А. В. Наумов

Преступление и наказание в истории России

Монография
в 2 частях

Часть II

Издание второе, переработанное и дополненное

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343(470+571)(091)

ББК 67.408(2Рос)г

Н34

Автор:
Наумов А. В., доктор юридических наук, профессор, профессор Всероссийского государственного университета юстиции (РПА Минюста России), заслуженный деятель науки Российской Федерации, лауреат Национальной премии по литературе в области права, член Союза писателей Москвы.

Проблема преступления и наказания исследуется на всем протяжении российской истории. Структура монографии включает краткую историческую справку соответствующего периода; характеристику преступности, значимых уголовных процессов; отражение проблемы в художественной литературе, науке уголовного права и уголовном законодательстве.

Книга представляет интерес для научных работников, преподавателей, аспирантов и студентов юридических вузов, а также для практических работников, занимающихся правоприменительной деятельностью.

Изображение на обложке И. Е. Репин «Перед исповедью». 1879–1885 гг.

УДК 343(470+571)(091)

ББК 67.408(2Рос)г

© Наумов А. В., 2014

© Наумов А. В., 2020, с изменениями

© ООО «Проспект», 2020

Глава XV.
СССР в годы Великой Отечественной Войны (1941–1945)
и послевоенного восстановления народного хозяйства (1945–1953)

Краткая историческая справка. Трагическое начало Великой Отечественной войны. Попытка Сталина переложить на других ответственность за неготовность Вооруженных Сил к отражению «внезапного» нападения Германии. Процесс по делу командующего Западным фронтом Д. Г. Павлова и его ближайших помощников. Перестройка жизни страны на военный лад. Решающие сражения. Победа антигитлеровской коалиции и решающий вклад в нее Советского Союза. Поражение и капитуляция Японии. Итоги и последствия войны. Переход к мирному строительству. Начало «холодной» войны. Восстановление и развитие народного хозяйства как результат колоссального напряжения физических и интеллектуальных сил советских людей. Возвращение к довоенной практике грубейшего произвола и нарушения законности, к фальсификации уголовных дел как средство усиления власти и культа личности Сталина. Политика судебных и внесудебных репрессий как продолжение Большого террора 1930-х гг. Смерть Сталина. Прекращение фальсифицирования органами МТБ и МВД уголовных дел послевоенного времени как попытка верхушки партийного руководства очиститься от самых тяжких наследий беззакония и злоупотребления властью в послевоенные годы. Ожесточенная борьба за власть между основными на нее претендентами. Арест Берии и его «дело» как следствие этой борьбы. Статистические сведения о преступности и наказуемости в 1941–1953 гг. Ответственность фашистских захватчиков за зверства, совершенные ими на советской территории. Процессы над изменниками Родины (Власов, Краснов и др.). Нюрнбергский и Токийский международные уголовные процессы над главными немецкими и японскими военными преступниками. Основные уголовные процессы послевоенного времени как продолжение политики грубейшего нарушения законности и фабрикации уголовных дел для расправы с неугодными власти и использование уголовного права как инструмента борьбы за власть. «Ленинградское дело» (процесс по делу A. A. Кузнецова и H. A. Вознесенского). Дело Еврейского антифашистского комитета (ЕАК) и убийство С. Михоэлса. «Дело авиаторов» и связанные с ним попытки фабрикации дела маршала Г. К. Жукова. «Дело кремлевских врачей» и причастных к нему сотрудников госбезопасности как продолжение дела «О шпионском центре в Еврейском антифашистском комитете». «Дело» Берии. Отражение преступности и наказуемости в публицистике и художественной литературе. Развитие теории уголовного права о преступлении и наказании. Характеристика уголовного законодательства.

В начале этой главы автор считает необходимым сделать для читателя две оговорки. Во-первых, по поводу объединения в ней таких, казалось бы, самостоятельных периодов — Великой Отечественной войны и послевоенного восстановления народного хозяйства (последний к тому же почему-то у него не закончился, как это принято считать, в 1952 г., но захватил еще и события первой половины 1953 г.). Произошло это по двум причинам. Во-первых, второй период настолько тесно связан с первым, что его основное содержание может быть понято лишь как вытекающее из первого. Это касается и специфики социально-экономических усилий руководства страны (СССР), и его внешней политики. Это же проливает свет и на ключевой вопрос нашего исследования — проблему преступления и наказания в данный исторический промежуток существования советского государства (особенно как это отразилось в уголовной политике и уголовном законодательстве того времени). Война заставила руководство страны (и в первую очередь Сталина) отступить от использования уголовного законодательства как привычного, постоянного, «дежурного» инструмента своей политики. Заставила по одной причине — этот инструмент был неэффективным для решения возникших проблем. Было не до изменений в законодательстве, но как только закончилась война, опять потребовались уголовно-правовые «молоток» и «отвертка». Государство вернулось к довоенным инструментам политики, среди которых уголовное право опять стало в числе самых востребованных.

Во-вторых, специфика проблематики данной работы, ее определенная по сравнению с историческими процессами в целом узость и ограниченность (что автор не только не считает каким-то принижением, но, наоборот, в силу определенной специфичности избранного им аспекта это и вовсе дает ему основание отнести проблематику исследования к необходимой составной исторического процесса, без которой тот не был бы полным), позволила ему отступить даже от краткого описания событий Великой Отечественной войны и послевоенного строительства (оставив их уточнение профессиональным историкам) и перейти сразу к уголовно-правовой и криминологической составляющей исследуемой им проблемы.

Дело руководства Западного фронта с возложением на него вины за трагическое для СССР начало Великой Отечественной войны. В воскресенье, 22 июня 1941 г., в четыре часа утра «внезапно» для Сталина тысячи немецких самолетов стали бомбить советские города. В первую очередь бомбежке подвергались аэродромы, в результате чего большинство самолетов, не готовых к взлету, было уничтожено, как и склады боеприпасов и горючего. Армада танковых и моторизированных дивизий противника перешла границу и двинулась в глубь советской территории. Части Красной армии, не подготовленные к отпору врага, не имеющие необходимого вооружения и боеприпасов, не могли сдержать натиск противника. 28 июня наши войска сдали Минск. Сталин вызвал в Москву командующего Западным фронтом Д. Г. Павлова и его ближайших помощников. По распоряжению Сталина они были преданы суду по обвинению в трусости, предательстве и измене. Суть этого обвинения (его фальшивость и элементарное несоответствие действительным обстоятельствам дела) отчетливо видна из протокола допроса Павлова от 7 июля 1941 г.

«В о п р о с: Приступайте к показаниям о вашей предательской деятельности.

О т в е т: Я не предатель. Поражение войск, которыми я командовал, произошло по не зависящим от меня причинам.

В о п р о с: У следствия имеются данные, говорящие о том, что ваши действия на протяжении ряда лет были изменническими, которые особенно проявились во время вашего командования Западным фронтом.

О т в е т: Я не изменник, злого умысла в моих действиях как командующего фронтом не было. В час ночи 22 июня с. г. по приказу народного комиссара обороны я был вызван в штаб фронта. Первым вопросом по телефону народный комиссар задал: „Ну, как у вас, спокойно?“ Я ответил, что очень большое движение немецких войск наблюдается на правом фланге, в течение полутора суток в Сувалкский выступ шли беспрерывно немецкие мотомехколонны. На участке Августов — Сопоцкин во многих местах со стороны немцев снята проволока заграждения. На других участках фронта я доложил, что меня особенно беспокоит группировка Бяла-Подляска. На мой доклад народный комиссар ответил: „Вы будьте спокойнее и не паникуйте, штаб же соберите на всякий случай сегодня утром, может, что-нибудь и случится неприятное, но смотрите, ни на какую провокацию не идите. Если будут отдельные провокации — позвоните“. Согласно указанию наркома, я немедленно вызвал к аппарату ВЧ всех командующих армиями, приказав им явиться в штаб армии вместе с начальниками штабов и оперативных отделов. Мною также было предложено командующим привести войска в боевое состояние и занять все сооружения боевого типа, и даже недоделанные железобетонные. На это мое распоряжение командующие армиями ответили, что, согласно ранее мною данным указаниям, патроны войскам розданы и в настоящее время они приступают к занятию сооружений.

В 3 часа 30 минут народный комиссар обороны позвонил ко мне по телефону снова и спросил, что нового. Я ему ответил, что сейчас нового ничего нет, связь с армиями у меня налажена и соответствующие указания командующим даны. Одновременно я доложил наркому, что, вопреки запрещению начальником ВВС Жигаревым заправить самолеты бензином НЗ и заменить моторы за счет моторов НЗ, я такое распоряжение отдал Копцу и Таюрскому. Народный комиссар это мое распоряжение одобрил.

В 4:20 Коробков передал, что „на Кобрин налетела авиация, на фронте страшенная артиллерийская стрельба“. Я предложил Коробкову ввести в дело войска, начинать действовать с полной ответственностью.

После доклада народному комиссару обороны мною было отдано распоряжение штабу вступить в связь в соответствии с нашим планом, и особенно в радиосвязь. Проверка ВЧ показала, что эта связь со всеми армиями прервана. Примерно около 5 часов по междугородному телефону обходными линиями мне доложил обстановку Кузнецов. Он сообщил, что войска противника им сдерживаются, но что Сопоцкин весь горит, так как по нему была произведена особо сильная артиллерийская стрельба, и что противник на этом участке перешел в наступление, „пока атаки отбиваем“.

Противник вывел крупные мехчасти, и наши войска вели с ними упорный бой. В некоторых местах наша пехота под давлением танков противника отходит в общем направлении на Брянск. Командующий 10-й армией бросил в атаку танкистов — около 200 танков. Я указал, что ввод 6-го мехкорпуса в бой должен быть произведен для самого сильного удара, предложив хорошенько разобраться в обстановке и в соответствии с нею действовать.

В о п р о с: От народного комиссара вам поступали какие-нибудь указания?

О т в е т: Я получал директивные указания ставки исправно, в соответствии с обстановкой.

В о п р о с: Как дальше развивались события?

О т в е т: Получив очень отрывочные данные из штаба 4-й армии о том, что эта армия в районе Жабенка собирается наносить контрудар противнику, я был поставлен этим сообщением в недоумение, не понимая, что могла в такой короткий срок 4-я армия отступить на 30 км от Бреста. Запросил Коробкова и получил ответ от него, что связь с 49-й и 75-й стрелковыми дивизиями он потерял. Место расположения 75-й дивизии знает и поддерживает с нею связь. Коробков доложил, что он бросает корпус Оборина в контратаку против очень крупных механизированных сил противника и что результат атаки донесет.

Из последующих данных было видно, что Жабенка в этот день 7 раз переходила из рук в руки, что наша пехота всюду выбивала пехоту противника, но все-таки Коробков под давлением мехчастей противника начал отходить в Кобрин.

Далее Кузнецов с дрожью в голосе заявил, что, по его мнению, от 56-й стрелковой дивизии остался номер. Я ему ответил, что „напрасно рано паникуешь, люди соберутся“. Положение на правом фланге было катастрофическим, так как разрозненные части севернее Гродно с трудом сдерживали натиск противника, а стрелковый полк, находящийся между Козе и Друскеники, был смят ударом с тыла очень крупных механизированных частей. Наконец Кузнецов спросил: „Я чувствую, что нам придется оставить Гродно, в случае чего — как быть со складами и семьями начсостава?.. Многие из них уже остались у противника“. Я ответил, что при оставлении каких-нибудь пунктов склады и все добро, которое нельзя вывезти, — уничтожить полностью. Кузнецов передал трубку члену Военного совета Бирюкову, который снова спросил, как же быть с семьями. Я ответил: „Раз застал бой, сейчас дело командиров не о семьях заботиться, а о том, как ведется бой“.

В 4-й армии была полная растерянность командования, потеряно управление войсками, и противник быстро развивал успех. Четвертой армии части дрались за Жабенку, но мне стало известно, что при выходе из Бреста части 42-й и 6-й дивизий и 22-й танковой дивизии были обстреляны огромным количеством артиллерии противника. Противник нанес значительные потери материальной части выходящей из Бреста артиллерии.

В о п р о с: Какие меры вами были приняты как командующим для предотвращения прорыва фонта?.. Меры эти вы считали достаточно исчерпывающими, чтобы восстановить положение?

О т в е т: Нет, недостаточными, но большего я не мог ничего сделать, так как частей у меня не было.

В о п р о с: Выступавшая против вас группировка сил противника была вам точно известна?

О т в е т: Нет, не точно. Эти данные уточнялись в процессе боя и авиаразведкой.

В о п р о с: Вы приняли все меры, чтобы обеспечить армии радиостанциями?

О т в е т: Да, все меры на этот счет мною были приняты. Когда в первый день боя Кузнецов позвонил мне и просил прислать радиостанцию, так как имевшиеся у него три были разбиты, я затребовал их из Москвы самолетом. Москва сначала не отвечала, а после повторных моих требований ответила, что выслала 18 радиостанций, но до дня моего ареста эти радиостанции получены не были.

В о п р о с: Почему же все-таки немцам удалось прорвать фронт и углубиться на нашу территорию?

О т в е т: Превосходство противника как численностью, так и качеством техники. Противником была брошена огромная масса бомбардировочной авиации; эта авиация со всей тщательностью обрабатывала расположение нашей пехоты, а пикирующие бомбардировщики противника выводили из строя орудие за орудием. Господство авиации противника в воздухе было полное, тем паче что наша истребительная авиация уже в первый день одновременным ударом противника ровно в 4 часа утра по всем аэродромам была в значительном количестве выбита, не поднявшись в воздух. Горючее для округа по плану генштаба находилось в Майкопе. Дальше Барановичей горючее продвинуться не смогло из-за беспрерывной порчи авиацией противника железнодорожного полотна и станций.

В о п р о с: Имели ли вы сообщение, что на границе появились самолеты противника?

О т в е т: Такое сообщение я получил одновременно с началом бомбежки.

25-го числа противник в направлении Вильно, по сведениям бежавших из Литвы, разгромил 5-ю механизированную дивизию, разбежалась национальная литовская дивизия, и механизированные части противника появились на правом фланге 21-го стрелкового корпуса. Противник устремился на Молодечно, обходя части 21-го стрелкового корпуса, не встречая никакого сопротивления, так как войск на этом направлении не было и неоткуда их было взять.

Приказ народного комиссара обороны, переданный через маршала Шапошникова, — „за Минск драться с полным упорством и драться вплоть до окружения“ — был доведен до всех войск, и этим объясняется то упорство, с каким войска дрались против многочисленных мехчастей, а израсходовав бронебойные снаряды, части применяли обыкновенные бутылки и фляги, наполненные бензином, и зажигали немецкие танки. Таким способом только одной 100-й дивизией уничтожено не менее 100 танков. Этот способ мною преподан всем войскам был еще зимой этого года, как опыт боев на Халхин-Голе. Однако мехчасти противника обошли Минский УР и, выбросив группы парашютного десанта в районе Смиловичей, соединились с этим десантом, перехватив шоссе Минск — Борисов.

Мною на месте приказано из людей разных дивизий, отъезжающих с тылов, формировать взводы, роты и батальоны. По взрыву мостов мною была поставлена задача командиру 42-й дивизии Лазаренко в случае появления танков противника и угрозы захвата переправ все мосты подорвать, что генералом Лазаренко было сделано при отходе наших частей.

За все время боев штаб фронта работал с полным напряжением, приходилось добывать сведения всякими возможными путями, так как проволочная связь совершенно бездействовала. Она рвалась в западных областях местными антисоветскими элементами и диверсантами — лицами, сброшенными с самолетов.

В о п р о с: Изменнические действия были со стороны ваших подчиненных?

О т в е т: Нет, не было. У некоторых работников была некоторая растерянность при быстро меняющейся обстановке.

В о п р о с: А в чем ваша персональная вина в прорыве фронта?

О т в е т: Я принял все меры для того, чтобы предотвратить прорыв немецких войск. Виновным себя в создавшемся на фронте положении не считаю.

В о п р о с: Сколько времени вы командовали Западным особым военным округом?

Ответ: Один год.

В о п р о с: Напрасно вы пытаетесь свести поражение к не зависящим от вас причинам. Следствием установлено, что вы являлись участником заговора еще в 1935 г. и тогда еще имели намерение в будущей войне изменить Родине. Настоящее положение у вас на фронте подтверждает эти следственные данные»¹.

Разумеется, никакие объяснения обвиняемых не помогли и сам Павлов, его начальник штаба генерал Климовских, начальник связи этого фронта генерал Григорьев и командующий 4-й армией Западного фронта генерал Коробков были осуждены и расстреляны (в сентябре 1941 г. за те же «грехи» был расстрелян и командующий артиллерией фронта генерал-лейтенант H. A. Клич). Они были признаны виновными в том, что проявили трусость, бездействие и нераспорядительность, допустили развал управления войсками, сдачу оружия и боеприпасов противнику без боя и самовольное оставление боевых позиций частями фронта, тем самым дезорганизовали оборону страны и создали возможность противнику прорвать фронт советских войск².

По этому поводу был издан специальный приказ Сталина как наркома обороны СССР:

«Приказ народного комиссара обороны СССР № 0250 с объявлением приговора Верховного Суда СССР по делу генерала армии Д. Г. Павлова, генерал-майоров В. Е. Климовских, А. Т. Григорьева и A. A. Коробкова 28 июля 1941 г.

По постановлению Государственного Комитета Обороны были арестованы и преданы суду военного трибунала за трусость, самовольное оставление стратегических пунктов без разрешения высшего командования, развал управления войсками, бездействие власти бывший командующий Западным фронтом генерал армии Павлов Д. Г., бывший начальник штаба того же фронта генерал-майор Климовских В. Е., бывший начальник связи того же фронта генерал-майор Григорьев А. Т., бывший командующий 4-й армией генерал-майор Коробков A. A.

Верховный Суд Союза ССР 22 июля 1941 г. рассмотрел дело по обвинению Павлова Д. Г., Климовских В. Е., Григорьева А. Т. и Коробкова A. A. Судебным следствием установлено, что:

а) бывший командующий Западным фронтом Павлов Д. Г. и бывший начальник штаба того же фронта Климовских В. Е. с начала военных действий немецко-фашистских войск против СССР проявили трусость, бездействие власти, отсутствие распорядительности, допустили развал управления войсками, сдачу оружия и складов противнику, самовольное оставление боевых позиций частями Западного фронта и этим дали врагу возможность прорвать фронт;

б) бывший начальник связи Западного фронта Григорьев А. Т., имея возможность к установлению бесперебойной связи штаба фронта с действующими частями и соединениями, проявил паникерство и преступное бездействие, не использовал радиосвязь, в результате чего с первых дней военных действий было нарушено управление войсками;

в) бывший командующий 4-й армией Западного фронта Коробков A. A. проявил трусость, малодушие и преступное бездействие, позорно бросил вверенные ему части, в результате чего армия была дезорганизована и понесла тяжелые потери.

Таким образом, Павлов Д. Г., Климовских В. Е., Григорьев А. Т. и Коробков A. A. нарушили военную присягу, обесчестили высокое звание воина Красной Армии, забыли свой долг перед Родиной, своей трусостью и паникерством, преступным бездействием, развалом управления войсками, сдачей оружия и складов противнику, допущением самовольного оставления боевых позиций частями нанесли серьезный ущерб войскам Западного фронта.

Верховным Судом Союза ССР Павлов Д. Г., Климовских В. Е., Григорьев А. Т. и Коробков A. A. лишены воинских званий и приговорены к расстрелу.

Приговор приведен в исполнение.

Предупреждаю, что и впредь все нарушающие военную присягу, забывающие долг перед Родиной, порочащие высокое звание воина Красной Армии, все трусы и паникеры, самовольно оставляющие боевые позиции и сдающие оружие противнику без боя, будут беспощадно караться по всем строгостям законов военного времени, невзирая на лица.

Приказ объявить всему начсоставу от командира полка и выше.

Народный комиссар обороны СССР И. Сталин³».

Обоснованный анализ тех роковых событий позволяет по-иному взглянуть на вину расстрелянных генералов. Член Российской ассоциации историков Второй мировой войны Ю. Рубцов приводит служебную записку непосредственного свидетеля указанных событий известного военачальника генерал-полковника Л. М. Сандалова начальнику Военно-научного управления Генерального штаба Вооруженных Сил ССCP генералу армии В. В. Курасову (от 1 сентября 1956 г.):

«Войска Западного Особого военного округа... в течение начального периода Великой Отечественной войны почти целиком были разгромлены. В тот период я был начальником штаба 4-й армии.

Виновато ли командование войсками ЗОВО (переименованное с первых дней войны в командование войсками Западного фронта) и командование 4А в разгроме войск в начальный период войны?

Дня того чтобы ответить на этот важный и сложный вопрос, следует, на мой взгляд, предварительно ответить на другой вопрос: смогло ли бы любое другое командование войсками округа и армии предотвратить этот разгром?

Едва ли кто возьмется доказать возможность предотвращения разгрома войск округа и при другом более талантливом составе командования войсками округа.

Ведь войска соседних с ЗОВО Прибалтийского и Киевского военных округов были также разгромлены в начальный период войны, хотя главный удар врага и не нацеливался против войск этих округов.

Следовательно, поражение войск наших западных приграничных военных округов зависело в конечном счете не от качества управления войсками, а случилось:

• во-первых, вследствие более слабого технического оснащения и более слабой подготовки войск и штабов Красной Армии по сравнению с армией гитлеровской Германии;

• во-вторых, вследствие внезапности нападения полностью отмобилизованной и сосредоточенной к нашим границам фашистской армии против не приведенных в боевую готовность наших войск.

В этих основных причинах разгрома войск приграничных военных округов доля вины командования войсками округов и армий невелика, что, на мой взгляд, не требует особых доказательств.

Против войск ЗОВО был направлен главный удар, и, в частности, из четырех танковых групп, игравших основную роль в наступательной операции немцев, две танковые группы наступали против войск ЗОВО. С другой стороны, быстрота разгрома войск Западного округа, несомненно, в чем-то зависела и от слабого управления войсками со стороны командования войсками ЗОВО и армий.

Причиной слабого управления войсками ЗОВО в значительной мере является более чем неудачный состав командования войсками ЗОВО и в первую очередь несоответствие своей должности самого командующего войсками округа.

Генерал армии Павлов, не имея опыта в командовании войсковыми соединениями (исключая командование в течение непродолжительного срока танковой бригадой), после участия в войне в Испании был назначен начальником АБТУ Красной Армии, а за год до войны — командующим войсками ЗОВО. Не имея ни опыта в управлении войсками, ни достаточного военного образования и широкого оперативного кругозора, генерал армии Павлов растерялся в сложной обстановке начального периода войны и выпустил из рук управление войсками. Такими же случайными и не соответствующими своим должностям были командующий ВВС ЗОВО Копец и командующий артиллерией округа Клич.

И тот, и другой, так же как и сам Павлов, были участниками войны в Испании и опыта в управлении войсковыми соединениями не имели: Клич до командировки в Испанию весьма продолжительное время был преподавателем и начальником кафедры артиллерии в академии, а Копец до войны в Испании командовал авиаэскадрильей (в первые дни войны Копец застрелился).

Можно ли было назначать Павлова, Копца и Клича с их легким военно-научным багажом и опытом на такие высокие должности и самый важный военный округ Красной Армии? Ответ очевиден.

Резюмирую изложенное.

1. Основная вина в разгроме войск ЗОВО в начальный период войны должна быть с командования войсками ЗОВО снята.

2. Более тяжелая доля вины командования войсками ЗОВО в разгроме войск округа по сравнению с командованием соседних военных округов проистекает из-за неудачного состава командования ЗОВО предвоенного периода, и часть этой вины поэтому ложится на тех, кто утвердил такой состав командования округа.

3. Никакого заранее намеченного умысла по разгрому войск округа или способствованию разгрому войск со стороны всего командования округа и его отдельных лиц не было.

4. Судимость с представителей командования войсками ЗОВО должна быть снята»⁴.

Определением Военной коллегии Верховного Суда СССР от 31 июля 1957 г. приговор от 22 июля 1941 г. в отношении Д. Г. Павлова, В. Е. Климовских, А. Т. Григорьева и A. A. Коробкова и приговор от 17 сентября 1941 г. в отношении H. A. Клича были отменены и дела на них производством прекращены за отсутствием в их действиях состава преступления.

Но иного приговора в 1941 г. быть не могло. Кто-то должен был ответить за неподготовленность наших вооруженных сил к отпору врага и трагические потери первых дней войны, т. е. за просчеты Сталина, олицетворявшего высшее руководство страной, и Генерального штаба Красной армии. Разумеется, об установлении действительных виновных не могло быть и речи. Виновными оказались генералы, которые до последнего дня были дезинформированы указаниями сверху о том, что самым страшным для них преступлением являлось то, как бы подготовкой к отпору врага не «спровоцировать» его на начало войны. В связи с этим анализ юридической формулы обвинения указанных генералов и подводимые под нее фактические обстоятельства требуют тщательной оценки событий, непосредственно предшествовавших вторжению гитлеровских войск на советскую территорию. Стало прописной истиной, что одним из сложных вопросов оценки событий начала Великой Отечественной войны является оценка внезапности нападения гитлеровской Германии на Советский Союз. По этому вопросу историками исследовано бесчисленное количество документов, написаны горы литературы и противоречащих друг другу мемуаров. И все же рассекреченные к последнему времени материалы разведки позволяют правильно ответить на этот вопрос. Исходя из объема полученной Сталиным информации, нападение 22 июня 1941 г. нельзя назвать внезапным⁵. Во-первых, наша разведка (внешняя, военная) добросовестно выполняла свою миссию по информированию руководства страны (в первую очередь лично Сталина) о начале войны с Германией, вплоть до определения ее конкретных сроков. Теперь известно, что еще 17 июня 1941 г. начальник внешней разведки Фитин лично (в присутствии наркома госбезопасности Меркулова) докладывал Сталину о предстоящем нападении Германии на Советский Союз. Доклад основывался на сообщениях наших зарубежных разведчиков, например, передававших информацию из таких источников, как штаб военно-воздушных сил Германии, аппарат Гиммлера (некоторые из них были такого ранга и авторитета, что были известны Сталину). Фитин утверждал, что донесения эти истинны и что из них следует, что все приготовления вермахта к вторжению в СССР закончены и последнее может состояться «завтра, послезавтра, через несколько дней, но не позже». Во-вторых, регулярно получаемые (еще с весны 1941 г.) донесения из HКГБ Украины и Белоруссии, из пограничных войск о сосредоточении на приграничной территории живой силы и техники вермахта, об оборудовании в большом количестве полевых аэродромов и складов боеприпасов и горючего. В-третьих, многочисленные донесения о ближайшем начале войны, полученные по дипломатическим каналам. Сталин обладал всей информацией. Соцков справедливо, по нашему мнению, обосновал нерешительность действий вождя тем, что тот осознавал неподготовленность к отражению нападения, «настолько боялся обвинения в развязывании войны и трудностей, которые при этом возникнут, что игнорировал разведсообщения». Тем не менее под нажимом наркома обороны Тимошенко и начальника Генерального штаба Жукова вечером 21 июня Сталин согласился на отправку в войска ориентировки (за их подписью) о приведении войск в боевую готовность. В ней указывалось, что в ночь с 21 на 22 июня может произойти «внезапное нападение» гитлеровской Германии на Советский Союз. Разумеется, было уже поздно и для исправления роковой ошибки вождя времени уже не было. И за неподготовку к отражению агрессора ответили другие (как уже отмечалось, были расстреляны командующий Западным фронтом генерал Павлов и его ближайшие помощники)⁶.

Что касается личной ответственности Сталина за просчеты при подготовке Красной армии и в целом страны к отпору гитлеровской агрессии и в ошибочной оценке информации о предстоящем вторжении войск вермахта, директор Института всеобщей истории РАН академик А. Чубарьян высказал следующее: «С моей точки зрения, на нем главная ответственность за все, что случилось. Но надо иметь в виду и то, что через его стол проходил поток самой разной информации... Была у Сталина информация и о том, что в „дружбе“ с Германией не все резервы исчерпаны. Молотов 20 июня 1941 г. говорил о том, что еще не все возможности исчерпаны, и о новом соглашении с Гитлером. Общее недоверие к деятелям типа Уинстона Черчилля и к разведдонесениям разного рода превалировало часто над здравым смыслом. Ясно одно: растерянность в Кремле перед войной была очень большая... Вспомним и то, что Сталин возвращался к теме оправдания своих действий на протяжении всей войны. И даже в 1946 г., выступая перед избирателями, он сказал знаменитую фразу: „Некоторые говорили, что другой народ давно бы прогнал такое правительство“. Видимо, его мучили чувство вины и внутренний вопрос, правильно ли он поступал накануне войны»⁷.

Сведения о судимости и о заключенных в лагерях и колониях как отражение преступности и наказуемости военного и послевоенного времени. В основу этих сведений автор, как и в предыдущей главе, взял данные, опубликованные А. И. Дугиным и полученные последним в Государственном архиве РФ (бывший ЦГАОР СССР) и Российском государственном архиве социально-политической истории (бывший ЦПА ИМЛ). В первую очередь используем таблицу⁸, составленную А. И. Дугиным на основе документов из фондов Верховного Суда СССР и Прокуратуры СССР об общем числе осужденных в СССР (исключая осужденных специальными судами)⁹.

Год

Общее число

Из них — к BМН

Итого к лишению свободы

1941

2 882 096

2894 (0,1%)

1 028 783 (35,7%)

1942

2 639 454

5143 (0,2%)

867 584 (32,8%)

1943

2 073 338

800

587 801 (28,3%)

1944

2 199 699

554

629 597 (28,6%)

1945

2 097 377

389

545 491 (26,0%)

1946

2 301 810

611

786 154 (34,1%)

1947

2 440 511

442

1 209 098 (49,5%)

1948

2 002 253

–

931 230 (46,5%)

1949

1 925 528

–

885 729 (46,0%)

1950

1 747 422

–

723 589 (41,4%)

1951

1 420 802

–

610 733 (43,0%)

1952

1 447 435

–

702 024 (48,5%)

1953

1 127 244

–

599 624 (53,2%)

Далее приводим данные из таблицы, составленной А. И. Дугиным, дающей представление о числе заключенных в лагерях и колониях ГУЛАГа НКВД¹⁰ (в предыдущей главе эти данные приводились за 1930–1953 гг.).

Год

По состоянию на 1 января

В колониях

В лагерях

Всего

1941

429 205

1 500 524

1 929 729

1942

361 447

141 596

1 503 043

1943

500 208

983 974

1 484 182

1944

516 225

663 594

1 179 819

1945

745 171

715 505

1 460 676

1946

956 224

746 871

1 703 095

1947

912 704

808 839

1 721 543

1948

1 091 478

1 108 057

2 199 535

1949

1 140 324

1 216 361

2 356 685

1950

1 145 051

1 416 300

2 561 351

1951

994 379

1 533 761

2 528 146

1952

793 312

1 711 202

2 504 514

1953

740 554

1 727 970

2 468 524

Кроме того, А. И. Дугиным составлена (на основе указанных материалов) таблица¹¹ о количестве заключенных в лагерях ГУЛАГа НКВД, осужденных за контрреволюционные преступления (в предыдущей главе эта таблица приводилась полностью, т. е. приводились данные за 1934–1953 гг.).

Год

Число

В % по всему составу лагерей

1941

420 293

28,7

1942

407 988

29,6

1943

345 397

35,6

1944

268 861

40,7

1945

289 351

41,2

1946

333 883

59,2

1947

427 653

54,3

1948

416 156

38,0

1949

420 696

34,9

1950

578 912 (в лагерях и колониях)

22,7

1951

475 976

31,0

1952

480 766

29,1

1953

465 256

26,9

Близкие к указанным статистическим данным являются данные исследования В. В. Лунеева о судимости в СССР во время Великой Отечественной войны, приводимые в составленной им таблице.

1941

1942

1943

1944

1945

Осужденные общими судами

862 970

837 141

771 675

86 745

823 347

Осужденные военными трибуналами

272 070

763 125

816 987

639 865

444 658

Осужденные по указам военного времени

1 153 323

1 501 052

943 140

10 951 308

107 375

Абсолютный показатель

2 288 363

3 101 318

2 531 802

2 602 460

2 341 7631

В. В. Лунеев справедливо обращает внимание на то, что число осужденных за преступления, ответственность за которые была предусмотрена указами военного времени, было значительным и почти вдвое превышало число осужденных военными трибуналами. При этом он приводит данные о числе осужденных по таким указам. Так, Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1940 г., предусматривающим ответственность рабочих и служащих за самовольный уход с работы и за прогул без уважительных причин, только в 1940 г. было осуждено 2 094 000 человек, или 63,7% от числа всех осужденных, хотя этот указ действовал всего лишь около полугода. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 декабря 1941 г. была повышена уголовная ответственность за самовольный уход с работы на военных предприятиях. За 1942–1945 гг. по этому указу, а также по указам от 26 июня 1940 г. и от 28 декабря 1940 г. (об ответственности за нарушение дисциплины и самовольный уход из ремесленных и железнодорожных училищ и школ ФЗО) было осуждено 7 758 000 человек, что составило 65,1% всех осужденных. Кроме того, значительное количество осужденных было осуждено по указам от 13 февраля 1942 г. (о мобилизации населения для работы на производственном строительстве, за уклонение от которой была предусмотрена уголовная ответственность) и от 15 апреля 1942 г. (за уклонение от мобилизации на сельскохозяйственные работы и за невыработку обязательного минимума трудодней)¹².

В. В. Лунеев также приводит данные о судимости (общем числе осужденных) в послевоенные годы (1946–1953)¹³.

Год

Общее число осужденных

1946

1 704 000

1947

1 712 000

1948

1 729 890

1949

1 752 610

1950

1 785 470

1951

1 816 030

1952

1 847 778

1953

1 879 970

Качественная характеристика преступности данного периода отражается в справке статистических данных Отдела статистики Верховного Суда СССР о числе осужденных по Союзу ССР за 1937–1954 гг. и I полугодие 1955 г., кроме осужденных специальными судами (данные за 1937–1940 гг. были рассмотрены и проанализированы в предыдущей главе).

Годы

Все преступления

Контрреволюционные преступления

Хищение государственного и общественного (кроме мелкого) имущества

Мелкое хищение государственного и общественного имущества

Бандитизм

Разбой и грабеж

Кража личного имущества граждан

Невыполнение государственных повинностей

Уклонение от мобилизации городского населения

В промышленность и на строительство

Нa с/х работы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

1941

2 882 096

25 839

185 691

63 445

2195

9328

110 650

26 810

–

–

1942

2 639 454

28 188

199 044

66 966

3508

8054

117 294

22 328

1388

21 977

1943

2 073 338

15 325

221 964

63 066

2160

9520

110 602

5527

3671

17 049

1944

2 199 699

8789

258 639

68 484

2351

14 037

141 545

3056

9538

19 111

1945

2 097 377

6653

226 931

53 493

2036

14 909

118 361

1925

7189

33 109

1946

2 301 810

8175

169 633

69 297

5105

22 060

141 502

8541

–

12 084

1947

2 440 511

5860

394 837

59 559

8213

31 423

258 723

7032

–

11 623

1948

2 002 253

7017

252 112

71 000

4802

15 044

118 023

18 145

–

6853

1949

1 925 525

8373

221 534

–

3742

12 352

84 678

9508

–

x

1950

1 747 422

7614

196 518

–

2918

12 340

68 055

5191

–

x

1951

1 420 802

8276

162 226

–

2031

13 546

64 901

3771

–

6827

1952

1 447 435

5032

180 485

–

1744

15 091

68 758

3074

–

9508

1953

1 127 244

3656

155 897

–

2732

19 058

83 406

1241

–

4376

1954

1 028 640

666

112 855

–

2189

20 799

70 239

x*

–

–

I
полугодие
1955

500 221

164

46 938

20 011

449

10 306

34 086

x

–

–

* х — соответствующих данных в справке нет.

Годы

Сопротивление власти

Хулиганство

Самовольный захват колхозных земель и другие случаи самоуправства

Самогоноварение

Спекуляция

Незаконное хранение оружия

Нарушение паспортного режима

Должностные преступления (исключая растраты)

В том числе получение и дача взятки

Преступления против личности

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

1941

5 787

140 167

х*

х

29 853

4 794

41 967

123 138

2 317

140 650

1942

1716

24 229

х

4608

29 034

3243

20 619

80 866

1631

54 289

1943

1258

12 599

х

9212

10 418

2722

9795

88 778

1520

44 390

1944

1610

20 030

х

9298

7944

3627

9801

101 048

2089

51 866

1945

1988

40 092

8607

18 455

11 114

4788

12 670

113 165

2888

74 377

1946

3341

69 789

18 526

15 467

16 590

16 091

35 782

136 132

3898

107 229

1947

2481

40 133

23 146

7763

33 087

16 698

56 437

170 039

5661

98 747

1948

2727

45 024

23 518

52 320

36 396

8600

50 049

133 346

4591

131 334

1949

3118

70 425

23 786

41 572

25 945

6613

36 809

123 961

4221

179 004

1950

3123

71 907

27 907

32 875

18 191

4985

26 672

118 183

3503

200 694

1951

4332

86 016

26 685

36 806

17 930

4957

22 877

104 509

2631

229 275

1952

5615

103 981

48 909

31 633

20 667

5102

19 704

111 735

2671

251 733

1953

7728

116 592

23 864

21 875

16 920

5877

14 409

48 454

1222

247 385

1954

5410

126 832

21 321

19 050

14 024

6599

9025

45 318

1030

247 385

I
полугодие
1955

3006

56 178

6955

7669

8480

2720

3375

25 120

509

104 576

* х — соответствующих данных в справке нет.

Исходя из этих статистических данных (из числа осужденных за соответствующие преступления), преступность этого периода (за основу взят 1941 г. как год, в котором было осуждено максимальное за рассматриваемые годы количество осужденных) имела следующую структуру:

1) самовольный уход с работы и прогулы — 1 769 152 осужденных;

2) хищения государственного, общественного и личного имущества (включая разбои и грабежи) — 368 114;

3) преступления против личности — 140 650;

4) хулиганство — 140 167;

5) должностные преступления —121 292;

6) нарушение паспортного режима — 41 967;

7) спекуляция — 29 853;

8) невыполнение государственных повинностей — 26 810;

9) контрреволюционные преступления — 25 839 осужденных.

Таким образом, и в эти годы в основе преступности лежала преступность общеуголовная и основное население ГУЛАГа трудно отнести к политическим преступникам (действительным или мнимым).

Уголовная политика в области назначения наказания просматривается в Справке статистических данных Отдела судебной статистики Верховного Суда СССР о мерах наказания по приговорам, вступившим в законную силу, по Союзу ССР (исключая осужденных специальными судами и амнистированных). Как и при характеристике преступности, в этой главе книги рассматриваются и анализируются данные названной справки за 1941–1954 гг. и I полугодие 1955 г. (данные за предыдущие годы рассмотрены также в предыдущей главе этой книги).

Лишение свободы

Годы

Всего осуждено

Смертная казнь

До года вкл.

Свыше года до пяти лет вкл.

Свыше пяти лет до 10 лет вкл.

Свыше 10 лет

Итого к лишению свободы

Исправительно- трудовые работы

Условное осуждение

Штраф

Общественное порицание

Прочие меры

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

1941

2 882 096 100,0

28 940,1

58 853 324,4

38 400 513,3

61 232,0

51 220,0

102 878 235,7

170 022 559,0

351 231,2

884 793,1

239 720,8

26 200,1

1942

2 639 454 100,0

51 430,2

48 172 318,2

31 445 711,9

713 552,7

490,0

86 758 432,8

165 866 562,9

446 451,7

557 242,1

64 830,2

12 100,1

1943

2 073 338 100,0

8000,0

29 049 314,0

24 612 311,9

510 842,5

1010,0

58 780 128,4

13 342 264,4

1 006 234,9

434 362,1

53 160,2

11 400,0

1944

2 199 699 100,0

5540,0

34 141 715,5

25 029 411,4

378 011,7

850,0

62 959 728,6

139 509 563,4

125 005,7

421 901,9

60 000,3

12 620,1

1945

2 059 869 100,0

3890,0

27 446 213,3

24 609 912,0

290 001,4

1110,0

54 967 226,7

13 506 365,6

100 604,9

507 552,5

68 050,3

10 100,0

1946

2 294 772 100,0

6110,0

39 437 217,3

34 723 915,1

443 911,9

1610,0

78 615 434,3

13 173 657,4

103 604,5

716 603,1

13 830,6

15 470,1

1947

2 439 390

100,0

4420,0

47 123 519,3

48 546 919,9

236 149,7

16 260,7

12 090 949,6

10 587 743,4

863 153,5

689 062,8

14 050,6

17 970,1

1948

2 001 943 100,0

–

36 796 218,4

25 175 412,6

2 604 013,0

51 112,5

93 123 046,5

88 620 944,3

673 173,4

905 034,5

24 611,2

20 680,1

1949

1 925 525 100,0

–

37 801 719,6

21 283 311,1

2 221 311,5

61 913,2

87 490 144,2

85 023 044,2

630 893,2

958 645,0

39 942,1

14 950,1

1950

1 747 422 100,0

–

28 793 616,5

18 485 810,6

1 844 810,6

569 713,2

71 424 840,9

82 218 847,0

569 153,3

103 435,9

50 362,9

12 700,0

1951

1 420 802 100,0

–

1 9413 913,7

18 939 413,3

1 563 211,0

47 833,4

58 768 941,4

60 252 842,4

548 763,9

1 114 817,8

631 254,4

11 030,1

1952

1 447 435 100,0

–

15 335 410,8

21 758 315,1

1 696 911,7

510 343,5

59 457 241,1

59 457 241,1

513 953,6

1 349 029,3

708 034,8

11 020,1

1953

1 066 931 100,0

–

826 197,8

22 029 620,6

1 394 413,1

393 993,7

48 175 645,2

37 808 135,4

356 223,3

10 888 210,2

60 545,7

20 470,2

1954

1 025 083 100,0

7620,0

985 829,6

19 302 518,8

873 288,6

27 032,6

40 597 339,6

38 869 337,9

624 856,1

12 062 511,8

450 784,4

14 670,2

I полугодие 1955

500 148 100,0

7960,1

491 219,8

9 117 818,3

351 797,0

95 531,9

18 503 137,0

21 568 543,2

339 946,7

5 945 911,9

46 241,0

5860,1

В том числе

Запрещенный аборт

Телесные повреждения, причинения расстройства здоровью

Годы

Умышленное убийство

Врачей и др. лиц, производящих аборт

Беременных женщин

Изнасилование

Легкие телесные повреждения и побои

Оскорбление и клевета

Нарушение трудовой дисциплины на автотранспорте

Дезертирство с предприятий военной промышленности

Самовольный уход с предприятий и учреждений

Прогул

Невыполнение минимума трудодней колхозниками

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

1941

5410

3490

17 021

2874

12 971

31 854

48 461

4234

–

310 967

1 458 185

–

1942

2918

902

2876

737

5073

15 088

21 504

2540

3602

297 126

1 274 644

204 314

1943

2502

882

2211

604

4436

14 761

15 095

1770

18 043

160 060

961 545

153 776

1944

3324

1476

3306

1038

6530

17 863

13 656

2280

13 125

184 911

951 572

176 088

1945

3775

2355

4221

2110

8618

27 660

18 778

3282

3802

120 660

957 971

145 108

1946

6208

3295

10 845

2708

13 163

39 299

24 153

4962

3222

143 600

861 340

190 784

1947

8033

2898

11 193

1868

10 632

35 334

20 937

5703

1729

215 679

684 441

136 982

1948

5633

4148

20 233

2834

12 511

43 211

31 802

7351

899

249 940

564 590

117 453

1949

5655

5781

33 772

3045

14 005

54 513

49 818

10 244

–

267 869

517 459

144 354

1950

5825

5477

43 213

3364

15 996

58 700

55 802

11 986

–

208 962

513 891

122 314

1951

6265

5855

56 193

4021

18 665

64 704

61 993

13 771

–

133 823

315 275

82 222

1952

7238

6380

64 865

4726

21 030

68 026

66 464

15 887

–

179 695

147 885

140 404

1953

8752

3812

54 195

5831

22 554

67 304

60 527

17 633

–

137 304

107 031

59 825

1954

9391

3731

–

6351

29 360

78 130

69 548

18 543

–

163 325

95 636

–

I полугодие
1955

4357

1485

–

2914

15 022

38 766

33 705

8752

–

91 806

44 618

–

Примечание (официальное — из справки) к графе 6: рост с 1947 г. числа осужденных к лишению свободы на срок свыше 10 лет связан с изданием Указов Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 г. и от 4 января 1949 г., установивших длительные сроки лишения свободы за хищение государственного и общественного имущества, разбой, кражу личного имущества граждан и изнасилование, а также с применением ст. 2 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 26 мая 1947 г. «Об отмене смертной казни», согласно которому за преступления, наказуемые по действующим законам смертной казнью, в мирное время применяется заключение в исправительно-трудовые лагеря сроком на 25 лет.

