пушкина, для которого было естественно вначале узнать Пугачева, т.е. изучить его образ с позиции историка-исследователя, а потом, уже на основании исторической правды, художественно вообразить его. Тем не менее мы считаем, что внутреннее отношение самого Пушкина к личности Пугачева в процессе работы над «Историей» и над романом не менялось. Поэт и в ходе исторического поиска никогда не преувеличивал свирепости характера Пугачева и не отказывал ему в положительных человеческих качествах. Лучше всего об этом говорят строки его стихотворного послания Денису Давыдову, отправленного тому вместе с «Историей Пугачева»:

Вот мой Пугач: при первом взгляде
Он виден — плут, казак прямой!
В передовом твоем отряде
Урядник был бы он лихой.

И хотя это послание было написано в 1836 г., тем не менее поводом к его написанию послужила передача герою Отечественной войны 1812 г. (Д. Давыдову) именно исторического повествования, а не романа. Следовательно, из «Истории Пугачева» Денис Давыдов должен был сделать вывод о Пугачеве как о «казаке прямом» и «лихом уряднике» в партизанском отряде «отца и командира». Признаемся, что это высокая оценка нравственного образа Пугачева и его личности. Поэт уверен, что при других обстоятельствах Пугачев стал бы не мятежником, «не кровавым Пугачевым», а национальным героем, храбро защищавшим Родину от иноземных захватчиков.

Очень важным в понимании государственно-правовых взглядов Пушкина является изучение его неопубликованной при жизни статьи «Александр Радищев» и его же незаконченного «Путешествия из Москвы в Петербург». Первая завершена в начале апреля 1836 г. и предназначалась для третьей книги «Современника», но была запрещена цензурой и лично министром просвещения С. С. Уваровым. Вторая статья начата в начале декабря 1833 г. и писалась до апреля 1834 г. В январе 1835 г. поэт вернулся к работе над статьей, но так и не закончил ее.

Следует отметить, что интерес Пушкина к Радищеву и его «Путешествию из Петербурга в Москву» возник еще в Лицее и не ослабевал на протяжении всей жизни. Следы знакомства с именем Радищева и его запрещенной книгой видны уже и в юношеской поэме «Бова» (1815), и в оде «Вольность», которая, по сути дела, была написана в подражание Радищеву. В письме к А. А. Бестужеву от 13 июня 1823 г. Пушкин возмущался: «Как можно в статье о русской словесности забыть Радищева? кого же мы будем помнить?». Если же учесть, что в черновом варианте «Памятника» поэт подчеркнул влияние Радищева на гражданственность собственной поэзии, то можно сказать, что Пушкин начал с Радищева, им же и закончил свою поэтическую песнь. Сопоставление обеих статей позволяет предположить, что работа над ними шла едва ли не параллельно. Более того, по нашему мнению, статья «Александр Радищев» выглядит как своего рода предисловие к «Путешествию...». Можно предположить, что в замыслы Пушкина входило создание одной большой работы о Радищеве и его запрещенной книге. Попытка же опубликования статьи «Александр Радищев» была для него пробным камнем в отношении возможного цензурного разрешения. И в этом случае ее можно рассматривать не только как предисловие к последующему, более полному разбору радищевского «Путешествия...», но и как «выжимки» из всего уже вчерне написанного поэтом о Радищеве. Предполагаемая нами логика автора: авось удастся «уломать» цензуру и сделать в этом отношении первый шаг; после этого сделать второй шаг куда легче.

Обратимся, однако, непосредственно к первой статье, официально представленной на цензуру автором, к статье «Александр Радищев». В ней Пушкин осуждает Радищева и считает написание им своей книги ни много ни мало как преступлением. «Мы никогда не почитали Радищева великим человеком. Поступок его всегда казался нам преступлением, ничем не извиняемым, а «Путешествие в Москву» весьма посредственною книгою». Решительная оценка и решительное осуждение, чуть ли не полное единодушие с официальным отношением к Радищеву и его книге. Чем же тогда он не угодил верноподданной цензуре? Почему сам министр народного просвещения, редкий реакционер С. С. Уваров не пропустил в печать эту статью? Не возражал же он против таких оценок Пушкина? Конечно же, нет. И в этом случае, как нередко уже бывало и раньше, поэт и здесь не смог, по его выражению, «упрятать всех моих ушей под колпак юродивого». Что же так насторожило проницательного министра-цензора? По всей видимости, просто-напросто не поверил этой пушкинской оценке, да и как можно было поверить, если этой краткой (буквально в несколько строк) весьма осуждающей оценке предпослана основательная биография политического преступника и автора посредственной книги. Явное противоречие. Осуждает автора противоправительственной книги и привлекает внимание к именам и идеям французских просветителей — идеологов Французской революции Гельвеция, Вольтера, Дидро и Руссо, в чьих трудах, по мнению Пушкина, «легкомысленный поклонник молвы видит» ни много ни мало как «цель человечества и разрешение великой загадки» (кстати сказать, упоминаемый Пушкиным и запрещенный в России трактат Гельвеция был издан на русском языке лишь в 1917 г.). Другое противоречие. Автор считает Радищева политическим преступником и вовсе не великим человеком и в то же время отмечает, что его способности (государственные) были оценены даже самой государыней (Екатериной II) и что, «следуя обыкновенному ходу вещей, Радищев должен был достигнуть одной из первых ступеней государственных». Удивительное противоречие! Автор осуждает написание Радищевым своей книги как преступление и одновременно едва ли не восхищается его смелостью именно в этом: «Мелкий чиновник, человек безо всякой власти, безо всякой опоры, дерзает вооружиться против общего порядка, противу Екатерины!». Один восклицательный знак чего стоит. Вот они, «уши», выглядывающие из-под «колпака юродивого». Автор называет крамольное радищевское «Путешествие...» «весьма посредственною книгою», говорит о том, что ее «первые страницы чрезвычайно скучны и утомительны», считает слог книги «варварским», однако находит в своей статье место для целой главы радищевской книги («Клин»). Опять противоречие. Автор статьи осуждает Радищева за то, что тот «как будто старается раздражить верховную власть своим горьким злоречием», вместо того чтобы указать ей «на блага, которые она в состоянии сотворить». Он осуждает «бунтовщика хуже Пугачева» за то, что тот «поносит власть господ как явное беззаконие», и считает, что тому вместо этого надо «было представить правительству и умным помещикам способы к постепенному улучшению состояния крестьян». Однако чуть раньше, в этой же статье, Пушкин, как будто не зная, о чем он будет писать несколькими строками ниже, сообщает читателю о том, что Александр I определил Радищева в Комиссию составления законов и приказал ему изложить свои мысли касательно некоторых гражданских постановлений. Радищев в точности последовал императорской воле, «вспомнил старину и в проекте, представленном начальству, предался своим прежним мечтаниям». Что из всего этого вышло, Пушкин также откровенно сообщает читателю. Как известно, Радищев, поняв, что и этим мечтам (так настойчиво подсказываемым ему спустя десятилетия после его смерти Пушкиным) сбыться не суждено, покончил жизнь самоубийством. И произошло это не в царствование Екатерины II, не во времена действий строгих (не изменившихся со времен Петра I) законов, а во времена «смягченные», «в царствование Александра, самодержца, умевшего уважить человечество». Пушкин упрекает Радищева за то, что тот «злится на цензуру»,