До 1947 г. лишение свободы на сроки более 10 лет применялось па основании постановления ЦИК СССР от 2 октября 1937 г. и ст. 3 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 15 июня 1939 г. только к осужденным за шпионаж, диверсию и вредительство (включая злостные нарушения лагерного режима заключенными).

Таким образом, из приведенных статистических данных видно, что осужденные за преступления приговаривались к следующим видам наказания (как и ранее, за основу взят 1941 г. как наиболее репрессивный из рассматриваемого периода):

1) к наказаниям, не связанным с лишением свободы, — 1 848 399 человек (64,1%), в том числе к исправительно-трудовым работам — 1 700 225 (59,0%), условно — 35 123 (1,2%), к штрафу — 88 479 (3,1%), к общественному порицанию — 23 972 (0,8%);

2) к лишению свободы — 1 028 783 (35,7%);

3) к смертной казни — 2 894 человека (0,1%).

Следует иметь в виду, что не весь контингент осужденных за контрреволюционные преступления следует относить к жертвам сталинских репрессий. Были и предатели и изменники Родины, те, кто активно сотрудничал с оккупационными войсками и даже воевал на стороне Гитлера. По этому поводу А. Чубарьян справедливо заметил: «Но говорить о коллаборационистах необходимо. Это миллион с лишним советского населения. Не только на Украине, но и в России, на Кавказе»¹⁴.

По статьям о контрреволюционных преступлениях осуждались и не мнимые, а действительные шпионы и диверсанты, и деятельность немецкого Абвера (разведка и контрразведка гитлеровских вооруженных сил) как в начале, так и в период войны многократно усилилась. Так, специальные школы и курсы немецкой разведки только в 1942 г. подготовили около 10 тысяч человек. Заброска же вражеской агентуры на территорию СССР возросла (по сравнению с 1939 г.): в 1941 г. — в 14 раз, в 1942 г. — в 31, в 1943 г. — в 43 раза¹⁵.

В условиях военного времени закономерно возросла и преступность в целом: в 1942 г. — на 22% по сравнению с 1941 г., в 1943 г. — на 20,9% по сравнению с 1942 г., в 1944 г. — соответственно на 8,6% и только в 1945 г. наметилось снижение преступности — в I полугодии число преступлений снизилось на 9,9%. Следует иметь в виду, что наибольший рост произошел за счет тяжких преступлений: в 1941 г. было зарегистрировано 3317 убийств, а в 1944 г. — 8369, разбоев и грабежей — соответственно 7499 и 20 124, краж — 252 588 и 444 906 (скотокрадство — 8714 и 36 285)¹⁶.

Особую опасность приобретал бандитизм, совершаемый силами местных националистов (а в конце войны — и с участием остатков гитлеровских войск) на территории прибалтийских республик, в Белоруссии и на Украине. Так, например, за 1944–1945 гг. в Белоруссии были ликвидированы 533 бандитские группы, насчитывавшие 7192 человека, а за I квартал 1945 г. в западных областях Украины уничтожены 97 банд, за I полугодие 1945 г. во Львовской области с повинной явились 14 827 бандитов и арестованы 22 417 членов банд. В целом за период Великой Отечественной войны внутренние войска НКВД провели 9292 операции по борьбе с бандитизмом, в результате которых были убиты 47 451 и захвачены 99 732 бандита. Кроме того, в 1944–1945 гг. пограничными войсками были ликвидированы 828 банд, в которые входили 48 тысяч бандитов.

Известно, что в постсоветское время делаются попытки представить участников бандитских националистических формирований на Украине и в Прибалтике как борцов за освобождение своих стран от коммунизма и действовавших якобы независимо и даже оппозиционно по отношению к германскому фашизму (например, формирование ОУН-УПА на Украине). Однако точно установлено, что все они тесно сотрудничали с немецкими оккупантами. Так, между руководством УПА и представителями немецкого командования было достигнуто соглашение, в силу которого участники УПА не будут совершать нападения на немецкие воинские части, а также будут передавать немцам захваченных ими военнослужащих Красной армии, советских партизан и засылать в районы, занятые Красной армией, своих разведчиков. В свою очередь, немцы будут беспрепятственно пропускать участников УПА на свою территорию, не отбирая у них оружие. Этому бандитизму была присуща изуверская жестокость, направленная на устрашение населения. В одной из своих инструкций националистическому подполью лидер ОУН-УПА С. Бандера заявлял: «Наша власть должна быть страшной». В другой инструкции ОУН лиц, поддерживающих советскую власть, предлагалось ликвидировать всеми доступными методами (расстрел, повешение и даже четвертование). И так действовали не только оуновцы. Например, в ночь на 30 ноября 1944 г. в селе Съцянка Львовской области бандиты сожгли 30 строений и убили 15 жителей. Нападение сопровождалось дикими зверствами — в горящие дома бандиты бросали раненых жителей и детей¹⁷.

Активная деятельность указанных националистических групп в форме бандитизма продолжалась и после окончания Великой Отечественной войны. В. Ф. Некрасов приводит следующие данные о масштабах борьбы с бандитизмом в послевоенные годы (включая и «общеуголовный» бандитизм, лишенный националистически-сепаративной окраски)¹⁸.

1947

1948

1949

1950

Зарегистрировано бандитских формирований

3229

3229

2287

1191

Число проведенных внутренними войсками операций по борьбе с бандитизмом или боевых столкновений с бандитскими формированиями

Нет данных

Нет данных

Нет данных

1406

Количество убитых и раненых бандитов

5685

4175

3888

2399

Задержано

21 397

14 454

3354

1813

Война обострила и обстановку ГУЛАГа. Невероятно, но история донесла до нас сведения даже о вооруженных восстаниях заключенных. Так, журналист С. Макеев сумел восстановить фактические обстоятельства первого в истории такого события, произошедшего в начале 1942 г.¹⁹ Суть их в основном сводилась к следующему. С первых же месяцев войны стал резко (хотя, казалось бы, куда?) ужесточаться лагерный режим (увеличивались нормы выработки, сокращалось питание). Особенно это коснулось заключенных, осужденных по «контрреволюционным статьям» (по секретному указу HКВД их было запрещено освобождать по отбытии наказания). Более того, по лагерям прошел слух о готовящихся расстрелах таких осужденных (подобное в истории ГУЛАГа уже было и раньше). В этих условиях идея вооруженного восстания была единственным для обреченных на смерть шансом выжить. Такая мысль зародилась в уме заключенного Макеева, крупного советского хозяйственника (управляющего трестом, члена обкома партии), несправедливо обвиненного в участии в заговоре правотроцкистской организации Коми АССР и осужденного в 1938 г. к смертной казни, замененной в 1941 г. 15 годами лагерей. Хозяйственный опыт зэка был по достоинству оценен руководством лагпункта «Лесорейд» (на берегу Печоры, в шести километрах от районного поселка Усть-Уса), где он отбывал наказание. Он был назначен заведующим лесобиржей, обеспечивающей сплав леса-кругляка. Слухи о предстоящих расстрелах заключенных обрастали новыми подробностями: в число будущих жертв записали и вчерашних зэков, оставшихся работать по вольному найму. Поэтому Макеев решил переговорить с вольнонаемным Ретюниным, начальником лагпункта. Тот был осужден на 13 лет за участие в ограблении банка, из которых десять он рубил уголь в шахте. В качестве вольнонаемного начальника лагпункта он руководил двумя сотнями заключенных, половина из которых была осуждена по ст. 58 УК РСФСР, т. е. за контрреволюционную деятельность. Ретюнин пользовался как уважением зэков, так и доверием местного руководства НКВД и ВОХРа. В числе его ближайших помощников были бывшие офицеры Дунаев и Зверев, лесной инженер Соломин (осужденные за связь с троцкистами). Его заместителем был вольнонаемный Яшкин, отбывший 10 лет за бандитизм. Ретюнин обладал таким весом в администрации лагеря, что для своих ближайших помощников выстроил даже теплый барак. К нему-то и обратился со своими думами Макеев. Оказалось, что Ретюнин не только осознавал бесполезность ожидания неминуемой расправы, но и начал уже готовить вооруженный побег. Сумел создать запасы продовольствия и теплой одежды, добыл палатки и полевые кухни. Трудности были с оружием, которого явно не хватало. Макеев предложил свой план восстания. Завладеть оружием охраны лагеря, захватить райцентр и большим отрядом двигаться от лагеря к лагерю, освобождая и вооружая заключенных и спецпоселенцев. При этом агитировать за отмену колхозов, установить новую справедливую власть, раздать людям товары со складов. Создать повстанческую армию и предъявить ультиматум руководству Воркутлага — освободить всех политзаключенных. В январе 1942 г. восставшие разоружили охрану и захватили имевшееся у тех оружие. Открыли ворота зоны и выпустили всех заключенных, около полусотни из них примкнули к восставшим. Далее объектами нападения были местные органы НКВД, отделение Госбанка и даже местный аэродром. Слабыми местами восставших были по-прежнему нехватка оружия и отсутствие необходимого военного опыта. Власть (дело дошло до самого Берии), ошеломленная первыми успехами восставших, приняла для их подавления самые решительные меры. Специально созданные опергруппы (под руководством полковника по званию) вместе с вохровцами, обладавшие большим превосходством в живой силе, навязали разрозненным группам повстанцев жестокие бои. Восставшие сопротивлялись до последнего. Но боеприпасы были уже на исходе и финал был очевиден. Макеев в ходе перестрелок был убит, Ретюнин и Дунаев застрелились. Живые стали подследственными. В сентябре 1942 г. особое совещание НКВД вынесло приговор: 50 обвиняемых — к расстрелу, остальным — 10, 8 и 5 лет лагерей. «И все же, — считает журналист С. Макеев, — восстание в Печорлаге не было напрасным. Возможно, благодаря этому отчаянному шагу к свободе не состоялись массовые расправы. В монолитной системе ГУЛАГа появилась первая, пусть маленькая трещина. Весть об Усть-Усинском восстании передавалась из уст в уста, от лагеря к лагерю. Несмотря на жесточайший террор, сопротивление заключенных нарастало. Участились забастовки, голодовки, побеги, в том числе вооруженные. Восстания же начала пятидесятых годов ускорили разрушение чудовищной системы ГУЛАГа»²⁰.

Подлинные масштабы восстания заключенных Воркутинского лагеря зафиксированы в «Директиве НКВД от 27 января 1942 г. № 73 начальникам исправительно-трудовых лагерей, наркомам внутренних дел республик и начальникам УН КВД краев и областей о принятии мер к охране лагерей в связи с побегом заключенных из Воркутинского ИТЛ и нападением их на районный центр», исходящей и от самого Л. Берии: «24 января текущего года 125 заключенных Воркутлага разоружили военизированную охрану лагеря, напали на районный центр Усть-Уса, захватили почту, прервали связь и, перебив охрану КПЗ, освободили 42 заключенных, из которых 27 присоединились к банде. В результате принятых мер убито 11 бандитов и 32 задержано. Преследование продолжается. Среди работников охраны, НКВД и совпартактива имеются убитые и раненые...»²¹

Война (интересы обороны страны, сосредоточение всех сил на фронтах) привела к количественному и качественному изменению ГУЛАГа. В первые годы войны его численность заметно снизилась. Так, за три года количество заключенных в исправительно-трудовых лагерях и колониях уменьшилось с 2 300 000 человек до 1 200 000 (на 1 июля 1944 г.). За это время убыло 2 900 000 человек²², а вновь поступило 1 800 000. Среди последних большинство составляли осужденные за особо опасные контрреволюционные (государственные, т. е. политические) преступления и особо опасные уголовные преступники (количество таковых выросло с 27% в 1941 г. до 43% в июле 1944 г.). Основную массу этого контингента составили задержанные в тылу действующей армии изменники Родины, фашистские пособники, власовцы, члены боевых вооруженных формирований украинских и прибалтийских националистов. В ГУЛАГе начался процесс консолидации заключенных по политическим, этническим и сугубо уголовным (например, лагерные авторитеты) признакам. Лагерная администрация была поставлена в трудное положение. С одной стороны, она обязана добиваться выполнения любыми средствами поставленных перед лагерем (колонией) производственных задач, невыполнение которых грозило ей самой превратиться в лагерную «пыль». С другой стороны, по-прежнему было необходимо поддерживать порядок и дисциплину. И в этом отношении старые порядки, основанные на сотрудничестве лагерной администрации с уголовными авторитетами, стали давать сбой. Новый контингент все сильнее противостоял этим авторитетам, и в связи с этим лагерная администрация утрачивала рычаги управления. Производственный потенциал ГУЛАГа заметно снижался в этих условиях. Одновременно снижался и уровень управления, что вызывало нарастающие в лагерях волны насильственных преступлений. Позднее (в 1949 г.) ГУЛАГ МВД вынужден был признать, что большинство бандитских проявлений и убийств в лагерях и колониях совершается под видом взаимной борьбы между уголовниками-рецидивистами, якобы отошедшими от воровских законов (так называемыми «суками») и рецидивистами, открыто поддерживающими воровские законы (так называемыми «законниками»). Установлено, что как те, так и другие категории рецидивистов стремятся вести в лагерях паразитический образ жизни, терроризируя остальных заключенных и занимаясь ограблениями их, избиениями и другими насильственными действиями вплоть до убийств. Привлечение «отошедших» к управлению лагерями было объявлено ошибочным и вредным для дела исправительно-трудового перевоспитания преступников. Попытки использования «сук» дня улучшения дисциплины и повышения производительности труда заключенных руководители ГУЛАГа назвали безнадежными. Лагерная администрация была обвинена в попустительстве, в искусственном создании внешнего благополучия, поскольку отсутствие жалоб и заявлений является результатом терроризирования заключенных со стороны уголовно-преступных рецидивистов. Паразитическое существование «сук» в лагерях было названо одной из причин ослабления физического состояния заключенных, т. е. фактором, серьезно снижающим производственные функции исправительно-трудовых учреждений ГУЛАГа. «Отставкой» «сук» сразу же воспользовались «законники», вступившие в ожесточенную борьбу с последними с целью вновь получить возможность неформального руководства лагерным контингентом, создавая с той целью организованные преступные группировки. В конечном счете власть в лагерях фактически перешла от «сук» к «законникам», и администрация лагерей часто ничего не могла с этим поделать. Новые лидеры не преминули воспользоваться слабостью администрации и организовывали достаточно частые акции неповиновения, чаще всего выражавшиеся в отказе от работы, что опять ударило по выполнению производственных планов. Исправить что-либо в этом отношении лагерная администрация без помощи криминальной «элиты» была неспособна, и благие директивы на этот счет руководства ГУЛАГа так и не были воплощены в жизнь. Для ликвидации беспредела пришлось прибегнуть не только к испытанным карательным мерам, но и к, казалось бы, очевидному, но не осуществлявшемуся ранее разделению заключенных по видам режима в зависимости от тяжести совершенного преступления и рецидива, по принадлежности к преступным группировкам, изолировать неопасных преступников и молодежь от рецидивистов. В этих целях в короткие сроки было построено 194 штрафных изолятора, 37 штрафных лагерных пунктов, 191 лагерный пункт усиленного режима и 259 специальных женских подразделений; 25 тысяч «наиболее активного бандитствующего элемента» были заключены в спецлагподразделения строгого режима. Однако и эти усилия сохраняли прежний подход наведения лагерного порядка с помощью криминальных авторитетов и других наиболее опасных преступников. Они по-прежнему использовались для сохранения и установления контроля над политическими заключенными. Так, 113 271 человек из заключенных, осужденных за контрреволюционные преступления и не попавших в особые лагеря (или 35,8% от обшей численности), был помещен в специальные изолированные друг от друга подразделения усиленного режима. И именно к ним направили 70 285 человек «бандитствующего элемента» (49,8% от его общего количества). И даже в конце 1951 г. 135 000 осужденных за контрреволюционные преступления и 91 000 осужденных за бандитизм содержались вместе с другими заключенными (такая практика продолжалась и в 1952 г.). Как бы то ни было, но катастрофическую вспышку лагерной преступности вначале удалось сбить. Но ненадолго. Все большую головную боль для администрации стали приносить не продолжающиеся «сучьи» войны, а поступавшие в конце войны и сразу же после нее совершенно новые для лагерной администрации упоминаемые уже этнические и этнополитические контингенты, состоящие из западных украинцев (украинских националистов, оуновцев, бандеровцев), кавказцы, прибалты. Чаще всего они в лагерной борьбе играли самостоятельную роль, занимая непримиримую позицию по отношению к лагерному режиму, отличались особой жестокостью и сплоченностью. При этом произошло не только обострение борьбы, но и усиление протестных восстаний против лагерной администрации и установленного ею режима. В последнем случае особенно преуспевали этнические и этнополитические группировки (например, 18 марта 1952 г. в одном из отделений Горного лагеря произошло «разоружение конвоя с намерением поднять вооруженное восстание в Норильске»). К 1953 г. «архипелаг», по сути, погряз в забастовках, протестах и массовых беспорядках, включая вооруженные нападения на администрацию. Производственные планы ГУЛАГа трещали по швам. Властям было понятно, что необходимо что-то предпринимать. И первый удар по сложившейся системе был нанесен сверху — амнистией 1953 г., беспрецедентной по своим масштабам. Вследствие ее из лагерей и колоний были освобождены 1 201 738 человек, что составило 53,8% от общей численности заключенных на 1 апреля 1953 г. В связи с этим было ликвидировано 104 лагеря и 1567 колоний и лагерных подразделений. Количество исправительно-трудовых лагерей в связи с освобождением по амнистии более 50% заключенных сократилось в три раза. Соответственно, общее число управленческих аппаратов, непосредственно подчиненных ГУЛАГу, уменьшилось на 118, или на 44,5%. На 1 апреля 1954 г. в лагерях и колониях содержались 1 360 903 заключенных, в том числе отбывающих наказание: за контрреволюционные преступления — 448 334 человека, за бандитизм, разбой и умышленное убийство — 190 301, за грабежи, кражи, хищения и другие опасные уголовные преступления — 490 503, за хулиганство — 95 428, за должностные, хозяйственные и прочие преступления — 135 730 человек. В числе заключенных, содержащихся в лагерях и колониях: мужчин — 1 182 759 человек, женщин — 177 544, молодежи в возрасте до 25 лет — 383 243 человека.

О том, что это не было спонтанным решением руководства страны, свидетельствует тот факт, что с июля 1953 г. по сентябрь 1954 г. на заседаниях Президиума ЦК КПСС пять раз (!) рассматривались вопросы о положении дел в лагерях и по ним принимались специальные решения²³. Судьба ГУЛАГа в его сталинском оформлении была обречена на распад и кардинальное реформирование всей пенитенциарной системы страны. Следует согласиться с историком В. А. Козловым: «ГУЛАГ в том виде, как он сложился при Сталине, больше существовать не мог. Механизм совмещения пенитенциарной и производственной функций (узилище и „стройка коммунизма“ в одном месте) окончательно разладился... Неповиновения заключенных были напрямую связаны с нарушениями их гражданских прав: неправильное водворение на строгий режим, неправомерное применение оружия охраной, пытки и издевательства, неспособность администрации обеспечить личную безопасность заключенных и противостоять „разгулу уголовно-бандитствующего элемента“, случаи морального разложения и „сращивания“ представителей администрации с преступными группировками, лагерный рэкет. Все это было не только результатом халатности, низкой дисциплины и/или морального разложения лагерного персонала сталинского ГУЛАГа, но и выражением производственной необходимости, заставлявшей надсмотрщиков добиваться выполнения спущенных сверху планов любой ценой, прежде всего путем нарушения инструкций по режиму содержания и порядку организации работ. Важнейшие отрасли промышленности зависели от принудительного труда, и до тех пор, пока власть не видела ему альтернативы, ГУЛАГ был обречен гнить и разлагаться как государственный институт и бунтовать как специфический социум, создавая попутно проблемы то в снабжении углем Ленинграда (Воркута), то в добыче стратегически важного сырья (Норильск, Караганда), то в строительстве военных объектов. Лишь в середине 1950-х гг. в правоохранительных органах появились люди, способные понять системные предпосылки массовых неповиновений, роста преступности и дезорганизации лагерей»²⁴.

Массовые депортации населения в годы Великой Отечественной войны как продолжение таковых, совершенных в 1930-х гг. 28 августа 1941 г. был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР «О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья». В соответствии с ним в Казахстан и Сибирь были выселены 438,7 тысячи человек. Основным способом их трудоустройства явилась мобилизация трудоспособных высланных немцев в трудармию для их использования в районах, как правило, удаленных от мест, где на спецпоселении пребывали их семьи. За неявку по мобилизации или отказ от работы наступали суровые, вплоть до расстрела, меры наказания. Всего за годы войны через трудовую армию прошло в общей сложности 316,6 тысячи советских немцев. В трудармию были мобилизованы также финны, румыны, венгры, греки, итальянцы и крымские татары, являвшиеся гражданами СССР (их число составило около 400 тысяч человек).

В 1943–1944 гг. были осуществлены депортации в основном по обвинению в коллаборационизме карачаевцев, калмыков, чеченцев, ингушей, кабардинцев, балкарцев, крымских татар, греков, болгар, армян, немцев, итальянцев, румын, турок-месхетинцев (преимущественно в Сибирь и Среднюю Азию). В 1945 г. высылке из Прибалтики подверглось свыше 7 тысяч человек — членов семей «бандглаварей и активных бандитов», а также участников повстанческих групп (преимущественно в Коми АССР и на Урал). Условия депортации и проживания депортированных были крайне тяжелыми. Все повторялось, как и в довоенные годы, — голод, нищета, отсутствие жилья, питания, значительная смертность²⁵.

И хотя юридически эти депортации оформлялись, как и до войны, в виде административных мер, без них данные о преступности и наказуемости, о ГУЛАГе были бы неполными. Для депортируемых — это мнимые преступления, но реальные наказания, для организаторов таких депортаций — настоящие преступления, которые возможно квалифицировать минимум как преступное злоупотребление властью.

Процесс по делу бывшего командующего 2-й армией генерал-лейтенанта А. Власова и руководства созданной им Русской освободительной армии (РОА). Как известно, в марте 1942 г. 2-я ударная армия Волховского фронта под командованием генерал-лейтенанта А. Власова в районе Чудово-Новгорода попала в окружение и сдалась немцам вместе с командующим и штабом. Власов с разрешения немецкого командования стал создавать из числа находящихся в концлагерях военнопленных Русскую освободительную армию (РОА). Идейными задачами РОА были «свержение Сталина и его клики», заключение мира с Германией, создание новой России без большевиков. Эти задачи подробно расшифровывались в подготовленных им программных документах: «Обращение русского комитета к бойцам и командирам Красной Армии, ко всему русскому народу и другим народам Советского Союза (Смоленская декларация)», «Почему я стал на путь борьбы с большевизмом („открытое письмо“ генерал-лейтенанта A. A. Власова)», «Манифест Комитета освобождения народов России». Осуществлять эти задачи предполагалось при одном непременном условии — поддержка гитлеровских войск в их завоевательской войне и участие в ней на стороне Гитлера. То есть «высокие» цели борьбы со сталинским режимом и большевизмом соединялись с настоящей изменой Родине.

В мае 1945 г., уже после подписания Германией акта о капитуляции, Власов и его ближайшие помощники по РОА были задержаны сотрудниками Главного управления контрразведки СМЕРШ. В декабре того же года следствие по его делу было фактически завершено, но по настоянию Сталина продолжено с целью расширить скамью подсудимых за счет находящихся в американской зоне оккупации некоторых руководителей РОА. 23 июля 1946 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло следующее решение:

«1. Судить Военной коллегией Верховного Суда СССР руководителей созданного немцами „Комитета освобождения народов России“: Власова, Малышкина, Трухина, Жиленкова и других активных власовцев в количестве 12 человек.

2. Дело власовцев заслушать в закрытом судебном заседании под председательством генерал-полковника юстиции Ульриха, без участия сторон (прокурора и адвоката).

3. Всех обвиняемых в соответствии с пунктом 1-м Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 г. осудить к смертной казни через повешение, и приговор привести в исполнение в условиях тюрьмы.

4. Ход судебного разбирательства в печати не освещать.

По окончании процесса опубликовать в газетах в разделе „Хроника“ сообщение о состоявшемся процессе, приговоре суда и приведении его в исполнение».

Как и было намечено, судебное заседание Военной коллеги началось 30 июля и продолжалось более двух дней. Все подсудимые признали себя виновными в предъявленных им обвинениях. Первого августа в третьем часу ночи был оглашен приговор.

«Совершенно секретно

ПРИГОВОР

ИМЕНЕМ

СОЮЗА СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК

ВОЕННАЯ КОЛЛЕГИЯ ВЕРХОВНОГО СУДА СССР

В составе:

Председательствующего — генерал-полковника юстиции УЛЬРИХА В. В.

Членов — генерал-майора юстиции КАРАВАЙКОВА Ф. Ф. и полковника юстиции ДАНИЛОВА Г. Н.

В закрытом заседании, в г. Москве, 30, 31 июля и 1 августа 1946 года, рассмотрела дело по обвинению:

1.б. заместителя командующего войсками Волховского фронта и командующего 2-й Ударной армией — генерал-лейтенанта ВЛАСОВА Андрея Андреевича, 1901 г. р., уроженца деревни Ломакино Гагаринского района Горьковской области, русского, бывшего члена ВКП(б);

2.б. начальника штаба 19-й армии — генерал-майора МАЛЫШКИНА Василия Федоровича, 1896 г. р., уроженца Марковского рудника Сталинской области, русского, бывшего члена ВКП(б);

3.б. члена Военного совета 32-й армии — бригадного комиссара ЖИЛЕНКОВА Георгия Николаевича, 1910 г. р., уроженца г. Воронежа, русского, бывшего члена ВКП(б);

4.б. начальника штаба Северо-Западного фронта — генерал-майора ТРУХИНА Федора Ивановича, уроженца г. Костромы, русского, беспартийного;

5.б. начальника Военно-морского училища ПВО в г. Либаве — генерал-майора береговой службы БЛАГОВЕЩЕНСКОГО Ивана Алексеевича, 1893 г. р., уроженца г. Юрьевец Ивановской области, русского, бывшего члена ВКП(б);

6.б. командира 21-го стрелкового корпуса ЗАКУТНОГО Дмитрия Ефимовича, 1897 г. р., уроженца г. Зимовники Ростовской области, русского, бывшего члена ВКП(б);

7.б. начальника санатория Аэрофлота в г. Ялте — полковника запаса МАЛЬЦЕВА Виктора Ивановича, 1895 г. р., уроженца г. Гусь-Хрустальный Ивановской области, русского;

8.б. командира 59-й стрелковой бригады — полковника БУНЯЧЕНКО Сергея Кузьмича, 1902 г. р., уроженца села Коровякова Глушковского района Курской области, украинца, бывшего члена ВКП(б);

9.б. командира 350-й стрелковой дивизии — полковника ЗВЕРЕВА Григория Александровича, 1900 г. р., уроженца г. Ворошиловска, русского, бывшего члена ВКП(б);

10.б. заместителя начальника штаба 6-й армии — полковника МЕАНДРОВА Михаила Алексеевича, уроженца г. Москвы, русского, беспартийного;

11.б. помощника начальника связи 2-й Ударной армии Волховского фронта — подполковника КОРБУКОВА Владимира Денисовича, 1900 г. р., уроженца г. Двинска, русского, бывшего члена ВКП(б);

12.б. начальника артиллерийского снабжения Северо-Кавказского военного округа — подполковника ШАТОВА Николая Степановича, 1901 г. р., уроженца деревни Шатово Котельнического района Кировской области, русского, бывшего члена ВКП(б);

— всех в преступлениях, предусмотренных статьей 1-й Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года и ст.ст. 58-1б, 58-8, 58-9, 58-10, ч. 11, УК РСФСР.

Предварительным и судебным следствием, установлено:

Подсудимые ВЛАСОВ, МАЛЫШКИН, ЖИЛЕНКОВ, ТРУХИН, ЗАКУТНЫЙ, МЕАНДРОВ, МАЛЬЦЕВ, БЛАГОВЕЩЕНСКИЙ, БУНЯЧЕНКО, ЗВЕРЕВ, КОРБУКОВ и ШАТОВ, являясь военнослужащими Красной Армии и будучи антисоветски настроенными, в напряженный для Советского Союза период Великой Отечественной войны, нарушив воинскую присягу, изменили Социалистической Родине и в разное время добровольно перешли на сторону немецко-фашистских войск.

Находясь на стороне противника, все подсудимые во главе с ВЛАСОВЫМ по заданию руководителей немецко-фашистского правительства, на протяжении 1941–1943 гг. проводили широкую изменническую деятельность, направленную на вооруженную борьбу против Советского Союза, а в 1944 году ВЛАСОВ, ЖИЛЕНКОВ, ТРУХИН, МАЛЫШКИН, ЗАКУТНЫЙ, МЕАНДРОВ, БУНЯЧЕНКО и др. вошли в созданный Гиммлером так называемый „комитет освобождения народов России“ и по заданию германской разведки создали из числа бывших белогвардейцев, уголовников, националистов и прочих антисоветских элементов вооруженные отряды, наименовав их „русской освободительной армией“ (РОА); организовали шпионаж и диверсии в тылу советских войск, убийства офицеров и солдат Красной Армии, а также подготавливали террористические акты против руководителей ВКП(б) и Советского Правительства. Подсудимый ВЛАСОВ и его сообщники при помощи немцев своей окончательной целью ставили свержение Советского Правительства, ликвидацию социалистического строя и организацию на территории Советского Союза фашистского государства. Для проведения своей преступной деятельности ВЛАСОВ и все его соучастники необходимые и материальные средства и вооружение получали от немецкого командования, а всей их практической деятельностью руководил Гиммлер и его помощники.

Собранными по делу доказательствами и личными признаниями подсудимых как на предварительном, так и на судебном следствии конкретная предательская деятельность каждого из подсудимых установлена следующая:

1) ВЛАСОВ, будучи заместителем командующего войсками Волховского фронта и одновременно являясь командующим 2-й Ударной армией того же фронта, в июле 1942 года, находясь в районе города Любань, в силу своих антисоветских настроений изменил Родине и перешел на сторону немецко-фашистских войск, выдал немцам секретные данные о планах советского командования, а также клеветнически характеризовал Советское Правительство и состояние тыла Советского Союза. Вскоре после этого ВЛАСОВ дал согласие немецкому командованию возглавить формируемые немцами части так называемой „русской армии“, изъявив при этом желание войти в состав будущего „русского правительства“, и обсуждал с ответственными представителями германского министерства иностранных дел вопросы расчленения Советского Союза. В декабре месяце 1942 года ВЛАСОВ совместно с другими изменниками Родины по заданию немецкого военного командования и германской разведки создал так называемый „русский комитет“, ставивший своей целью свержение советского государственного строя и установление в СССР фашистского режима. Возглавляя этот „комитет“, ВЛАСОВ вербовал из числа вражеских элементов своих единомышленников. Выпускал антисоветские листовки к военнослужащим Красной Армии и населению СССР, разъезжал по лагерям, где содержались советские военнопленные, и по оккупированной территории Советского Союза, призывая советских граждан к вооруженной борьбе с Советским Правительством и Красной Армией. В конце 1944 года ВЛАСОВ по заданию германской разведки и лично Гиммлера объединил существовавшие на территории Германии белогвардейские организации и вместе с ближайшими сообщниками — изменниками ТРУХИНЫМ, МАЛЫШКИНЫМ, ЖИЛЕНКОВЫМ и ЗАКУТНЫМ, возглавил созданный немцами так называемый „комитет освобождения народов России“ (КОНР).

Ставя своей целью при помощи немцев захват власти в СССР, ВЛАСОВ под руководством фашистов сформировал из числа белогвардейцев, уголовников и изменников Родины т. н. „русскую освободительную армию“, организовывал шпионаж и диверсии в тылу советских войск и подготавливал террористические акты против руководителей Советского Правительства. ВЛАСОВ, возглавляя работу по вербовке в так называемую „РОА“ советских военнопленных, расправлялся с лицами, подозреваемыми в антифашистской деятельности, и лично утверждал смертные приговоры.

Будучи назначен приказом Гитлера на должность главнокомандующего так называемой „РОА“ направлял сформированные им воинские части на фронт для боевых действий против советских войск.

ВЛАСОВ в 1944 году, кроме Гиммлера, вступил в личную преступную связь с Герингом, Геббельсом и Риббентропом, вел с ними переговоры и совместно намечал мероприятия по усилению деятельности, направленной против СССР.

После разгрома и капитуляции Германии Власов вместе со своими сообщниками пытался бежать в район, занятый американскими поисками, для продолжения борьбы против Советского Союза, но был пленен частями Красной Армии...

На основании вышеизложенного Военная коллегия Верховного Суда Союза ССР постановляет: признать предъявленное ВЛАСОВУ, ЖИЛЕНКОВУ, МАЛЫШКИНУ, ТРУХИНУ, БЛАГОВЕЩЕНСКОМУ, ЗАКУТНОМУ, МЕАНДРОВУ, МАЛЬЦЕВУ, БУНЯЧЕНКО, ЗВЕРЕВУ, КОРБУКОВУ и ШАТОВУ обвинение в совершении ими преступлений по ст. 1-й Указа Президиума Верховного Совета Союза ССР от 19 апреля 1943 года и ст.ст. 58-16, 58-8, 58-9, 58-10, ч. 11, и 58-11 УК РСФСР доказанным.

Руководствуясь ст.ст. 319–320 УПК РСФСР, Военная коллегия Верховного Суда Союза ССР

ПРИГОВОРИЛА:

— лишить воинских званий

1. ВЛАСОВА — генерал-лейтенанта,

2. МАЛЫШКИНА — генерал-майора,

3. ЖИЛЕНКОВА — бригадного комиссара,

4. ТРУХИНА — генерал-майора,

5. БЛАГОВЕЩЕНСКОГО — генерал-майора береговой службы,

6. ЗАКУТНОГО — полковника,

7. МАЛЬЦЕВА — полковника,

8. БУНЯЧЕНКО — полковника,

9. ЗВЕРЕВА — полковника,

10. МЕАНДРОВА — полковника,

11. КОРБУКОВА — подполковника,

12. ШАТОВА — подполковника.

— по совокупности совершенных преступлений, на основании ст. 1-й Указа Президиума Верховного Совета Союза ССР от 19 апреля 1943 года:

1. ВЛАСОВА Андрея Андреевича,

2. МАЛЫШКИНА Василия Федоровича,

3. ЖИЛЕНКОВА Георгия Николаевича,

4. ТРУХИНА Федора Ивановича,

5. БЛАГОВЕЩЕНСКОГО Ивана Алексеевича,

6. ЗАКУТНОГО Дмитрия Ефимовича,

7. МАЛЬЦЕВА Виктора Ивановича,

8. БУНЯЧЕНКО Сергея Кузьмича,

9. ЗВЕРЕВА Григория Александровича,

10. МЕАНДРОВА Михаила Алексеевича,

11. КОРБУКОВА Владимира Денисовича,

12. ШАТОВА Николая Степановича

— всех подвергнуть смертной казни через повешение.

Имущество всех осужденных, лично им принадлежащее, конфисковать.

Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Подлинный за надлежащими подписями.

ВЕРНО:

Секретарь Военной коллегии Верхсуда СССР

Майор юстиции (Мазур)

Отп. 6 экз.

В 2 часа 24 минуты судебное заседание было закрыто».

26 августа 1946 г. в центральных газетах было опубликовано сообщение Военной коллегии Верховного Суда СССР:

«На днях ВКВС СССР рассмотрела дело по обвинению Власова A. A., Малышкина В. Ф., Жиленкова Г. Н., Трухина Ф. И., Закутного Д. Е., Благовещенского И. А., Меандрова М. А., Мальцева В. И., Буняченко С. К., Зверева Г. А., Корбукова В. Д. и Шатова Н. С. в измене Родине и в том, что они, будучи агентами германской разведки, проводили активную шпионско-диверсионную и террористическую деятельность против Советского Союза, т. е. в преступлениях, предусмотренных ст.ст. 58-16, 58-8, 58-9, 58-10, ч. 11, и 58-11 УК РСФСР.

Все обвиняемые признали себя виновными в предъявленных им обвинениях.

В соответствии с пунктом 1 Указа ПВС СССР от 19 апреля 1943 года Военная коллегия Верховного Суда СССР приговорила обвиняемых к смертной казни через повешение.

Приговор приведен в исполнение»²⁶.

Уже многие годы в литературе (в том числе и исторической) предпринимаются попытки обелить образ генерала-предателя, сделав его идейным борцом против сталинизма. Однако никакие идеологические «подкладки» его поступков не могут изменить главного. В годы тяжких испытаний, выпавших на долю советского народа, он и созданная им РОА перешли на сторону врага, совершив тем самым классическую измену Родине. Власов — предатель и изменник, справедливо осужденный советским судом.

Вторым по значимости фигуры подсудимого (по известности «персонажа» и масштабу его предательства) был процесс по делу одного из героев белого движения — генерала П. Н. Краснова. В главе о событиях Гражданской войны уже отмечалась его особая любовь к германским завоевателям. Будучи атаманом Всевеликого войска Донского, он за финансовую поддержку его идеи об отделении независимой Донской Республики от России обещал кайзеру Вильгельму отдать в распоряжение Германии Таганрогский и Донецкий округа. Сделка не состоялась ввиду поражения Германии в войне с Антантой, во многом вызванного происходящими там революционными событиями. Краснов бежал в Германию, вначале бедствовал. Затем активно занялся писательством. После прихода к власти Гитлера его сочинения стали пользоваться популярностью, и он стал достаточно богатым человеком. С начала войны с Советским Союзом Краснов вспомнил о своих политических идеях и амбициях и закономерно пришел на службу вермахта. Сделав военную карьеру и получив звание генерала (разумеется, немецкой армии), стал выполнять служебное поручение — вербовку казаков и формирование казачьих частей для использования их в войне с СССР. Проявил большое усердие и немалые административные способности. Ему удалось сформировать казачий корпус, насчитывавший до 45 тысяч человек — эмигрантов, добровольцев из оккупированных областей СССР, бывших военнопленных. Командовали корпусом немецкие генералы. За боевые «заслуги» в 1944 г. корпус был переведен из армейского подчинения в СС. Кроме этого казачьего корпуса, был сформирован так называемый Казачий стан, также подчинявшийся вермахту. В составе нацистских соединений воевали и отдельные казачьи батальоны и даже полки. Для управления всеми этими казачьими войсковыми формированиями было создано Главное управление казачьих войск Дона, Кубани и Терека. Возглавил его, естественно, П. Н. Краснов в звании генерал-полковника вермахта. Расплата и возмездие наступили после Победы. Краснов и его ближайшие помощники были выданы Советской армии, и по приговору Военной коллегии Верховного Суда СССР П. Н. Краснов был повешен. Вместе с ним был повешен и начальник штаба Главного управления казачьих войск генерал-майор германского вермахта С. Н. Краснов, помощник своего «шефа»²⁷.

Нюрнбергский процесс по делу главных военных преступников Второй мировой войны. 1 октября 1946 г. приговором Нюрнбергского военного трибунала, созданного для суда над главными немецкими военными преступниками, виновными в развязывании Второй мировой войны и чудовищных преступлениях против мира и человечества, 12 главных военных преступников были приговорены к смертной казни через повешение, трое — к пожизненному заключению и четыре преступника — к тюремному заключению на длительные сроки. Трибунал признал преступными основные нацистские организации, являвшиеся частью государственного механизма исполнения военных преступлений и преступлений против мира и человечества (например, СС, гестапо, руководящий состав нацистской партии). 16 октября 1946 г. приговор был приведен в исполнение. Как известно, война закончилась еще в 1945 г., но именно приговор Нюрнбергского трибунала (а также приговор Токийского процесса по делу главных японских военных преступников) поставил точку в окончании Второй мировой войны, удовлетворив чувство справедливости бесчисленных ее жертв, требовавших сурового возмездия в отношении виновных.

История создания Нюрнбергского трибунала и подготовки процесса над главными военными преступниками. Инициатором постановки вопроса об ответственности главных нацистских преступников, развязавших чудовищную по своей жестокости войну, повлекшую неисчислимые жертвы и страдания людей, было советское правительство. Требования о привлечении к ответственности фашистских организаторов мировой бойни, нарушавших элементарные требования норм международного права, содержались в официальных актах советского правительства, принятых сразу же после нападения гитлеровской Германии на Советский Союз и в первые годы войны. Это и Декларация советского правительства, оглашенная на межсоюзной конференции в Лондоне 24 сентября 1941 г.²⁸, и ноты советского правительства — от 25 ноября 1941 г. «О возмутительных зверствах германских властей в отношении советских военнопленных»²⁹, от 6 января 1941 г. «О повсеместных грабежах, разорении населения и чудовищных зверствах германских властей на захваченных ими советских территориях»³⁰ и от 27 апреля 1942 г. «О чудовищных злодеяниях, зверствах и насилиях немецко-фашистских захватчиков в оккупированных советских районах и об ответственности германского правительства и командования за эти преступления»³¹. В этих актах советское правительство предупреждало фашистскую верхушку гитлеровской Германии, что за свои тягчайшие злодеяния в отношении мирного населения и советских военнопленных она понесет суровую ответственность.

14 октября 1942 г. по просьбе правительства стран, оккупированных гитлеровской Германией, советское правительство выступило с заявлением «Об ответственности гитлеровских захватчиков и их сообщников за злодеяния, совершенные ими в оккупированных странах Европы». В нем также повторялось мнение о том, что главари гитлеровской Германии за свои неслыханные по своей жестокости злодеяния на территории оккупированных ими стран (в заявлении было подчеркнуто, что советское правительство обладает информацией о совершенных гитлеровцами преступлениях на территории и других оккупированных ими стран) должны понести и понесут заслуженное суровое наказание. В заявлении указывалось, что советское правительство разделяет выраженное в полученной им коллективной ноте правительств Чехословакии, Польши, Югославии, Норвегии, Греции, Бельгии, Голландии, Люксембурга и Франции законное стремление обеспечить передачу в руки правосудия, привлечение к ответственности виновных в указанных преступлениях и приведение в исполнение вынесенных приговоров. В заявлении была выражена надежда на то, что все заинтересованные государства будут оказывать друг другу взаимное содействие в розыске, выдаче, предании суду и суровом наказании гитлеровских правителей и их сообщников, виновных в организации или совершении преступлений на оккупированных территориях. Советское правительство, говорилось в заявлении, считает, что оно так же, как и правительства всех государств, отстаивающих свою независимость от гитлеровских орд, обязано рассматривать суровое наказание этих преступников как неотложный долг перед бесчисленными вдовами и сиротами, родными и близкими тех людей, которые зверски замучены и убиты. И наконец, главное — в заявлении было признано необходимым безотлагательно предать суду специального международного трибунала и наказать по всей строгости уголовного закона всех главарей фашистской Германии, оказавшихся уже в процессе войны в руках союзников³².

Таким образом, вопрос о создании специального международного трибунала (или суда) и наказании фашистских преступников был поставлен именно по инициативе СССР еще в 1942 г.

Вопрос об уголовной и материальной ответственности гитлеровских захватчиков ставился и в последующих актах Советского государства, например в Указе Президиума Верховного Совета СССР от 2 ноября 1942 г. «Об образовании Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР»³³ (следует отметить, что материалы комиссии были учтены в ходе Нюрнбергского процесса в качестве доказательств совершенных гитлеровцами злодеяний на территории Советского Союза), в ноте НКИД СССР от 11 мая 1943 г. «О массовом насильственном уводе в немецко-фашистское рабство мирных советских граждан и об ответственности за это преступление германских властей и частных лиц, эксплуатирующих подневольный труд советских граждан в Германии»³⁴.

Советский Союз не только поставил вопрос о наказании (судебном) немецко-фашистских захватчиков, но уже в 1943 г. провел первые процессы над захваченными военными преступниками в Краснодаре, Харькове и других городах.

Принцип неотвратимости уголовной ответственности немецко-фашистских захватчиков был выражен и в совместных декларациях Советского Союза и других государств. Так, в Совместной декларации правительства Советского Союза и правительства Польской Республики о дружбе и взаимопомощи от 4 декабря 1941 г. провозглашалось, что «после победоносной войны и соответствующего наказания гитлеровских преступников задачей Союзных Государств будет обеспечение прочного и справедливого мира»³⁵, в Совместной декларации правительств 12 стран от 18 декабря 1942 г. «О проводимом гитлеровскими властями истреблении еврейского населения Европы» говорилось, что Советский Союз и другие страны вновь подтверждают свое торжественное обязательство обеспечить со всеми Объединенными Нациями, чтобы лица, ответственные за эти преступления, не избежали заслуженного возмездия, и ускорить необходимые практические мероприятия для достижения указанной цели³⁶.

Следующим важным шагом в подготовке будущего судебного процесса над главными и неглавными немецкими военными преступниками было принятие Декларации правительств СССР, США и Великобритании от 30 октября 1943 г. об ответственности гитлеровцев за совершенные зверства. В ней устанавливалось, что все германские офицеры и солдаты, а также члены нацистской партии, виновные в зверствах, убийствах, массовых казнях или в истреблении населения, будут отосланы в страны, в которых были совершены их отвратительные действия, для того чтобы они могли быть судимы и наказаны в соответствии с законом этих освобожденных стран и свободных правительств, которые будут там созданы. При этом союзные державы выразили уверенность, что они «найдут преступников даже на краю света» и передадут их в руки обвинителей, чтобы смогло совершиться правосудие. В отношении же главных немецких преступников, преступления которых не были связаны с определенным географическим местом, было принято решение об их наказании согласно совместному решению правительств-союзников³⁷. Таким образом, Декларация 1943 г. установила не только принцип ответственности гитлеровских преступников, но и принцип их подсудности.

Эти принципы были развернуты и в постановлениях Крымской конференции трех держав (февраль 1945 г.), провозгласивших своей целью уничтожение германского милитаризма и нацизма. «Мы, — говорилось в заявлении руководителей трех держав, — полны решимости разоружить и распустить все германские вооруженные силы, раз и навсегда уничтожить германский генеральный штаб, который неоднократно содействовал возрождению германского милитаризма; изъять или уничтожить все германское военное оборудование; ликвидировать или взять под контроль всю германскую промышленность, которая могла бы быть использована для военного производства; подвергнуть всех преступников войны справедливому и быстрому наказанию и взыскать в натуре возмещение убытков за разрушения, причиненные немцами; стереть с лица земли нацистскую партию, нацистские законы, организации и учреждения; устранить всякое нацистское и милитаристское влияние из общественных учреждений, из культурной и экономической жизни германского народа и принять совместно также и другие меры к Германии, которые могут оказаться необходимыми для будущего мира и безопасности всего мира»³⁸.

Вскоре после этого союзные державы довели до сведения германского командования и распространили на все державы совместное заявление следующего содержания: «От имени всех Объединенных Наций, находящихся в войне с Германией, правительства Советского Союза, Соединенного Королевства и Соединенных Штатов Америки настоящим обращаются с торжественным предупреждением ко всем комендантам и охране, в ведении которых находятся союзные военнопленные в Германии и на территориях, оккупированных Германией, а также к служащим гестапо и ко всем лицам, независимо от характера их службы и ранга, в ведение которых переданы союзные военнопленные, будь то в зоне боев, на линиях коммуникаций или в тыловых районах. Они заявляют, что всех этих лиц они будут считать ответственными в индивидуальном порядке не в меньшей степени, чем германское верховное командование и компетентные германские военные, военно-морские и авиационные власти, за безопасность и благополучие всех союзных военнопленных, находящихся в их ведении.

Любое лицо, виновное в дурном обращении или допустившее дурное обращение с любым союзным военнопленным, будь то в ходе боев, на линии коммуникаций, в лагере, в госпитале, в тюрьме или в другом месте, будет подвергнуто беспощадному преследованию и наказанию.

Правительства Советского Союза, Соединенных Штатов Америки и Великобритании предупреждают, что они будут считать эту ответственность безусловной при всех обстоятельствах и такой, от которой нельзя будет освободиться, переложив ее на какие-либо другие власти или лица»³⁹.

8 мая 1945 г. представители немецкого главного командования подписали в Берлине окончательный акт капитуляции Германии. 5 июня 1945 г. также в Берлине была подписана Декларация о поражении Германии и взятии на себя верховной власти в отношении Германии правительствами Союза Советских Социалистических Республик, Соединенного Королевства и Соединенных Штатов Америки и Временным правительством Французской Республики. Именно в ней были намечены первые шаги по практической реализации организации судебного процесса над главными немецкими военными преступниками. Это заключалось в подходе к определению скамьи подсудимых будущего процесса: «Главные нацистские лидеры, указанные представителями союзников, и все лица, чьи имена, ранг, служебное положение или должность будут время от времени указываться представителями союзников в связи с тем, что они подозреваются в совершении, подстрекательстве или издании приказов и проведении военных или аналогичных преступлений, будут арестованы и переданы представителям союзников»⁴⁰.

Дальнейшие шаги по определению круга подсудимых были предприняты в решениях Потсдамской конференции трех держав (июль-август 1945 г.), где было достигнуто соглашение о том, что нацистские лидеры, военные преступники и те, кто участвовал в планировании или осуществлении военных преступлений, должны быть арестованы и преданы суду. «Три правительства, — отмечалось в решениях Потсдамской конференции, — отметили обсуждение, которое происходило в то время в Лондоне между британскими, американскими, советскими и французскими представителями, с целью достижения соглашения о методах суда над теми главными военными преступниками, чьи преступления по Московской декларации от октября 1943 г. не относятся к определенному географическому месту. Три правительства подтверждают свои намерения предать этих преступников скорому и справедливому суду. Они надеются, что переговоры в Лондоне будут иметь своим результатом скорое соглашение, достигнутое с этой целью, и они считают делом огромной важности, чтобы суд над этими главными преступниками начался как можно скорее»⁴¹.

Указанные переговоры в Лондоне между представителями Советского Союза, США и Франции завершились подписанием 8 августа 1945 г. Соглашения между правительствами указанных государств «О судебном преследовании и наказании главных военных преступников европейских стран оси», которым был учрежден Международный военный трибунал для суда над военными преступниками, преступления которых не связаны с определенным географическим местом⁴². Одновременно были утверждены устав трибунала и соглашение четырех держав об учреждении Комитета по расследованию дел и обвинению главных военных преступников (создание комитета предусматривалось уставом Международною военного трибунала; вскоре комитет опубликовал первый список военных преступников, подлежащих суду Международного военного трибунала).

Следует отметить, что если идея возмездия и наказания главарей гитлеровской империи разделялась правительствами союзных государств, и в этом смысле союзники по антифашистской коалиции были едины, то по вопросу о правовых средствах ее реализации были высказаны разные суждения. Так, премьер-министр Великобритании У. Черчилль, лорд-канцлер Д. Саймон, государственный секретарь США К. Хэлл и министр финансов США Г. Моргентау предлагали оперативное политическое или административное решение. Они считали, что руководители союзных держав должны составить список 50–100 или более главных военных преступников, чтобы в случае захвата в плен подвергнуть их смертной казни без суда и следствия. Однако советские руководители, считавшие, что необходимо было не только наказать военных преступников, но и разоблачить античеловеческую сущность фашизма, выяснить породившие его причины и условия, наиболее подходящей формой для этого предлагали организацию в этих целях гласного суда. В США эту точку зрения с осени 1944 г. решительно поддерживали военный министр Г. Стимсон, генеральный атторней Бидл, сменивший К. Хэлла, государственный секретарь Э. Стеттиниус, советник Президента С. Розенман, судья Верховного Суда США Ф. Франкфуртер, а позже и Президент Г. Трумэн⁴³. Именно на этой основе союзные державы и достигли в итоге общности взглядов, что, как отмечалось, и выразилось в решении Берлинской конференции трех держав 17 июля — 2 августа 1945 г. и в Лондонском соглашении между правительствами Союза Советских Социалистических Республик, Соединенных Штатов Америки, Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии и Временным правительством Французской Республики от 8 августа 1945 г. о судебном преследовании и наказании главных военных преступников европейских стран.

В соответствии с уставом Международного военного трибунала первый судебный процесс должен был состояться в Нюрнберге. До его начала он провел в Берлине несколько организационных заседаний, на которых рассматривались вопросы о регламенте трибунала, об организации переводов, о приглашении на процесс защитников, форме одежды судей, порядке их размещения в зале суда и некоторые другие. 18 октября 1945 г. в Берлине же состоялось открытие заседания трибунала, на котором члены трибунала приняли присягу, главные обвинители представили обвинительное заключение, а подсудимым были вручены его копии. Слушание дела в Нюрнберге началось 20 ноября 1945 г.

Суду были преданы: Геринг — рейхсмаршал, второе лицо в гитлеровской правительственной верхушке; Гесс — заместитель Гитлера по фашистской партии; Риббентроп — министр иностранных дел; Лей — один из главных руководителей фашистской партии, возглавлявший «Германский трудовой фронт»; Кейтель — фельдмаршал, начальник верховного командования вооруженных сил Германии; Кальтенбруннер — начальник главного имперского управления безопасности и начальник полиции безопасности и СД; Розенберг — имперский министр по делам оккупированных восточных территорий с 1941 по 1945 г., идеолог фашизма и активный проповедник расовой теории; Франк — имперский министр юстиции, генерал-губернатор Польши; Фрик — имперский министр внутренних дел, протектор Богемии и Моравии в 1943–1944 гг.; Штрейхер — один из организаторов фашистской партии, идеолог антисемитизма; Функ — имперский министр экономики, президент имперского банка и генеральный уполномоченный по военной экономике; Шахт — президент имперского банка в 1933–1943 гг., имперский министр экономики; Крупп — крупнейший немецкий промышленный магнат, организатор перевооружения германской армии; Денниц — главнокомандующий Военно-морскими силами Германии в 1943–1945 гг., преемник Гитлера на посту главы государства с 1 мая 1945 г.; Редер — главнокомандующий Военно-морскими силами Германии в 1935–1943 гг.; Ширах — организатор и руководитель гитлеровской молодежной организации «Гитлерюгенд» в 1933–1940 гг., имперский наместник Вены с 1940 г.; Заукель — генеральный уполномоченный по использованию рабочей силы; Йодль — начальник штаба оперативного руководства верховного командования германских вооруженных сил; Папен — немецкий дипломат, посланник в Вене в 1934–1935 гг., посол в Турции в 1939–1944 гг., один из организаторов захвата власти гитлеровцами в 1933 г.; Зейсс-Инкварт — видный руководитель фашистской партии, организатор захвата Австрии, имперский уполномоченный по оккупированным Нидерландам в 1940–1945 гг.; Шпеер — имперский министр вооружения и всей военной промышленности; Нейрат — министр иностранных дел в 1932–1933 гг., протектор Богемии и Моравии; Фриче — начальник отдела внутренней прессы министерства пропаганды; Борман — заместитель Гитлера по руководству фашистской партией (его дело как скрывшегося от правосудия рассматривалось заочно).

Обвинительный акт содержал также требование о признании преступными следующих групп и организаций гитлеровской Германии:

1) имперского кабинета министров;

2) руководящего состава фашистской партии;

3) охранных отрядов фашистской партии (СС), включая службу безопасности (СД);

4) государственной тайной полиции (гестапо);

5) штурмовых отрядов фашистской партии (CA);

6) генерального штаба и верховного командования германских вооруженных сил (ОКВ).

Правовые основы Нюрнбергского процесса. Юрисдикция и общие принципы функционирования Нюрнбергского трибунала были сформулированы в его уставе (в особенности в ст. 6–9). Материально-правовые (уголовно-правовые) основания ответственности главных военных преступников и юрисдикция трибунала устанавливались в ст. 6:

«Трибунал, учрежденный... для суда и наказания главных военных преступников европейских стран оси, имеет право судить и наказывать лиц, которые, действуя в интересах европейских стран оси индивидуально или в качестве членов организации, совершили любое из следующих преступлений.

...Следующие действия или любые из них являются преступлениями, подлежащими юрисдикции Трибунала и влекущими за собой индивидуальную ответственность:

a) преступления против мира, а именно: планирование, подготовка, развязывание или ведение агрессивной войны или войны в нарушение международных договоров, соглашений или заверений или участие в общем плане или заговоре, направленных к осуществлению любого из вышеизложенных действий;

b) военные преступления, а именно: нарушения законов или обычаев войны. К этим нарушениям относятся убийства, истязания или увод в рабство или для других целей гражданского населения оккупированной территории; убийства или истязания военнопленных или лиц, находящихся в море; убийства заложников; ограбления общественной или частной собственности; бесчисленное разрушение городов или деревень, разорение, не оправданное военной необходимостью, и другие преступления;

c) преступления против человечности, а именно: убийства, истребление, порабощение, ссылка и другие жестокости, совершенные в отношении гражданского населения до или во время войны, или преследования по политическим, расовым или религиозным мотивам в целях осуществления или в связи с любым преступлением, подлежащим юрисдикции Трибунала независимо от того, являлись ли эти действия нарушением внутреннего права страны, где они были совершены, или нет.

Руководители, организаторы, подстрекатели и пособники, участвовавшие в составлении или в осуществлении общего плана или заговора, направленного к совершению любых из вышеупомянутых преступлений, несут ответственность за все действия, совершенные любыми лицами в целях осуществления такого плана».

Устав сформулировал и ряд материально-правовых (уголовно-правовых) принципов, лежащих в основе деятельности трибунала. Так, в соответствии со ст. 7 должностное положение подсудимых, их положение в качестве глав государств или ответственных чиновников различных правительственных ведомств не должно рассматриваться как основание к освобождению от ответственности или смягчению наказания. В ст. 8 сформулирован принцип, выражающийся в том, что, если подсудимый действовал по распоряжению правительства или приказу начальника, это не освобождает его от ответственности, но может рассматриваться как повод для смягчения наказания.

В поисках правовой базы для своей защиты обвиняемые пытались представить себя в роли исполняющих волю и приказы Гитлера, пытались снять с себя личную ответственность за совершенные ими международные преступления. На этой же позиции стояла и защита. Так, по мнению Ярайсса (адвоката Геринга), приказ Гитлера «был чем-то совершенно иным», чем приказ любого другого руководителя, и являлся актом «неприкосновенным в правовом отношении». Он утверждал: «Что бы ни понимал Устав Трибунала под приказами, которые он отрицает как основание, исключающее уголовное преследование, можно ли все-таки под этим подразумевать приказ Гитлера? Может ли этот приказ подойти под понятие приказа, предусмотренное Уставом?»⁴⁴

И обвинители, и трибунал в приговоре ответили категорически положительно на поставленный вопрос и принципиально отвергли ссылку подсудимых и их защиту на исполнение приказа как основание, освобождающее от уголовной ответственности.

Статья 8 устава гласила: «Тот факт, что подсудимый действовал по распоряжению правительства или приказу начальника, не освобождает его от ответственности...» Эта норма была основана на упоминавшемся уже предупреждении правительств трех держав от имени всех Объединенных Наций всем германским комендатурам, охране и служащим гестапо, сделанном 13 апреля 1945 г., где говорится: «Правительства Советского Союза, Соединенных Штатов Америки и Великобритании предупреждают, что они будут считать эту ответственность безусловной при всех обстоятельствах и такой, от которой нельзя будет освободиться, переложив ее на какие-либо другие власти или лица»⁴⁵. Следует отметить, что норма о том, что исполнение приказа не освобождает от уголовной ответственности, была известна международному праву уже с решений Парижской мирной конференции 1919 г. Это же правило было зафиксировано и в Вашингтонском договоре 1922 г. об охране на море жизни нейтральных и невоюющих граждан. К тому же ответственность за исполнение преступного приказа предусматривалась и по национальному уголовному праву (например, Англии, Франции и самой Германии).

В ст. 9–11 содержались нормы о признании той или иной группы или организации преступной и связи такого признания с индивидуальной уголовной ответственностью конкретных физических лиц. Так, в соответствии со ст. 9 при рассмотрении дела о любом отдельном плане той или иной группы или организации трибунал может (в связи с любым действием, за которое это лицо будет осуждено) признать, что группа или организация, членом которой подсудимый являлся, была преступной организацией. После получения обвинительного акта трибунал сделает такое объявление, какое он сочтет нужным, о том, что обвинение намеревается ходатайствовать перед трибуналом о вынесении определения о признании организации преступной. Любой член организации будет вправе обратиться в трибунал за разрешением быть выслушанным трибуналом по вопросу о преступном характере организации. Трибунал будет вправе удовлетворить или отклонить эту просьбу. В случае удовлетворения такой просьбы трибунал может определить, каким образом эти лица будут представлены и выслушаны.

Согласно ст. 10, если трибунал признает ту или иную группу или организацию преступной, компетентные национальные власти каждой из подписавшихся сторон имеют право привлекать к суду национальных, военных или оккупационных трибуналов за принадлежность к этой группе или организации. В этих случаях преступный характер групп или организации считается доказанным и не может подвергаться оспариванию.

В ст. 12 формулировалось право трибунала рассматривать дела лиц, обвиняемых в преступлениях, предусмотренных ст. 6 устава, в отсутствие обвиняемых, или если обвиняемый не был разыскан, или если трибунал по любым основаниям признает необходимым в интересах правосудия слушать дело заочно (именно так трибунал поступил в отношении одного из главных гитлеровских главарей — скрывшегося Эйхмана).

Защита подсудимых пыталась оспорить законность Нюрнбергского процесса. К сожалению, их взгляды получили не только отражение, но и одобрение в ряде, скажем, прямо не демократических, а реакционных западных газет и журналов. Нападки на процесс (а затем и на его приговор) осуществлялись по следующим направлениям. Во-первых, была сделана попытка обосновать неправомерность норм устава трибунала, являвшегося, по мнению защиты, законодательством ex post facto. В частности, защита оспаривала преступность агрессии. Адвокаты подсудимых утверждали, что к началу Нюрнбергского процесса отсутствовали законы, позволявшие привлекать к уголовной ответственности руководителей государств за развязывание агрессии, и что, следовательно, до Второй мировой войны ни один международно-правовой документ не предусматривал ответственности за планирование, развязывание и ведение агрессивной войны. Защитник Геринга Штаммер от имени всех защитников обратился в трибунал с письменным заявлением, в котором пытался доказать, что не существует закона, на основании которого трибунал мог бы судить главных военных преступников⁴⁶.

Однако эти возражения происходили из-за смешения вопросов о природе национального (одной страны) и международного права. На этот счет достаточно аргументированно возразил выдающийся советский юрист, активный участник разработки устава трибунала, научный консультант советской делегации на процессе, член-корреспондент АН СССР, профессор А. Н. Трайнин: «Штаммер делает вид, что ему неизвестно элементарное различие в понятии „закон“, существующее в национальном и международном праве. Закон в сфере национального права — это облеченный в надлежащую форму акт законодательной власти государства. Применительно к этому национальному закону и был выдвинут в противовес произволу полицейского государства прогрессивный лозунг: „Нет преступления, нет наказания без указания в законе“.

Однако каждому грамотному юристу понятно, что в сфере международных отношений не существовало, да и не может существовать законодательных инстанций, компетентных издавать законы для всех государств. Режим международных отношений покоится на совершенно иных политических и правовых отношениях. В международной сфере основным источником права служит договор. Именно поэтому соглашение об учреждении Международного военного трибунала и его Устава приобретают особое значение: здесь впервые в международном акте определены порядок международного суда и составы международных преступлений»⁴⁷. Эти строки были написаны в 1946 г. Разумеется, международное право к настоящему времени сильно отличается от довоенного (до Второй мировой войны). Чего только стоит механизм действия Совета Безопасности ООН. Однако основные соображения А. Н. Трайнина сохранили и по сей день свое значение.

Устав Международного военного трибунала создавался не на пустом месте и имеет прочную правовую основу. Как было уже отмечено, юрисдикция трибунала зиждется на ряде принятых ранее международно-правовых актов, таких как, например. Лондонское соглашение от 8 августа 1945 г. «О судебном преследовании и наказании главных военных преступников европейских стран оси» (устав Международного военного трибунала составляет неотъемлемую часть этого соглашения), Берлинская декларация от 2 августа 1945 г. о поражении Германии и взятии на себя верховной власти в отношении Германии правительствами Союза ССР, Соединенного Королевства, США и Временным правительством Франции, Закон № 10 Контрольного совета для Германии от 20 декабря 1945 г.

Следует отметить, что указанное Лондонское соглашение и его неотъемлемая часть — устав Международного военного трибунала — основывались на принципах и нормах международного права, например установленных Гаагскими конвенциями 1907 г., Женевской конвенцией 1929 г. и рядом других международно-правовых актов. В нормах устава об агрессии были воплощены соответствующие принципы и идеи, которые на протяжении многих лет выдвигались в науке международного права и непосредственно в самом международном праве с целью признания агрессии международным преступлением⁴⁸. Достаточно лишь привести положение Женевского протокола 1924 г., подписанного большинством цивилизованных стран, о мирном разрешении споров: «агрессивная война... является международным преступлением». Декларация Лиги Наций от 27 сентября 1927 г. об агрессивных войнах также провозглашала, что «всякая агрессивная война... остается запрещенной», что она «является международным преступлением» (уместно вспомнить, что советская Россия в Декрете о мире от 26 октября 1917 г. объявила агрессивную войну международным преступлением). Можно утверждать, что к началу Второй мировой войны агрессия рассматривалась международным правом как преступление.

Таким образом, в приговоре трибунала было достаточно убедительно и детально разъяснено, что преступления, в совершении которых обвинялись подсудимые, представляют собой нарушения международных договоров, заключенных с участием Германии до того, как были совершены эти деяния.

Кроме того, как справедливо отметил сотрудник Лейденского университета (Нидерланды) профессор Б. Саймоне, при разработке проекта устава и учреждении трибунала четыре державы действовали в интересах Объединенных Наций и привлекали обвинявшихся военных преступников к ответственности от имени всего мирового сообщества цивилизованных стран (как отмечалось, при подготовке проекта Лондонского соглашения союзники сочли целесообразным ввести в текст преамбулы устава декларацию о том, что они действуют «в интересах всех Объединенных Наций»). И именно здесь, в явно выраженном или подразумеваемом одобрении мирового сообщества, надлежит видеть источник, из которого проистекает полномочие четырех держав на учреждение трибунала⁴⁹.

Именно это позволило известному советскому криминалисту М. Д. Шаргородскому сделать вывод, что по крайней мере некоторые части устава трибунала имеют значение, выходящее за пределы значения обычного международного договора, т. е. что они являются правом для всех стран, а не только для стран, подписавших Лондонское соглашение⁵⁰. И даже Т. Кельзен, считавший, что осуждение подсудимых за преступления против мира было произведено ex post facto, признал это вполне допустимым с правовой и моральной точек зрения: «Правосудие требовало наказания этих людей как подсудимых на Нюрнбергском процессе... В случае если два постулата правосудия конфликтуют друг с другом, преимущественное значение имеет высший из них и наказание тех, кто нес моральную ответственность за международное преступление, каким была Вторая мировая война, может наверняка рассматриваться как более важное дело, чем соблюдение весьма относительного правила о запрете применения закона ex post facto, из которого бывает так много исключений»⁵¹.

Убедительным подтверждением легитимности Нюрнбергского процесса является резолюция Первой сессии Генеральной Ассамблеи ООН от 11 декабря 1946 г., признавшей, что устав Международного военного трибунала основан на принципах международного права и является ее развитием. В резолюции говорится:

«Генеральная Ассамблея принимает к сведению Соглашение об учреждении Международного военного трибунала для судебного преследования и наказания главных военных преступников европейских стран оси, подписанное 8 августа 1945 г., и приложенный к нему Устав, а равно то обстоятельство, что аналогичные принципы были приняты в Уставе Международного военного трибунала для Дальнего Востока, провозглашенном в Токио 19 января 1946 г., поэтому Генеральная Ассамблея подтверждает принципы международного права, признанные Уставом Нюрнбергского трибунала и нашедшие выражение в приговоре этого Трибунала» и «предлагает... внести эти принципы в общую кодификацию преступлений против мира и безопасности человечества или в Международный уголовный кодекс».

Судебное разбирательство и приговор. В уставе Международного военного трибунала были сформулированы основные процессуальные и процедурные нормы осуществления судебного разбирательства. Он состоял из четырех членов и их заместителей, назначенных каждой из подписавших устав сторон. При этом ни трибунал, ни его члены не могли быть отведены обвинителем, подсудимым или защитой. Члены трибунала до начала судебного процесса договаривались о выборе одного из их числа председателем. Судебные решения принимались трибуналом большинством голосов, а при разделении голосов голос председательствующего являлся решающим, однако признание виновности и определение наказания выносились всегда большинством голосов не менее трех членов трибунала. Предусматривались процессуальные гарантии для подсудимых (например, подсудимый имел право защищаться на суде лично или при помощи защитника, подсудимый имел право лично или через защитника представлять на суде доказательства в свою защиту и подвергать перекрестному допросу любого свидетеля, вызванного обвинением). Предусматривались права и обязанности трибунала.

Особую трудность представляла проблема согласования действий членов трибунала и обвинителей. Это было вызвано тем, что в процессе были представлены страны не только с разными социально-политическими системами (социалистической и буржуазной), но и с различными уголовно-процессуальными нормами. Фактически на процессе были представлены три системы права: социалистическая (СССР), англосаксонская (США и Великобритания) и континентальная (Франция). При этом для каждой из систем было характерно существование своих национальных особенностей. Так, для советской юридической системы в то время была характерна активная роль суда, и в первую очередь председательствующего в судебном заседании. Для англосаксонской системы, где преобладает принцип состязательности сторон, роль суда является относительно пассивной. В советском процессе подсудимый не мог быть допрошен в качестве свидетеля по своему же делу, в американском — такое возможно. По советскому уголовно-процессуальному праву никакое доказательство не имело заранее предустановленной силы, так как все они (доказательства) оценивались в соответствии с внутренним судейским убеждением. В Англии на этот счет существовали и существуют иные правила. И таких, прямо скажем, существенных различий было немало. Однако юристы четырех стран смогли преодолеть эти системные и национальные барьеры и нашли взаимоприемлемые решения. Можно сказать, что трибунал воспринял все лучшее, что было в каждой из указанных правовых систем. Например, трибунал имел право вызывать свидетелей на суд, требовать их присутствия и показаний и задавать им вопросы, допрашивать подсудимого, требовать предъявления документов и других материалов, используемых в качестве доказательств (ст. 17 устава). В этом случае трибунал широко использовал советский принцип активного суда. Вместе с тем трибунал предоставил право обвинению и защите допрашивать и подвергать перекрестному допросу любого свидетеля и любого подсудимого, который дает показания, что характерно для англосаксонского права.

Из англосаксонского права устав Международного военного трибунала заимствовал и концепцию ответственности организаций за совершение ими преступлений, неизвестную в то время для стран континентальной Европы (как известно, такая ответственность не предусматривается и сейчас российским уголовным законодательством). Так или иначе, но указанный правовой барьер был преодолен.

Трибунал проделал колоссальную по объему работу. Всего состоялось 403 открытых судебных заседания трибунала. Он рассмотрел более трех тысяч подлинных документов, допросил около 200 свидетелей (еще несколько сот были допрошены особыми комиссиями по его поручению), принял 300 тысяч письменных показаний⁵².

При этом нельзя не отметить выдающуюся роль обвинителей в исследовании доказательств вины военных преступников. Забегая вперед, можно сказать, что в значительной мере именно благодаря им, их неутомимой деятельности, гражданской позиции и юридическому мастерству трибунал смог вынести суровый приговор. При этом следует отметить их слаженность в этом нелегком процессе, которая обусловливалась тем, что обвинительное заключение явилось выражением их общей позиции. Немаловажно и то, что каждый из обвинителей отстаивал перед трибуналом не только интересы своей страны, но и интересы других стран и народов, пострадавших от фашистской агрессии. Особенно наглядно это проявилось во вступительных речах главных обвинителей.

Например, главный обвинитель от США Р. Х. Джексон во вступительной речи сосредоточился на раскрытии механизма заговора, посредством которого подсудимые — главари нацистской партии — захватили в Германии государственную власть и сумели оболванить свой народ, превратив его в орудие зверств и насилий. Главный обвинитель от Великобритании X. Шоукросс посвятил вступительную речь доказательству вероломных нарушений нацистами международных договоров, что закончилось вторжением гитлеровцев в Австрию, Чехословакию, Польшу, Данию, Бельгию, Норвегию, Люксембург, Голландию, Грецию, Югославию, Советский Союз. Главный обвинитель от Франции Франсуа де Ментон во вступительной речи остановился на доказательствах военных преступлений и преступлений против человечности, совершенных нацистской верхушкой Германии не только во Франции, но и в Бельгии, Голландии, Дании, Люксембурге, Норвегии. Главный обвинитель от Советского Союза P. A. Руденко во вступительной речи сделал акцент на доказательства обвинения подсудимых в организации и осуществлении агрессии против Чехословакии, Польши, Югославии, СССР и совершении военных преступлений на оккупированных фашистской Германией территориях.

Учитывая громадный объем доказательственных материалов, которые обвинение предъявило трибуналу, обвинители распределили роли по представлению таких материалов и доказыванию фактов преступлений подсудимых в разных странах (через скрупулезную деятельность заместителей и помощников главных обвинителей). Так, советские обвинители представили трибуналу документы, свидетельские показания и вещественные доказательства, устанавливавшие систематические расстрелы, пытки и истязания военнопленных (не только советских, но и польских, французских, английских), массовое истребление мирного населения в концентрационных лагерях (по сути, лагерях смерти), в европейских гетто, варварское уничтожение городов и сел, не вызванных военной необходимостью, в Югославии, Польше, Чехословакии, Греции, СССР, разграбление в этих странах общественного и личного имущества, исторических и культурных ценностей.

Советскими обвинителями были представлены документальные фильмы об Освенциме, Майданеке, о разрушении Смоленска и Ленинграда, о разрушении церквей и монастырей, о разрушении в виде репрессии селения Лидице в Чехословакии. Были представлены в качестве вещественных доказательств образцы выделанной человеческой кожи и образцы мыла из человеческого жира, обнаруженные в немецком анатомическом институте в Данциге. Эти доказательства восстановили страшную картину массовых убийств, пыток, надругательств над мирным населением, грабежей и варварских разрушений⁵³.

Английские обвинители взяли на себя обязанность доказывания преступлений против мира, что выразилось в нарушении международных договоров и агрессивных войнах против Польши, Норвегии, Дании, Бельгии, Голландии, Люксембурга, Греции и Югославии. Американские обвинители от имени США и Великобритании представили доказательства агрессии против СССР и США. Французские обвинители представили трибуналу доказательственный материал о нарушениях гитлеровцами законов и обычаев войны (например, о казнях заложников) во Франции, в Дании, Голландии, Норвегии и Люксембурге.

Несколько слов о защите на Нюрнбергском процессе. Представители защиты (например, адвокат Геринга Штаммер) неоднократно ставили вопрос о якобы слишком «неравноправном» положении в этом процессе обвинения и защиты⁵⁴. Однако это было проявлением их лицемерия и не более того. Защита на Нюрнбергском процессе была наделена значительными правами (разд. IV устава Международного военного трибунала специально был посвящен процессуальным гарантиям для подсудимых, в котором регламентировалась и деятельность защитников). При этом трибунал приложил серьезные усилия к обеспечению подсудимых защитниками, заявленными подсудимыми, что в послевоенной Германии было совсем непросто (например, некоторые из них отказывались защищать подсудимых). Более того, трибунал обеспечил защиту не только непосредственно подсудимых как физических лиц. На процесс были допущены три адвоката, которые не вели персональной защиты. Их единственной задачей была защита от признания организаций (СС, гестапо и др.) преступными. К сожалению, поведение защитников на процессе и выполнение ими своих профессиональных обязанностей нельзя назвать безупречными. Налицо были и факты умышленного затягивания процесса путем, например, ходатайств о вызове свидетелей, способных мало что дополнить к имевшемуся в распоряжении трибунала доказательственному материалу, о приобщении к делу разнородных документов, также имевших весьма отдаленное отношение к делу. Так, защитник гестапо ходатайствовал о приобщении к делу книги некоего Макса Иордана «За пределами всех фронтов» в связи с тем, что автор отрицал коллективную вину. Защитник же СС (частей германской армии, непосредственно осуществлявших массовые истязания и убийства военнопленных и мирных граждан) ходатайствовал о приобщении к делу еженедельника «Черные корпуса», из которого якобы вытекало, что «организация СС проводила последовательную и систематическую пропаганду идеализма» (?).

Немалое внимание трибунал уделял вопросам гласности процесса. Достаточно привести лишь некоторые данные. Зал судебных заседаний был сравнительно невелик по объему. Он вмещал (вместе со специально надстроенным балконом) около 350 человек. И большая часть этих мест (250) была отведена представителям печати, радио и кино (из многих стран). Представители средств массовой информации успешно выполнили свой гражданский и профессиональный долг. Они расширили зал заседаний и дали миллионам граждан шанс следить за ходом Нюрнбергского процесса. Показания свидетелей, подсудимых, оглашенные в суде документы, выступления обвинителей и защитников вскоре становились известными всему миру.

Анализ материалов процесса свидетельствует, что вина подсудимых по всем пунктам обвинения была доказана.

Было доказано, что подсудимые совершили преступления против мира, т. е. осуществляли планирование, подготовку, развязывание и ведение агрессивной войны в нарушение международных договоров, соглашений и заверений, участвовали в общем плане и заговоре, направленных на осуществление любого из указанных действий. Планирование агрессии было подтверждено доказательствами, содержащимися в документах, подтверждающих проведение Гитлером активных секретных совещаний в 1937 и 1939 гг. На них были приняты решения о захвате Австрии и Чехословакии, что и было впоследствии сделано. 23 мая 1939 г., также на секретном совещании, Гитлер объявил о своем решении напасть на Польшу, и трибунал полностью доказал, что война, начатая Германией против Польши 1 сентября 1939 г., была явно агрессивной. Трибунал счел доказанным как планирование вторжения, так и само вторжение в Данию, Норвегию, Бельгию, Нидерланды, Люксембург, Югославию, Грецию, Советский Союз, признав такие действия агрессивной войной против этих стран. Как агрессивная была оценена и война Германии против США, объявленная 7 декабря 1941 г. Трибунал констатировал, что все эти агрессивные войны верхушка гитлеровской Германии совершила в нарушение следующих международных договоров: Гаагской конвенции 1899 г. и Конвенции о мирном урегулировании международных споров 1907 г., в которых участвовала и Германия; Версальского договора; договоров о взаимных гарантиях, арбитраже и ненападении, подписанных Германией с другими державами (Бельгией, Францией, Польшей); пакта Бриана — Келлога, подписанного 27 августа 1928 г. Германией, США, Бельгией, Францией, Великобританией, Италией, Польшей и другими странами, и Декларации о поддержании постоянного мира с Польшей 1934 г., непосредственно вытекающей из указанного пакта; Пакта о ненападении между Германией и СССР.

Трибунал установил, что подготовку к нападению на Советский Союз Германия начала уже в конце лета 1940 г., невзирая на Пакт о ненападении. Эта операция планировалась секретно под условным названием «план „Барбаросса“» и окончательно была завершена к началу ноября 1940 г. 18 декабря 1940 г. Гитлер издал директиву, требовавшую окончания всех приготовлений, связанных с выполнением плана «Барбаросса», 15 мая 1941 г.: «Германские вооруженные силы должны быть подготовлены, чтобы разгромить Советскую Россию в быстрой кампании, до окончания войны с Англией. Должны быть приняты особые меры предосторожности для того, чтобы не были обнаружены намерения совершить нападение...»

Трибунал полностью доказал вину подсудимых и в военных преступлениях, и в преступлениях против человечности. Приговор констатировал, что эти преступления совершались в таком широком масштабе, которого не знала история. Они совершались во всех странах, оккупированных Германией, и «сопровождались жестокостью и терроризмом, в масштабах, которые трудно себе представить». Была доказана причастность подсудимых ко всем военным преступлениям и преступлениям против человечности, совершенных на оккупированных территориях и предусмотренных уставом трибунала (убийства военнопленных и жестокое обращение с ними, убийство гражданского населения и жестокое обращение с ним, разграбление общественной и частной собственности, политика рабского труда).

Убийства военнопленных и жестокое обращение с ними. В приговоре отмечалось, что особенной бесчеловечностью характеризовалось обращение с советскими военнопленными, которые были лишены необходимой одежды, раненые не получали медицинской помощи, военнопленные голодали и в большинстве случаев были обречены на смерть; во многих случаях, когда военнопленные не могли больше идти от голода и истощения, их расстреливали, а тела не убирали; очень часто в лагерях пленным не предоставляли никакого жилища, они лежали под открытым небом во время дождя и снегопада; во многих случаях советских военнопленных делали также объектом медицинских опытов, которые проводились самым жестоким и бесчеловечным образом.

Убийство гражданского населения и жестокое обращение с ним. На процессе было доказано, что управление на территориях, оккупированных Германией, осуществлялось путем системы насилия, зверств и террора в отношении гражданского населения; фашисты часто прибегали к системе взятия заложников (например, в приказе, подписанном Кейтелем 16 сентября 1941 г., предлагалось лишать жизни 50 или 100 человек населения оккупированных областей Советского Союза за каждого убитого немца, в нем говорилось: «...следует помнить, что человеческая жизнь в странах, где еще не установлен порядок, часто ничего не стоит и устрашения можно добиться только чрезвычайной суровостью»). Кроме убийства заложников, в некоторых случаях уничтожались целые города, массовые убийства, подобные тем, которые имели место в Орадур-сюр-Глане во Франции и Лидице в Чехословакии, являлись наглядным свидетельством организованного террора, применявшегося для устрашения гражданского населения. Самым страшным средством терроризирования населения оккупированных стран было создание концентрационных лагерей, которые превратились в место организованного систематического убийства, где уничтожались миллионы людей: в них, например, были оборудованы газовые камеры для массового уничтожения заключенных и специальные крематории для сжигания трупов, а некоторые из лагерей фактически использовались для уничтожения евреев как один из методов называемого гитлеровцами «окончательного решения» еврейского вопроса. Было доказано, что только в одном лагере Освенцим с мая 1940 г. по декабрь 1943 г. было истреблено 2 500 000 человек, помимо тех 500 000, что погибли от болезней и холода.

Политика рабского труда. На процессе документально было доказано, что большая часть населения оккупированных Германией стран подвергалась принудительному труду, а по меньшей мере пять миллионов человек были насильственно угнаны в Германию для гражданской работы в ее промышленности и сельском хозяйстве. Было доказано, что рабочих, предназначенных для транспортировки в Германию, часто грузили в поезда без соответствующего отопления, им не давали необходимой пищи, одежды, санитарного обслуживания. Обращение с ними в Германии во многих случаях также было жестоким и унизительным (например, на заводах Круппа рабочие подвергались самым зверским наказаниям). Чего стоит только циничное заявление, сделанное Гиммлером 4 октября 1943 г. в Познани о советских военнопленных, захваченных в первые дни войны: «В то время мы не ценили массы людей так, как мы ценим их сейчас, — как сырье, как рабочую силу. То, о чем в конечном счете, с точки зрения будущих поколений, нам нечего жалеть, в настоящее время должно вызвать сожаление, что пленные умирали от истощения и голода, и из-за этого происходила потеря рабочей силы». Трибунал не прошел мимо и бесчеловечной политики, проводимой гитлеровской верхушкой в самой Германии уже в 1940 г. в отношении душевнобольных и неизлечимо больных. Все они объявлялись «лишними ртами», переводились в особые учреждения, где их убивали, а их родственникам сообщали, что они умерли естественной смертью. Чуть позже жертвами стали не только немецкие граждане, но и иностранные рабочие, потерявшие трудоспособность и ставшие поэтому бесполезными для военной машины Германии. В больницах, госпиталях и домах для душевнобольных, находившихся в ведении фашистского министерства внутренних дел, было убито около 270 000 человек.

Трибунал пришел к выводу, что большинство военных преступлений и преступлений против человечности совершались как реализация идеи «тотальной войны», лежавшей в основе ведения агрессивных войн, так как в этой идее моральные нормы, на которых основаны международные конвенции, стремящиеся сделать войну более гуманной, больше не рассматривались как имеющие силу. Эта человеконенавистническая фашистская идеология наглядно подтверждается словами Гитлера (приведенными на Нюрнбергском процессе): «Я освобождаю людей от отягчающих ограничений разума, от грязных и унижающих самоотравлений химерами, именуемыми совестью и нравственностью, и от требований свободы и личной независимости, которыми могут пользоваться лишь немногие... Мы должны развить технику обезлюживания. Если вы спросите меня, что понимается под обезлюживанием, я скажу, что имею в виду устранение целых расовых единиц. И это то, что я намерен осуществить... Если я могу послать цвет германской нации в пекло войны без малейшего сожаления о пролитии ценной германской крови, то, конечно, я имею право устранить миллионы низшей расы, которые размножаются как черви»⁵⁵.

В судебном заседании был оглашен отчет подсудимого Франка Гитлеру от 19 июня 1943 г., в котором педантично перечислялось проведение мероприятий, направленных на уничтожение польского народа как такового:

«1. Исключительно недостаточное питание населения, главным образом рабочего населения...

…

4. Массовые аресты и массовые расстрелы, производившиеся германской полицией, которая применила систему коллективной ответственности.

5. Жестокие методы при наборе рабочих.

6. Усиление парализации культурной жизни.

7. Закрытие средних школ, колледжей и университетов.

8. Ограничение, даже, вернее, полное уничтожение польского влияния во всех сферах германского управления.

9. ...Закрытие и конфискация монастырей, школ и благотворительных учреждений».

На процессе в качестве доказательства приводилась и выдержка из речи Франка 12 января 1944 г. на совещании в Кракове: «Когда война будет выиграна... тогда можно будет сделать фарш из поляков, украинцев и всех других, которые здесь околачиваются и до которых мне нет никакого дела»⁵⁶.

Вряд ли более людоедская идеология формулировалась в истории человечества.

Трибунал рассмотрел требования обвинительного заключения о признании следующих организаций фашистской Германии преступными: руководящего состава нацистской партии, гестапо, СД, СС, CA, имперского кабинета, генерального штаба и верховного командования германских вооруженных сил.

Трибунал установил, что основной целью руководящего состава нацистской партии являлось вначале приобретение нацистами, а затем сохранение контроля над германским государством. Механизм руководящего состава использовался для широкого распространения нацистской пропаганды и для тщательного контроля над политическими настроениями германского народа, а попросту для его оболванивания в духе готовности к захватническим войнам, сопровождающимся неслыханной жестокостью и террором по отношению к воюющим и мирному населению будущих оккупированных стран. На территориях стран, которые были включены в состав германской империи (Австрия, Чехословакия, Литва, Польша, Франция, Бельгия, Люксембург и Югославия), этот механизм использовался для германизации населения при помощи уничтожения местных обычаев и выявления и ареста лиц, противодействовавших германской оккупации. Трибунал установил, что руководящий состав сыграл свою роль и в преследовании евреев: он был замешан в мероприятиях по экономической и политической дискриминации евреев, которые были введены в действие вскоре после прихода нацистов к власти. Гестапо и СД получили от руководства инструкции по организации еврейских погромов в Германии в 1938 г., а 9 октября 1942 г. руководящим аппаратом нацистской партии во все партийные ячейки был разослан секретный информационный бюллетень, озаглавленный «Подготовительные меры к окончательному разрешению еврейского вопроса в Европе. Слухи о положении евреев на Востоке». В нем говорилось, что евреи направляются в трудовые лагеря, что они постоянно отделяются от остального населения и что к ним необходимо проявлять беспощадную суровость. Это было сделано в пропагандистских целях, чтобы удержать немецкое общественное мнение от протестов против программы, которая вначале включала осуждение евреев в Европе на пожизненное рабство, а потом и на их физическое уничтожение.

Руководящий состав партии сыграл важную роль в проведении программы рабского труда. В соответствии с директивой от 3 апреля 1942 г. обращение с иностранными рабочими непосредственно входило в ведение политических руководителей соответствующих предприятий, причем последние были специально проинструктированы предотвращать «слишком большую заботу и внимание к иностранным рабочим» со стороны руководителей предприятий. В процессе было доказано, что под наблюдением политических руководителей промышленные рабочие расселялись в лагерях в ужасных антисанитарных условиях, работали много часов и не получали достаточного питания.

Руководство нацистской партии через партийный аппарат и партийные организации непосредственно занималось и вопросами обращения с военнопленными. В 1943 г. Борман разослал циркуляр, обязывавший низовых партийных руководителей докладывать о случаях мягкого обращения с военнопленными, а в 1944 г. — о необходимости использования военнопленных (особенно советских) на принудительных работах, что явилось нарушением Конвенции о ведении сухопутной войны. В мае 1944 г. Борман разослал во все крупные организации циркулярное письмо о том, что захваченные в плен союзные летчики или парашютисты должны линчеваться (что являлось грубым нарушением Женевской конвенции), и о запрете полиции вмешиваться в этот произвол.

Таким образом, трибунал установил, что политическое руководство нацистской партии использовалось для целей, которые, согласно уставу трибунала, являлись преступными и включали германизацию присоединенных территорий, преследование евреев, проведение программы рабского труда и жестокое обращение с военнопленными.

Трибунал тщательно исследовал доказательства, представленные обвинением, свидетельствующие о том, что тайная полиция (гестапо) и служба безопасности рейхстага СС (СД) являлись преступными группами или организациями. В частности, в ходе процесса было доказано, что гестапо и СД сыграли решающую роль в проведении антисемитских преследований. Так, еще 10 ноября 1938 г. Гейдрих, начальник полиции безопасности и СД, послал телеграммы всем управлениям гестапо и СД, в которых давались инструкции по организации еврейских погромов в этот день и приказ об аресте такого количества евреев, которое способны вместить тюрьмы, «особенно богатых евреев». Уже 11 ноября 1938 г. 20 000 евреев были арестованы и многие были направлены в концентрационные лагеря. 24 ноября 1939 г. Гейдрихом через руководимые им учреждения было поручено дальнейшее проведение эмиграции и эвакуации евреев из Германии, а 31 июля 1941 г. ему же было поручено полнейшее разрешение еврейского вопроса в находившихся под господством Германии европейских государств (фактически заключавшееся в их физическом уничтожении). Эти директивы неукоснительно выполнялись (например, как было установлено в ходе процесса, гестапо и СД, действовавшие на Восточном фронте, осуществляли массовое убийство евреев).

Местные управления полиции безопасности и СД играли важную роль в осуществлении агрессивной войны и в германской администрации на оккупированных территориях. Трибунал установил, что личный состав гестапо и СД принимал активное участие в подготовке захвата Чехословакии, в инсценировке инцидентов на польско-германской границе в 1938 г., которые дали Гитлеру предлог для нападения на Польшу, занимался повсеместными арестами гражданского населения в оккупированных странах, содержал последних в нечеловеческих условиях, подвергал их зверским допросам и пыткам, участвовал в расстреле заложников, в заключении в тюрьмы их родственников, в казни лиц, обвиняемых в сопротивлении оккупантам без всякого суда, в проведении в жизнь программы рабского труда. Местные управления полиции безопасности и СД также принимали непосредственное участие в совершении военных преступлений, заключавшихся в убийстве военнопленных и жестоком обращении с ними. В процессе было доказано, что гестапо и СД использовались для целей, которые, согласно уставу трибунала, являлись преступными и включали преследование и истребление евреев, зверства и убийства в концентрационных лагерях, проведение программы рабского труда, жестокое обращение с военнопленными и их убийство.

Трибунал, как отмечалось, рассмотрел требование обвинения о признании охранных отрядов национал-социалистической партии (СС) преступной организацией. В процессе было доказано, что части СС были активными участниками мероприятий, приведших к агрессивной войне. Военные отряды СС использовались при оккупации Судетской области, Богемии и Моравии. Эта организация была активным участником в совершении военных преступлений и преступлений против человечности. Подразделения СС принимали активное участие в широко распространенных убийствах гражданского населения и в жестоком обращении с ними на оккупированных территориях. Под предлогом борьбы с партизанскими отрядами подразделения СС уничтожали евреев и лиц, которых СС считали политически неблагонадежными. Дивизии войск СС ответственны за множество убийств и зверств на оккупированных территориях, например за уничтожение населения Орадура и Лидице. СС были ответственны за охрану концентрационных лагерей. На процессе были представлены доказательства того, что постоянное зверское обращение с заключенными концентрационных лагерей являлось результатом общей политики, проводимой СС и состоявшей в том, что заключенные лагерей рассматривались как представители низших рас, «на которых следовало смотреть с презрением». В этих лагерях СС осуществили целую серию бесчеловечных экспериментов над заключенными, включивших замораживание до смерти и убийства отравленными пулями. Группы СС сыграли значительную роль в преследовании и физическом уничтожении евреев. В процессе было доказано, что СС использовались для целей, которые, согласно уставу трибунала, являются преступлениями (военные преступления и преступления против человечности) и включают преследование и истребление евреев, зверства и убийства в концентрационных лагерях, проведение в жизнь программы использования рабского труда, жестокое обращение с военнопленными и их убийства.

Обвинение представило трибуналу и многочисленные доказательства, свидетельствующие о том, что преступными организациями являются также штурмовые отряды нацистской партии (CA), правительственный (имперский) кабинет, генеральный штаб и верховное командование германских вооруженных сил, однако трибунал в отношении этих организаций занял иную позицию.

1 октября 1946 г. был оглашен приговор Нюрнбергского трибунала. Двенадцать главных военных преступников (Геринг, Риббентроп, Кейтель, Кальтенбруннер, Розенберг, Франк, Фрик, Штрейхер, Заукель. Йодль, Зейсс-Инкварт, Борман, в отношении которого приговор был вынесен заочно, были приговорены к смертной казни через повешение, трое преступников (Функ, Гесс и Редер) — к пожизненному заключению, и четыре преступника (Денниц, Ширах, Шпеер и Нейрат) — к тюремному заключению на срок от 10 до 20 лет.

Трибунал признал преступными следующие организации: СС, гестапо, СД и руководящий состав нацистской партии.

Военным преступникам Папену, Шахту и Фриче были вынесены оправдательные приговоры. Трибунал также отклонил предложение обвинителей о признании гитлеровского правительства, CA, генерального штаба и верховного командования германских вооруженных сил преступными организациями, несмотря на то что виновность указанных лиц и организаций была обстоятельно доказана обвинителями.

Член Международного военного трибунала от СССР генерал-майор юстиции И. Т. Никитченко выразил обоснованное особое мнение и несогласие с приговором в отношении подсудимых Шахта, Папена, Фриче и Гесса и обвиняемых организаций — правительственного кабинета, генерального штаба и высшего командования германских вооруженных сил.

В подтверждение необоснованного оправдания подсудимого Шахта И. Т. Никитченко, скрупулезно проанализировав материалы обвинения, представленные трибуналу, настаивал на том, что в ходе процесса было бесспорно установлено:

1) Шахт активно содействовал захвату власти нацистами;

2) Шахт на протяжении 12 лет тесно сотрудничал с Гитлером;

3) Шахт обеспечил экономическую и финансовую базу для создания гитлеровской военной машины;

4) Шахт подготовил экономику Германии для ведения агрессивных войн;

5) Шахт принимал участие в преследовании евреев и разграблении оккупированных нацистами территорий.

В связи с этим, по мнению И. Т. Никитченко, руководящая роль Шахта в подготовке и осуществлении общего преступного плана трибуналом была доказана и решение о его оправдании находится в явном противоречии с имеющимися доказательствами.

В отношении оправдания Папена член Международного военного трибунала от СССР заявил, что имеющиеся доказательства бесспорно устанавливают:

1) Папен весьма активно способствовал захвату власти нацистами;

2) Папен использовал все свои силы и связи для установления и укрепления гитлеровского режима в Германии;

3) Папен принимал активное участие в осуществлении агрессивных планов гитлеровцев по захвату Австрии;

4) Папен верно служил Гитлеру до самого конца, используя свои силы и дипломатическую изворотливость для осуществления нацистских агрессивных планов.

Поэтому на Папена ложится весьма большая доля ответственности за преступления гитлеровского режима и по этим мотивам оправдательный приговор в отношении него не может быть признан обоснованным.

Оправдательный приговор в отношении подсудимого Фриче исходил из того, что тот якобы не достиг в фашистской Германии служебного положения, делающего его ответственным за преступления гитлеровского режима, а его непосредственная деятельность не является преступной. Он характеризуется в приговоре как второстепенная фигура, осуществлявшая директивы Геббельса, Риббентропа и имперского руководителя прессы Дитриха. Однако И. Т. Никитченко убедительно доказал, что именно Фриче был тем человеком, который до 1942 г. практически осуществлял руководство имперской прессой, а с 1942 г. стал, по его собственному выражению, «главнокомандующим германского радио». При этом следовало иметь в виду, что служба пропаганды вообще и в особенности служба радиопропаганды всегда расценивалась Гитлером и его ближайшими сподвижниками как один из важнейших и основных фактов ведения агрессивной войны. Именно Фриче возглавил, например, кампании германской прессы по подготовке агрессии против Чехословакии, Польши и Югославии, по лживому освещению агрессивной войны против Франции, Англии, Норвегии, Советского Союза, США и других государств. Установлено, что подсудимый не только был осведомлен о военных преступлениях и преступлениях против человечности, совершавшихся гитлеровцами на оккупированных территориях, но и систематически пропагандировал человеконенавистническую расовую теорию, характеризуя народы, населявшие страны, ставшие жертвой агрессии, как «недочеловеков». В связи с этим И. Т. Никитченко справедливо считал, что виновность Фриче полностью доказана и что его деятельность имела весьма существенное значение в подготовке и проведении агрессивных войн и других преступлений гитлеровского режима.

Возражая против сравнительно мягкого приговора подсудимому Гессу, И. Т. Никитченко на основе имевшихся в распоряжении трибунала доказательственных материалов сделал вывод, что Гесс наряду с другими главными военными преступниками виновен в преступлениях против человечности, а учитывая, что он был третьим по значению политическим руководителем в гитлеровской Германии и играл решающую роль в преступлениях гитлеровского режима, И. Т. Никитченко делал вывод, что единственно справедливой мерой наказания для Гесса является смертная казнь.

Также убедительно, основываясь на имевшихся у трибунала доказательственных материалах, И. Т. Никитченко оспаривал неправильное, по его мнению, решение трибунала о правительственном кабинете, генеральном штабе и высшем командовании германских вооруженных сил, не признавшего эти организации преступными.

Союзнический контрольный совет для Германии на основе положений Лондонского соглашения и устава трибунала рассмотрел просьбы о помиловании, представленные ему осужденными и их защитниками, и отклонил их.

16 октября 1946 г. приговор был приведен в исполнение.

Роль Нюрнбергского процесса в становлении международного уголовного права. В конце XX в. прописной и, к сожалению, достаточно печальной истиной стала констатация того, что одной из важнейших особенностей преступности в современном мире является ее международный характер. Этой проблеме все большее значение придает Организация Объединенных Наций. Генеральная Ассамблея ООН не единожды принимала резолюции, подчеркивающие опасность международной преступности и необходимость усиления сотрудничества государств в борьбе с ней.

Международно-правовые нормы о международных преступлениях стали формироваться еще в конце XIX в., и с тех пор международное уголовное право исторически складывается как составная часть международного публичного права. И наиболее серьезное влияние на развитие международного уголовного права оказало именно создание и функционирование Нюрнбергского международного военного трибунала. Как отмечалось, именно в его уставе были сформулированы нормы о составах тягчайших международных преступлений — против мира, военных преступлений и преступлений против человечности. В соответствии с нормами об этих преступлениях и процедурно-процессуальными нормами устава впервые в истории был осуществлен, от начала до конца, действительно полномасштабный процесс, виновным вынесены суровые наказания, и приговор приведен в исполнение.

В дальнейшем все развитие международного уголовного права шло под непосредственным влиянием Нюрнбергского процесса. Его основные принципы были развиты в ряде международных конвенций. Среди них в первую очередь следует упомянуть Конвенцию о предупреждении преступлений геноцида и наказании за него 1948 г. (термин «геноцид» не был употреблен в текстах устава и приговора Нюрнбергского трибунала, однако содержание состава этого международного преступления прямо вытекает из определения преступлений против человечности, которое сформулировано в уставе и реализовано в приговоре трибунала), Женевские конвенции о защите жертв войны 1949 г. (также прямо вытекающие из определения военных преступлений в уставе трибунала и его приговоре), Конвенцию о защите культурных ценностей в случае международного конфликта 1954 г., специальную резолюцию, принятую 3314 (ХХІХ) сессией Генеральной Ассамблеи ООН «Определение агрессии» (как международного преступления) 1974 г. (без учета определения агрессивных войн в уставе и приговоре трибунала принятие этой резолюции было бы просто невозможно) и др. Параллельно с развитием нормативной (международно-правовой) базы о преступлениях против мира и безопасности человечества в рамках ООН уже многие годы идет кропотливая работа по кодификации соответствующих норм международного права. Еще в 1974 г. Генеральная Ассамблея ООН поручила в этих целях Комиссии международного права сформулировать принципы международного права, признанные в уставе Нюрнбергского трибунала и в его приговоре, и составить проект Кодекса о преступлениях против мира и безопасности человечества (проект такого кодекса был создан, но к настоящему времени его доработка, к сожалению, фактически прекратилась).

Наконец, основные преступления против мира и безопасности человечества вошли в юрисдикцию международных трибуналов, учрежденных резолюциями Совета Безопасности ООН для судебного преследования лиц, ответственных за серьезные нарушения гуманитарного международного права, — на территории бывшей Югославии (1993) и за аналогичные преступления на территории Руанды и соседних с ней государств (1999). А в 1998 г. на Римской дипломатической конференции был принят Статут Международного уголовного суда как постоянного судебного органа, призванного осуществлять правосудие в отношении лиц, совершивших такие преступления, как преступления против человечности, агрессия, геноцид, военные преступления. Конечно же, и уставы, и статуты указанных судов в основном и главном также исходят из положений устава и приговора Нюрнбергского трибунала.

Нюрнберг повернул внимание наиболее мыслящей части населения в русло антивоенных действий, защиты мира, прав и свобод человека, раздвинув границы национальных перегородок. Сформулированные в Нюрнберге принципы явились предвестниками раскрепощения научной мысли в сфере гуманитарного права. Они ознаменовали прорыв в международном правотворчестве, позволивший выйти на новый уровень правового обеспечения безопасности, закрыть его белые пятна, особенно в части судебных гарантий. Не подлежит сомнению, что в суммарном плане Нюрнберг стал рубежным историческим этапом новой правовой культуры и цивилизации, которые открыли разноликому миру возможность мирного сожительства на пути добрососедства и сотрудничества.

К сожалению, выстраданный перед лицом страшной нацистской угрозы политико-правовой консенсус сразу же после Нюрнберга стал омрачаться длительным противостоянием вчерашних союзников и холодной войной между капиталистическим Западом и социалистическим Востоком, в которых доминирующая роль политики все заметнее вытесняла принципы и заветы Нюрнберга. Более того, сами учредители «Трибунала века» не удержались от соблазна военных авантюр во Вьетнаме и Афганистане. И если Нюрнбергский процесс продемонстрировал удивительное единство в понимании юридических аспектов ответственности международных преступников странами антигитлеровской коалиции (СССР, США, Великобританией, Францией), то начавшаяся холодная война сделала невозможным дальнейшее сотрудничество в этом плане. История не получила судебных процессов по Вьетнаму и Афганистану, а войны и вооруженные конфликты на территории названных стран были, по сути, специфической формой войны между бывшими союзниками.

«Ленинградское дело» как продолжение довоенных фабрикаций дел «врагов народа». Дело это по значимости его ключевых фигур вполне тянуло на самые известные процессы 1930-х гг. — по делу Зиновьева, Каменева, Бухарина, Рыкова и других крупнейших государственных и партийных деятелей. Первого декабря 1950 г. Военной коллегией Верховного Суда СССР были осуждены к высшей мере наказания — расстрелу: член Политбюро ЦК ВКП(б) и заместитель председателя Совета Министров СССР H. A. Вознесенский, член Оргбюро и секретарь ЦК ВКП(б) A. A. Кузнецов, член Оргбюро ЦК ВКП(б) и председатель Совета Министров РСФСР М. И. Родионов, кандидат в члены ЦК и первый секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) П. С. Попков, второй секретарь Ленинградского горкома ВКП(б) Я. Ф. Капустин и председатель Ленинградского горисполкома П. Г. Лазутин. Другие подсудимые были приговорены к длительному тюремному заключению. Приговор касался лишь самых крупных по занимаемым государственным и партийным должностям лиц. Репрессии же, связанные с обвинением указанных лиц, были столь значительными по числу жертв, что напоминали времена убийства Кирова. Их жертвами стали не только все руководители Ленинградской городской, областной (и даже районных) организаций, но и многие партаппаратчики и номенклатурные должностные лица, начинавшие свою карьеру в Ленинграде и выдвинутые оттуда на «повышение». Достаточно сказать, что преследованиям подверглось более двух тысяч человек (включая и членов семей). Всего по «Ленинградскому делу» были осуждены 214 человек, в том числе 145 близких и дальних родственников основных обвиняемых.

По своему масштабу «Ленинградское дело» действительно напоминало самые известные процессы 1930-х гг. Однако по «режиссуре» оно резко отличалось от последних. В тех был один «главреж» и «сценарист» — сам Сталин. Чекисты лишь рьяно выполняли его волю. «Ленинградское дело» явилось результатом жесточайшей борьбы за власть, начавшейся сразу же после войны на самом верху этой власти — в ближайшем окружении Сталина (что в 1930-х гг. было невозможно даже представить). Суть ее — в противостоянии двух групп: первая — ленинградская в лице Жданова и его выдвиженцев Кузнецова и Вознесенского, вторая — московское представительство партаппарата в Политбюро и правительстве в лице Маленкова и Берии. В какой-то момент произошло уменьшение влияния последних (Маленков курировал партаппарат и военно-промышленный, вместе с Берией, комплекс, а Берия — еще и традиционно органы НКВД и госбезопасности). Напротив, выдвиженцы Жданова приобретали все больший вес во властных структурах. Но здесь в ход событий вмешалась смерть Жданова, разумеется, сразу же ослабившая влияние «ленинградцев». К тому же вождь «обмолвился» относительно своего возраста, здоровья и насчет своих возможных преемников. В частных беседах он высказывал предположение, что в качестве своего преемника по партийной линии он видел A. A. Кузнецова, а по государственной линии — H. A. Вознесенского. Логика подковерной борьбы за власть диктовала свои правила, и Маленков и Берия ощущали, что проигрывают и что нужно сделать все (возможное и невозможное) для дискредитации конкурентов в глазах Сталина. Как это часто бывает, помог случай. В ЦК ВКП(б) было получено анонимное письмо о нарушении норм внутрипартийной жизни во время партконференции в Ленинграде. В нем сообщалось, что, несмотря на то что областные руководители П. С. Попков, Г. Ф. Бадаев, Я. Ф. Капустин, П. Г. Лазутин получили во время выборов в обком партии по несколько голосов «против», председатель счетной комиссии А. Я. Тихонов, сообщая о результатах голосования, заявил, что все эти товарищи были избраны единогласно. Реакция вождя была предельно жесткой (обманывать его не решался никто). Он отреагировал немедленно, послав в Ленинград не кого-нибудь, а именно Маленкова, и обозначив цель его командировки. По версии Д. А. Волкогонова, напутствие вождя было следующим: «Накопилось слишком много опасных сигналов о деятельности ленинградского руководства, чтобы можно было и дальше не реагировать. Поезжайте, товарищ Маленков, и хорошо разберитесь во всем. У товарища Берии еще есть некоторые данные...»⁵⁷

Маленков, естественно, разобрался, и 15 февраля 1949 г. по результатам его проверки было принято постановление Политбюро ЦК ВКП(б) об антипартийных действиях члена ЦК ВКП(б) товарища A. A. Кузнецова и кандидатов в члены ЦК ВКП(б) товарищей М. И. Родионова и П. С. Попкова. В вину им ставилось следующее: они незаконно организовали в январе 1949 г. в Ленинграде Всесоюзную оптовую ярмарку без согласования с ЦК и Советом Министров СССР и у данных товарищей «имеется нездоровый, небольшевистский уклон, выражающийся в демагогическом заигрывании с Ленинградской организацией, в попытках представить себя в качестве особых защитников интересов Ленинграда, в попытках создать противостояние между ЦК ВКП(б) и Ленинградской организацией, отдалить, таким образом, Ленинградскую организацию от ЦК ВКП(б)».

Удалось «зацепить» и Вознесенского. Из постановления Политбюро вытекало, что ленинградское руководство (в частности, Попков) обращалось к нему с предложением, чтобы он стал «шефом» Ленинграда. Заканчивалось постановление сравнением «Ленинградского дела» с делом Зиновьева, который «пытался превратить ленинградскую организацию в опору своей антиленинской фракции, прибегал к таким же антипартийным методам заигрывания с Ленинградской организацией, охаивания Центрального комитета ВКП(б), якобы не заботящегося о нуждах Ленинграда, отрыва Ленинградской организации от ЦК ВКП(б) и противопоставления Ленинградской организации партии ее Центральному комитету»⁵⁸.

А дальше все было, как и в 1930-х гг. Ленинградское руководство было снято со своих должностей, а затем и арестовано. Основной повод обвинения руководства Ленинграда и области в организации якобы без разрешения Центра оптовой ярмарки был надуманным. Во-первых, ярмарка была не всесоюзной, а всероссийской. Во-вторых, бюро Совмина СССР под председательством Маленкова дважды принимало решение о проведении оптовых ярмарок для распродажи товарных излишков⁵⁹. Но это никого не интересовало. Фракционность в партии (даже мнимая) была для Сталина куда более опасной каких-либо ярмарок. К тому же чекисты при помощи известных методов выбили из Капустина (второго секретаря Ленинградского горкома партии) признание в его шпионаже (традиционное обвинение по «громким» делам 1930-х гг.) в пользу Англии.

Параллельно шла подготовка обвинительного материала и на Вознесенского. Спецпроверка на этот счет Госплана выявила пропажу многих секретных документов, касавшихся производства военной техники, угля, черных и цветных металлов, нефти и т. д. С санкции Сталина Вознесенский был исключен из состава ЦК, а затем и арестован. Дальнейшее было делом техники чекистских костоломов. Сталин же санкционировал и расстрел Вознесенского. Спустя много времени в постановлении Комитета партийного контроля при ЦК КПСС так описывались методы ведения следствия:

«С целью получения вымышленных показаний о существовании в Ленинграде антипартийной группы Г. М. Маленков лично руководил ходом следствия по делу и принимал в допросах непосредственное участие. Ко всем арестованным применялись незаконные методы следствия, мучительные пытки, побои и истязания. Для создания видимости о существовании в Ленинграде антипартийной группировки по указанию Г. М. Маленкова были произведены массовые аресты... Более года арестованных готовили к суду, подвергали грубым издевательствам, зверским истязаниям, угрожали расправиться с семьями, помещали в карцер и т. д. Психологическая обработка обвиняемых усилилась накануне и в ходе самого судебного разбирательства. Подсудимых заставляли учить наизусть протоколы допросов и не отклоняться от заранее составленного сценария судебного фарса. Их обманывали, уверяя, что признания „во враждебной деятельности“ важны и нужны для партии, которой необходимо преподать соответствующий урок на примере разоблачения вражеской группы, убеждали, что, каким бы ни был приговор, его никогда не приведут в исполнение... Вопрос о физическом уничтожении H. A. Вознесенского, A. A. Кузнецова, М. И. Родионова, П. С. Попкова, Я. Ф. Капустина, П. Г. Лазутина был предрешен задолго до судебного процесса»⁶⁰.

Всех осужденных реабилитировали в апреле 1954 г.

Дело Еврейского антифашистского комитета (ЕАК). Убийство С. Михоэлса. Известно, что начало Второй мировой войны сопровождалось массовым истреблением евреев на оккупированных немецкими войсками территориях. Последнее соответствовало и нацистской идеологии, занимая, например, значительное место в геббельсовской пропаганде. На фоне первых трагических неудач и поражений Красной армии советское руководство (в первую очередь Сталин) не могло не видеть, что это обстоятельство может сыграть положительную роль в создании антигитлеровских настроений, в особенности в США, Англии, Франции и других европейских странах, а в дальнейшем и в финансовой поддержке влиятельных политиков, деятелей культуры, крупнейших представителей финансовых и промышленных кругов, могущественных бизнесменов, являющихся частью мировой еврейской диаспоры. С благословления верхов 24 августа в Москве состоялось первое, весьма удачное в этом плане мероприятие — митинг представителей еврейского народа, на котором выступили виднейшие деятели советской культуры и науки, имена которых были известны и за пределами Советского Союза. Среди них — П. Капица, С. Эйзенштейн, С. Михоэлс, И. Эренбург. Было принято обращение «к братьям евреям во всем мире» с призывом объединиться для борьбы с немецким фашизмом. Его подписали (кроме названных имен) другие видные писатели, кинорежиссеры, артисты, художники, архитекторы (С. Маршак, П. Маркиш, А. Каплер, Б. Иофан, Я. Флиер, Э. Гилельс, Д. Ойстрах, М. Рейзен, Ф. Эрмлер, С. Самосуд и др.).

В это же время наверху (в ЦК и бериевском аппарате) стала прорабатываться и идея создания Еврейского антифашистского комитета. Берия и его подручные решили использовать в этих целях находящихся у них в руках (в ГУЛАГе) руководителей польского Бунда Генриха Эрлиха и Виктора Альтера. После гитлеровско-сталинского раздела Польши последние, спасаясь от неминуемой смерти на подвластной Гитлеру территории, остались в зоне, занятой Красной армией. Однако сразу же они были арестованы по обвинению в шпионаже. Следствие по их делу шло более полутора лет... Многочисленные ходатайства об их освобождении, поступавшие от различных западных социалистических партий и руководства Второго интернационала, успеха не имели. В конце июля 1941 г. Эрлиха и Альтера приговорили к расстрелу (одним из обвинений было то, что они якобы вели агитацию против пакта Молотова — Риббентропа), но вскоре смертную казнь заменили десятью годами лагерей. Уже 13 сентября они были освобождены⁶¹ и под контролем ведомства Берии привлечены к созданию указанного антифашистского комитета. Однако проявленная ими в этом отношении активность и в особенности их сотрудничество с посольством эмигрантского польского правительства (дислоцированного в Лондоне) и послом Великобритании вызвали подозрения у «режиссеров» этого замысла (Сталин с подачи Берии однозначно трактовал эти контакты как сотрудничество с иностранными спецслужбами), в результате чего оба деятеля просто-напросто «пропали». На все запросы заинтересованных лиц об их судьбе Наркоминдел отвечал, что ему об этом ничего не известно. И лишь в 1943 г. это ведомство (путем заявления наркома В. М. Молотова) официально уведомило дипломатические круги, что «после своего освобождения... они (т. е. Г. Эрлих и В. Альтер) возобновили враждебные действия, включая призывы к советским войскам остановить кровопролитие и немедленно заключить мирный договор с Германией» и что по этой причине смертный приговор в отношении них был приведен в исполнение⁶². В действительности все было иначе. 3 декабря 1942 г. Эрлиха и Альтера вновь арестовали и заключили в Куйбышевскую тюрьму НКВД (именно в Куйбышеве освобожденные до этого из заключения развернули свою активную деятельность по связи с зарубежными дипломатами). Один из них (Эрлих), поняв свою обреченность и впав в отчаяние, повесился 14 мая 1943 г. на оконной решетке тюремной камеры. 17 февраля того же года по распоряжению из Москвы был расстрелян Альтер (что скрывалось от Эрлиха)⁶³.

Тем не менее Сталин не отказался от идеи создания Еврейского антифашистского комитета. В качестве его легального шефа был определен С. Лозовский — заместитель наркома по иностранным делам и начальник Совинформбюро, а непосредственным руководителем — известный актер, главный режиссер Еврейского государственного театра Соломон Михоэлс. Его заместителями были назначены секретный сотрудник Коминтерна литератор Ш. Эпштейн и поэт И. Фефер (последний согласился на сотрудничество с органами госбезопасности, получив псевдоним Зорин, и фактически выполнял все поручения этого ведомства). В середине июня 1943 г. в рамках реализации проекта по приглашению Еврейского совета Фонда военной помощи России (из Нью-Йорка) Михоэлс и Фефер были командированы в Америку. Перед поездкой Михоэлс встречался с Берией, от которого получил инструкции о том, как завязать широкие связи и получить кредиты для восстановления металлургической и угольной промышленности. Поездка увенчалась громадным успехом. Посланцев СССР приветствовали американские знаменитости: Альберт Эйнштейн, Чарли Чаплин, Лион Фейхтвангер, Теодор Драйзер, Энри Синклер и др. На митингах в поддержку СССР собирались десятки тысяч человек⁶⁴. Окрыленные этим, «комитетчики» стали пробивать идею создания еврейской республики в Крыму, что, разумеется, вызвало резкое неприятие этой идеи у Сталина и определило дальнейшую судьбу комитета. С завершением войны этот вопрос был поставлен на практическую почву, но окончательное решение его было отложено на неопределенное время. Последнее было связано и с политикой признания Советским Союзом, а значит, и Сталиным, создания еврейского Государства Израиль. При этом лубянское ведомство с явного одобрения Сталина намеревалось совместить ликвидацию ЕАК с его дискредитацией (с традиционным для этого набором ложных обвинений в сотрудничестве с иностранной разведкой, что особенно было важно для этого ведомства в связи с резким после окончания войны ухудшением отношений с США). В конце 1947 г. были арестованы сотрудники Института экономики АН СССР — И. А. Гольдштейн и З. Г. Гринберг (его друг, научный сотрудник Института мировой литературы АН СССР и близкий помощник Михоэлса), которых под пытками вынудили дать показания о наличии националистических настроений в ЕАК, о том, что комитет является центром еврейских националистов и об их связях со спецслужбами США. Таким путем МГБ удалось добыть доказательства якобы существовавшего в СССР (в ЕАК) американского заговора против СССР, что создавало базу для осуждения Михоэлса и других руководителей комитета. Однако Сталин видел, что на открытый процесс это дело не тянет.

«В начале 1948 г. Сталин дал указания министру госбезопасности СССР Абакумову организовать ликвидацию руководителя Еврейского антифашистского комитета СССР, великого актера С. М. Михоэлса. Арест Михоэлса, который был известен в мире не только как актер, но и как антифашист, внесший огромный вклад в организацию материальной помощи России, вызвал бы негативную реакцию на Западе. По словам Абакумова, Сталин приказал организовать инсценировку несчастного случая — дорожного происшествия — в Минске, куда Михоэлс выехал по делам. Непосредственное осуществление операции по уничтожению Михоэлса возложили на заместителя министра госбезопасности С. И. Огольцова, начальника 2-го управления МГБ Ф. Г. Шубнякова и министра госбезопасности Белоруссии Л. Ф. Цанаву. Попытки подстроить дорожную катастрофу, предпринимавшиеся несколько раз, оказались неудачными. Тогда разработали план, включавший в себя приглашение Михоэлса поздно вечером в гости. Машина, на которой он должен был ехать, представлялась госбезопасностью. Михоэлса и сопровождавшего его агента МГБ Голубова около 10 часов вечера доставили на дачу Цанавы на окраине Минска. Там Михоэлс и Голубов были убиты, их трупы бросили под грузовую машину. Двумя часами позже, в полночь, изуродованные останки Михоэлса и Голубова выбросили на одной из глухих улиц Минска. Участникам операции были вручены правительственные награды»⁶⁵.

Власти устроили пышные похороны Михоэлса. 15 января 1948 г. в «Правде» был помещен некролог, в котором покойный был назван «активным строителем советской художественной культуры», «крупным общественным деятелем, посвятившим свою жизнь служению советскому народу», а 17 января там же было опубликовано официальное сообщение ТАСС о прощании с Михоэлсом в Еврейском театре. Все это, однако, не приостановило деятельность чекистов (министра Абакумова и его ближайшего окружения) по фабрикации дела «об американско-сионистском центре в СССР», созданном якобы под прикрытием ЕАК. После убийства Михоэлса главным сионистом, по мнению руководства МГБ, стал Лозовский, и именно в отношении него стал собираться компромат. В этих целях были произведены аресты его сотрудников по Совинформбюро. В результате жесточайших пыток те подтвердили якобы шпионскую деятельность их руководителя. По требованию Сталина 20 ноября 1948 г. Политбюро приняло решение о ликвидации ЕАК. При этом продолжались физические методы допросов арестованных по этому делу лиц. Сталин знакомился с новыми показаниями Гринберга и Гофштейна, в которых те вынужденно оговорили Михоэлса, Фефера и других коллег в связи с американцами и сионистами. Он дал санкцию на арест Фефера и Зускина как преемников Михоэлса соответственно в ЕАК и Еврейском театре. Вследствие страшных пыток они дали «признательные» показания. Редкое мужество проявил другой арестованный член президиума ЕАК Б. Шимелиович. Два месяца палачи-следователи не могли выбить из него необходимые для них показания, сам Абакумов давал следователю инструкции о том, что того надо «бить смертным боем». И лишь на третий месяц от подследственного было получено столь нужное следствию «признание». Однако сразу же после этого он сделал об этом заявление руководству МГБ: «…протокол моего допроса, составленный следователем, подписан мной в тяжелом душевном состоянии, при неясном сознании. Такое состояние мое явилось прямым результатом методического моего избиения в течение месяца ежедневно»⁶⁶.

Весной 1952 г. следствие по делу ЕАК было завершено. И обвинительное заключение с обвинением будущих подсудимых в контрреволюционных преступлениях против Советского государства, выразившихся в шпионаже, а также в пропаганде буржуазного национализма среди еврейского населения в СССР, 3 апреля было представлено министром МГБ Игнатьевым вначале Сталину с предложением о применении ко всем (кроме Л. С. Штерн) смертной казни. И уже с одобрения вождя 7 апреля дело поступило в Военную коллегию Верховного Суда СССР. На подготовленном судебном заседании обвинительное заключение было утверждено и рассмотрение дела было решено провести в закрытом порядке без участия государственного обвинения и защиты. И хотя на предварительном заседании все 15 обвиняемых (кроме Шимелиовича) признали себя виновными, после оглашения обвинительного заключения большинство из них (кроме двоих) категорически его отвергли либо лишь частично признали свою вину. Председательствующий на процессе председатель Военной коллегии A. A. Чепцов понял, что доказательства вины подсудимых отсутствуют. По этому поводу он нашел в себе смелость обратиться к Генеральному прокурору СССР Г. А. Сафонову, председателю Верховного Суда СССР A. A. Волину, заместителю председателя КПК М. Ф. Шкирятову, секретарю ЦК П. К. Пономаренко. Те будто бы с сочувствием приняли информацию, но что-либо изменить отказались, сославшись на то, что решение вопроса находится в компетенции Маленкова. Тот возмутился поведением Чепцова и указал: «Что же, вы хотите нас на колени поставить перед этими преступниками? Ведь приговор по этому делу апробирован народом, этим делом Политбюро ЦК занималось три раза. Выполняйте решение Политбюро»⁶⁷.

Судебный процесс возобновился, и 18 июля обвиняемые (кроме Л. C. Штерн и С. Л. Брегмана) были приговорены к смертной казни и расстреляны (осужденные направляли в Президиум Верховного Совета СССР просьбы о помиловании, но постановлением Политбюро ЦК эти ходатайства были отклонены). Штерн была приговорена к лишению свободы на три с половиной года с последующей пятилетней ссылкой, а Брегман еще до вынесения приговора, не выдержав истязаний, скончался (по официальному заключению) «от упадка сердечной деятельности в Бутырской тюрьме».

Так завершился основной уголовный процесс по делу ЕАК. Но были и последующие, также сфабрикованные в связи с делом ЕАК. По данным Г. Костырченко, по ним репрессировали еще 110 человек, из которых 10 были расстреляны, а 89 приговорены к различным срокам заключения (от 5 до 25 лет)⁶⁸.

«Дело авиаторов» и связанная с ним попытка фабрикации дела маршала Г. К. Жукова. В основе «Дела авиаторов» лежали производственно-технологические недостатки производства боевых самолетов («Яков», Ил-2, Ла-7, Пе-2, Ту-2), приводившие нередко к авариям, что вызвало резкое раздражение Сталина. Возник вопрос о возможном вредительстве. Весной 1946 г. были арестованы бывший нарком авиационной промышленности, заместитель председателя Совета Министров РСФСР А. И. Шахурин, главнокомандующий ВВС главный маршал авиации A. A. Новиков, командующий 12-й воздушной армией маршал авиации С. А. Худяков и другие руководящие работники авиапромышленности и командования ВВС. «Они подверглись жестоким пыткам и вынуждены были дать необходимые для следствия „признательные“ показания, признав обвинение во вредительстве, заключавшемся в том, что одни поставляли, а другие принимали на вооружение некачественные самолеты. Все они в том же году были осуждены Военной коллегией Верховного Суда СССР к различным срокам лишения свободы. Из Новикова „выбили“ показания на Г. К. Жукова. В протоколе его допроса содержалась следующая запись: „Жуков стремился приблизить к себе ряд высших начальников, в том числе его, Новикова... Он очень хитро и в осторожной форме в беседе со мной (Новиковым), а также и среди других лиц пытался умалить руководящую роль в войне Верховного Главнокомандования, и в то же время Жуков, не стесняясь, выпячивает свою роль в войне, как полководца, и даже заявляет, что все основные планы военных операций разработаны им“»⁶⁹. Очевидно, что линия Жукова никак не вписывалась в дело о вредительстве авиаторов, что означало лишь одно: вопросы о Жукове (как и ответы на них Новикова) были заданы подследственному по указке свыше. Маршал Победы проявлял известную независимость и самостоятельность по отношению к Сталину, что тот, разумеется, простить не мог. И показания Новикова пригодились как никогда вовремя.

Первого июня 1946 г. состоялось заседание Высшего военного совета с обсуждением «дела Жукова». На нем были зачитаны показания Новикова и других обвиняемых по «делу авиаторов», из которых следовало, что Жуков «нелестно отзывался о Сталине». После этого выступил Сталин. Основным содержанием его выступления было обвинение Жукова в преувеличении его заслуг в победе в Великой Отечественной войне. До войны одно это предвещало едва ли не неминуемый арест полководца. Но все пошло по неожиданному для вождя сценарию. Выступавшие после Сталина прославленные военачальники (Конев, Рыбалко, Рокоссовский, Хрулев), признав, что у Жукова тяжелый характер, выступили против политических обвинений маршала и, таким образом, не дали того на расправу. Несмотря на то что последняя была согласована с Политбюро ЦК, вождь вынужден был отступить⁷⁰. Вместо ареста последовало смещение Жукова с занимаемого им поста командующего сухопутными войсками, и он был направлен командующим вначале Одесским, а затем Уральским военным округом. А обвинение в зазнайстве и нескромности вошло в текст приказа министра Вооруженных Сил СССР от 9 июня 1946 г. с грифом «Совершенно секретно», в котором, в частности, указывалось:

«Маршал Жуков, утеряв всякую скромность и будучи увлечен чувством личной амбиции, считал, что все его заслуги недостаточно оценены, приписывал себе при этом в разговорах с подчиненными разработку и проведение всех основных операций Великой Отечественной войны, включая и те операции, к которым он не имел никакого отношения... Вокруг Жукова собираются провалившиеся и отстраненные от работы начальники, он противопоставляет себя правительству и Верховному Главнокомандованию»⁷¹.

Такой итог, разумеется, не удовлетворил Сталина, и вместо дела Жукова возникли связанные с последним дела других крупных военачальников, либо связанных по службе, либо пользовавшихся покровительством Жукова. В числе их в январе 1947 г. были арестованы: В. Н. Гордов — Герой Советского Союза, генерал-полковник, бывший командующий войсками Приволжского военного округа; его заместитель Г. И. Кулик — маршал, разжалованный в 1942 г. за сдачу Керчи до звания генерал-майора, и Ф. Т. Рыбальченко — генерал-майор, начальник штаба того же округа. В основе обвинения лежали антисталинские разговоры указанных лиц, подслушанные на квартирах Гордова и Кулика, оборудованных техническими средствами МГБ. Все трое были расстреляны⁷² (приговор по их делу не опубликован, и определить конкретную формулировку обвинения мы не можем и лишь укажем, что сами по себе такие действия могли быть с большей натяжкой квалифицированы по ч. 1 ст. 58.10 УК РСФСР как разновидность антисоветской пропаганды и агитации, наказуемой лишь лишением свободы). Но поиск компромата на Жукова продолжался. Чекисты пытались обвинить маршала в корыстном преступлении — грабеже и мародерстве на территории Германии. В доме Жукова были произведены негласные обыски. Были арестованы и подвергнуты пыткам близкие полководцу генералы В. В. Крюков и В. Н. Телегин. Первый был связан с маршалом личной дружбой, а второй — тем, что пытался заступиться за маршала в самые трудные для него дни «наезда», едва не закончившиеся репрессией. И тот, и другой были подвергнуты жестоким пыткам и были вынуждены дать требуемые следователями показания (в первую очередь о критическом отношении Жукова к Сталину). Чуть позже и самому маршалу пришлось давать письменное объяснение по поводу вменяемых ему корыстных преступлений. В итоге выяснилось, что имущество, которое маршал якобы присвоил в Германии и которое оказалось у него на даче и на квартире, являлось, как и указанные дача и квартира, собственностью МГБ. И столь желанное для чекистов дело о корыстных злоупотреблениях Жукова не получило своего дальнейшего продолжения⁷³.

«Дело кремлевских врачей» и причастных к нему сотрудников госбезопасности как продолжение дела о «шпионском центре в Еврейском антифашистском комитете». Современному читателю на первый взгляд может показаться странным объединение этих дел. С одной стороны — жертвы, а с другой — палачи и костоломы, пытавшие первых. Однако так уж сложилось на «кухне» дьявольского изготовления фальсифицированных обвинений в совершении особо опасных контрреволюционных (государственных) преступлений не виновных ни в чем людей под руководством вождя опытными «поварами» из ведомства государственной безопасности. Тем не менее общим фоном этих дел была не только связь с «делом ЕАК», но главным образом дремучий антисемитизм Сталина и, как обычно, использование репрессивного аппарата для сохранения беспредельной личности власти и расправы с теми его представителями, даже беспрекословно выполняющими его волю, кто вызывал у него недовольство и недоверие.

История происхождения этих взаимопереплетающихся дел берет начало с августа 1948 г. и связана со смертью Жданова. Тот отдыхал в спецсанатории для высокопоставленных партийных и государственных руководителей на Валдае. В течение достаточно продолжительного времени Жданов чувствовал себя плохо (у него наблюдались приступы цианоза и удушье, что почему-то не отражалось в медицинских записях), но тем не менее ему не возбранялся активный режим. 28 августа заведующая кабинетом электрокардиографии Кремлевской больницы Л. Тимашук, вызванная на Валдай из Москвы, сняла кардиограмму и поставила Жданову диагноз «инфаркт миокарда в области передней стенки левого желудочка и межжелудочковой перегородки». Это вызвало резкое несогласие с таким заключением со стороны врачей, постоянно наблюдавших за здоровьем Жданова, — профессора П. И. Егорова (начальника Лечебно-санаторного управления Кремля), академика Виноградова и непосредственно лечащего врача Майорова. Они потребовали от нее изменить свое заключение, что она и сделала под давлением своего прямого начальника Егорова. Но, зная, что в случае неблагополучного исхода болезни Жданова ее ждет суровая кара, она... подстраховалась и на следующий же день, 29 августа, подала жалобу на имя начальника Главного управления охраны МГБ СССР Н. С. Власика, в которой сообщала о своих разногласиях в оценке состояния здоровья Жданова. События развивались стремительно. 30 августа Жданов умер, и в тот же день министр госбезопасности Абакумов, который получил заявление Тимашук, доложил об этом заявлении Сталину. Тот, однако, зная о тяжелых недугах покойного, не придал этому значения, ограничившись кратким автографом на донесение министра — «В архив». Тимашук пыталась доказать правоту своего диагноза, но безуспешно (ее даже понизили в должности)⁷⁴. Событие это всплыло и получило иную оценку только спустя три года.

Все это время госбезопасность не дремала и продолжала свою рутинную работу по изобличению предателей и шпионов. В том числе и на основе старых материалов по делу Еврейского антифашистского комитета. В поле зрения органов госбезопасности попал заведующий кафедрой Московского медицинского института профессор Я. Г. Этингер, консультант Кремлевской больницы. На волне кадровых чисток медицинских работников, на волне скрытого, но очевидного антисемитизма тот, как и многие его «коллеги» по национальности, был уволен с работы. Еще при расследовании «дела ЕАК» чекистам удалось выбить из Фефера показания о связи Этингера с израильскими евреями и о его сионистских настроениях. В 1950 г. Этингер был арестован, и ему предъявили обвинение в «клеветнических измышлениях» в адрес Щербакова и Маленкова, которых тот считал организаторами государственного антисемитизма в стране. Вначале он отказался от каких-либо признаний, но, помещенный в сырую камеру Лефортовской тюрьмы, куда специально нагнетался холод, вынужден был оговорить не только себя, но и других своих коллег по медицинскому поприщу. Однако вскоре Этингер скончался, не выдержав жестокого с ним обращения, но следователь Рюмин, который вел его дело, сумел перед смертью последнего добиться от того признания в том, что он, будучи консультантом Кремлевской больницы, заведомо неверно лечил секретаря ЦК Щербакова, что и привело к его смерти⁷⁵. Рюмин соединил полученные данные с информацией, в основе которой лежало давнее заявление Тимашук о неправильном лечении Жданова. Министру Абакумову эта версия показалась неубедительной, и тот даже обвинил следователя в непрофессионализме. Рюмин же пошел ва-банк и обратился с письмом непосредственно к Сталину, в котором обвинил министра в том, что тот препятствовал в расследовании «фактов вредительского лечения» Щербакова и якобы умышленно довел Этингера до смерти, чтобы его «террористическая деятельность осталась нерасследованной». Все это Рюмин делал из карьеристских соображений, что ему вполне удалось. Тем более что в падении Абакумова были заинтересованы влиятельнейшие члены Политбюро — Маленков, Берия и Хрущев (каждый по своим основаниям). Так что Абакумов был обречен. Он был арестован, но даже под пытками не подписал ни одного протокола его допроса. Рюмин пошел в гору. Он стал начальником Следственной части и, по инициативе Сталина, заместителем министра МГБ (министром был назначен партаппаратчик Игнатьев). Так стали раскручивать параллельно сразу два дела — «дело кремлевских врачей» и «дело ЕАК», где засевшие «еврейские националисты» (вместе с попавшим под их влияние Абакумовым) препятствовали раскрытию «террористических замыслов» против советского руководства⁷⁶. По первому были проведены аресты крупнейших врачей Лечебного управления Кремля, в том числе подозреваемые в неправильном лечении Щербакова и Жданова В. М. Виноградов, С. Е. Карпай, П. И. Егоров, В. Х. Василенко. В жернова репрессий попал и руководитель личной охраны Сталина преданный ему Н. С. Власик как непрореагировавший на заявление Л. Тимашук и ограничившийся передачей ее письма Абакумову. От него и Абакумова потянулась ниточка и к сотрудникам МГБ, на которых также обрушились репрессии. По постановлению ЦК от 11 июля 1951 г. «О неблагополучном положении в Министерстве государственной безопасности» была создана специальная следственная группа. Острие репрессий было направлено на чекистов-евреев. Были арестованы начальник спецбюро МГБ генерал Н. Эйтингон и другие руководящие работники министерства, например Е. Анцелиович, А. Свердлов, М. Белкин, Г. Майрановский, начальник следственной части по особо важным делам Л. Шварцман. Как и чекисты, так и врачи вследствие примененных к ним пыток признались в предъявленных им обвинениях.

Следует отметить, что вождь продолжал держать руку на пульсе сфальсифицированного в угоду ему и под его руководством дела и 10 января 1953 г. даже внес правку в статью «Правды» «Шпионы и убийцы под маской врачей», подготовленную для опубликования в том же номере газеты, в котором было обнародовано сообщение ТАСС (сталинская редакция усилила формулировку названия статьи — «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей»⁷⁷).

13 января 1953 г. все советские СМИ опубликовали сообщение ТАСС об аресте «врачей-вредителей»:

«Некоторое время тому назад органами госбезопасности была раскрыта террористическая группа врачей, ставивших своей целью, путем вредительского лечения, сокращать жизнь активным деятелям Советского Союза. В числе участников этой террористической группы оказались: профессор Вовси М. С., врач-терапевт; профессор Виноградов В. Н., врач-терапевт; профессор Коган М. Б., врач-терапевт; профессор Егоров П. И., врач-терапевт; профессор Фельдман А. И., врач-отоларинголог; профессор Этингер Я. Г., врач-терапевт; профессор Гринштейн A. M., врач-невропатолог; Майоров П. И., врач-терапевт.

Документальными данными, исследованиями, заключениями медицинских экспертов и признаниями арестованных установлено, что преступники, являясь скрытыми врагами народа, осуществляли вредительское лечение больных и подрывали их здоровье...

Преступники признались, что они, воспользовавшись болезнью товарища A. A. Жданова, неправильно диагностировали его заболевание, скрыв имевшийся у него инфаркт миокарда, назначили противопоказанный этому тяжелому заболеванию режим и тем самым умертвили товарища A. A. Жданова. Следствием установлено, что преступники также сократили жизнь товарища A. C. Щербакова, неправильно применяли при его лечении сильнодействующие лекарственные средства, установили пагубный для него режим и довели его таким путем до смерти.

Врачи-преступники старались в первую очередь подорвать здоровье советских руководящих военных кадров, вывести их из строя и ослабить оборону страны. Они старались вывести из строя маршала Василевского, адмирала Говорова, маршала Конева, генерала армии Штеменко, адмирала Левченко и др. Однако арест расстроил их злодейские планы, и преступникам не удалось добиться своей цели.

Установлено, что все эти врачи-убийцы, ставшие извергами человеческого рода, растоптавшие священное знамя науки и осквернившие честь деятелей науки, состояли в наемных агентах у иностранной разведки. Большинство участников террористической группы (Вовси, Коган, Фельдман, Гринштейн, Этингер и др.) были связаны с международной еврейской буржуазно-националистической организацией „Джойнт“, созданной американской разведкой якобы для оказания международной помощи евреям в других странах. На самом же деле эта организация проводит под руководством американской разведки широкую шпионскую, террористическую и иную подрывную деятельность в ряде стран, в том числе и в Советском Союзе. Арестованный Вовси заявил следствию, что он получил директиву „об истреблении руководящих кадров СССР“ из США от организации „Джойнт“ через врача в Москве Шимелиовича и известного еврейского буржуазного националиста Михоэлса. Другие участники террористической группы (Виноградов, Коган М. Б., Егоров) оказались давнишними агентами английской разведки.

Следствие будет закончено в ближайшее время (ТАСС)»⁷⁸.

Следствие действительно продолжалось. Но в дальнейший ход событий вмешалась последовавшая 5 марта смерть Сталина. Новое руководство страны понимало, что не только не хватало фальсифицированных доказательств для открытого судебного процесса (в успехе которого сомневался еще и Сталин), но и тайные расправы с врачами могут вызвать резкое неприятие Запада и ухудшение и так испортившихся с ним отношений. Кроме того, новое руководство (Берия, Маленков, Хрущев) старалось как можно быстрее избавиться от тяжкого наследия умершего вождя. Новые времена требовали новых решений. Буквально через несколько дней после смерти Сталина Берия (как министр внутренних дел и первый заместитель председателя Совета Министров СССР, т. е. в рамках своей компетенции) принял решение о прекращении следствия по «делу врачей». Арестованным было предложено объяснить, каким образом они дали против себя показания. Все они сослались на то, что к ним применялось физическое и психическое насилие и лишь по этой причине они оговорили себя и других в совершении преступлений, к которым они не были причастны. Получив эти показания, Берия 31 марта утвердил постановление о прекращении уголовного преследования в отношении всех подследственных, возложив всю ответственность на Рюмина, который признавался инициатором и организатором фальсифицированного «дела врачей», а также обвинив министра госбезопасности Игнатьева в том, что тот не осуществил должного контроля за действиями Рюмина по расследованию этого дела. Все арестованные по «делу врачей» были освобождены.

Так закончилось «дело врачей». Но не закончилось «дело чекистов». Президиум ЦК КПСС 3 апреля 1953 г. принял решение о привлечении «к уголовной ответственности работников бывшего МГБ СССР, особо изощрявшихся в фабрикации... провокационного дела и в грубейших нарушениях советских законов», особенно Рюмина как инициатора и руководителя указанной провокации (по распоряжению Берии он был арестован еще 16 марта). Именно на Рюмина повесили все грехи как умершего вождя, так и других представителей даже и в целом высшего руководства страны, с чьего одобрения и была затеяна эта серьезная провокация, но за ошибочную сталинскую национальную политику (это, конечно же, было перебором и преувеличением его роли). В «Правде» 6 апреля была дана такая оценка деятельности Рюмина: «Презренные авантюристы типа Рюмина сфабрикованным им следственным делом пытались разжечь в советском обществе, спаянном морально-политическим единством, идеями пролетарского интернационализма, глубоко чуждые социалистической идеологии чувства национальной вражды». Посаженный в холодный карцер Рюмин был вынужден признаться во всех действительных и мнимых грехах и 22 июля 1954 г. был расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного Суда СССР. Как говорится, награда нашла своего героя. Вслед за Абакумовым (почти два года пребывавшим в заключении) были арестованы и его заместители Цанава и Огольцов. 19 декабря 1954 г. Абакумов был расстрелян. Так же поступили и с бывшими руководителями Следственной части по особо важным делам МГБ СССР Леоновым и следователями по «делу ЕАК» Комаровым и Лихачевым⁷⁹.

Развал «дела кремлевских врачей» и расстрельная точка в деле «костоломов» — следователей и руководителей госбезопасности — свидетельствовали о том, что, во-первых, смерть диктатора сделала невозможным повторение репрессий масштаба 1937–1938 гг. Во-вторых, и то, и другое свидетельствовало о том, что после его смерти в руководстве партии и государства до предела обострилась борьба за власть среди наследников Сталина. И результаты этих дел были свидетельством того, что первое преимущество в этой борьбе было за Берией, Маленковым и Хрущевым, сумевшим «спрятать» свою причастность к творимым умершим вождем чудовищным беззакониям и прослыть предтечами возможных демократических преобразований в Советском государстве и партии. Однако, как показал дальнейший ход событий, казалось бы, возникшее содружество этих лидеров было кратковременным.

Дело Берии. По официальной версии, озвученной газетой «Правда» (от 10 июля 1953 г.), наконец-то был разоблачен враг народа — руководитель полицейского аппарата (объединявшего министерства госбезопасности и внутренних дел), первый заместитель председателя Совета Министров СССР, член Президиума ЦК КПСС Л. П. Берия: «На днях состоялся Пленум Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза. Пленум ЦК КПСС, заслушав и обсудив доклад Президиума ЦК — тов. Маленкова Г. М. „О преступных антипартийных и антигосударственных действиях Л. П. Берия, направленных на подрыв Советского государства в интересах иностранного капитала и выразившихся в вероломных попытках поставить Министерство внутренних дел СССР над Правительством и Коммунистической партией Советского Союза“, принял решение — вывести Л. П. Берия из состава ЦК КПСС и исключить его из рядов Коммунистической партии Советского Союза, как врага Коммунистической партии и советского народа». Согласно официальной же версии, Берия был арестован. Расследованием вмененных ему преступлений, продолжавшимся примерно полгода, руководил Генеральный прокурор СССР P. A. Руденко. Вместе с Берией к уголовной ответственности были привлечены его ближайшие сподвижники: В. Г. Деканозов — министр внутренних дел Грузинской СССР, В. З. Кобулов — заместитель министра внутренних дел СССР, П. Я. Мешик — министр внутренних дел Украины, С. А. Гоглидзе — начальник 3-го управления МВД СССР, Л. Е. Владзимирский — начальник Следственной части по особо важным делам МВД СССР. 17 декабря 1953 г. в «Правде» было помещено сообщение «В Прокуратуре СССР», в котором говорилось, что закончено следствие по делу Берии и также группы связанных с ним других заговорщиков.

Дело передавалось в созданное в этих целях Специальное судебное присутствие Верховного Суда СССР в составе: председательствующего — Маршала Советского Союза И. С. Конева, членов: председателя ВЦСПС Н. М. Шверника, первого заместителя Президиума Верховного Суда СССР Е. Л. Зейдина, генерала армии К. С. Москаленко, секретаря Московского обкома КПСС H. A. Михайлова, председателя Совета профсоюзов Грузии М. И. Кугавы, председателя Московского городского суда Л. А. Громова и заместителя министра внутренних дел СССР К. Ф. Лунева. Суд проходил в период с 18 по 23 декабря 1953 г. и закончился обвинительным приговором. Приводим основные фрагменты его содержательной части:

«Судебным следствием полностью подтверждены материалы предварительного следствия и обвинения, изложенного в обвинительном заключении.

Судебным следствием установлено, что, изменив Родине и действуя в интересах иностранного капитала, подсудимый Берия сколотил враждебную Советскому государству изменническую группу заговорщиков, в которую вошли связанные с Берия в течение многих лет совместной преступной деятельности подсудимые Меркулов, Деканозов, Кобулов, Гоглидзе, Мешик и Владзимирский. Заговорщики ставили своей преступной целью использовать органы Министерства внутренних дел против Коммунистической партии и Правительства СССР, поставить Министерство внутренних дел над Партией и Правительством для захвата власти, ликвидации советского рабоче-крестьянского строя, реставрации капитализма и восстановления господства буржуазии.

...Используя свое служебное положение в органах НКВД — ГБ — МВД, подсудимые... занимались истреблением честных, преданных делу Коммунистической партии и советской власти кадров.

Насаждая произвол и беззаконие, участники заговора на протяжении ряда лет производили аресты невиновных людей, от которых затем путем применения избиений и пыток вымогались ложные показания о совершенных или готовящихся контрреволюционных преступлениях.

Как установлено судом, подсудимые... лично избивали и истязали арестованных невиновных людей, а также отдавали приказы о применении массовых избиений и истязаний арестованных подчиненным им работникам НКВД — МГБ...

...Вплоть до своего ареста Берия поддерживал и расширял тайные связи с иностранными разведками. Действуя как иностранный шпион, Берия использовал в своих преступных целях и других агентов иностранных разведок, оберегая их от разоблачения и заслуженной кары.

Судом установлены факты прямого покровительства, оказываемого подсудимым Берия с помощью подсудимого Кобулова и Деканозова преступникам, изобличенным в измене Родине и шпионской деятельности в пользу германской и английской разведок.

...Будучи морально разложившимся человеком, Берия сожительствовал с многочисленными женщинами, в том числе связанными с сотрудниками иностранных разведок.

Кроме того, доказаны факты совершения Берия нескольких преступлений и злоупотреблений властью.

Судом установлено, что Берия совершал изнасилования женщин...

...Персонально суд считает доказанной виновность подсудимого Берия в измене Родине, организации антисоветской заговорщической группы в целях захвата власти и установления господства буржуазии, совершении террористических актов против преданных Коммунистической партии и народу политических деятелей, активной борьбе против революционного рабочего движения в Баку в 1919 году, когда Берия состоял на секретно-агентурной должности в контрразведке контрреволюционного мусаватистского правительства в Азербайджане и был связан с иностранной разведкой до момента разоблачения и ареста, т. е. в преступлениях, предусмотренных ст.ст. 58-1 „б“, 58-8, 58-13, 58-11 Уголовного кодекса РСФСР. Кроме того, подсудимый Берия совершал преступления, предусмотренные частью 2 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 января 1949 года „Об усилении ответственности за изнасилование“.

Виновность подсудимых Меркулова, Деканозова, Кобулова, Гоглидзе, Мешика и Владзимерского суд считает установленной в измене Родине, совершении террористических актов и участии в антисоветской, изменнической, заговорщической группе, т. е. в преступлениях, предусмотренных ст.ст. 58-1 „б“, 58-8, 58-11 Уголовного кодекса РСФСР…

...Суд приговорил

1. Берия Лаврентия Павловича... по совокупности совершенных им преступлений к высшей мере уголовного наказания — расстрелу с конфискацией всего лично ему принадлежавшего имущества.

2. Меркулова В. К., 3. Деканозова В. Г., 4. Кобулова Б. З., 5. Гоглидзе С. А., 6. Мешика Л. Я. и 7. Владзимирского Л. Е. ...по совокупности совершенных ими преступлений, всех к высшей мере уголовного наказания — расстрелу, с лишением их воинских званий, орденов и наград и с конфискацией всего лично им принадлежащего имущества.

Приговор окончательный и обжалованию не подлежит»⁸⁰.

23 декабря, после оглашения приговора, председатель Специального судебного присутствия И. С. Конев издал письменное распоряжение коменданту Специального судебного присутствия генерал-полковнику П. Ф. Батицкому немедленно привести приговор в исполнение в отношении Л. П. Берии. На этом распоряжении, отпечатанном на машинке, чернилами сделана запись: «Приговор приведен в исполнение в 19:50 23 декабря 1953 г. Батицкий...» В деле имеется также рукописный акт, в котором сказано, что приговор приведен в исполнение П. Ф. Батицким в присутствии Генерального прокурора СССР P. A. Руденко и генерала армии К. С. Москаленко, подписанный указанными лицами. Приговор в отношении шести других осужденных приведен в исполнение в 21:20 того же дня (его привели в исполнение заместитель министра внутренних дел СССР Лунев и заместитель Главного военного прокурора Китаев)⁸¹.

Такова официальная версия рассматриваемого события. В ее основе — описание ареста Берии Хрущевым. Оно общеизвестно. Хрущев увидел, что Берия замышляет захват власти, и решил опередить заговорщика. Убедил в необходимости его задержания и ареста наиболее влиятельных членов правительства и партии: Маленкова (главу правительства), Ворошилова (председателя Президиума Верховного Совета СССР), Молотова (министра иностранных дел). К непосредственному выполнению задуманного Хрущев подключил военных: министра обороны Булганина, маршала Жукова и нескольких генералов, в том числе командующего войсками Московского округа противовоздушной обороны Москаленко. По версии Хрущева, арест Берии непосредственно произвел с помощью генералов Жуков в Кремле на заседании Президиума ЦК КПСС (или на заседании Президиума Совета Министров СССР, что в принципе было одно и то же по своему персонифицированному составу). После этого он был препровожден в подземный командный пункт штаба МВД, где он якобы и содержался при проведении следственных действий⁸².

Частично эта версия подтверждается некоторыми документами. Здесь и протокол указанного заседания (№ 10 от 26 июня 1953 г.), и воспоминания военного прокурора Сухомлинова, приводящего показания машинистки штаба МВО Е. Козловой о нахождении Берии под стражей именно там, и устный рассказ Батицкого (со слов журналиста А. Котенева) о пребывании Берии под следствием в бункере штаба МВО, и тексты писем самого Берии из бункера Маленкову (от 1 июля 1953 г.) и в Президиум ЦК (от 2 июля 1953 г.) к близким товарищам по партии с просьбой «вмешаться и невиновного своего старого друга не губить»⁸³, и не раз опубликованный текст приговора (приводившийся выше) по делу Берии, и показания самого Берии на суде (включая его последнее слово)⁸⁴.

Вместе с тем уже после горбачевской перестройки (особенно в последние годы) на основании осмысливания тех же материалов эта официальная версия категорически отвергается. Так, Е. Прудникова считает, что никакого ареста Берии и суда над ним не было, что перечисленное выше — фальшивка (в подтверждение автор приводит ряд заслуживающих внимания доводов), что Берия был убит накануне заседания Президиума ЦК КПСС и решение этого органа было принято уже после его смерти. Этому предшествовал штурм особняка Берии, куда он приехал пообедать перед заседанием Президиума ЦК КПСС (со ссылкой на воспоминания некоторых компетентных свидетелей происшедшего, например Б. Л. Ванникова)⁸⁵. Примерно так же эти события освещаются и в книге сына Берии Серго Берии⁸⁶.

Отмахнуться от неофициальной версии просто так нельзя. Она требует надлежащей официальной проверки в точном соответствии с уголовно-процессуальным законом и привлечением необходимых специалистов в области криминалистики.

В нашей же возможности — дать комментарий (уголовно-правовой) обвинения, представленного Берии, и судебного приговора по его делу.

Оставим без внимания его обвинение в «моральном разложении, „выразившемся“ в сожительстве с многочисленными женщинами» (даже в сталинском уголовном законодательстве подобное не признавалось преступлением) и в изнасиловании несовершеннолетней (это вопрос установления фактических обстоятельств, и, следовательно, правильность квалификации связана лишь с их доказанностью). Другое дело, квалификация его действий как государственных (контрреволюционных) преступлений. Суд «примерил» к нему четыре статьи УК РСФСР 1926 г. об ответственности за эти преступления. Начнем с первой — самой тяжкой по наказанию. Это ст. 58.1 «б» «Измена Родине, т. е. действия, совершенные гражданином Союза ССР в ущерб военной мощи Союза ССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории, как то: шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство за границу или перелет за границу», «совершенные военнослужащими». Из всего набора действий, образующих состав измены Родине, Берии было предъявлено обвинение в шпионаже. На чем строилось (судя по приговору) это обвинение? На том, что, оказывается, еще в 1919 г. он стал агентом мусаватистской контрразведки, в 1920 г. — агентом грузинского меньшевистского правительства. Из его биографии вытекает, что в 1920 г. Берия арестовывался сотрудниками ЧК Азербайджана (факт этот он тщательно скрывал, не упоминая о нем в своих анкетах и автобиографии). Но (!) буквально сразу же после ареста назначается начальником этого (арестовавшего его) отдела ЦК, а затем в том же году и начальником этого же отдела — заместителем председателя Азербайджанской ЦК. Согласитесь, что для обвинения его в шпионаже против СССР, мягко говоря, чего-то не хватает. Ну а дальнейшая его шпионская деятельность? В пользу кого, разведок каких иностранных государств? Увы, в приговоре по этому делу конкретного ответа на поставленный вопрос не содержится. Как отмечалось, есть туманная формулировка: «Во все последующие годы, вплоть до своего ареста, Берия поддерживал и расширял тайные связи с иностранными разведками. Действуя как иностранный шпион, Берия использовал в преступных целях и других агентов иностранных разведок, оберегая их от разоблачения и заслуженной кары». То есть обвинение Берии в шпионаже не подтверждено фактическими доказательствами. Вспомним, что, например, в первом процессе по делу Бухарина на этот счет все было ясно: подсудимый сам признал, что был завербован и немецкой, и японской, и польской разведками и являлся их шпионом, а здесь нет даже этого. Это вполне понятно. Какого бы масштаба преступным монстром подсудимый ни являлся, обвинение его в шпионаже как разновидности измены Родине есть нелепость. И обвинение в таком преступлении снижает подлинную трагичность тех событий.

Вторая статья — ст. 58.8 УК РСФСР — «Совершение террористических актов, направленных против представителей Советской власти или деятелей революционных рабочих и крестьянских организаций, и участие в выполнении таких актов, хотя бы и лицами, не принадлежащими к контрреволюционной организации». В отличие от первого обвинения, в отношении второго в приговоре приводится немало примеров либо конкретных террористических актов (например, в отношении родственников С. Орджоникидзе), либо его общей террористической деятельности. То, что Берия был одним из наиболее активных участников (а после Ежова — наиболее активным) сталинского террора 1930-х гг., — очевидно. Но в плане уголовно-правовой квалификации и здесь наблюдается значительная натяжка. Террористический акт как контрреволюционное (государственное) преступление предполагал такой обязательный признак его субъективной стороны, как конкретную, определенную, специальную цель. В соответствии со ст. 58.8 «контрреволюционным признается всякое действие, направленное к свержению, подрыву или ослаблению власти рабоче-крестьянских советов и избранных ими на основании Конституции Союза ССР и конституций союзных республик, рабоче-крестьянских правительств Союза ССР, союзных и автономных республик или к подрыву или ослаблению внешней безопасности Союза ССР и основных хозяйственных, политических и национальных завоеваний пролетарской революции». Очевидно, что, осуществляя террор, ни Сталин, ни его преданнейшие исполнители (ни Ежов, ни Берия) не преследовали свержение советской власти. Это абсурд и ахинея вместе взятые. Они творили величайшие беззакония, но, по терминологии действовавшего тогда Уголовного кодекса, это иные, нежели террористические акты, преступления. Это в первую очередь преступление, предусмотренное ч. 2 ст. 110 УК РСФСР, — «превышение власти или служебных полномочий, т. е. совершение действий, явно выходящих за пределы прав и полномочий, представленных законом совершившему их», если это «сопровождалось, сверх того, насилием, применением оружия или мучительными и оскорбляющими личное достоинство потерпевшего действиями». Именно под эту статью УК подпадают такие действия Берии и осужденных вместе с ним его ближайших помощников, отраженные в приговоре как: «насаждая произвол и беззаконие», они «на протяжении ряда лет производили аресты невиновных людей, от которых затем путем применения избиений и пыток вымогались ложные показания о совершенных или готовящихся контрреволюционных преступлениях. Как установлено судом, подсудимые (первым названо имя Берии. — А. Н.) ...лично избивали и истязали арестованных невиновных людей, а также отдавали приказы о применении массовых избиений и истязаний арестованных подчиненным им работникам НКВД — МВД». Уголовно-правовой оценке таких действий вполне отвечает и ч. 2 ст. 115 УК «Принуждение к даче показаний при допросе путем применения незаконных мер со стороны производящего допрос лица...» (в тех случаях, когда такой допрос проводился лично подсудимым или по его инициативе [указанию]). Приведем данные на этот счет И. Н. Кузнецова: «При просмотре 300 архивных дел в архиве МВД Грузинской ССР Прокуратурой СССР обнаружено более 120 резолюций Берии на отдельных протоколах допроса и на бланках служебных записок. Они подтверждают, что в 1927–1938 гг. Берия выступал инициатором применения массовых незаконных арестов и незаконных методов следствия. Вот некоторые образчики его резолюций: „крепко излупить Жужанова Л. Б.“, „всех проходящих арестовать“, „основательно допросить“, „допросить крепко“, „взять крепко в работу“, „взять в работу... и выжать все“... и много других циничных указаний. Из многочисленных показаний арестованных по делу Берии видно, что резолюции типа „крепко допросить“ или „основательно взять в работу“ означали приказ о применении избиений и пыток... Судебный процесс над Берией еще раз подтвердил, что в 1939–1940 гг. арестованных продолжали избивать по его указанию. Он и лично избивал их. По показаниям Мамулова, в приемной Берии в письменном столе хранились резиновые палки и другие предметы для избиения»⁸⁷.

Все это так. Но сразу же после смерти Сталина Берия решился на кардинальное изменение уголовной политики. Он прекрасно осознавал, что без Сталина продолжать в том же духе невозможно, и предпринял шаги по либерализации уголовной политики, списав Большой (и иной) террор на умершего вождя (и в этом плане его взгляды ничем не отличались от представлений на этот счет Хрущева: нажить политический капитал на разоблачении как культа умершего вождя, так и творившегося под его руководством произвола). Разумеется, основными в этом плане мотивами были (как и Хрущева) карьеристские побуждения, а именно стремление не только сохранить, но и упрочить в новых условиях свою власть. Однако объективно это были шаги к демократизации Советского государства. И инициатива в этом принадлежала Берии. Сразу же после того, как он возглавил объединенное МВД (слившееся с МГБ), он начал пересмотр основных послевоенных дел. По его инициативе Президиум ЦК КПСС 3 апреля 1953 г. принял решение о реабилитации арестованных врачей и членов их семей и о привлечении к уголовной ответственности работников бывшего МГБ, виновных в фальсификации «дела врачей», а 4 апреля 1953 г. Берия издал приказ «О запрещении применения к арестованным каких-либо мер принуждения и физического воздействия». Чуть позже он «предложил ликвидировать экономическую основу ГУЛАГа, передав в ведение соответствующих министерств строительные, гидротехнические, рудные, лесные и прочие подразделения МВД»⁸⁸, что впоследствии и было осуществлено на практике.

В этом же ключе надо рассматривать и осуществленную по инициативе Берии известную амнистию 1953 г. (юридическое содержание которой рассмотрено нами при анализе уголовного законодательства того времени). Реализация ее обернулась беспределом уголовников (на политических осужденных она не распространялась), выпущенных на свободу (в художественной форме достаточно правдиво эти события изображены в кинофильме «Холодное лето 53-го»). Память об этой амнистии до сих пор жива. В связи с чем народное правосознание отвергает любую амнистию.

Третье обвинение связывается с якобы нарушением ст. 58.11 УК РСФСР, формирующей следующий состав преступления: «Всякого рода организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению предусмотренных в настоящей главе (т. е. гл. 1 Особенной части УК РСФСР 1926 г. «Преступления государственные». — А. Н.) преступлений, а равно участие в организации образований для подготовки или совершения одного из преступлений, предусмотренных настоящей главой». Это обвинение также бьет мимо цели. Глава 1 состояла из двух параграфов: 1-го — «Контрреволюционные преступления» и 2-го — «Особо для Союза ССР опасные преступления против порядка управления». В действиях Берии и его сообщников, как уже отмечалось, нет состава ни измены Родине, ни другого состава контрреволюционного (государственного) преступления ввиду отсутствия в их действиях контрреволюционной цели. В соответствии с ч. 2 ст. 59.1 УК «особо опасными для Союза ССР преступления против порядка управления признаются те, совершенные без контрреволюционных целей, преступления против порядка управления, которые колеблют основы государственного управления и хозяйственной мощи Союза ССР и союзных республик». Обвинение и в этих преступлениях довольно проблематично. Сталинский террор и произвол в сфере деятельности органов внутренних дел, государственной безопасности и судебной деятельности изначально был предназначен не для расшатывания основ государственного управления и хозяйственной мощи государства, а, напротив, по субъективному представлению его вождей, для их укрепления. Террор этот был нужен им для ускоренной индустриализации промышленности страны и коллективизации сельского хозяйства, что и предопределяло создание мощной системы ГУЛАГа как одного из средств получения дешевой рабочей силы и, следовательно, снижения экономических затрат, требующихся для обеспечения «великих строек» социализма. И здесь уголовно-правовой квалификации мешает характеристика субъективной стороны действий Берии и его ближайших помощников.

Наконец, последняя обвинительная статья — ст. 58.13 УК РСФСР «Активные действия или активная борьба против рабочего класса и революционного движения, проявленные на ответственной или секретной (агентура) должности при царском строе или у контрреволюционных правительств в период гражданской войны». Вменение подсудимому этого преступления также достаточно проблематично. Хотя бы по одной причине. Как уже отмечалось, инкриминируемые ему в этом плане такие действия, как работа в 1919–1920 гг. в мусаватистской контрразведке и контрразведке грузинского меньшевистского правительства, плохо согласуются с тем, что сразу же после этого он становится одним из руководителей ЦК Азербайджана.

Таким образом, основным преступлением Берии как руководителя органов внутренних дел и госбезопасности является его непосредственное участие в осуществлении незаконных арестов, незаконных методов ведения следствия, в побоях, истязаниях арестованных, фабрикации фальшивых уголовных дел и обеспечении тем самым вынесения незаконных приговоров (как судебными, так и внесудебными органами). И эта деятельность (как и инициатива или прикосновенность к ней Сталина), как уже отмечалось, подлежит квалификации по ч. 2 ст. 110 УК РСФСР как превышение власти или служебных полномочий при отягчающих обстоятельствах. С этим тесно переплетаются и наиболее тяжкие преступления, совершенные лично Берией, но в которых по известным причинам он принципиально не был обвинен. Это его резолюции на смертельных списках, т. е. либо его (как Сталина, Молотова, Хрущева и других соратников вождя) «визы» на таких списках, либо непосредственное составление таких списков (т. е. его предложения о применении к невиновным людям смертной казни). А это с точки зрения уголовного законодательства того времени — соучастие в убийстве. В соответствии же с ч. 2 ст. 136 УК убийство, совершенное военнослужащим при особо отягчающих обстоятельствах, с 1 сентября 1934 г. влекло за собой высшую меру наказания — расстрел.

Наконец, одним из самых тяжких преступлений, лежащих на совести Берии, как и Сталина (разумеется, обвинение в совершении которого ему не предъявлялось), была организация депортации народов, насильственной и жестокой по способам, — немцев Поволжья, карачаевцев, чеченцев, ингушей, калмыков, крымских татар и др. Число переселенцев некоторые исследователи определяют в 650 тысяч⁸⁹. Обозреватель «Российской газеты» А. Юрков (со ссылкой на документы ГКО, НКВД и HКГБ) приводил иные данные. Во время войны было депортировано: немцев — 568 825 человек, чеченцев и ингушей — 467 365, карачаевцев — 64 017, балкарцев — 35 829, переселенных из Крыма — 216 943, калмыков — 83 688, ссыльнопоселенцев из Прибалтики и Молдавии — 47 406 человек. Уже после войны только из Латвии была вывезена 41 862 человека (в том числе 10 919 детей)⁹⁰. Процесс депортации проходил с неимоверной жестокостью по отношению к высылаемым, что приводило к их массовой гибели. Так, согласно документам НКВД, лишь при транспортировке депортируемых чеченцев и ингушей умерло 1272 человека (и это без учета умерших уже в местах высылки)⁹¹. По терминологии современного международного уголовного права (и УК РФ 1996 г.) — это типичный геноцид. Однако все это было до возникновения соответствующих норм международного права об определении такого преступления и в соответствии с законами своего времени охватывается соучастием в убийстве и превышении власти и служебных полномочий.

Все попытки последних лет представить Берию в качестве успешного «менеджера» (включая его роль в организации и исполнении атомного проекта), как предтечи перестройки и нового мышления в политике, насквозь тенденциозны и фальшивы. С точки зрения закона и морали этот эффективный «менеджер» является преступником, чудовищным монстром, палачом и убийцей.

Чудовищные по своему цинизму преступления Сталина и партийно-государственной верхушки его режима по отношению к получившим увечья на фронтах Великой Отечественной войны. Чтобы обозвать «великого кормчего» советской эпохи преступником, вовсе не обязательно обвинять его в самых тяжких преступлениях, например в организации голода как результата коллективизации, фабрикации судебных и внесудебных дел невиновных как разновидности его участия в массовых убийствах. Есть преступления, не наказываемые смертной казнью, но поражающие своей безнравственностью не меньше, чем те же убийства. И в совершении таких преступлений со всей яркостью проявляется преступность их совершивших — преступность как имманентное свойство их личности. К ним вполне можно отнести, например, принятое после войны решение о задержании и направлении в дома инвалидов с особым режимом, из которых они не смогли бы убежать, тех вернувшихся с фронта калеками участников войны, которые не сумели приспособиться к мирной жизни, были обузой для родственников, просили милостыню на городских улицах, вокзалах, базарах. Советское руководство считало, что такие люди позорят страну-победительницу. С. Цыганкова приводит такие данные правоохранительных органов того времени: во втором полугодии 1951 г. было задержано 107 766 нищих, в 1952 г. — 156 817 человек, в 1953 г. — 182 342 человека, среди которых инвалиды войны и труда составляли 70%. Такой закрытый «дом» был, например, создан на острове Валаам, куда были помещены 770 инвалидов⁹².

На языке действовавшего тогда уголовного права такое преступление названия не имело, однако преступный цинизм родивших подобные преступления не может не поражать.

Отражение преступности и наказуемости в публицистике и художественной литературе. Самая страшная и трагическая для народа война отодвинула на время создание масштабных художественных произведений об этом событии. Многие из писателей ушли на фронт, чтобы в качестве военных корреспондентов в жанре публицистики донести до солдат и офицеров, сражающихся на передовой, и не менее героических тружеников тыла (в основном женщин и подростков, заменивших на производстве мужчин, ушедших на фронт) суровую правду. Их очерки и статьи во фронтовых и центральных изданиях были подчинены одной цели — сплотить народ на борьбу со страшным врагом, воспитать к нему чувство ненависти и стремление бороться с ним «не на жизнь, а на смерть», чувство священной мести за неимоверные злодеяния немецко-фашистских захватчиков. В связи с этим в первые годы войны тема преступности получила закономерное отражение как правдивое изображение преступлений офицеров и солдат вермахта на захваченной им советской земле. В этом отношении на первое место выходит публицистика Ильи Эренбурга, ставшего корреспондентом «Красной звезды». В таком же ключе следует назвать и очерки М. А. Шолохова (например, очерк «Наука ненависти»), А. Н. Толстого, К. Симонова, А. Твардовского и других крупных писателей. Эта же тема начинает звучать и в их художественных произведениях. О зверствах гитлеровцев писал и Б. Л. Горбатов в повести «Непокоренные». Приведем, например, полностью стихотворение К. Симонова «Если дорог тебе твой дом»:

Если дорог тебе твой дом,
Где ты русским выкормлен был,
Под бревенчатым потолком,
Где ты, в люльке качаясь, плыл;
Если дороги в доме том
Тебе стены, печь и углы,
Дедом, прадедом и отцом
В нем исхоженные полы;

Если мил тебе бедный сад
С майским цветом, с жужжаньем пчел
И под липой сто лет назад
В землю вкопанный дедом стол;
Если ты не хочешь, чтоб пол
В твоем доме фашист топтал,
Чтоб он сел за дедовский стол
И деревья в саду сломал...

Если мать тебе дорога —
Тебя выкормившая грудь,
Где давно уже нет молока,
Только можно щекой прильнуть;
Если вынести нету сил,
Чтоб фашист, к ней постоем став,
По щекам морщинистым бил,
Косы на руку намотав;
Чтобы те же руки ее,
Что несли тебя в колыбель,
Мыли гаду его белье
И стелили ему постель...

Если ты отца не забыл,
Что качал тебя на руках,
Что хорошим солдатом был
И пропал в карпатских снегах,
Что погиб за Волгу, за Дон,
За отчизны твоей судьбу;
Если ты не хочешь, чтоб он
Перевертывался в гробу,
Чтоб солдатский портрет в крестах
Взял фашист и на пол сорвал
И у матери на глазах
На лицо ему наступал...

Если ты не хочешь отдать
Ту, с которой вдвоем ходил,
Ту, что долго поцеловать
Ты не смел, — так ее любил, —
Чтоб фашисты ее живьем
Взяли силой, зажав в углу,
И распяли ее втроем,
Обнаженную, на полу;
Чтоб досталось трем этим псам
В стонах, в ненависти, в крови
Все, что свято берег ты сам
Всею силой мужской любви...

Если ты фашисту с ружьем
Не желаешь навек отдать
Дом, где жил ты, жену и мать,
Все, что родиной мы зовем, —
Знай: никто ее не спасет,
Если ты ее не спасешь;
Знай: никто его не убьет,
Если ты его не убьешь.
И пока его не убил,
Ты молчи о своей любви,
Край, где рос ты, и дом, где жил,
Своей родиной не зови.
Пусть фашиста убил твой брат,
Пусть фашиста убил сосед, —
Это брат и сосед твой мстят,
А тебе оправданья нет.
За чужой спиной не сидят,
Из чужой винтовки не мстят.
Раз фашиста убил твой брат, —
Это он, а не ты солдат.

Так убей фашиста, чтоб он,
А не ты на земле лежал,
Не в твоем дому чтобы стон,
А в его по мертвым стоял.
Так хотел он, его вина, —
Пусть горит его дом, а не твой,
И пускай не твоя жена,
А его пусть будет вдовой.
Пусть исплачется не твоя,
А его родившая мать,
Не твоя, а его семья
Понапрасну пусть будет ждать.
Так убей же хоть одного!
Так убей же его скорей!
Сколько раз увидишь его,
Столько раз его и убей!

                                        1942 г.

Чуть позже и вполне закономерно в художественной литературе находит свое отражение и второй аспект освещения проблемы преступности и наказуемости в годы войны. Это тема измены и предательства, как отмечалось, случавшихся не так уж и редко. Здесь уместно упомянуть, например, и роман Л. Фадеева «Молодая гвардия» (к сожалению, при написании романа у писателя не было достоверных сведений о предателе из числа молодогвардейцев, в результате чего таким клеймом несправедливо отмечен один из молодогвардейцев, за которым легко угадывался его прототип), и пьесу Л. Леонова «Нашествие», и другие заметные произведения той поры.

Разумеется, с позиции сегодняшнего времени можно упрекнуть едва ли не всех писавших в то время о войне литераторов в недостаточной правдивости отображения в их произведениях всех трудностей войны, в затушевывании неимоверных при этом потерь, в том, что впоследствии будет названо ценой победы. Да, конечно, этот аспект найдет свое отражение в литературе значительно позже, в произведениях тех участников войны, которые, вернувшись живыми, сумели поведать виденное и пережитое ими в художественной форме. Это то, что было названо «лейтенантской прозой», — произведения В. Некрасова, Ю. Бондарева, А. Ананьева, К. Воробьева и др. И уже значительно позже появились масштабно-эпические произведения о войне, например «Живые и мертвые» К. Симонова, произведения В. Быкова, «Жизнь и судьба» В. Гроссмана, «Прокляты и убиты» В. Астафьева. Однако упрекать писателей — военных корреспондентов и других литераторов (не важно, какого масштаба) в одностороннем изображении войны было бы и наивно, и неисторично. В ту пору ими сказано именно то, что надо было сказать для будущей, совсем еще не близкой Победы.

В послевоенный период тема преступления и наказания стала практически исчезать из художественной литературы. В полном соответствии с основными принципами социалистического реализма, с точки зрения господствующей идеологии литература и искусство должны отражать самое лучшее, что заключалось в социалистическом строительстве и что побуждало бы к новым трудовым подвигам и свершениям. Преступность же не вписывалась в эти жесткие идеологические рамки. Она есть пережиток прошлого, пережиток капитализма. Преступность обречена на скорое исчезновение. Так что это не тема для настоящего литературного произведения. Такая тенденция продолжалась вплоть до хрущевской оттепели. В это время традиция эта была нарушена. Но только в одном смысле. Тема преступления и наказания стала озвучиваться лишь как попытка отразить на страницах художественной литературы правду о сталинских репрессиях, о Большом терроре 1930-х гг., и в виде исключения (например, роман А. Дудинцева «Не хлебом единым») — о репрессиях послевоенного времени. Для отражения же в искусстве и литературе общеуголовной преступности и наказуемости время еще не дошло. Оно наступит лишь при горбачевской перестройке.

Развитие теории уголовного права о преступлении и наказании. Теоретическая разработка учения о преступлении и наказании продолжалась и в условиях начавшейся Великой Отечественной войны (1941–1945). Разумеется, основное внимание в этот период было обращено на исследование борьбы с воинскими преступлениями и преступлениями против обороны СССР. Можно сказать, что были заложены начала военно-уголовного права как специфической отрасли уголовного права. В качестве основных работ, посвященных этой проблеме, можно назвать следующие: «Советское военно-уголовное право» В. М. Чхиквадзе, M. Л. Савицкого (М., 1941); «Уголовная ответственность за дезертирство» и «Преступления военного времени» В. Д. Меньшагина (М., 1942), «Воинские преступления» М. М. Исаева, Б. С. Утевского (М., 1942). Центром разработки проблем военно-уголовного права явилась Военно-юридическая академия.

После окончания Великой Отечественной войны теория уголовного права вернулась к разработке основных традиционных проблем Общей и Особенной частей уголовного права. В первую очередь это касается развития учения об основаниях уголовной ответственности и о составе преступления. В 1946 г. была опубликована монография А. Н. Трайнина «Учение о составе преступления» (М., 1946). В ней впервые в советской юридической науке были комплексно рассмотрены все вопросы учения о составе преступления, в том числе классификация составов преступления, соотношения элементов состава преступления с признаками понятия преступления. В духе своего времени значительное место в книге было уделено критике буржуазных теорий о составе преступления. Книга породила оживленную дискуссию в уголовно-правовой науке. Основное возражение вызвала позиция автора, заключавшаяся в том, что он выносил общественную опасность за пределы состава преступления, что фактически лишало состав преступления значения основания уголовной ответственности. Спорным признавалось и выделение А. Н. Трайниным двух элементов состава преступления — вины и причинной связи — в качестве самостоятельных оснований уголовной ответственности⁹³.

Монография А. H. Трайнина выдержала три издания (кроме первоначального, еще в 1951 и 1957 гг.). Во втором издании автор выдвинул положения о том, что «вина выступает в социалистическом уголовном праве в двух качествах: в качестве элемента состава преступления и в качестве основания уголовной ответственности. Последнее им обосновывалось следующим образом: “Именно эта, в основе своей классовая, моральная оценка психического состояния лица и сообщает вине значение основания уголовной ответственности„»⁹⁴. Последнее вызвало определенные возражения в теории уголовного права ввиду переоценки оценочного содержания вины и уголовной ответственности⁹⁵.

Почти в это же время (на год позже) вышла из печати книга Б. C. Утевского «Вина в советском уголовном праве» (М., 1950). В ней он вводил понятие общего основания уголовной ответственности, под которым понимал не состав преступления, а вину в самом ее широком понимании. «Понятие вины как общего основания уголовной ответственности гораздо шире и богаче, чем понятие вины как субъективной стороны состава преступления. Вина как общее основание уголовной ответственности включает в себя и вину как субъективную сторону преступления. Но она включает в себя и многое другое»⁹⁶ (в том числе и состав преступления). Эти же взгляды автор развивал и в макете учебника «Общая часть советского уголовного права», опубликованного для обсуждения⁹⁷. Близкие взгляды на вину и ответственность высказал А. Я. Вышинский («Вина есть основа ответственности»)⁹⁸.

Взгляды А. Н. Трайнина и Б. С. Утевского по вопросам основания уголовной ответственности были подвергнуты критике в юридической печати (например, в редакционных статьях журнала «Советское государство и право», «Социалистическая законность», а также в работах В. И. Курляндского, А. Б. Сахарова, Я. М. Брайнина, Б. С. Маньковского и других авторов)⁹⁹.

Самым главным итогом указанной дискуссии следует считать то, что в ходе ее в качестве одного из основополагающих принципов социалистической законности был признан принцип признания состава преступления (как совокупности установленных уголовным законом признаков, характеризующих общественно опасное деяние в качестве преступления) как единственное основание для привлечения лица к уголовной ответственности. Такой вывод, в частности, получил свое воплощение в учебнике по Общей части советского уголовного права¹⁰⁰. И хотя до реализации этого принципа в правоприменительной практике было еще далеко, именно эта теоретическая конструкция явилась своеобразным маяком на пути преодоления в дальнейшем грубейших нарушений принципов законности в осуществлении правосудия по уголовным делам.

В послевоенный период заметным оживлением в теории уголовного права явилось исследование оснований уголовной ответственности и состава преступления, что продолжалось в направлении уточнения установления причинной связи и вины, а также специфического содержания предварительной и совместной преступной деятельности. В основу учения о причинной связи были положены взгляды A. A. Пионтковского, высказанные еще в послевоенные годы и во время войны¹⁰¹ и выражающиеся в разграничении им необходимых и случайных последствий деяния лица и в том, что лицо может быть привлечено к уголовной ответственности лишь за те последствия, которые с необходимостью вытекают из его действий. Эта концепция была поддержана многими видными представителями уголовно-правовой науки¹⁰². К теории необходимого причинения присоединился Н. Д. Дурманов, вместе с тем уточнивший, что все действия, вызвавшие определенный преступный результат, следует подразделять на действие-причину и действие-условие. И лишь лица, совершившие действие-причину, считаются причинно связанными с преступным результатом и при наличии у них вины подлежат уголовной ответственности (на действия-условия этот вывод не распространяется)¹⁰³. Близкую к этой позицию заняла Т. В. Церетели в докторской диссертации «Причинная связь в уголовном праве», защищенной в 1949 г.¹⁰⁴

С резкой критикой теории необходимого причинения выступил В. Н. Кудрявцев. В статье «К вопросу о причинной связи в уголовном праве» он заявлял, что «всякое виновное причинение влечет ответственность, независимо от того, является ли причинная связь между действиями лица и общественно опасными последствиями необходимой или случайной»¹⁰⁵. При этом он связывал необходимую причинную связь с виной в форме прямого умысла, а случайную — с косвенным умыслом и самонадеянностью.

В это же время А. Н. Трайнин выступил с обоснованием новой теории причинной связи — теории степени причинения. По его мнению, все действия, вызвавшие определенный преступный результат, необходимо различать по степени причинения. В связи с этим одни действия следует признавать главной причиной, а другие — незначительной. Последние не должны браться в расчет при установлении причинной связи¹⁰⁶. Однако по каким критериям те или иные действия следует считать главными, а какие — второстепенными, А. Н. Трайнин не определял. В принципе, теорию степени причинения можно рассматривать как разновидность теории необходимого причинения.

Интерес к проблеме вины и ее роли в уголовной ответственности был вызван появлением работ Т. Л. Сергеевой, посвященных преступной небрежности. По мнению автора, при решении вопроса о привлечении лица к уголовной ответственности в случае совершения им преступления, совершенного по небрежности, наряду с объективным критерием необходимо руководствоваться еще и субъективным критерием, заключающимся в ответе на вопрос, «могло ли лицо в конкретной ситуации предвидеть возможность наступления общественно опасных последствий»¹⁰⁷ (впоследствии это положение стало общепризнанным в теории и даже воспринято законодателем — в Основах уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1958 г.). Проблемы преступной небрежности были развиты также в работах В. А. Владимирова, A. C. Никифорова и других авторов¹⁰⁸.

В работах М. М. Исаева, A. A. Пионтковского, В. Я. Лифшица, И. Г. Гурвича и других авторов исследовались проблемы косвенного умысла и его отличие от прямого умысла и преступной самонадеянности¹⁰⁹.

Заметным явлением в исследовании субъективной стороны преступления явилась монография В. Ф. Кириченко «Значение ошибки по советскому уголовному праву» (M., 1952)¹¹⁰.

Широкую дискуссию по проблеме вины и ее значения для уголовной ответственности вызвала книга Б. C. Утевского «Вина в советском уголовном праве» (М., 1950). В ней автор выступил против узкого понимания вины лишь как одного из элементов состава преступления. Он предлагал термин «вина» понимать в двояком значении: в традиционном (узком) — как родовое понятие умысла и неосторожности, т. е. как элемента состава преступления, а в широком — как общего основания уголовной ответственности. «Вина, — по его мнению, — как общее основание уголовной ответственности — это совокупность обстоятельств, заслуживающих, по убеждению советского суда, отрицательной общественной (морально-политической) оценки от имени социалистического государства и требующих уголовной ответственности подсудимого»¹¹¹. В узкое понимание вины (как родового понимания умысла и неосторожности) Б. C. Утевский вносил оценочный момент. «Вина по советскому уголовному праву как родовое понятие (субъективная сторона преступления) — это такое, выражающееся в умысле и неосторожности, психическое отношение лица к опасности для социалистического государства своих действий и их последствий, которое заслуживает отрицательной морально-политической оценки со стороны советского суда, при отсутствии которого невозможно наступление уголовной ответственности»¹¹². Концепция Б. C. Утевского, получившая название «оценочная теория вины», подвергалась в ходе дискуссии, развернутой в юридической партийной печати, разгромной критике¹¹³.

В своей содержательной монографии «Вопросы виновности и вины в практике Верховного Суда СССР по уголовным делам» (М., 1950) Т. Л. Сергеева предполагала различать понятия виновности и вины: под второй она понимала субъективную сторону преступления, а под виновностью — общее основание уголовной ответственности. При этом виновность имеет значение лишь тогда, когда лицо совершило умышленно или по неосторожности общественно опасное, противоправное и аморальное деяние. Вина же, по ее мнению, — это «вызывающее осуждение и порицание советского социалистического общества психическое отношение в форме умысла или неосторожности вменяемого и достигшего определенного возраста человека к совершенному им общественно опасному деянию, зависящее от данного человека и являющееся субъективной причиной совершения преступления». И хотя в монографии Т. Л. Сергеевой не употреблялся термин оценочности вины, тем не менее ее концепция отождествлялась с указанной теорией Б. С. Утевского¹¹⁴.

Своеобразную позицию по вопросам содержания вины и ее установления занял А. Я. Вышинский. По его мнению, вопрос о вине должен решаться не только на основе установления умысла или неосторожности, но на основе многих других факторов, с учетом личности лица, совершившего преступное деяние, и обстановки совершения преступления. Им была предложена следующая схема определения вины:

«Вина — причинная связь между совершившим преступление и объектом совершенного преступления, таковым является действие или бездействие, признаваемое по закону общественно опасным.

Условия — умысел или неосторожность. Степень умысла. Степень неосторожности: неосторожность бывает различная — преступная небрежность, преступная самонадеянность и т. д.

Мотивы совершения преступления.

Личность совершившего преступление.

Обстановка совершения преступления.

Определив все указанные элементы, мы определим и вину, мы ответим на вопрос, что такое вина»¹¹⁵.

Однако концепция Вышинского не была воспринята наукой уголовного права, так как вела к смешению вины и причинной связи, а также вносила неопределенность в решение вопроса об определении оснований уголовной ответственности, оставляя это, по сути, на усмотрение суда¹¹⁶.

В начале 1950-х гг. обстоятельному теоретическому исследованию подверглась проблема стадий совершения преступления. Почти одновременно на эту тему были защищены три кандидатские диссертации (Н. В. Лясс, Н. Ф. Кузнецовой и И. С. Тишкевичем)¹¹⁷.

Проблема соучастия в преступлении и прикосновенность к преступлению рассматривались в работах А. Н. Трайнина, В. Д. Меньшагина, П. К. Евдокимова, М. И. Ковалева, P. A. Хурулинского-Бурбо и других авторов. Некоторые из них (например, П. К. Евдокимов, М. И. Ковалев, P. A. Хурулинский-Бурбо) выступили за упразднение института прикосновенности в советском уголовном праве, считая, что любое укрывательство, как заранее обещанное, так и заранее не обещанное, должно относиться к соучастию. Разумеется, это расширяло пределы соучастия в преступлении и необоснованно усиливало ответственность за заранее не обещанное укрывательство преступления и уже в середине 1950-х гг. было отвергнуто сначала наукой уголовного права, а потом и законодательством.

Как уже отмечалось, во время войны проблемы Особенной части уголовного права рассматривались в основном в плане изучения воинских преступлений (в особенности дезертирства), что было обусловлено специфическими задачами уголовно-правовой науки — борьбой с этими преступлениями и их предупреждением, выполнение которых вносило определенный вклад в дело победы над врагом. Вскоре после войны были опубликованы две содержательные монографии, посвященные проблемам Особенной части уголовного права (М. Д. Шаргородского и Б. С. Утевского). Монография М. Д. Шаргородского «Преступления против жизни и здоровья»¹¹⁸ отличалась анализом зарубежного уголовного законодательства (США, Франции, Италии, Бельгии, Ирана, Китая, Турции, Японии и других стран). Автор проанализировал также работы по этому вопросу дореволюционных российских криминалистов. На основе этих исследований автором были сделаны заслуживающие внимания предложения о внесении изменений в действовавшее советское уголовное законодательство об ответственности за указанные преступления (некоторые из них впоследствии были восприняты законодателем).

Монография Б. С. Утевского «Общее учение о должностных преступлениях» была посвящена в основном характеристике должностных преступлений в капиталистических странах, разумеется, в идеологически выдержанном для того времени стиле, — критике законодательства этих стран как антинародного и реакционного. Применительно к советскому уголовному праву автор выдвигал идею о расширенном понимании понятия субъекта должностных преступлений. Он считал, что субъектами таких преступлений могут быть и рабочие на заводе и фабрике, и рядовые колхозники¹¹⁹.

Определенный вклад в проблему квалификации преступлений как ключевой проблемы Особенной части внесло опубликование работы М. М. Исаева и A. A. Пионтковского «Вопросы уголовного права и уголовного процесса в судебной практике Верховного Суда СССР» (M., 1947).

Как уже отмечалось, война прервала работу над подготовкой проекта Уголовного кодекса СССР. Работа эта возобновилась уже в 1946 г. Постановлением Совета Министров СССР от 12 июня 1946 г. была образована Правительственная комиссия по подготовке Уголовного и Уголовно-процессуального кодексов СССР. К ее работе были широко привлечены научные и практические работники, и уже через полтора года были опубликованы проекты указанных кодексов¹²⁰. Следует отметить, что проект содержал ряд новых принципиальных положений, направленных на определенную демократизацию советского уголовного права. Так, в нем впервые был дан исчерпывающий перечень преступлений, что означало отказ от аналогии. По-новому была сформулирована норма об общих началах назначения наказания. В ней подчеркивалось, что наказание назначается судом в пределах, установленных законом за данное преступление, с учетом степени опасности преступления, личности преступника и степени вины, предусмотренных законом отягчающих и смягчающих вину обстоятельств. При этом суд был связан пределами санкций соответствующих статей уголовного закона, что, однако, предполагало и указанную уже широкую возможность реализации принципа индивидуализации наказания. Эти и другие новеллы демократического характера, явившиеся отражением развития науки уголовного права, оказались, с точки зрения власти, преждевременными, в связи с чем проект был отложен на неопределенное время. И уже в годы так называемой хрущевской оттепели многие идеи этого проекта были востребованы при подготовке Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1958 г. и уголовных кодексов союзных республик (в части УК РСФСР 1960 г.).

Характеристика уголовного законодательства. В целом это законодательство военного времени резко отличается от всего предыдущего. Во-первых, своей направленностью на выполнение главной цели, стоящей перед народом и государством, — не только выдержать натиск отлаженной военной машины немецкого вермахта, но и разгромить врага, сохранить независимость государства. Во-вторых, резким снижением количества уголовно-правовых актов. Последнее являлось вполне естественным. Законодатель (в лице партийно-государственной верхушки во главе со Сталиным) отдавал себе отчет, что доля уголовно-правового в решении вопроса о жизни и смерти государства уже совсем невелика по сравнению со значением этого фактора в мирной жизни. И, в-третьих, основные законодательные акты уголовно-правового характера принимались не в форме законодательства общесоюзного (Союза ССР и союзных республик), а в виде изменений и дополнений в уголовные кодексы союзных республик (в том числе и в УК РСФСР), что опять-таки вполне отвечало основной задаче государства (решению вопроса о его жизни).

В первый же день войны (т. е. 22 июня 1941 г.) Президиум Верховного Совета СССР издал два Указа — «О военном положении» и «Об утверждении положения о военных трибуналах в местностях, объявленных на военном положении, и в районах военных действий» (ВВС СССР. 1941. № 29). В первом был решен целый ряд вопросов уголовного права и уголовного процесса, относящихся к определению преступлений и наказаний и борьбе с ними в период военного положения. В местностях, объявленных на военном положении, военным властям предоставлялось (в том числе) право выселять в административном порядке из пределов местности, объявленной на военном положении, или из отдельных ее пунктов лиц, признанных социально опасными как по своей преступной деятельности, так и по связям с преступной средой. За неподчинение распоряжениям и приказам военных властей, а также за преступления, совершенные в местностях, объявленных на военном положении, виновные подлежали уголовной ответственности по законам военного времени. Последнее в основном касалось подсудности совершаемых преступлений. В частности, в изъятие из правил о рассмотрении судами уголовных дел все дела о преступлениях, направленных против обороны, общественного порядка и государственной безопасности, передавались на рассмотрение военных трибуналов. В том числе:

а) дела о государственных преступлениях;

б) дела о преступлениях, предусмотренных законом от 7 августа 1932 г. об охране общественной (социалистической) собственности;

в) все дела о преступлениях, совершенных военнослужащими;

г) дела о разбое (ст. 167 УК РСФСР и соответствующие ей статьи уголовных кодексов других союзных республик);

д) дела об умышленных убийствах (ст. 136–138 УК РСФСР и соответствующие им статьи уголовных кодексов других союзных республик);

е) дела о насильственном освобождении из домов заключения и из-под стражи (ст. 81 УК РСФСР и соответствующие ей статьи уголовных кодексов других союзных республик);

ж) дела об уклонении от исполнения всеобщей воинской обязанности (ст. 69 УК РСФСР и соответствующие ей статьи уголовных кодексов других союзных республик) и о сопротивлении представителям власти (ст. 73, 73.1 и 73.2 УК РСФСР и соответствующие им статьи уголовных кодексов других союзных республик);

з) дела о незаконных покупке, продаже и хранении оружия, а также о хищении оружия (ст. 164-а, 166-а и 182 УК РСФСР и соответствующие им статьи уголовных кодексов других союзных республик).

Кроме того, военным властям предоставлялось право передавать на рассмотрение военных трибуналов дела о спекуляции, злостном хулиганстве и об иных преступлениях, предусмотренных уголовными кодексами союзных республик, если командование признает это необходимым по обстоятельствам военного положения. Приговоры военных трибуналов обжалованию не подлежали и могли быть отменены или изменены лишь в порядке надзора.

Во втором указе военным трибуналам предоставлялось право рассматривать дела по истечении 24 часов после вручения обвинительного заключения. В нем также решались вопросы о наделении военных советов округов, фронтов и армий (флотов, флотилий), а также командующих фронтами, армиями и округами (флотами, флотилиями) правом приостанавливать исполнение приговора с высшей мерой наказания (расстрелом) с одновременным сообщением по телеграфу председателю Военной коллегии Верховного Суда СССР, Главному военному прокурору Красной армии и Главному прокурору Военно-морского флота Союза ССР своего мнения об этом для дальнейшего направления дела. О каждом приговоре, присуждающем к высшей мере наказания (расстрелу), военный трибунал обязан был немедленно сообщать по телеграфу председателю Военной коллегии Верховного Суда СССР и Главному военному прокурору Военно-морского флота Союза ССР. В случае неполучения в течение 72 часов с момента вручения телеграммы адресату телеграфного сообщения от председателя Военной коллегии Верховного Суда СССР, Главного военного прокурора Красной армии или Главного прокурора Военно-морского флота Союза ССР о приостановлении приговора таковой приводился в исполнение. Остальные приговоры военных трибуналов вступали в законную силу с момента их провозглашения и немедленно приводились в исполнение.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 6 июля 1941 г. «Об ответственности за распространение в военное время ложных слухов, возбуждающих тревогу среди населения» был сконструирован новый состав преступления (распространение в военное время ложных слухов, возбуждающих тревогу среди населения), отнесенного к подсудности военного трибунала. Данное преступление наказывалось тюремным заключением на срок от 2 до 5 лет, «если это действие по своему характеру не влечет за собой по закону более тяжкого наказания».

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 7 июля 1941 г. «О применении судами постановления ЦИК и СНК СССР от 7 апреля 1935 г. „О мерах борьбы с преступностью среди несовершеннолетних“» (ВВС СССР. 1941. № 32) ужесточалась уголовная ответственность несовершеннолетних, что выражалось в легальном толковании указанного постановления ЦИК и СНК СССР от 7 апреля 1935 г. Президиум Верховного Суда СССР счел неправильной существующую практику применения Верховным Судом СССР постановления от 7 апреля 1935 г. в связи с тем, что несовершеннолетние подлежали уголовной ответственности лишь за умышленные преступления, указав, что такое толкование противоречит Основным началам уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик, согласно которым ответственность несовершеннолетних наступает в случаях совершения ими преступления как умышленно, так и по неосторожности.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 декабря 1941 г. устанавливалась уголовная ответственность рабочих и служащих предприятий военной промышленности за самовольный уход с предприятия (ВВС СССР. 1942. № 21). В соответствии с ним все рабочие и служащие мужского и женского пола предприятий военной промышленности (авиационной, танковой, вооружения, боеприпасов, военного судостроения, военной химии), в том числе эвакуированных предприятий, а также предприятий других отраслей, обслуживающих военную промышленность по принципу кооперации, считались на период войны мобилизованными и закрепленными для постоянной работы за теми предприятиями, на которых они работают. Самовольный уход рабочих и служащих с предприятий указанных отраслей промышленности, в том числе эвакуированных, приравнивался к дезертирству, а лица, виновные в самовольном уходе (дезертирстве), наказывались (карались) тюремным заключением на срок от 5 до 8 лет. Дела о лицах, виновных в самовольном уходе (дезертирстве) с предприятий указанных отраслей промышленности, подлежали рассмотрению военными трибуналами.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 29 декабря 1941 г. «О военном налоге» (ВВС СССР. 1942. № 2) устанавливалась уголовная ответственность за представление (в связи с военными налогами) неверных сведений (без конкретизации санкции).

13 февраля 1942 г. был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР «О мобилизации на период военного времени трудоспособного городского населения для работы на производстве и строительстве» (ВВС СССР. 1942. № 6). В соответствии с ним была признана необходимой на период военного времени мобилизация трудоспособного городского населения для работы по месту жительства на производстве и в строительстве, в первую очередь в авиационной и танковой промышленности, промышленности вооружения и боеприпасов, в металлургической, химической и топливной промышленности. Лица, уклоняющиеся от мобилизации для работы на производстве и в строительстве, подлежали привлечению к уголовной ответственности и подвергались по приговору суда принудительным работам по месту жительства на срок до года.

27 февраля 1942 г. был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об отсрочке исполнения приговоров в отношении работников железнодорожного и водного транспорта» (ВВС СССР. 1942. № 8). В соответствии с ним примечание к ст. 28 УК РСФСР и к соответствующим статьям уголовных кодексов других союзных республик распространялось на работников железнодорожного и водного транспорта, осужденных к лишению свободы без поражения избирательных прав. Устанавливалось, что осужденные работники железнодорожного и водного транспорта, к которым суд найдет возможным применить указанные примечания, по определению суда направляются: в действующую армию — лица призывного возраста, годные к несению военной службы, а остальные — на предприятия с использованием их в должностях по усмотрению руководителей предприятий. В отношении лиц, осужденных с применением указанных примечаний и показавших себя хорошо в работе на транспорте, допускается по ходатайству соответствующего руководителя предприятия освобождение от назначенной по приговору суда меры наказания либо замена ее более мягкой. Профилактическое значение рассматриваемого уголовно-правового акта очевидно.

В соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 10 апреля 1942 г. «О местных налогах и сборах» (ВВС СССР. 1942. № 13) устанавливалась уголовная ответственность за представление заведомо неверных сведений (в связи с уплатой местных налогов и сборов) и за неоднократные случаи неуплаты или сбора недоимщиками.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 23 июня 1942 г. «Об ответственности за хищения горючего в МТС и совхозах» (ВВС СССР. 1942. № 26) за указанные деяния были усилена уголовная ответственности (виновные наказывались заключением на срок от 3 до 5 лет).

Суровые будни войны вынудили руководство страны (в первую очередь, разумеется, Сталина) прибегнуть к новой форме законотворчества в области криминализации и наказуемости самых тяжких для этого периода опасных деяний. Таким законом военного времени стал приказ народного комиссара обороны Союза ССР № 227. В преамбуле этого нормативного акта с безупречной обнаженностью перед фактами обосновывалась крайняя необходимость прекращения отступления на фронтах. «Отступать дальше — значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину... Из этого следует, что пора кончить отступление. Ни шагу назад! Такой теперь должен быть наш главный призыв... Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять свою Родину... Паникеры и трусы должны истребляться на месте... Таков призыв нашей Родины. Выполнить этот приказ — значит отстоять нашу землю, спасти Родину, истребить и победить ненавистного врага».

Приказ содержал и целый набор суровых уголовно-правовых санкций. Среди них:

• «безусловно, снимать с поста и направлять в ставку для привлечения к военному суду командующих армиями, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций, без приказа командования фронта»;

• «сформировать в пределах фронта от 1 до 3 (смотря по обстановке) штрафных батальонов, куда направлять средних и старших командиров и соответствующих политработников всех родов войск, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на более трудные участки фронта, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления против Родины»;

• «безусловно, снимать с постов командиров и комиссаров корпусов и дивизий, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций без приказа командования армии, и направлять их в военный совет фронта для предания военному суду»;

• «сформировать в пределах армии 3–5 хорошо вооруженных заградительных отрядов (по 200 человек в каждом), поставить их в непосредственном тылу неустойчивых дивизий и обязать их в случае паники и беспорядочного отхода частей дивизии расстреливать на местах паникеров и трусов и тем помочь честным бойцам дивизий выполнить свой долг перед Родиной»;

• «сформировать в пределах армии от 5 до 10 (смотря по обстановке) штрафных рот (от 150 до 200 человек в каждой), куда направлять рядовых бойцов и младших командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на трудные участки армии, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления перед Родиной»;

• «безусловно, снимать с постов командиров и комиссаров полков и батальонов, допустивших самовольный отход частей без приказа командиров корпуса или дивизии, отбирать у них ордена и медали и направлять в военные советы фронта для предания военному суду...

Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах.

Народный комиссар обороны И. Сталин»¹²¹.

Из истории (в данном случае войны), как из песни, слова не выкинешь. Однозначно, что определяющим являлся массовый героизм советских людей, лежавший в основе конечной победы. Увы, было и другое. И трусость, и дезертирство, и предательство. Именно на преодоление этого и был направлен столь суровый приказ. И для объективного определения понятий преступления и наказания в годы тягчайших испытаний, выпавших на долю советского народа, без учета приказа № 227 не обойтись.

29 сентября 1942 г. был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР «О переводе на положение мобилизованных рабочих, служащих и инженерно-технических работников в близких к фронту районах» (ВВС СССР. 1942. № 38). В соответствии с ним все рабочие, служащие и инженерно-технические работники мужского и женского пола, работающие на государственных предприятиях и в учреждениях в районах, близких к фронту, переводятся на положение мобилизованных и закрепляются за теми предприятиями и учреждениями, в которых они работают. В необходимых случаях указанные рабочие, служащие и инженерно-технические работники подлежат по решениям правительства обязательной эвакуации в организованном порядке (колоннами, эшелонами и т. п.). Самовольный уход с предприятий и учреждений рабочих, служащих и инженерно-технических работников, переведенных на положение мобилизованных, рассматривался как дезертирство, а лица, виновные в этом, согласно Указу Президиума Верховного Совета СССР от 26 декабря 1941 г., наказывались (карались) тюремным заключением на срок от 5 до 8 лет. Руководители же предприятия (учреждения), не обеспечившие организованной и полной эвакуации рабочих, служащих и инженерно-технических работников, должны привлекаться к уголовной ответственности и по приговору военного трибунала подвергаться тюремному заключению на срок от 5 до 10 лет.

Прошел год с небольшим, как началась война. На всех фронтах шли ожесточенные бои за независимость Родины. Но советский народ, веривший в победу в смертельной схватке с врагом, думал и о возмездии. И это был тот случай, когда его представления об этом совпадали с намерением руководства государства и компартии. Уже 2 ноября 1942 г. был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об образовании Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР» (ВВС СССР. 1942. № 40).

В преамбуле этого законодательного акта была дана едва ли не юридическая квалификация преступлений немецкого вермахта, совершенных на захваченной им территории:

«Вероломно напав на Советский Союз, немецко-фашистские захватчики и их сообщники совершают на временно захваченной ими советской территории чудовищные преступления — пытки, истязания и убийства мирных жителей; насильственный увод в иноземное рабство сотен тысяч граждан; всеобщее ограбление городского и сельского населения и вывоз в Германию личного имущества советских граждан, накопленного их честным трудом, а также колхозного и государственного имущества; разрушение памятников искусства и культуры народов Советского Союза и расхищение художественных и исторических ценностей; разрушение зданий и разворовывание утвари религиозных культов.

За все эти чудовищные преступления, совершаемые немецко-фашистскими захватчиками и их соучастниками, и за весь материальный ущерб, причиненный ими советским гражданам, колхозам, кооперативам и другим общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям Советского Союза, преступное гитлеровское правительство, командование германской армии и их сообщники несут всю полноту уголовной и материальной ответственности».

В связи с этим в соответствии с указом была образована обозначенная в его названии Чрезвычайная государственная комиссия. На нее были возложены собирание документальных данных, проверка и подготовка всех материалов о злодеяниях гитлеровских преступников и причиненном материальном ущербе.

Чрезвычайной комиссии предоставлялось право поручать надлежащим органам производить расследования, опрашивать потерпевших, собирать свидетельские показания и иные документальные данные, относящиеся к насилиям, зверствам, грабежам, разрушениям и другим преступным действиям гитлеровских оккупантов и их сообщников.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 21 декабря 1942 г. «Об утверждении нового образца Красного Знамени воинских частей» (ВВС СССР. 1942. № 46) «при утрате Красного Знамени вследствие малодушия войсковой части ее командир и весь командный состав, виновные в таком позоре» подлежали суду военного трибунала.

В соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 15 апреля 1943 г. «О введении военного положения на всех железных порогах» (ВВС СССР. 1943. № 15) была установлена «ответственность работников железнодорожного транспорта за преступления по службе наравне с военнослужащими Красной Армии». Дела обо всех преступлениях, совершенных на железнодорожном транспорте, рассматривались в военных трибуналах железных дорог по законам военного времени. Рабочие и служащие железнодорожного транспорта за преступления по службе по решению военного трибунала подлежали увольнению с работы с направлением на фронт в штрафные роты, если к ним не были применены более строгие наказания.

В Указе Президиума Верховного Совета СССР от 30 апреля 1943 г. «О подоходном налоге с населения» (ВВС СССР. 1943. № 17) устанавливалась уголовная ответственность за предоставление заведомо неверных сведений и их показание в декларации, а также за неоднократные случаи неуплаты налога или штрафа.

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 2 мая 1943 г. «Об ответственности за незаконное награждение орденами и медалями СССР с нагрудными знаками, за присвоение орденов, медалей и нагрудных знаков и передачу их награжденными лицами другим лицам» (ВВС СССР. 1943. № 18) конструировал ряд новых составов преступлений. Так, виновные в незаконном награждении орденами и медалями СССР и нагрудными знаками лиц, не имеющих прямого отношения к армии и флоту, привлекались к уголовной ответственности как за должностные преступления и наказывались (карались) тюремным заключением сроком от 6 месяцев до 2 лет. Виновные в присвоении ордена, медали или нагрудного знака подлежали наказанию в виде тюремного заключения сроком от 2 до 3 лет. Продажа или передача в виде подарка ордена, медали или нагрудного знака другому лицу наказывались тюремным заключением сроком от 1 года до 3 лет. Ношение ордена, медали или нагрудного знака не имеющими на то права наказывалось тюремным заключением сроком от 6 месяцев до 1 года. Должностные лица, отвечающие за хранение орденов, медалей и нагрудных знаков (в госпиталях, штабах, судебных органах и т. п.), по халатности которых допущены хищения указанных предметов, наказывались тюремным заключением сроком от 1 года до 2 лет.

В соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 11 июня 1943 г. «Об утверждении образцов Красных Знамен для гвардейской армии и гвардейского корпуса» (ВВС СССР. 1943. № 22) «за утрату Гвардейского Знамени вследствие неорганизованности, малодушия и неустойчивости в бою командный состав, виновный в таком позоре» подлежал суду военного трибунала.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 15 ноября 1943 г. «Об ответственности за разглашение государственной тайны и за утрату документов, содержащих государственную тайну» (ВВС СССР. 1943. № 49) устанавливалась уголовная ответственность за указанные деяния. Так, разглашение должностными лицами сведений, составляющих государственную тайну, а равно утрата документов, содержащих такие сведения, карались лишением свободы на срок до 5 лет, если эти действия по своему характеру не влекли за собой по закону более тяжкого наказания, а те же действия, «если они повлекли или могли повлечь за собой тяжелые последствия», карались лишением свободы на срок до 10 лет. Разглашение частными лицами сведений, заведомо являющихся государственной тайной, наказывалось лишением свободы на срок до 3 лет, если это действие по своему характеру не влекло по закону более тяжкого наказания (в обоих случаях имелось в виду, что такие действия не образовывали состава измены Родине).

В соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 27 января 1944 г. «Об ответственности начальствующего и рядового состава военизированной охраны предприятий и военизированной пожарной охраны НКВД СССР за преступления по службе» (ВВС СССР. 1944. № 1) было установлено, что в военное время лица начальствующего и рядового составов военизированной охраны НКВД СССР за преступления по службе несут ответственность наравне с военнослужащими по Положению о воинских преступлениях, а дела об указанных преступлениях подсудны военным трибуналам.

В соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 5 декабря 1944 г. «Об утверждении нового образца Красного Знамени, Гвардейского Красного Знамени и Положения о Красном Знамени войсковых частей и соединений Военно-Морского Флота» (ВВС СССР. 1944. № 10) за утрату Красного Знамени «вследствие малодушия войсковой части ее командир и весь офицерский состав, виновные в таком позоре» подлежали суду военного трибунала.

Последним уголовно-правовым актом военного времени был Указ Президиума Верховного Совета СССР от 30 декабря 1944 г. «О предоставлении амнистии лицам, самовольно ушедшим с предприятий военной промышленности и добровольно возвратившимся на эти предприятия» (ВВС СССР. 1945. № 1). Речь шла об амнистии лицам, самовольно ушедшим с предприятий военной промышленности, а также с предприятий других отраслей промышленности, на которые распространялось действие Указа Президиума Верховного Совета СССР от 26 декабря 1941 г. «Об ответственности рабочих и служащих предприятий военной промышленности за самовольный уход с предприятия», если они до издания Указа от 30 декабря 1944 г. возвратились на эти предприятия. Действие данного указа распространялось на лиц, самовольно ушедших с указанных предприятий, «которые самовольно возвратятся на свои предприятия до 15 февраля 1945 г.».

Закончилась жестокая и страшная война. И практически через два месяца был принят первый уголовно-правовой акт. В ознаменование победоносного завершения войны с гитлеровской Германией 7 июля 1945 г. был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об амнистии в связи с победой над гитлеровской Германией» (ВВС СССР. 1945. № 39). В соответствии с ним освобождались от наказания: осужденные к лишению свободы на срок не свыше 3 лет и к более мягким мерам наказания; осужденные за самовольный уход с предприятий военной промышленности и других предприятий; военнослужащие, осужденные с отсрочкой исполнения приговора и направленные в действующую армию; лица, осужденные за обозначенные в указе воинские преступления (десять составов). Наполовину сокращался срок наказания лицам, осужденным к лишению свободы на срок свыше 3 лет, кроме осужденных за контрреволюционные преступления, хищения социалистической собственности (по Закону от 7 августа 1932 г.), бандитизм, фальшивомонетничество, умышленное убийство и разбой. Снималась судимость: с осужденных к лишению свободы на срок не свыше 1 года и к более мягким мерам наказания; с осужденных по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 26 декабря 1941 г.; с военнослужащих, осужденных с отсрочкой исполнения приговора. Амнистия не применялась к лицам, неоднократно осужденным за растраты, кражи, грабежи и хулиганство. Применительно к осужденным за общеуголовные преступления данный акт об амнистии был достаточно выверенным и отвечал своему гуманному назначению. Другое дело, что к жертвам Большого террора 1930-х гг. он не имел никакого отношения. Следует отметить, что специальными указами Президиума Верховного Совета СССР амнистия частично распространялась на осужденных в период военного времени работников железнодорожного и водного транспорта (Указ от 26 июня 1946 г.) и на граждан, осужденных судами Закарпатской Украины (Указ от 20 января 1947 г.).

Через два года после Великой Победы был принят еще один по-настоящему гуманистический акт. Президиум Верховного Совета СССР 26 мая 1947 г. принял Указ «Об отмене смертной казни» (ВВС СССР. 1947. 26 мая). Обоснование такой меры было четко аргументировано в преамбуле указа:

«Историческая победа советского народа над врагом показала не только возросшую мощь Советского государства, но и прежде всего исключительную преданность Советской Родине и Советскому Правительству всего населения Советского Союза.

Вместе с тем международная обстановка за истекший период после капитуляции Германии и Японии показывает, что дело мира можно считать обеспеченным на длительное время, несмотря на попытки агрессивных элементов спровоцировать войну.

Учитывая эти обстоятельства и идя навстречу пожеланиям профессиональных союзов рабочих и служащих и других авторитетных организаций, выражающих мнение широких общественных кругов, Президиум Верховного Совета СССР считает, что применение смертной казни больше не вызывается необходимостью в условиях мирного времени».

В соответствии с указом отменялась в мирное время смертная казнь, установленная за преступления действующими в СССР законами. Она заменялась заключением в исправительно-трудовом лагере сроком на 25 лет. Указ распространялся и на лиц, осужденных к смертной казни, приговор в отношении которых не был приведен в исполнение. Все было сделано правильно (законодателем). Для нашего уголовного права был шанс влиться в начавшуюся после окончания Второй мировой войны общеевропейскую тенденцию существования общества без смертной казни. К сожалению, такие настроения в верхах продолжались недолго, и вскоре наше государство вновь вернулось к особенному в этом отношении пути развития, резко отличному от европейского.

Ну а дальше история советского уголовного права опять сводилась в основном к расширению криминализации, т. е. к постепенному увеличению уголовно-правовых запретов и усилению уголовного наказания за соответствующие деяния. Вновь уголовное право превращалось в один из главных институтов решения любых социальных проблем и трудностей, возникающих у властей. Соответственно, увеличивалось и количество вновь принимаемых государственно-правовых актов уголовно-правового характера, и число постоянных внесений изменений в уже действующие такие акты.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 11 октября 1945 г. «Об утверждении Положения о выборах в Верховный Совет СССР» (ВВС СССР. 1945. № 72) устанавливалась уголовная ответственность за препятствие гражданину СССР в свободном осуществлении его права избирать и быть избранным в Верховный Совет СССР, осуществляемое путем насилия, обмана, угроз или подкупа (наказывалось лишением свободы на срок до 2 лет), а также уголовная ответственность должностного лица Верховного Совета или члена избирательной комиссии, совершивших подделку избирательных документов или заведомо неправильный подсчет голосов. После войны важнейшие государственно-правовые акты стали приниматься в форме совместных постановлений Совета Министров СССР и Центрального комитета ВКП(б). Последние в том числе содержали и нормы уголовно-правового характера. Так, в соответствии с таким постановлением от 19 сентября 1946 г. «О мерах ликвидации нарушений Устава сельскохозяйственной артели в колхозах» («Известия», 1946, 20 сент.) устанавливалось, что «работники советских, партийных и земельных органов и председатели колхозов, виновные в расхищении и незаконном распоряжении колхозным имуществом, общественной землей, денежными средствами, будут сниматься с постов и отдаваться под суд как нарушители закона и враги колхозного строя», а также запрещалось «под страхом уголовной ответственности районным и другим организациям и работникам требовать с колхозов хлеб, продукты, деньги на нужды различного рода организаций и для проведения съездов, совещаний, празднований, финансирования районных строительств».

Особенной репрессивностью в направлении закручивания гаек уголовно-правового характера отличались два уголовно-правовых акта, принятые в один и тот же день — 4 июня 1947 г. Первый — это Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об усилении охраны личной собственности граждан» (ВВС СССР. 1947. № 19). В соответствии с ним кража, т. е. тайное или открытое похищение личного имущества граждан, каралась заключением в исправительно-трудовом лагере на срок от 5 до 6 лет. Примечательно, что нижний размер уголовно наказуемой кражи не определялся, в связи с чем суровые меры уголовного наказания применялись к лицам, совершившим мелкие кражи. Кража, совершенная воровской шайкой или повторно, каралась заключением в исправительно-трудовом лагере на срок от 6 до 10 лет (в том числе и за мелкую кражу!). Разбой, т. е. нападение с целью завладения чужим имуществом, соединенное с насилием или угрозой применения насилия, карался заключением в исправительно-трудовом лагере на срок от 10 до 15 лет с конфискацией имущества, а разбой, совершенный с насилием, опасным для жизни и здоровья потерпевшего, или с угрозой смертью или тяжким телесным повреждением, а равно совершенный шайкой либо повторно, — заключением в исправительно-трудовом лагере на срок от 15 до 20 лет с конфискацией имущества. Недонесение органам власти о достоверно известном готовящемся или совершенном разбое каралось лишением свободы на срок от 1 года до 2 лет или ссылкой на срок от 4 до 5 лет.

На порядок выше уголовно-правовая санкция устанавливалась за хищение социалистического имущества. Указ Президиума Верховного Совета СССР (как отмечалось, также от 4 июня 1947 г.) «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества» (ВВС СССР. 1947. № 19) устанавливал, что кража, присвоение, растрата или иное хищение государственного имущества карались заключением в исправительно-трудовом лагере на срок от 7 до 10 лет с конфискацией имущества или без конфискации (в том числе и мелкие кража, присвоение, растрата или иное хищение государственного имущества). Такое же хищение, совершенное повторно (в том числе и мелкое), а равно совершенное организованной группой (шайкой) или в крупных размерах, каралось заключением в исправительно-трудовом лагере на срок от 10 до 25 лет с конфискацией имущества. Кража, присвоение, растрата или иное хищение колхозного, кооперативного или иного общественного имущества карались заключением в исправительно-трудовом лагере на срок от 5 до 8 лет с конфискацией имущества или без конфискации. То же хищение, совершенное повторно, а равно организованной группой (шайкой) или в крупных размерах, каралось заключением в исправительно-трудовом лагере на срок от 8 до 20 лет с конфискацией имущества. Недонесение органам власти о достоверно готовящемся или совершенном хищении государственного или общественного имущества при отягчающих обстоятельствах каралось лишением свободы на срок от 2 до 3 лет или ссылкой на срок от 5 до 7 лет.

Таким образом, пределы наказания устанавливались в зависимости от объекта преступлений против собственности. Наиболее строго наказывались преступления против государственной собственности, менее строго — против общественной собственности, еще менее — против личной собственности граждан. Так была выстроена иерархия важности объектов уголовно-правовой охраны, действовавшая вплоть до распада Союза ССР.

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 9 июня 1947 г. (ВВС СССР. 1947. № 20) усиливал уголовную ответственность за разглашение государственной тайны и за утрату документов, содержащих государственную тайну.

Железный занавес между вчерашними союзниками по антигитлеровской коалиции укреплялся, в том числе и уголовно-правовыми мерами. Так, Указом Президиума Верховного Совета СССР от 16 декабря 1947 г. «О порядке сношений государственных учреждений СССР и их должностных лиц с учреждениями и должностными лицами иностранных государств» (ВВС СССР. 1948. № 5) устанавливалась уголовная (либо дисциплинарная) ответственность за нарушение порядка обозначенного в названии указа сношения.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 11 августа 1948 г. «О подоходном налоге с колхозов» (ВВС СССР. 1948. № 34) устанавливалась уголовная ответственность председателя правления колхоза и счетовода (бухгалтера) колхоза за предоставление заведомо неверных данных в годовом отчете, не соответствующих документам и книжным записям счетоводства.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 7 апреля 1948 г. «Об уголовной ответственности за изготовление и продажу самогона» (ВВС СССР. 1948. № 14) в очередной раз усиливалось (резко!) наказание за эти преступления. Так, изготовление и хранение самогона с целью сбыта, сбыт самогона, а равно изготовление и сбыт в виде промысла аппаратов, специально служащих для изготовления самогона, карались заключением в исправительно-трудовом лагере на срок от 6 до 7 лет с конфискацией всего имущества или части имущества. Изготовление самогона без цели сбыта каралось лишением свободы на срок от 1 года до 2 лет с конфискацией самогона и орудий его изготовления.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 4 января 1949 г. «Об усилении уголовной ответственности за изнасилование» (опубликован в газете «Московский большевик» 6 января 1949 г.) за изнасилование было установлено наказание в виде заключения в исправительно-трудовом лагере на срок от 10 до 15 лет, а за изнасилование несовершеннолетней, а равно изнасилование, совершенное группой лиц или повлекшее за собой особо тяжкие последствия, — на срок от 15 до 20 лет.

12 января 1950 г. был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР «О применении смертной казни к изменникам Родины, шпионам, подрывникам-диверсантам» (ВВС СССР. 1950. № 3). В соответствии с ним «ввиду поступивших заявлений от национальных республик, от профсоюзов, крестьянских организаций, а также деятелей культуры о необходимости внести изменения в Указ об отмене смертной казни с тем, чтобы этот Указ не распространялся на изменников Родины, шпионов и подрывников-диверсантов» Президиум Верховного Совета СССР постановил: «В виде изъятия из Указа Президиума Верховного Совета СССР от 26 мая 1947 г. об отмене смертной казни допустить применение к изменникам Родины, шпионам, подрывникам-диверсантам смертной казни как высшей меры наказания». Во-первых, это было лишь начало расширения перечня «расстрельных» статей УК (в хрущевскую оттепель смертная казнь была введена и за экономические преступления). Во-вторых, все бы ничего — как-никак изменники Родины, шпионы... Но закавыка лишь в том, что таковыми скоро станут жертвы карьерных битв, т. е., как и в предвоенные годы, крупные государственные и партийные деятели, ни слухом ни духом не причастные к измене Родине (например, упоминаемые уже в этой главе Вознесенский и Кузнецов).

Закон «О защите мира» от 12 марта 1951 г. (ВВС СССР. 1951. № 5) установил уголовную ответственность за пропаганду войны как тягчайшее преступление против человечества.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 14 февраля 1953 г. была серьезно усилена уголовная ответственность за нарушение правил безопасного ведения работ в угольных и сланцевых шахтах.

Смерть Сталина ознаменовала принятие широкой амнистии к лицам, осужденным за общеуголовные преступления. Однако государство выпустило на свободу не политических заключенных — жертв сталинских репрессий (как ожидали эти жертвы), а отпетых уголовников — насильников, воров и грабителей. Амнистия не распространялась на лиц, осужденных на срок более 5 лет за контрреволюционные преступления, крупные хищения социалистической собственности, бандитизм и умышленные убийства¹²². Эта амнистия привела к резкому росту насильственной и корыстной преступности и, как отмечалось, вызвала в народном правосознании устойчивую неприязнь к любым амнистиям как таковым.

Глава XVI. СССР в годы хрущевской оттепели (1954–1964)

Краткая историческая справка. Статистические сведения о преступности и наказуемости в рассматриваемый период. Качественная характеристика преступности. Отражение проблемы преступности в публицистике и художественной литературе. «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына и другие произведения художественной и мемуарной литературы, донесшие до читателя правду о бесчеловечности сталинской уголовной политики. Развитие науки советского уголовного права. Развитие советского уголовного законодательства.

Краткая историческая справка. Этот исторический период в развитии Советского государства вошел в историю как время так называемой хрущевской оттепели (происхождение этой метафоры связывается с повестью И. Эренбурга «Оттепель»). Имелось в виду существенное послабление тоталитарного режима сталинской эпохи. Период этот является достаточно противоречивым. Несомненно, однако, что он означал начало либерализации государственной и общественной жизни страны и официальную критику сталинизма. Первые шаги на этом пути, как уже отмечалось, были сделаны еще в 1953 г., сразу же после смерти Сталина. Особая роль при этом отводилась работе по реабилитации несправедливо осужденных при Сталине крупных государственных, партийных и военных деятелей. В этих целях была создана даже специальная комиссия ЦК КПСС. К началу 1956 г. было реабилитировано около 16 тысяч человек. Наибольшее значение для преодоления культа личности Сталина имел происходивший в феврале 1956 г. XX съезд КПСС и доклад на нем Н. С. Хрущева «О культе личности и его последствиях» (после окончания съезда изучение текста этого доклада происходило на собраниях партийных организаций и практически он стал известным всему народу). В докладе были озвучены сведения о массовых расстрелах в отношении невиновных людей и депортации народов в 1930–1940-х гг. Причины массовых репрессий связывались с культом личности Сталина. Доклад был воспринят неоднозначно. Для многих, искренне обожавших вождя, это было настоящим шоком. Но в целом именно этот доклад можно считать началом духовного очищения советского общества, первым глотком свободы, означавшим (как это будет ясно в дальнейшем) и первым шагом к разрушению тоталитаризма господствующей политической и государственной системы. В эти годы были опубликованы первые художественные произведения, правдиво отражавшие нравы ГУЛАГа (например, рассказ А. И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича»).

Пиком десталинизации можно считать принятие ХХІ съездом КПСС решения о выносе тела Сталина из мавзолея Ленина и о его захоронении. Предвидя невосприятие этого сторонниками «сильной руки» — поклонниками покойного, Е. А. Евтушенко в стихотворении «Наследники Сталина», опубликованном в «Правде», писал:

Но как из наследников
Сталина Сталина вынести?

Поэт был прав, и сразу же после смещения Хрущева постепенно критика сталинизма, исходящая от власти, стала приглушаться, а затем и совсем исчезла.

В конце 1950-х гг. были приняты меры по восстановлению государственности несправедливо депортированных народов (чеченцев, ингушей, карачаевцев, балкарцев).

В начале прихода к власти Хрущева были приняты меры по повышению благосостояния народа, что связывалось с привлечением внимания к развитию сельского хозяйства и легкой промышленности. Увеличилось финансирование этих отраслей. С целью увеличения сельскохозяйственных площадей происходило освоение целинных и залежных земель на Южном Урале, в Сибири, Казахстане, Поволжье. Повышались закупочные цены на сельхозпродукцию. Значительно увеличились темпы жилищного строительства (впервые в истории Советского государства). В промышленности были сооружены тысячи крупных предприятий, включая новые промышленные отрасли — радиоэлектронику и ракетостроение. В эти годы Советский Союз добился наибольших успехов в освоении космоса. Им был произведен первый в истории запуск в космическое пространство вначале спутника, а в 1961 г. и первого человека в космос — Ю. А. Гагарина (что наряду с победой в Великой Отечественной войне является наибольшим достижением социалистической системы). Значительной либерализации был подвергнут внешнеполитический курс. Советский Союз выступил со многими инициативами в области разоружения и контроля над ядерным оружием. Вместе с тем руководство страны не допускало любое отступление от прежних идеологических принципов в странах Восточной Европы. В 1956 г. было подавлено антисоциалистическое восстание в Венгрии. Размещение ракет с ядерными боеголовками на Кубе обострило отношения с США и чуть не привело к новой мировой войне.

Во внутренней политике некоторые реформы, предложенные Хрущевым, отличались волюнтаризмом и непродуманностью, что привело к ухудшению экономической ситуации в стране. К ним можно отнести разделение Советов и партийных органов по производственному признаку — на промышленные и сельские, а также ошибочные решения в области сельского хозяйства, обострившие продовольственную проблему. Последнее вызвало массовые протесты городского населения, которые иногда жестоко подавлялись (например, было применено оружие против забастовщиков в Новочеркасске в 1962 г.). При этом создавался новый культ — Хрущева. Все это вызвало недовольство его правлением как в народе, так и в партийно-государственном аппарате, и в октябре 1964 г. Н. С. Хрущев был освобожден от всех занимаемых постов и отправлен в отставку.

Статистические сведения о преступности и наказуемости. Качественная характеристика преступности. В СССР учет преступлений на основе единой упорядоченной методики введен с 1961 г. Эта система предусматривала учет преступлений как фактов и учет лиц, совершивших преступления. Преступления учитывались по месту возбуждения уголовного дела, а лица, совершившие преступления, — по месту утверждения обвинительного заключения и направления дела в суд. Система предусматривала корректировку этих данных с учетом результатов рассмотрения уголовных дел в суде и вынесения приговора¹²³. В связи с этим статистические данные о преступности и наказуемости до 1961 г. (т. е. с 1954 по 1960 г.) приводятся нами в соответствии с подсчетами В. В. Лунеева, опубликованными в его известной работе о преступности XX в.

Данные о судимости (общее число осужденных) в СССР (1953–1960):

• 1954 г. — 769 679;

• 1955 г. — 818 882;

• 1956 г. — 938 950;

• 1957 г. — 943 957;

• 1958 г. — 1 078 882;

• 1959 г. — 869 177;

• 1960 г. — 516 091¹²⁴.

Данные о количестве преступлений, совершенных в СССР:

• 1956 г. — 579 116;

• 1957 г. — 677 260;

• 1958 г. — 880 322;

• 1959 г. — 614 260;

• 1960 г. — 651 260¹²⁵.

Данные официальной статистики о количестве совершенных в СССР преступлений:

• 1961 г. — 877 549;

• 1962 г. — 881 543;

• 1963 г. — 795 772;

• 1964 г. — 758 306¹²⁶.

Оценивая эти статистические показатели, можно сказать, что в целом руководство страны и правоохранительные органы добились определенной стабилизации уровня преступности. По крайней мере, показатели 1954 и 1964 гг. почти совпадают. Сделано это было за счет трех факторов. Во-первых, относительно благополучного (при всех издержках и недостатках) социально-материального уровня жизни населения страны (уровень заработной платы, снабжения продовольствием, одеждой и продуктами массового употребления), по крайней мере по сравнению с предыдущими послевоенными годами. Во-вторых, как результат определенной либерализации уголовной политики и уголовного законодательства (снижение возраста уголовной ответственности, снижение сроков лишения свободы, декриминализация многих преступных деяний, наказуемость которых была вызвана потребностями войны, что будет специально рассмотрено при характеристике уголовного законодательства этого периода). И, в-третьих, усилением правоохранительных органов (в особенности органов внутренних дел) в борьбе с общеуголовной преступностью и в охране общественного порядка.

В качественном отношении преступность хрущевского периода, как и прежде, оставалась неоднородной и состояла из общеуголовной преступности и государственной (политической) при явном перевесе первой. Сошлемся на данные В. В. Лунеева за периоды 1954–1958 и 1959–1964 гг.

Сведения о числе лиц, осужденных за (политическую) контрреволюционную преступность (по отчетам органов МВД и КГБ СССР)¹²⁷

Год

Привлеченные к уголовной ответственности

Осуждено

всего

в том числе арестовано

всего

к лишению свободы

к высшей мере наказания

1954

1616

1425

3077

2779

79

1955

1455

1369

1739

1218

40

1956

1130

1026

1010

781

31

1957

3536

3318

2879

2488

50

1958

2498

2325

2233

1857

83

Соотношение уровня судимости за антисоветскую агитацию и пропаганду и уровня уголовной преступности¹²⁸

Год

Число уголовных преступлений

Число осужденных
за инакомыслие

1959

614 552

750

1960

651 260

162

1961

877 549

207

1962

881 543

323

1963

795 772

341

1964

758 306

181

Иные данные о числе осужденных за антисоветскую агитацию и пропаганду (приводятся другими исследователями¹²⁹)

Годы

Осуждено по ст. 70 УК РСФСР

1956–1960

4676

В том числе:

1957

1964

1958

1416

1961–1965

1072

Представляет интерес конкретизация форм антисоветской агитации и пропаганды, сделанная В. А. Козловым на основе обобщения архивных материалов (ГА РФ):

Формы антисоветской активности

% осужденных к общему числу осужденных за антисоветскую агитацию и пропаганду

Устные контрреволюционные высказывания

57

Антисоветские листовки

13

Анонимные и подписанные письма антисоветского содержания

22

В том числе:

– анонимные;

– подписанные

19

3

Хранение и распространение антисоветской литературы, в том числе дневники, переписанные от руки стихотворения и песни и другие рукописные документы антисоветского содержания

7,7

Следует согласиться с автором, «что большая половина осужденных (57%) оказывалась в заключении просто „за разговоры“, т. е. никакой целенаправленной антисоветской деятельностью они не занимались, хотя и были настроены если не враждебно, то по крайней мере критически по отношению к власти и ее политике»¹³⁰.

Разумеется, никуда не делись случаи осуждения наших граждан за измену Родине, а иностранных — за шпионаж (как за особо опасные государственные преступления). В 1954–1956 гг. продолжалось уничтожение остатков банд националистической направленности, сотрудничавших с гитлеровцами в годы Великой Отечественной войны. Так, по данным МВД СССР, за 1953–1956 гг. в результате проведенных внутренними войсками операций и боевых столкновений было убито и ранено 89 678 и захвачено 237 815 бандитов в основном в областях Западной Украины и в Прибалтике¹³¹.

Структура общеуголовной преступности в этот период (как и в послевоенный) характеризовалась увеличением числа корыстно-имущественных преступлений, в особенности спекуляций, краж, разбоев и грабежей. Послевоенная разруха, бездомность, беспризорность также привели к росту как хозяйственных и имущественных, так и насильственных (в том числе корыстно-насильственных) преступлений. Свою роль сыграли также проводившиеся во второй половине 1950-х гг. непродуманные амнистии, освободившие значительную часть рецидивистов и профессиональных преступников¹³². «В 50-е гг. имущественная преступность продолжала занимать заметное место в общей преступности. Это было характерно для большинства регионов страны. Например, среди лиц, осужденных в 1954–1957 гг. народными судами Томской области, почти каждый шестой был привлечен к уголовной ответственности за разбой; численность осужденных за хищения государственного имущества составляла в эти годы от 12 до 14 %; удельный вес осужденных за кражи личного имущества достигал 10 %»¹³³.

Вместе с тем указанная доля политических преступлений в общей массе совершаемых преступных деяний не должна преуменьшать степень политической протестности тогдашнего общества. Особую опасность для власти и правопорядка стали приобретать разнообразные и чуть ли не повсеместные преступления, на языке уголовного закона именуемые массовыми беспорядками (ст. 59.2 УК РСФСР 1926 г., ст. 70 УК РСФСР 1960 г.). В принципе, массовые беспорядки как «иные государственные преступления» (по терминологии УК РСФСР 1960 г.) выросли из обыкновенного хулиганства (чаще молодежного). Однако подпитанные либо злоупотреблением властей (чаще всего милиции) при осуществлении своих предписанных обязанностей по предупреждению и пресечению хулиганства (как уголовно наказуемого, так и административного мелкого), выражавшемся чаще всего в избиении задержанных и арестованных, неправомерном применении оружия, либо серьезными недостатками в материально-бытовом снабжении населения в определенных регионах (перебои с продовольствием и т. п.), такие массовые хулиганства превращались в массовый протест против властей в целом, придавая этим вообще-то общеуголовным деяниям криминально-политический оттенок. Историки (а не криминологи) достаточно подробно исследовали многочисленные случаи таких массовых беспорядков и их причины. Этому, например, посвящена книга В. А. Козлова «Массовые беспорядки в СССР при Хрущеве и Брежневе. 1953 — начало 1980-х гг.» (М., 2010). Укажем лишь самые массовые: события в Грузии в 1956 г., беспорядки в Грозном в 1958 г., события 1959 г. в Темиртау, беспорядки в Муроме и Александрове в 1961 г., жестокое подавление волнений в Новочеркасске в 1962 г. Все эти события объединяет то, что их степень насильственного сопротивления властям, включая погромы райкомов и отделов милиции, была настолько высокой, что для прекращения пришлось привлекать армейские подразделения¹³⁴.

Наиболее политизированный характер носили тбилисские события. Жители Тбилиси (как и в целом население Грузии) сразу же не смогли смириться с развенчанием культа Сталина на XX съезде и с низвержением их кумира. Все началось с возложения венков к монументу Сталина 4–5 марта 1956 г., вылившегося в стихийный митинг и столкновения с милицией. В городе продолжались демонстрации несогласных с критикой Сталина — 7 марта манифестацию устроили студенты, а 8 марта практически не работал уже весь город. Участились столкновения с работниками милиции. От митингующих отделилась наиболее агрессивная часть в количестве 700–800 человек. Они, применяя силу по отношению к работникам милиции, окружили отделение милиции и потребовали освободить всех задержанных. Демонстрации со сталинскими портретами и лозунгами становились все более массовыми. Обстановка выходила из-под контроля властей. Москва приняла решение о привлечении армии и пресечении беспорядков. Приказом начальника Тбилисского гарнизона с 0 часов 10 марта в городе вводилось военное патрулирование. Вечером произошло кровавое столкновение между военными и наиболее агрессивно настроенными участниками беспорядков. Многие из них пустили в ход ножи, камни, ремни с металлическими пряжками и даже огнестрельное оружие. Солдаты вынуждены были обороняться и произвели ответную стрельбу, расстреляв толпу. Агрессивность митингующих тем не менее продолжала нарастать. Была сделана попытка захвата дома связи, редакции газеты «Коммунист», началась осада городского управления милиции с целью разоружения работников милиции и захвата оружия. Лишь с помощью танков и бронетранспортеров властям удалось разогнать митингующих. Жертвы были с обеих сторон. По официальным данным, было убито 15 и ранено 54 человека из числа митингующих. Пострадавшие имелись и среди солдат и работников милиции. Аналогичные события (лишь менее значительные) произошли в Гори, Сухуми и Батуми¹³⁵.

События 1958 г. в городе Грозном были спровоцированы наметившимися противоречиями между возвратившимися на родину репатриированными в годы войны чеченцами и ингушами и русским населением. Местные органы милиции работали неэффективно и не смогли предотвратить наиболее агрессивные проявления конфликта, выражавшиеся, в частности, в драках и поножовщине. Бездействие властей привело к тому, что 26 августа возник массовый митинг с требованием к властям (местным и центральным) навести в городе и республике порядок, обуздать чеченцев и даже выселить их. В ночь с 26 на 27 августа наиболее агрессивная часть митингующих штурмовала здание обкома партии. И лишь с помощью подразделения войск МВД милиции удалось разогнать толпу. Однако утром перед зданием обкома вновь была сделана попытка захвата обкома (секретаря обкома вытащили на площадь и заставили говорить перед митингующими), но эта атака быстро захлебнулась и здание было очищено от агрессивно настроенной толпы. Тем не менее агрессивность событий нарастала, и в полдень большая группа митингующих вновь ворвалась в здание обкома и захватила его. Вечером (между 5–7 часами) часть хулиганов осуществила нападение на здание МВД и КГБ. Некоторые из митингующих, захватив междугородную телефонную станцию, попытались связаться с правительством СССР, чтобы донести свои требования о выселении чеченцев. В полночь в Грозный ввели войска, и беспорядки были прекращены. Несколько дней в городе действовал комендантский час. В результате беспорядков, по официальным данным, пострадали 32 человека, в том числе и работники милиции. Были задержаны 93 человека (из них арестованы 57 человек), возбуждено 58 уголовных дел по 64 фактам массовых беспорядков¹³⁶.

События в Темиртау (Казахская ССР) в 1959 г. связаны с вопиющими недостатками материально-бытового снабжения и вообще организации работ по строительству Карагандинского металлургического комбината. Туда из различных областей и республик страны прибыло множество молодежи, однако руководство строительства не было готово к массовому приему рабочей силы. Приезжих размещали в брезентовых палатках, многие из них были порваны и в дождливую погоду протекали. В них не хватало элементарных удобств. Сразу же возникли проблемы с питанием. Рабочих иногда кормили даже тухлятиной и червивым мясом. Воды не хватало не только для умывания, но даже для питья. Последнее случилось, в частности, вечером 1 августа. Учитывая, что это было не впервые, раздраженная толпа молодых рабочих, которых действительно мучила жажда, стала распивать квас из находившейся у столовой автоцистерны, затем устроила погром столовой. В дело вступили полууголовные элементы, разгромив галантерейный киоск и попытавшись захватить посудохозяйственный магазин и поджечь столовую (последнее удалось чуть позже). Милиция смогла пресечь действия агрессивно настроенных хулиганов. При этом были задержаны два парня, случайно оказавшихся на месте происшествия, что вызвало возмущение большинства участников волнений, вовсе не агрессивно настроенных. Рано утром 2 августа провоцируемая отдельными лицами толпа недовольных вновь собралась с требованием освобождения задержанных. Она двинулась к горотделу милиции, разбила там дежурную милицейскую машину, забросала здание горотдела камнями и палками, ворвалась в здание, оборвала там телефонные провода, разбила пишущую машинку. Работникам милиции удалось успокоить толпу, сказав, что задержанных в отделе нет, так как их уже увезли. Чуть позже на место событий прибыли солдаты, а руководящие партийные работники провели собрание рабочих. Конфликт, казалось бы, был исчерпан. Но после обеда вновь вспыхнули беспорядки. В это время в городок привезли цистерну питьевой воды. Оказалось, что она имеет необычную бледно-розовую окраску (возможно, для дезинфекции в нее добавили раствор марганцовки). Возмущенные рабочие с криком «Смотрите, чем поят!» перевернули бак и направились к зданию милиции, чтобы вновь попытаться освободить задержанных. Там собралось около тысячи человек. Но теперь здание милиции уже охраняли военные. Чтобы сдержать напор толпы, солдаты произвели выстрелы. Но это не остановило нападавших, которые завладели первым этажом здания. Милиция пообещала освободить задержанных. Многих собравшихся это удовлетворило, и толпа стала расходиться. Однако ее уголовный элемент провоцировал людей на продолжение волнений и, в частности, на разгром зданий треста и совершение налета на управление. Лишь к вечеру силами военных порядок в городе был восстановлен. В ходе массовых беспорядков 109 солдат и офицеров получили ранения. Среди участников волнений были убиты 11 и ранены 52 человека. При подавлении массовых беспорядков были задержаны 190 человек. Против 42 задержанных были возбуждены уголовные дела. Некоторые из них были осуждены за бандитизм и массовые беспорядки, другие — только за участие в массовых беспорядках. Ряд уголовных дел был прекращен до суда ввиду малозначительности действий привлеченных к ответственности¹³⁷.

Беспорядки в Муроме и Александрове в 1961 г. Оба города были примечательны тем, что они относились к городам «за 101-м километром от Москвы», куда поселялись, в частности, те, кто не имел права на прописку в больших городах, что увеличивало число незаконопослушных среди местного населения. 26 июня 1961 г., находясь в Муроме, старший мастер одного из местных заводов в нетрезвом состоянии пытался на ходу сесть в кузов грузовой автомашины, но сорвался, упал на асфальт и разбил голову. Проезжавший мимо начальник горотдела милиции вместо того, чтобы отправить пострадавшего в больницу, приказал доставить его в милицию. Там его поместили в камеру, «предназначенную для водворения пьяных», где наутро его обнаружили при смерти. Вызванная скорая помощь доставила его в больницу, но было уже поздно и он, не приходя в сознание, умер от кровоизлияния в мозг. В городе распространились слухи о том, что потерпевшего в милиции избивали. По факту его смерти было возбуждено уголовное дело, но доказательств противоправного поведения работников милиции обнаружено не было. Однако официальному заключению многие не поверили. Беспорядки начались уже на кладбище во время похорон умершего. Продолжались они около горотдела милиции, где состоялся стихийный митинг. В числе активных участников оказался один из арестованных за мелкое хулиганство, которому удалось сбежать из-под стражи. Он в провокационных целях заявил, что лично видел, как избивали потерпевшего, и что и его лично работники милиции также били, и призвал: «Бей фашистов, бей гадов! Освобождай арестованных!» После этого началось избиение работников милиции, дружинников и других должностных лиц, наводивших порядок. С криками «Бейте милицию!.. Давай жги, громи!» наиболее агрессивная часть толпы ворвалась в здание горотдела милиции и аппарата уполномоченного КГБ. Мебель разрубили топором, на улицу выбросили сейф с документами, уничтожили часть милицейских бумаг, подожгли милицейскую машину, несколько сотрудников милиции были избиты. Толпа разрушила кирпичную стену КПЗ, освободила часть заключенных и похитила значительное количество боевых патронов. Здание было выжжено изнутри. И лишь спустя пять часов милиция с помощью войск прекратила массовые беспорядки. За участие в них (по ст. 79 УК РСФСР) были арестованы восемь человек, а за хулиганство (по ч. 2 ст. 206 УК РСФСР) — 11 человек.

Менее чем через месяц после муромских событий произошли аналогичные массовые беспорядки в Александрове (23–24 июля 1961 г.). Там также были осуществлены погром и поджог городского отдела милиции. Кроме того, было совершено нападение на тюрьму (она находилась в прилегавшем к отделу милиции здании). И лишь ночью 24 июля прибывшие в Александров воинские части сумели подавить беспорядки, а пожарные команды смогли приступить к тушению пожара. Помещение милиции в это время полностью выгорело, а в огне было уничтожено много служебных документов, уголовных дел, бланков паспортов и т. д. По факту беспорядков было возбуждено уголовное дело по признакам ст. 79 УК РСФСР «Массовые беспорядки». В августе на открытой выездной сессии Владимирского областного суда были осуждены девять наиболее активных участников нападения на городскую милицию и тюрьму. Четверо из них были приговорены к расстрелу, пятеро остальных — к 15 годам лишения свободы. В октябре состоялся второй открытый процесс, в итоге которого все подсудимые были осуждены к 15 годам лишения свободы¹³⁸.

Расстрел демонстрации рабочих в Новочеркасске как наиболее трагическая страница в истории хрущевского правления. Постановлением Правительства СССР с 1 июня 1962 г. в стране были значительно повышены цены на мясо и мясные изделия, а также на масло (соответственно на 30 и 25%), что, естественно, вызвало недовольство трудящихся. В этот же день на электровозостроительном заводе в городе Новочеркасске — крупнейшем предприятии города, на котором трудилось около 12 тысяч человек, были снижены расценки на работы, что дополнительно ударило по карману рабочих и служащих. Те не скрывали своего отрицательного отношения к этому и обращались к руководству завода с протестами. Директор завода в ответ на жалобы и требования рабочих произнес оскорбительную для них фразу: «Не хватает денег на мясо, жрите пирожки с ливером». Рабочие возмутились, объявили забастовку, остановили станки, вышли на улицы, перегородили железнодорожные пути, остановили пассажирский поезд. По требованию забастовщиков на заводе собралось областное начальство, включая первого секретаря обкома партии (A. B. Басова). Мнения бастующих разделились. Одни требовали выступления руководства, другие призывали громить заводоуправление и коммунистов. Для начала с фасада был сорван большой портрет Хрущева и под аплодисменты толпы, считавшей его главным виновником происходящего, сброшен на землю. Но разум взял свое, и победило мнение необходимости мирных переговоров с руководством. Однако первый секретарь обкома партии не придумал ничего лучше, как начать пересказывать обращение ЦК КПСС по поводу повышения в стране цен на мясо и масло. Собравшиеся возмутились, и когда на балконе появился директор завода (а его тирада по поводу пирожков с ливером была уже известна людям), на балкон полетели камни, металлические предметы, бутылки. Почувствовав беспомощность, секретарь обкома закрылся в одном из кабинетов заводоуправления и, по сути, превратился в заложника. Местные власти обратились к Москве за помощью. Министр обороны СССР маршал Р. Я. Малиновский по телефону передал начальнику штаба Северо-Кавказского военного округа следующее распоряжение: «Соединение поднять. Танки не выводить. Навести порядок. Доложить!» До появления войск была предпринята попытка восстановить порядок силами милиции. Однако прибывший на завод отряд милиции в количестве 200 человек был смят и сбежал, а несколько милиционеров при этом были избиты. К вечеру того же дня на заводе появились солдаты на пяти автомашинах и трех бронетранспортерах, которым было приказано освободить заблокированных в здании заводоуправления начальников. На следующий день протестные настроения вспыхнули с новой силой. Было решено идти в центр города под красным флагом, с портретом Ленина. Толпа скандировала: «Мясо, масло, повышение зарплаты!» Приближение многочисленного шествия к зданиям горкома партии и горисполкома напугало находившихся в горкоме Ф. Р. Козлова, А. И. Микояна и других членов Президиума ЦК КПСС, прибывших в Новочеркасск. Те были вынуждены перебраться в военный городок под защиту армейских подразделений. Люди требовали выступления А. И. Микояна как наиболее известного и авторитетного из прибывших руководителей (хотя по официальному статусу главным был Козлов). Руководство, разумеется, отказалось, что еще более ожесточило митингующих. Экстремистски настроенные участники манифестации призывали к расправе над руководителями местной власти, призывали к нападению на военнослужащих, отбиранию у них оружия. Были и реальные в отношении солдат попытки проявления насилия. Вместе с тем продолжались и попытки достучаться до приехавших из Москвы руководителей. Делегация из нескольких человек была принята, но ничего не добилась. События продолжались и приобретали все более драматический характер. В полдень центральная площадь с митингующими (их насчитывалось около пяти тысяч человек) была окружена танками. Начальник Новочеркасского гарнизона генерал Олешко обратился к собравшимся с требованием прекратить демонстрацию. Не достигнув желаемого, была отдана команда применить оружие. Первая автоматная очередь прошла по верхушкам деревьев, в результате чего погибли залезшие туда дети. Затем в дело вмешались снайперы. В итоге были убиты 26 человек и ранены 80 (по официальным данным). Среди демонстрантов возникла паника. После объявления комендантского часа толпа была разогнана. Начались аресты и суды над активными участниками забастовки и демонстрации.

С 14 по 20 августа проходил показательный судебный процесс под председательством председателя Верховного Суда РСФСР Л. Н. Смирнова. Все семеро подсудимых (А. Ф. Зайцев, A. A. Каркач, М. А. Кузнецов, Б. Н. Мокроусов [он же B. C. Кузин], В. Д. Черепанов, С. С. Сотников, В. Г. Шуваева) были осуждены по совокупности преступлений, предусмотренных ст. 77 и 79 УК РСФСР, к смертной казни — расстрелу с конфискацией имущества.

Судебная коллегия по уголовным делам Ростовского областного суда 8 сентября 1962 г. рассмотрела уголовное дело по обвинению девяти участников массовой демонстрации (из них — четырех женщин) в совершении преступлений, предусмотренных ст. 79 УК РСФСР, приговорив их к разным срокам лишения свободы (от 15 до 8 лет).

Таковы результаты официального правосудия. В период с 1991 по 1999 г. по инициативе фонда «Новочеркасская трагедия» все осужденные были реабилитированы: 22 мая 1992 г. вышло постановление Верховного Совета РФ № 2822-1 «О событиях в городе Новочеркасске в июне 1962 г.», 8 июня 1996 г. был издан Указ Президента РФ Б. Н. Ельцина № 858 «О дополнительных мерах по реабилитации лиц, репрессированных в связи с участием в событиях в городе Новочеркасске в июне 1962 г.». В результате были пересмотрены уголовные дела в отношении всех граждан, осужденных в связи с указанными событиями, и на них было распространено действие Закона РФ «О реабилитации жертв политических репрессий»¹³⁹.

Это о преступности и наказуемости жертв. А как обстоит дело с правовой, в том числе уголовно-правовой, оценкой действий властей? Хрущева, Козлова, армейских руководителей? Разумеется, принципиально иная политико-правовая оценка произошедших в июне 1962 г. трагических событий в Новочеркасске в постсоветской России не могла обойтись без ответа на поставленный вопрос. Главная военная прокуратура провела следствие по возбужденному по фактам рассматриваемых событий уголовному делу и 11 сентября 1964 г. вынесла постановление о его прекращении. Приведем основную часть его содержания¹⁴⁰:

«Выводы и правовая оценка действий участников Новочеркасских событий 1962 г.

1. Давая оценку полученным в ходе предварительного расследования конкретным фактическим данным, следствие основывалось на всей совокупности собранных по делу доказательств.

При этом, оценивая показания свидетелей, следствие учитывало субъективность и эмоциональность восприятия ими исследуемых событий, неординарность ситуации, в которой они находились, а также фактор времени — более чем 30-летнюю давность происходящих событий.

При анализе архивных документов принималась во внимание их конъюнктурная направленность, связанная как с оценкой событий, так и со стремлением властей оправдать свои действия.

2. В действовавшем в 1962 г. законодательстве СССР отсутствовали правовые нормы, регламентирующие порядок и условия использования Советской Армии в случае массовых беспорядков и других внутренних конфликтов либо запрещающие ее использование в подобных целях.

По этой причине, принимая 1 июня 1962 г. решение использовать в г. Новочеркасске для наведения порядка, наряду с подразделениями внутренних войск МВД РСФСР, воинские части СКВО и отдавая соответствующие распоряжения Министру обороны СССР и Министру внутренних дел РСФСР, Хрущев Н. С., как председатель Совета Министров СССР и Верховный Главнокомандующий ВС СССР, не превысил предоставленных ему законом полномочий.

Остальные решения, связанные с наведением порядка в г. Новочеркасске и использованием подразделений Советской Армии, внутренних войск МВД РСФСР, сотрудников КГБ и милиции, фактически принимались находившимися в городе членами Президиума ЦК КПСС во главе с Козловым Ф. Р.

В связи с конституционным закреплением приоритетной роли КПСС в жизни общества и государства решения и распоряжения руководителей партии, многие из которых одновременно занимали высшие государственные посты, носили обязательный характер для всех должностных лиц.

3. Действия 1 июня 1962 г. подразделений 18-й танковой дивизии, а также введенных в г. Новочеркасск отдельных воинских частей СКВО и личного состава 505-го полка и 89-й дивизии внутренних войск были направлены на восстановление прерванного бастующими рабочими в районе НЭВЗ движения поездов и разблокирования здания заводоуправления.

При этом военнослужащие Советской Армии и внутренних войск, проявляя выдержку при выполнении поставленной задачи, не подвергали опасности жизнь и здоровье граждан и не причинили кому-либо из них физический или имущественный вред.

Учитывая события, происходившие на НЭВЗ в течение 1 июня 1962 г., в том числе блокирование рабочими железнодорожной магистрали и оказание ими противодействия сотрудникам милиции и военнослужащим, принятые 2 июня 1962 г. по распоряжению членов Президиума ЦК КПСС командованием СКВО и внутренних войск меры по охране ряда объектов в г. Новочеркасске и недопущению в центр города колонны демонстрантов во избежание массовых беспорядков соответствовали сложившейся ситуации.

Правомерным следует признать и совместные действия подразделений Советской Армии и внутренних войск 2 июня 1962 г., связанные с освобождением захваченного демонстрантами здания Новочеркасского горкома КПСС, которые ограничились лишь выдворением граждан из здания и его оцеплением военнослужащими.

Что касается предупредительной стрельбы в воздух, которую открыли на площади военнослужащие Советской Армии по команде генерал-майора Олешко И. Ф., получившего приказ Командующего войсками СКВО очистить площадь от митингующих, то эта стрельба не причинила какого-либо вреда собравшимся перед зданием ГК КПСС людям.

Оценивая действия Командующего войсками СКВО генерала армии Плиева И. А., командира 18-й танковой дивизии генерал-майора Олешко И. Ф., начальника штаба внутренних войск МВД РСФСР генерал-майора Чугунова Б. И. и командира 89-й дивизии внутренних войск полковника Пожидаева Е. А. в событиях 1–2 июня 1962 г. в Новочеркасске, необходимо учитывать, что, отдавая приказы своим подчиненным, названные лица выполняли соответствующие указания и распоряжения членов Президиума ЦК КПСС.

Однако приказы перечисленных должностных лиц, направленные на поддержание общественного порядка в городе, не носили противоправный характер, а при их выполнении военнослужащие не причинили вреда законным правам и интересам граждан, в связи с чем в действиях Плиева И. А., Олешко И. Ф., Чугунова Б. И. и Пожидаева Е. А. отсутствуют признаки какого-либо должностного преступления.

4. Организовав 2 июня 1962 г. по приказу командира 89-й дивизии внутренних войск охрану городского отдела милиции силами личного состава 505-го полка, его командир подполковник Малютин Н. С. каких-либо дополнительных указаний от командования, в том числе о применении оружия в случае нападения на ГОМ, в последующем не получал.

Отдавая подчиненным, охранявшим внутренний двор милиции, команду открыть предупредительный огонь в воздух (после предупреждений о применении оружия) в целях пресечения попыток отдельных граждан проникнуть через забор на охраняемую территорию ГОМ, Малютин Н. С. действовал правомерно, в соответствии с требованиями Устава гарнизонной и караульной службы.

В ходе дальнейших событий военнослужащие полка самостоятельно, без приказа своих командиров применили оружие против ворвавшихся в здание милиции демонстрантов. Обоснованно расценивая противоправные действия демонстрантов как нападение на охраняемый объект, сопряженное с насилием и захватом оружия, они произвели предупредительные выстрелы вверх, а затем открыли огонь на поражение. Отражая нападение в ситуации, когда их жизни и здоровью угрожала опасность, военнослужащие 505-го полка применили оружие правомерно и в пределах, предусмотренных законом.

5. Главную роль в принятии основных решений, связанных с наведением порядка в г. Новочеркасске в июне 1962 г., играл член Президиума ЦК КПСС, секретарь ЦК КПСС Козлов Ф. Р., возглавлявший группу прибывших в город 1 июня 1962 г. представителей аппарата ЦК КПСС.

Будучи по своему положению вторым после Хрущева Н. С. человеком в партии и обладая практически неограниченными полномочиями, Козлов Ф. Р. занял наиболее жесткую позицию среди других членов Президиума ЦК КПСС, требуя от командования СКВО и внутренних войск принятия незамедлительных и самых радикальных мер для прекращения беспорядков в городе.

С целью пресечения стихийного митинга, организованного демонстрантами 2 июня 1962 г. на центральной площади у здания Новочеркасского горкома КПСС, Козлов Ф. Р. без предварительного согласования с Хрущевым Н. С. распорядился применить оружие против собравшихся на площади людей.

Поскольку после освобождения здания горкома КПСС от митингующих последние попыток к его захвату не предпринимали, каких-либо других противоправных действий, в том числе в отношении военнослужащих, не совершали, а лишь продолжали оставаться на площади, применение против них оружия в той ситуации никакой необходимостью не вызывалось и являлось неправомерным.

Выполняя незаконное распоряжение Козлова Ф. Р., не установленные следствием должностные лица отдали приказ размещенным на верхних этажах и крышах зданий стрелкам открыть огонь на поражение, в результате чего от полученных на площади огнестрельных ранений в общей сложности пострадало около 60 человек, из которых 16 — погибло.

Во избежание новых демонстраций и массовых волнений в городе по решению Козлова Ф. Р. трупы погибших граждан их близким не выдали, а тайно, без гробов, захоронили на различных кладбищах Ростовской области, чем были нарушены законные права и интересы родственников погибших лиц, в течение 30 лет не имевших о них никаких сведений.

Таким образом, Козлов Ф. Р., отдавая 2 июня 1962 г. распоряжение о применении оружия против граждан, собравшихся на центральной площади г. Новочеркасска, а в последующем принимая решение о тайном захоронении лиц, погибших в указанных событиях, превысил предоставленные ему полномочия и власть, что повлекло многочисленные человеческие жертвы и нарушения охраняемых законом прав и интересов граждан.

В действиях Козлова Ф. Р. усматриваются признаки преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 171 УК РСФСР, однако, учитывая, что Козлов Ф. Р. в 1965 г. умер, уголовное дело в отношении него подлежит прекращению.

Что касается оценки действий остальных членов Президиума ЦК КПСС и секретарей ЦК КПСС Микояна А. И., Кириленко А. П., Полянского Д. С., Шелепина А. Н. и Ильичева Л. Ф., находившихся вместе с Козловым Ф. Р. в г. Новочеркасске, то в ходе следствия не собрано достаточных доказательств, свидетельствующих об их активной роли и участии в принятии вышеуказанных незаконных решений, т. е. в превышении названными лицами власти и служебных полномочий.

На основании изложенного, руководствуясь ст. 208 и 209 УПК РСФСР, [суд]

ПОСТАНОВИЛ:

1. Прекратить уголовное дело в отношении Козлова Ф. Р., превысившего власть и предоставленные ему полномочия при принятии решений по наведению порядка в г. Новочеркасске в июне 1962 г., на основании п. 8 ст. 5 УПК РСФСР — в связи с его смертью.

2. Прекратить уголовное дело в отношении Хрущева Н. С., Микояна А. И., Кириленко А. П., Полянского Д. С., Шелепина А. Н., Ильичева Л. Ф., Плиева И. А., Олешко И. Ф., Чугунова Б. И., Пожидаева Е. А., Малютина Н. С., а также бывших военнослужащих 505-го полка внутренних войск, применивших оружие при отражении нападения на Новочеркасский городской отдел милиции 2 июня 1962 г., на основании п. 2 ст. 5 УПК РСФСР — за отсутствием в действиях указанных лиц состава преступления»¹⁴¹.

Главным итогом данной официальной уголовно-правовой оценки новочеркасских событий является то, что второе лицо в государстве, давшее санкцию на применение огнестрельного оружия по отношению к демонстрантам и митингующим (Ф. Р. Козлов), признан преступником не исторически-образно, а в точном соответствии с действующим в то время уголовным законом. Минусом расследования являлось то, что так и не было установлено, кто из армейских военачальников озвучил распоряжение Ф. Р. Козлова и непосредственно отдал команду о стрельбе на поражение. Но, как говорится, имеем то, что имеем.

Литературное и почти уголовное дело Б. Л. Пастернака или написание романа и издание его за границей как особо опасное государственное преступление. В 1955 г. один из самых выдающихся советских поэтов написал роман «Доктор Живаго», над которым он трудился примерно десять лет. Роман являлся, по оценке самого писателя, вершиной его творчества как прозаика, представляет широкое полотно жизни российской интеллигенции на фоне драматических событий от начала столетия до Великой Отечественной войны, в том числе Февральской и Октябрьской революций 1917 г., Гражданской войны и даже упоминания (в этом романе) о буднях ГУЛАГа. В роман автор включил свои стихи, являющиеся образцом отечественной лирики, посвященные самым основным проблемам, всегда волновавшим поэтов всех времен, — тайнам жизни и смерти, любви, христианства (например, «Свеча горела», «Рождественская звезда», «Свидание»). Все это было так далеко от задач строительства социализма, что вызвало резкое неприятие романа официальной литературной средой. Идейных сторонников достижения «высоких» задач Коммунистической партии больше всего возмущало неоднозначное отношение автора к Октябрьской революции и последовавшим за ней событиям в истории страны. В опубликовании романа на родине автору было отказано. В 1957 г. Пастернак вынужден был согласиться на публикацию романа за рубежом, хотя и отдавал себе отчет в возможных трагических последствиях этого поступка для него самого. Роман был издан вначале в Италии (прокоммунистическое издательство), а затем в Англии. 23 октября 1958 г. ему была присуждена Нобелевская премия по литературе «за значительные достижения в современной лирической поэзии, а также за продолжение традиций великого русского эпического романа»¹⁴². Власть и писательская среда встретили это известие враждебно. Началась травля автора, соединенная с откровенными оскорблениями в его адрес (на страницах газет и журналов, на собраниях трудящихся). Он был исключен из Союза писателей СССР, в решении которого было сформулировано требование к властям о высылке Пастернака из Советского Союза и лишении его советского гражданства (в очередной раз сбылась ленинская оценка отечественной интеллигенции не как «мозга нации», а как «говна», данная им в известном письме к Горькому).

30 января 1959 г. Пастернак передал свое выстраданное всевозможными гонениями на него стихотворение «Нобелевская премия» встретившемуся с ним у него в Переделкино корреспонденту зарубежной газеты «Дейли мейл» Энтони Брауну, но не для публикации, а для передачи молодой французской журналистке-славистке Жаклин де Пруайяр. С ней он познакомился еще в феврале 1957 г., и та была в курсе не только о его работе над романом «Доктор Живаго», но и о том, что последний был завершен. Автор даже передал ей один экземпляр машинописной рукописи романа для передачи в зарубежное издательство «Галлимар». Ей же он выдал доверенность на ведение своих дел за границей. Однако 11 февраля это стихотворение было напечатано в «Дейли мейл» с комментарием о том, что поэт у себя на родине подвергается травле. Публикация этого стихотворения, как и предполагал автор, вызвала новый виток его травли. Реальной для него стала и перспектива уголовной ответственности, казалось бы, так контрастирующей с оттепелью.

Процитируем «криминальное» стихотворение:

Я пропал, как зверь в загоне.
Где-то люди, воля, свет,
А за мною шум погони.
Мне наружу ходу нет.
Темный лес и берег пруда,
Ели сваленной бревно.
Путь отрезан отовсюду.
Будь что будет, все равно.
Что же сделал я за пакость,
Я убийца и злодей?
Я весь мир заставил плакать
Над красой земли моей.
Но и там, почти у гроба,
Верю я, придет пора —
Силу подлости и злобы
Одолеет дух добра¹⁴³.

Уже 20 февраля Генеральный прокурор СССР P. A. Руденко направил в ЦК КПСС секретную записку следующего содержания¹⁴⁴:

«Ознакомившись с материалами ТАСС и Главлита о передаче Пастернаком Б. Л. своего антисоветского стихотворения „Нобелевская премия“ корреспонденту газеты „Дейли мейл“ Э. Брауну, полагал бы необходимым принять следующие меры:

Вызвать Пастернака в Прокуратуру СССР для официального допроса;

Перед началом допроса заявить Пастернаку, что его действия, выразившиеся в сочинении и распространении за границей антисоветских литературных произведений — романа „Доктор Живаго“ и стихотворения „Нобелевская премия“, которые содержат клеветнические измышления, порочащие советский государственный и общественный строй, и стали оружием международной реакции в проведении враждебной деятельности против СССР, — несовместимы с нормами поведения советского гражданина, образуют состав особо опасного государственного преступления и в силу закона влекут уголовную ответственность;

Одновременно заявить Пастернаку, что имеющиеся в распоряжении Прокуратуры Союза материалы свидетельствуют о том, что он злоупотребил гуманным отношением, проявленным к нему со стороны Советского правительства, и, несмотря на публичные заверения в патриотизме и осуждение своих „ошибок и заблуждений“, он (Пастернак), встав на путь обмана и двурушничества, тайно продолжал антинародную деятельность, сознательно и умышленно направленную во вред советскому обществу;

В ходе допроса предъявить Пастернаку номер газеты „Дейли мейл“, в котором опубликовано его стихотворение, с воспроизведением факсимиле;

Показания Пастернака полностью отразить в протоколе допроса и дать ему подписать;

По окончании допроса объявить Пастернаку, что Прокуратурой Союза будет произведено надлежащее расследование его действий.

Полагал бы к уголовной ответственности Пастернака не привлекать и судебного процесса по его делу не проводить. Организация такого процесса представляется во всех отношениях нецелесообразной. Советская общественность, осудив действия Пастернака как изменнические, требовала лишить его гражданства и удалить из пределов СССР. Ни того ни другого по действующему законодательству суд сделать не может.

Поскольку Пастернак совершил акт предательства по отношению к советскому народу и в результате политического и морального падения поставил себя вне советского общества, — было бы целесообразнее принять решение о лишении его советского гражданства и удалении из СССР. Такое решение может быть принято Президиумом Верховного Совета СССР в соответствии с п. „б“ ст. 7 Закона о гражданстве СССР от 19 августа 1938 г.

Основанием для рассмотрения этого вопроса Президиуму Верховного Совета СССР могло бы служить представление Генерального Прокурора СССР.

Проект соответствующего Указа прилагаю.

Прошу рассмотреть»¹⁴⁵.

Д. Быков, ссылаясь на протокол допроса писателя генпрокурором, отмечает, что допрос длился с 12 до 14 часов. При этом Руденко дополнительно обрушил на допрашиваемого две уголовно-правовые угрозы. Во-первых, он был предупрежден, что в случае если Пастернак расскажет кому-нибудь о вызове в прокуратуру, то будет привлечен к уголовной ответственности за разглашение данных расследования¹⁴⁶. Во-вторых, куда более опасное для писателя предупреждение о том, что если его еще раз посетят иностранные корреспонденты или интервью с ним появится где-либо на Западе, ему будет инкриминирована измена Родине¹⁴⁷.

Отметим особенности уголовно-правового обвинения Генпрокуратуры в части написания и опубликования за рубежом романа «Доктор Живаго» и стихотворения «Нобелевская премия» и дальнейших возможных контактов автора с иностранными корреспондентами. Формулировка первого предполагала наличие в действиях писателя состава особо опасного государственного преступления, предусмотренного ст. 7 Закона СССР от 25 декабря 1958 г. «Об уголовной ответственности за государственные преступления», — «агитация и пропаганда, проводимая в целях подрыва или ослабления Советской власти либо совершения отдельных особо опасных государственных преступлений, порочащих советский государственный и общественный строй, а равно распространение либо изготовление или хранение в тех же целях литературы того же содержания — наказывается лишением свободы на срок от 3 до 10 лет». Второе предусматривало более строгую ответственность по ст. 1 того же закона — «измена Родине, т. е. деяние, умышленно совершенное гражданином СССР в ущерб государственной независимости, территориальной целостности или военной мощи СССР: переход на сторону врага, шпионаж, выдача государственной или военной тайны иностранному государству, бегство за границу или отказ возвратиться из-за границы в СССР, оказание иностранному государству помощи в проведении враждебной деятельности против СССР, а равно заговор с целью захвата власти, — наказывается лишением свободы на срок от 10 до 15 лет с конфискацией имущества или смертной казнью с конфискацией имущества».

Разумеется, даже для достаточно традиционного для советских времен официального обвинения в антисоветской агитации и пропаганде, выражающейся не только в написании, но даже в чтении книг, признанных обвинением антисоветскими (контрреволюционными)¹⁴⁸, у властей не хватало уверенности, и генпрокурор это прекрасно понимал и объяснил в своей записке к ЦК КПСС. Ну а в отношении применения к нему «расстрельной» статьи об измене Родине — тем более. Формулировка ст. 1 Закона СССР «Об уголовной ответственности за государственные преступления» об ответственности за измену Родине называет семь конкретных способов совершения этого преступления (перечисленных выше), и ни один из них не подходит к написанию пусть даже «антисоветского» романа и стихотворения. И здесь Генеральный прокурор СССР, как говорится, «загнул» и вступил в противоречие с уголовным законом. Основы уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик установили, что уголовной ответственности и наказанию подлежит только лицо, виновное в совершении преступления, т. е. умышленно или по неосторожности совершившее предусмотренное уголовным законом общественно опасное деяние, исключив такое основание уголовной ответственности, как применение уголовного закона по аналогии (что явилось отказом от самого тяжкого сталинского наследия в области уголовной политики). И генпрокурор не мог этого не знать. Судебный процесс по первому обвинению с весьма большой натяжкой хотя бы теоретически был возможен. По второму — нет.

В результате травли писатель вынужден был отказаться от премии, но на предложение предоставления ему возможности покинуть СССР ответил категорическим отказом. В письме на имя Н. С. Хрущева он писал: «Я связан с Россией рождением, жизнью, работой. Я не мыслю своей судьбы отдельно и вне ее... Выезд за пределы моей Родины для меня равносилен смерти...»¹⁴⁹ Прошло совсем немного времени, и тот же Хрущев, отреченный от власти и прочитавший (впервые!) роман, не нашел в нем ничего антисоветского¹⁵⁰. Но сам автор до этого не дожил. Развившаяся на нервной почве тяжелейшая болезнь (рак легкого) 30 мая 1960 г. привела его к смерти.

Тем не менее уголовно-правовое давление на гонимого властью нобелевского лауреата по литературе продолжалось даже после его смерти (от скоротечного рака легких, вызванного нервным перенапряжением, связанным с травлей писателя по поводу присуждения ему Нобелевской премии). Через два с половиной месяца была арестована его муза и литературный помощник Ольга Ивинская, а через некоторое время и ее дочь Ирина Емельянова. Обе за контрабанду. За то, что получали деньги (ничтожнейшие гонорары покойного) из-за границы. Мать была осуждена к 8 годам лишения свободы, а дочь — к 3 годам. Обе отсидели примерно по половине срока и были освобождены после бурных протестов мировой общественности. Д. Быков справедливо утверждает, что это была посмертная месть властей уже покойному писателю¹⁵¹, пытавшемуся выйти за рамки предписанной советскому человеку свободы и независимости. В годы горбачевской перестройки Ивинская и ее дочь были реабилитированы, так как осуждение их было явно незаконным.

Стоит упомянуть, что любовная связь Пастернака еще до событий с изданием его романа за рубежом стоила Ивинской свободы. Она была арестована в 1949 г. ни много ни мало за контрреволюционное преступление и была осуждена к 5 годам лишения свободы по ст. 58.10 УК РСФСР «Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений (ст. 58.2–58.9), а равно распространение или изготовление или хранение литературы того же содержания». Суд конкретизировал столь расплывчатое обвинение и осудил ее за «близость к лицам, подозреваемым в шпионаже». Она отбыла в суровых мордовских лагерях 4 года и была освобождена в 1953 г. по известной амнистии. Пастернак как мог помогал ей и содержал семью Ольги. Сам он избежал ареста, по его словам, только благодаря мужественному поведению своей возлюбленной. По этому поводу поэт так писал своим заграничным корреспондентам: «Ее геройству и выдержке я обязан своей жизнью и тем, что меня в те годы не мучили». Хотя основное, чего добивались следователи от Ивинской, — это ее свидетельства о якобы «проанглийских настроениях и изменнических намерениях» поэта. Следствие настойчиво выясняло о времени «вступления ее в интимную связь» с Пастернаком, считая, что их разница в возрасте не может предполагать взаимной любви и служит чуть ли не доказательством того, что такая связь держалась именно на общности антисоветских изменнических взглядов и намерений¹⁵².

Дело американского шпиона Пауэрса. Рано утром 1 мая 1960 г. подразделением ПВО Советского Союза в районе города Кировабада Таджикской ССР на высоте 20 000 метров был обнаружен неизвестный самолет, нарушивший границу Советского Союза. Примерно через три с половиной часа самолет-нарушитель, углубившийся в пределы Советского Союза, был сбит в районе города Свердловска. Пилот самолета выбросился с парашютом и в момент приземления был задержан. На допросе он назвал себя Фрэнсисом Пауэрсом — гражданином США. Осмотром обломков самолета было установлено, что сбит самолет американского производства, специально сконструированный для полетов на больших высотах и снаряженный различной аппаратурой для выполнения шпионско-разведывательных заданий. В связи с этим пилот Пауэрс был арестован и привлечен к уголовной ответственности по обвинению в шпионаже против Советского Союза.

17–19 августа на заседании Военной коллегии Верховного Суда СССР прошел «судебный процесс по уголовному делу американского летчика-шпиона Фрэнсиса Гэри Пауэрса» по обвинению в совершении преступления, предусмотренного ст. 2 Закона Союза ССР «Об уголовной ответственности за государственные преступления».

Состав суда: председательствующий — председатель Военной коллегии генерал-лейтенант юстиции В. В. Борисоглебский, народные заседатели — генерал-майор артиллерии Д. З. Воробьев, генерал-майор авиации А. И. Захаров, секретарь — майор административной службы М. В. Афанасьев.

Государственное обвинение поддерживал Генеральный прокурор Союза ССР действительный государственный советник юстиции P. A. Руденко.

Защиту осуществлял член Московской городской коллегии адвокатов юрист М. И. Гринев.

В качестве свидетелей судом вызваны: В. П. Сурин, Л. А. Чужакин, П. Е. Асабин, А. Ф. Черемисин.

В судебном заседании принимали участие эксперты: полковник H. A. Алексеев, инженер-полковник Ю. В. Тюфилин, доктор технических наук, профессор Г. А. Истомин, инженер-полковник P. A. Андреев, старший научный сотрудник инженер-полковник К. В. Ворошилов, инженер-полковник Н. М. Бурмистров-Зуев, заслуженный деятель науки РСФСР, доктор медицинских наук, профессор В. И. Прозоровский.

В Колонном зале Дома Союзов, где проходил процесс, присутствовали многочисленные представители трудящихся города Москвы, члены дипломатического корпуса, зарубежные общественные деятели, видные юристы из различных стран, свыше 250 советских и иностранных корреспондентов.

После оглашения обвинительного заключения подсудимый Пауэрс на вопрос председательствующего, признает ли он себя виновным в предъявленном ему обвинении, отвечает: «Да, признаю себя виновным».

В судебном заседании, в частности, было установлено следующее (что зафиксировано в описательной части приговора).

Пролетая над советской землей, Пауэрс должен был в определенных пунктах включать специальную аппаратуру для аэрофотосъемки и фиксации работы радиолокационных станций противовоздушной обороны Союза ССР. Особое внимание Пауэрс должен был обратить на два пункта, в одном из которых американская разведка предполагала наличие стартовых площадок для запуска ракет, а в другом — место размещения особо важного оборонного объекта.

Приобщенными к делу вещественными доказательствами и показаниями подсудимого установлено, что Пауэрс выполнял порученные ему преступные задания.

Поднявшись с аэродрома Пешавар в Пакистане, Пауэрс пролетел над территорией Афганистана и более 2000 километров над Советским Союзом по заданному ему маршруту. Кроме показаний Пауэрса, это подтверждается обнаруженной в обломках самолета У-2 и представленной суду американской полетной картой с нанесенным на ней маршрутом, проложенным штурманом подразделения «10–10» майором Дулак, а также записями и пометками Пауэрса, который нанес на маршрутную карту ряд важных оборонных объектов Союза ССР, наблюдавшихся им с самолета.

На всем протяжении полета, вплоть до того момента, когда самолет был сбит, Пауэрс включал специальную разведывательную аппаратуру, производил фотографирование важных оборонных объектов и запись сигналов радиолокационных установок средств противовоздушной обороны страны.

В результате проявления сохранившейся аэрофотопленки установлено, что подсудимый Пауэрс с самолета У-2 сфотографировал промышленные и военные объекты Союза ССР — заводы, склады, нефтехранилища, пути сообщения, железнодорожные мосты и станции, линии электропередачи, аэродромы, места расквартирования войск и военную технику.

Находящиеся в распоряжении Военной коллегии Верховного Суда СССР многочисленные фотографические снимки территории Советского Союза, произведенные подсудимым Пауэрсом с высоты 20 000 метров, дают возможность определить характер промышленных предприятий, конструкцию железнодорожных мостов, число и типы самолетов на аэродромах, особенности и назначение военной техники.

Пауэрс записал на магнитофонную пленку импульсы некоторых радиолокационных станций Союза ССР с целью обнаружения системы противовоздушной обороны страны.

По заключению экспертов, сведения, собранные подсудимым Пауэрсом во время полета 1 мая 1960 г. в советском воздушном пространстве, составляют государственную и военную тайну Советского Союза, специально охраняемую законом.

Пауэрс показал в судебном заседании, что самолет У-2 был оборудован взрывными установками, предназначенными для уничтожения самолета в случае вынужденной посадки на советской территории, и что перед полетом 1 мая 1960 г. его руководство внушало ему мысль о необходимости покончить жизнь самоубийством, если он окажется в руках советских властей и будет подвергнут пыткам. Именно с этой целью ему была вручена специальная булавка с ядом.

Кроме булавки с адом, у Пауэрса при задержании изъяты: бесшумный пистолет с патронами, финский нож, рыболовные снасти, надувная резиновая лодка, топографические карты Советского Союза, средства для разжигания костров, сигнализационные шашки, электрический фонарь, компасы, пила, пищевые концентраты, медикаменты, советские деньги в сумме 7500 рублей и ценности — золотые монеты, кольца, наручные часы, которые, как показал Пауэрс, предназначались для подкупа советских людей в случае вынужденной посадки самолета У-2 на территории Союза ССР.

В судебном заседании Военной коллегией Верховного Суда исследованы и другие доказательства, подтверждающие, что советским ракетным подразделением 1 мая 1960 г. был сбит самолет, принадлежавший Военно-воздушным силам Соединенных Штатов Америки.

Несмотря на то что на сбитом самолете отсутствовали опознавательные знаки его государственной принадлежности, эксперты на основании изучения остатков самолета и находившейся в нем аппаратуры дали заключение, что этот самолет является дозвуковым разведчиком типа У-2 американской фирмы «Локхид» с одним турбореактивным двигателем.

На аппаратуре и частях самолета обнаружены знаки различных американских фирм, по которым, в частности, определяется, что турбореактивный двигатель изготовлен фирмой «Прат-Уитни», агрегаты запуска и электропитания — фирмами «Гамильтон стандарт» и «Дженерал электрик». Кроме того, на аппаратуре имелись обозначения, свидетельствующие о принадлежности ее военному ведомству Соединенных Штатов Америки.

Предъявленные подсудимому Пауэрсу вещественные доказательства опознаны им как принадлежавшие самолету У-2, на котором он, Пауэрс, 1 мая 1960 г. вторгся в воздушное пространство Советского Союза.

На изъятом у подсудимого и приобщенном к судебному делу удостоверении личности № AFI 288068 на имя Пауэрса Фрэнсиса Гэри имеется эмблема Министерства обороны Соединенных Штатов Америки и надпись: «Министерство обороны. Соединенные Штаты Америки».

Таким образом, принадлежность самолета-разведчика типа У-2 американской фирмы «Локхид» Военно-воздушным силам Соединенных Штатов Америки, а подсудимого Пауэрса — к числу секретных агентов Центрального разведывательного управления Соединенных Штатов Америки со всей определенностью установлена в судебном заседании.

По собственному признанию, Пауэрс осознавал, что, вторгаясь в воздушное пространство Союза ССР, он нарушает государственный суверенитет Советского Союза и летит над его территорией с целью шпионажа, главная задача которого заключалась в том, чтобы обнаружить и зафиксировать стартовые площадки ракет.

Рассмотрев материалы дела, вещественные и иные доказательства, заключения экспертов, заслушав показания подсудимого и свидетелей, речи государственного обвинителя и адвоката, а также выслушав последнее слово подсудимого, Военная коллегия Верховного Суда Союза ССР считает установленным, что подсудимый Пауэрс в течение длительного времени являлся активным секретным агентом Центрального разведывательного управления США, непосредственно выполнявшим шпионские задания этого управления против Советского Союза, а 1 мая 1960 г. с ведома правительства Соединенных Штатов Америки на специально снаряженном военном разведывательном самолете У-2 вторгся в воздушное пространство Союза ССР и с помощью особой радиотехнической и фотографической аппаратуры собрал сведения стратегического значения, составляющие государственную и военную тайну Советского государства, чем совершил тяжкое преступление, предусмотренное ст. 2 Закона Союза ССР «Об уголовной ответственности за государственные преступления».

Вместе с тем, оценивая все обстоятельства данного дела по внутреннему убеждению в их взаимосвязи, учитывая чистосердечное признание Пауэрсом своей вины и его искреннее раскаяние в содеянном, исходя из принципов социалистического гуманизма, руководствуясь ст. 319 и 320 УПК РСФСР, Военная коллегия Верховного Суда Союза ССР

Приговорила:

Пауэрса Фрэнсиса Гэри на основании статьи Закона Союза ССР «Об уголовной ответственности за государственные преступления» лишить свободы на 10 лет с отбыванием первых трех лет в тюрьме. Срок отбытия наказания осужденному с зачетом предварительного заключения исчислять с 1 мая 1960 г.

Вещественные доказательства хранить при деле. Деньги и ценности, изъятые у Пауэрса, обратить в доход государства.

В соответствии со ст. 44 Основ уголовного судопроизводства Союза ССР и союзных республик приговор является окончательным, обжалованию и опротестованию в кассационном порядке не подлежит¹⁵³.

Думается, что сам процесс и приговор по нему — одно из лучших (без всяких кавычек) произведений советского правосудия не только времен оттепели, но и за весь советский период. Предъявленное обвинение точно соответствует установленным на следствии и суде фактам, а вынесенная мера наказания — как им же, так и букве уголовного нарушенного виновным закона. Мера наказания шпиону-разведчику вполне снисходительная (американское правосудие выносило за обвинение в шпионаже — вспомним хотя бы историю нашего разведчика Абеля — куда более строгие приговоры). И даже излишне эмоционально-политизированная трактовка описываемых в приговоре действительно преступных событий не умаляет юридически профессионального подхода к уголовно-правовой квалификации деяния, совершенного подсудимым, и достаточно демократического содержания данного уголовного процесса.

Судебный процесс по делу О. В. Пеньковского. Начнем с юридического конца этого процесса — с судебного приговора по этому делу.

«Приговор именем Союза Советских Социалистических Республик

11 мая 1963 г., город Москва

Военная коллегия Верховного Суда Союза ССР в составе: председательствующего — председателя Военной коллегии генерал-лейтенанта Борисоглебского В. В. и народных заседателей — генерал-майора Марасанова С. К., генерал-майора Цыганкова И. С., с секретарем судебного заседания майором Афанасьевым М. В., с участием государственного обвинителя — Главного военного прокурора генерал-лейтенанта юстиции Горного А. Г. и защитников — членов Московской городской коллегии адвокатов Апраксина К. Н. и Боровика Н. К. — в открытом судебном заседании с 7 по 11 мая 1963 г. рассмотрела уголовное дело по обвинению: гражданина СССР Пеньковского Олега Владимировича, родившегося 23 апреля 1919 г. в г. Орджоникидзе, жителя г. Москвы, русского, с высшим образованием, семейного, имеющего на иждивении жену и двух дочерей, до ареста работавшего заместителем начальника иностранного отдела Управления внешних сношений Государственного комитета по координации научно-исследовательских работ СССР, имеющего воинское звание „полковник запаса“, — в совершении преступления, предусмотренного ст. 64 п. „а“ УК РСФСР, и подданного Великобритании Винна Гревилла Мейнерда, родившегося 19 марта 1919 г. в дер. Сент-Джордж графства Шропшир, Англия, жителя г. Лондона, имеющего на иждивении жену и сына, коммерсанта, — в совершении преступления, предусмотренного ст. 65 УК РСФСР.

Судебным следствием установлено: подсудимый Пеньковский в апреле 1961 г. установил связь с английскими и американскими разведками и до разоблачения в октябре 1962 г. собирал и передавал представителям этих разведок совершенно секретные сведения, составляющие государственную и военную тайну Советского Союза.

В апреле 1961 г. Пеньковский посетил в гостинице „Националь“ прибывшего в Москву в командировку подсудимого Винна, с которым состоял в доверительных отношениях с конца 1960 г., и заявил ему о своем согласии сотрудничать с английской разведкой. На очередной встрече с Пеньковским Винн, действуя по указанию ответственного дипломата посольства Великобритании в Москве, предложил Пеньковскому написать автобиографию и изложить свои возможности собирать секретную информацию о Советском Союзе. Письмо Пеньковского о согласии сотрудничать с английской разведкой и его автобиографию Винн в Лондоне передал английскому разведчику Аккройду.

20 апреля 1961 г. Пеньковский в составе советской делегации вылетел в Лондон и взял с собой собранные им совершенно секретные сведения. Эти сведения Пеньковский передал встретившему его в аэропорту Винну, а Винн — разведчику Аккройду.

В Лондоне Винн организовал встречу Пеньковского с представителями английской и американской разведок „Грилье“, „Майклом“, „Александром“ и „Ослафом“, и Пеньковский дал письменное обязательство сотрудничать с английской и американской разведками.

После этого Пеньковский был представлен высокопоставленному чиновнику английской разведывательной службы, который дал ему задание фотографировать секретные советские документы. Для выполнения шпионских заданий разведчики передали Пеньковскому два фотоаппарата „Минокс“, фотопленки к ним, транзисторный приемник „Сони“, два шифровальных блокнота, записную книжку с тайнописной копировальной бумагой и обучили его пользоваться этими техническими средствами.

Имея доступ по роду своей службы к секретным материалам, Пеньковский, возвратившись в Москву, сфотографировал секретные научно-технические материалы и в экспонированных фотопленках вместе с письмом, исполненным тайнописью, 27 мая 1961 г. передал Винну, прибывшему из Лондона в Москву якобы по делам своей фирмы.

По заданию английской разведки Винн в тот же день встретился со вторым секретарем посольства Великобритании в Москве Р. Чизхолмом и вручил ему шпионские материалы, полученные от Пеньковского. Р. Чизхолм передал Винну для Пеньковского инструктивное письмо английской разведки и фотопленки к фотоаппарату „Минокс“.

Находясь с 18 июля по 8 августа 1961 г. вторично в служебной командировке в Лондоне, Пеньковский через Винна передал английской разведке шпионские сведения научно-технического характера, пять раз встречался с английскими и американскими разведчиками и выдал им секретные сведения.

Встречи с разведчиками происходили на конспиративных квартирах английской разведки, куда Пеньковского привозил Винн. Пеньковского познакомили с разведчицей Анной Чизхолм, женой второго секретаря посольства Великобритании в Москве Р. Чизхолма, и договорились, что Пеньковский будет поддерживать с ней шпионскую связь в Москве: получать от нее инструкции и фотопленки, а ей передавать шпионские донесения. Кроме того, Пеньковский получил указания использовать тайник американской разведки, устроенный в Москве, в подъезде дома № 5/6 на Пушкинской улице.

Возвратившись в Москву, Пеньковский сфотографировал секретные материалы и вместе с письмом передал их английской разведке через Винна, прибывшего в августе 1961 г. в Москву. От Винна Пеньковский получил новый фотоаппарат „Минокс“, фотопленки, инструкцию разведки и коробку из-под конфет, приспособленную для передачи шпионских донесений Анне Чизхолм.

В начале сентября 1961 г. Пеньковский в составе советской делегации вылетел в Париж. В аэропорту Ле-Бурже его встретил прибывший туда по заданию английской разведки Винн, которому Пеньковский передал собранные им шпионские сведения. Эти сведения Винн доставил прилетевшему в Париж английскому разведчику Кингу, непосредственно руководившему шпионской деятельностью Пеньковского и Винна.

Во время пребывания Пеньковского в Париже Винн на своей автомашине несколько раз отвозил его на конспиративные квартиры для встречи с английскими и американскими разведчиками, водил Пеньковского в рестораны и ночные клубы Парижа и оплачивал все расходы Пеньковского, связанные с таким времяпрепровождением. Английская разведка возместила Винну его расходы.

В июне 1962 г. Винн в Лондоне встретился с Кингом, который познакомил его с Г. Кауэллом, будущим вторым секретарем посольства Великобритании в Москве, для осуществления шпионской связи.

2 июля 1961 г. Винн по заданию разведки, маскируясь делами своей фирмы, прибыл в Москву, получил от Пеньковского шпионские донесения и передал их Р. Чизхолму. Р. Чизхолм послал через Винна Пеньковскому дополнительные инструкции, сигнальные открытки с условным текстом и 3 тысячи руб. — вознаграждение за шпионаж.

Между Пеньковским и представителями английской и американской разведок была договоренность о возможном переходе Пеньковского на нелегальное положение. Для этой цели разведка снабдила Пеньковского фиктивным советским паспортом. В дальнейшем планировалось бегство Пеньковского из Советского Союза. В связи с этим Пеньковскому были обещаны: высокое денежное вознаграждение, за период шпионской деятельности начиная с апреля 1961 г. должность в американском или английском военном ведомстве с окладом 2 тысячи долларов в месяц и чин полковника.

Во время пребывания Пеньковского в Лондоне английские разведчики сфотографировали его в мундирах полковника английской и американской армий.

За время работы на английскую и американскую разведки Пеньковский получил от разведчиков 3 фотоаппарата „Минокс“ и фотопленки к ним. Экспонированные фотопленки с секретными материалами Пеньковский передавал разведчикам: Винну, Анне Чизхолм и сотруднику посольства США в Москве Карлсону.

Изменив Родине, Пеньковский с большим усердием и преданностью служил английской и американской разведкам. Одно из последних донесений своим хозяевам, от 5 сентября 1962 г., изъятое во время обыска у Пеньковского, он начинал словами: „Мои дорогие друзья...“ и заканчивал: „Крепко жму ваши руки... Я всегда чувствовал вас рядом с собой. Ваш друг“.

В судебном заседании Пеньковский признал себя виновным в измене Родине и показал, что преступление он совершил в результате морального разложения, тщеславия, карьеристских побуждений.

В суде установлено, что Пеньковский вел аморальный образ жизни, пьянствовал, не имел никаких духовных интересов и запросов. Безыдейность, моральное растление, нравственная опустошенность привели Пеньковского к измене Родине.

Подсудимый Винн выполнял роль главного связующего звена между английской и американской разведками и Пеньковским и прикрывал свою преступную деятельность разведчика и шпиона деловыми встречами английского бизнесмена. Винн связал английских разведчиков в Лондоне с Пеньковским и на протяжении полутора лет, по планам разведки, осуществлял контакты Пеньковского с английскими и американскими разведчиками в Москве, Лондоне и Париже: передавал Пеньковскому инструкции, задания, технические средства, принимал от Пеньковского шпионские донесения и материалы и переправлял их разведчикам, имел в своем распоряжении полученные от британского разведчика Кинга номера телефонов американских разведчиков в Нью-Йорке и Сиэтле для передачи Пеньковскому в случае его служебной командировки в США, готовил Пеньковского к побегу из Советского Союза.

В судебном заседании Винн признал себя виновным в шпионаже и показал, что первоначально не понимал подлинного значения и характера своих действий по поддержанию связи между английской разведкой и Пеньковским, а когда понял, что занимается шпионажем, то отказаться от выполнения заданий не смог вследствие того, что „попал в тиски английской разведки“.

Совершенные Пеньковским и Винном преступления подтверждаются также заключениями экспертов и вещественными доказательствами. В квартире Пеньковского, в специально оборудованном тайнике, изъяты: фиктивный советский паспорт на имя другого лица, но с фотографией Пеньковского, 3 фотоаппарата „Минокс“, 4 экспонированные фотопленки с секретными сведениями, 15 запасных фотопленок, приемники „Сони“ и „Зенит“, записка с частотами радиоволн, 6 шифровальных блокнотов, 2 листа копировальной бумаги для тайнописи, 6 сигнальных открыток с условным текстом и инструкция к ним, донесение Пеньковского разведкам, которое, согласно заключению экспертов-криминалистов, было отпечатано на пишущей машинке „Континенталь” № 213956, изъятой в квартире Пеньковского.

Часть перечисленных вещественных доказательств — технические средства шпионажа — передал Пеньковскому Винн по заданию английской и американской разведок.

Согласно данному в судебном заседании заключению экспертов, многие сведения, переданные Пеньковским английской и американской разведкам и подготовленные им для передачи, являются секретными и совершенно секретными, а часть из них составляет государственную и военную тайну Советского Союза.

В соответствии с изложенным, руководствуясь ст. 301–303 УПК РСФСР, Военная коллегия Верховного Суда СССР

Приговорила:

Пеньковского Олега Владимировича признать виновным в измене Родине и на основании ст. 64 п. „а“ УК РСФСР подвергнуть смертной казни — расстрелу с конфискацией личного принадлежавшего ему имущества.

На основании ст. 36 УК РСФСР лишить осужденного Пеньковского воинского звания „полковник запаса“ и внести в Президиум Верховного Совета СССР представление о лишении его орденов и медалей.

Винна Гревилла Мейнерда признать виновным в шпионаже и на основании ст. 65 УК РСФСР лишить свободы на 8 лет, с отбыванием первых 3 лет в тюрьме, а последующих — в ИТК строгого режима.

Приговор кассационному обжалованию и опротестованию не подлежит.

Председательствующий В. Борисоглебский
Народные заседатели С. Марасанов, И. Цыганков»¹⁵⁴.

Такова официальная трактовка дела Пеньковского. Однако существует и другая. Вначале на Западе, а затем и в отечественной литературе уже постсоветского периода достаточно компетентные источники начисто опровергают выводы предварительного следствия и суда об изменнической деятельности советского полковника. Утверждается, что все его связи с разведками США и Англии — это тщательно разработанная на высоком уровне советского руководства операция, призванная остановить «безумства» Хрущева по нагнетанию ядерного противостояния СССР и США, выразившегося в поставке ракетно-ядерного оружия на Кубу. И переданная Пеньковским информация заключалась в том, что у Советского Союза, во-первых, было значительное отставание по количеству ядерных боеприпасов. А во-вторых, и это главное, — по количеству средств их доставки. И в этом случае угрозы Хрущева «показать Америке кузькину мать», стереть ее с лица земли являлись просто-напросто блефом. Сверхмощные ядерные заряды, действительно имевшиеся на вооружении Советской армии, было нечем отправить в направлении Америки. В свете такой трактовки событий оценка кубинских событий 1962 г. — «Карибского кризиса» — представляется совсем в ином свете¹⁵⁵. Категорически опровергнуть ту или иную версию автору данной работы не представляется возможным. Ему, как специалисту в своем деле (а проще — в проблеме уголовно-правовой квалификации и ее доказательности), остается отметить ряд пробелов и противоречий официального обвинения. Хотя бы вытекающих из приговора. Первый — явное несоответствие характеристике личности обвиняемого (подсудимого) всей его биографии. Ну никак не вытекает из нее образ растленного, морально разложившегося пьяницы и бабника, готового ради денег пойти на любое такое преступление. Не вяжется это как-то с его по-настоящему героическим боевым прошлым, он заслужил несколько орденов не за штабную работу, а за умелое руководство на передовой вверенным ему подразделением (был заместителем командира артиллерийского полка, командиром истребительно-противопехотного артиллерийского полка, был дважды ранен, одно из ранений было тяжелым). Ну, а весь фон его падений в части пристрастия к алкоголю и красивым женщинам — это чуть ли не необходимый атрибут успешного разведчика (или хотя бы бонус для его профессионального поприща — как известно, даже Рихард Зорге не был обделен этими человеческими качествами). Второе несоответствие — какие «страшные» последствия для обороноспособности Советского Союза наступили в результате передачи Пеньковским сугубо секретной информации? По крайней мере, продолжавшееся лидерство СССР в космической гонке ничего такого не подтверждает. И третье — если информация, переданная Пеньковским для спецслужб США и Англии, была столь ценной, а он, судя по официальной легенде, отраженной в приговоре, столь опытным разведчиком, то почему состоялся его достаточно поздний арест? Все эти вопросы автор ставит только на основании материала, содержащегося в обвинительном приговоре.

Дело «тунеядца» и будущего нобелевского лауреата Иосифа Бродского как символ замороженной оттепели. Краткие биографические данные из «Википедии»: Иосиф Александрович Бродский (24 мая 1940, Ленинград — 28 января 1996, Нью-Йорк) — русский и американский поэт, эссеист, драматург, переводчик, лауреат Нобелевской премии по литературе 1987 г., поэт-лауреат США в 1991–1992 гг. Поэзию писал преимущественно на русском языке, эссеистику — на английском. Имеет репутацию одного из крупнейших русскоязычных поэтов XX в.

Как известно, объявленное послесталинским руководством страны развернутое строительство коммунизма требовало соответствующих экономических показателей, которым многое мешало. В немалой, по мнению партийных идеологов, — пережитки капитализма, почему-то достаточно укоренившиеся в сознании многих советских людей. В том числе нежелание не только ударно, но и вообще трудиться для приближения столь желанного для всех коммунистического «завтра». И без принуждения здесь никак не обойтись. В этих целях 4 мая 1961 г. Президиум Верховного Суда РСФСР принял Указ «Об усилении борьбы с лицами, уклоняющимися от общественно полезного труда и ведущими антиобщественный паразитический образ жизни». В его преамбуле патетически констатировалось и объяснялось:

«Наша страна под руководством Коммунистической партии вступила в период развернутого строительства коммунизма. Советские люди с воодушевлением трудятся на предприятиях, стройках, в колхозах, совхозах, в учреждениях, выполняют общественно полезную работу в семье, соблюдают законы и уважают правила социалистического общежития.

Однако в городе и деревне есть еще отдельные лица, которые, являясь трудоспособными, упорно не желают честно трудиться, ведут антиобщественный образ жизни... С антиобщественными паразитическими элементами необходимо вести решительную борьбу до полного искоренения этого позорного явления в нашем обществе, создавая вокруг таких лиц обстановку нетерпимости и всеобщего осуждения».

А дальше перечислялись санкции, устанавливаемые указом для лиц, «зараженных» указанными пережитками, которых должны быть лишены строители коммунизма:

«1. Установить, что совершеннолетние трудоспособные граждане, не желающие выполнять важнейшую конституционную обязанность — честно трудиться, по своим способностям уклоняющиеся от общественно полезного труда и ведущие антиобщественный паразитический образ жизни, привлекаются по решению исполнительного комитета районного (городского) Совета депутатов трудящихся к общественно полезному труду на предприятиях (стройках), расположенных в районе их постоянного места жительства или других местностях в пределах данной области, края, автономной республики.

Лица, уклоняющиеся от общественно полезного труда и ведущие антиобщественный паразитический образ жизни, проживающие в г. Москве, Московской области и г. Ленинграде, подвергаются по постановлению районного (городского) народного суда выселению в специально отведенные местности на срок от 2 до 5 лет с привлечением к труду по месту поселения»¹⁵⁶.

Как и всем начинаниям советской власти, этому тоже была присуща кампанейщина. И плохо приходилось тому, кто становился адресатом очередной. В начале 1964 г. объектом ее стал неизвестный в то время широкой публике будущий нобелевский лауреат по литературе Иосиф Бродский. К нему упомянутый указ был применен, как говорится, на всю катушку. Но судебному делу предшествовала серьезная идеологическая обработка советского обывателя. 29 ноября 1963 г. в газете «Вечерний Ленинград» появился фельетон «Окололитературный трутень».

«Несколько лет назад в окололитературных кругах Ленинграда появился молодой человек, именовавший себя стихотворцем. На нем были вельветовые штаны, в руках — неизменный портфель, набитый бумагами. Зимой он ходил без головного убора, и снежок беспрепятственно припудривал его рыжеватые волосы.

Приятели звали его запросто — Осей. В иных местах его величали полным именем — Иосиф Бродский.

Бродский посещал литературное объединение начинающих литераторов, занимающихся во Дворце культуры имени Первой пятилетки. Но стихотворец в вельветовых штанах решил, что занятия в литературном объединении не для его широкой натуры. Он даже стал внушать пишущей молодежи, что учеба в таком объединении сковывает-де творчество, а посему он, Иосиф Бродский, будет карабкаться на Парнас единолично.

С чем же хотел прийти этот самоуверенный юнец в литературу? На его счету был десяток-другой стихотворений, переписанных в тоненькую школьную тетрадку, и все эти стихотворения свидетельствовали о том, что мировоззрение их автора явно ущербно. „Кладбище“, „Умру, умру...“ — по одним лишь этим названиям можно судить о своеобразном уклоне в творчестве Бродского. Он подражал поэтам, проповедовавшим пессимизм и неверие в человека, его стихи представляют смесь из декаденщины, модернизма и самой обыкновенной тарабарщины. Жалко выглядели убогие подражательские попытки Бродского. Впрочем, что-либо самостоятельное сотворить он не мог: силенок не хватало. Не хватало знаний, культуры. Да и какие могут быть знания у недоучки, у человека, не окончившего даже среднюю школу?

Вот как высокопарно возвещает Иосиф Бродский о сотворенной им поэме-мистерии:

„Идея поэмы — идея персонификации представлений о мире, и в этом смысле она гимн баналу (банальности?).

Цель достигается путем вкладывания более или менее приблизительных формулировок этих представлений в уста двадцати не так более, как менее условных персонажей. Формулировки облечены в форму романсов“.

Кстати, провинциальные приказчики тоже обожали романсы. И исполняли их с особым надрывом, под гитару.

А вот так называемые желания Бродского:

От простудного продувания
Я укрыться хочу в книжный шкаф.

Вот требования, которые он предъявляет:

Накормите голодное ухо
Хоть сухариком...

Вот его откровенно-циничные признания:

Я жую всеобщую нелепость
И живу единым этим хлебом.

А вот отрывок из так называемой мистерии:

Я шел по переулку,
Как ножницы — шаги.
Вышагиваю я
Средь бела дня
По перекрестку,
Как по бумаге
Шагает некто
Наоборот — во мраке.

И это именуется романсом? Да это же абракадабра!

Уйдя из литературного объединения, став кустарем-одиночкой, Бродский начал прилагать все усилия, чтобы завоевать популярность у молодежи. Он стремится к публичным выступлениям, и от случая к случаю ему удается проникнуть на трибуну. Несколько раз Бродский читал свои стихи в общежитии Ленинградского университета, в библиотеке имени Маяковского, во Дворце культуры имени Ленсовета. Настоящие любители поэзии отвергали его романсы и стансы. Но нашлась кучка эстетствующих юнцов и девиц, которым всегда подавай что-нибудь „остренькое“, „пикантное“. Они подняли восторженный визг по поводу стихов Иосифа Бродского...

Кто же составлял и составляет окружение Бродского, кто поддерживает его своими восторженными „ахами“ и „охами“?

Марианна Волнянская, 1944 г. рождения, ради богемной жизни, оставившая в одиночестве мать-пенсионерку, которая глубоко переживает это; приятельница Волнянской — Нежданова, проповедница учения йогов и всяческой мистики; Владимир Швейгольц, физиономию которого не раз можно было обозревать на сатирических плакатах, выпускаемых народными дружинами (этот Швейгольц не гнушается обирать бесстыдно мать, требуя, чтобы она давала ему из своей небольшой зарплаты деньги на карманные расходы); уголовник Анатолий Гейхман; бездельник Ефим Славинский, предпочитающий пару месяцев околачиваться в различных экспедициях, а остальное время вообще нигде не работать, вертеться возле иностранцев. Среди ближайших друзей Бродского — жалкая окололитературная личность Владимир Герасимов и скупщик иностранного барахла Шелинский, более известный под именем Жоры.

Эта группка не только расточает Бродскому похвалы, но и пытается распространять образцы его творчества среди молодежи. Некий Леонид Аронзон перепечатывает их на своей пишущей машинке, а Григорий Ковалев, Валентина Бабушкина и В. Широков по кличке Граф подсовывают стишки желающим.

Как видите, Иосиф Бродский не очень разборчив в своих знакомствах. Ему не важно, каким путем вскарабкаться на Парнас, только бы вскарабкаться. Ведь он причислил себя к сонму „избранных“. Он счел себя не просто поэтом, а „поэтом всех поэтов“. Некогда Игорь Северянин произнес: „Я, гений Игорь Северянин, своей победой упоен: я повсеградно оэкранен, и повсесердно утвержден!“ Но сделал он это, в сущности, ради бравады. Иосиф Бродский же уверяет всерьез, что и он „повсесердно утвержден“.

О том, какого мнения Бродский о самом себе, свидетельствует, в частности, такой факт. 14 февраля 1960 г. во Дворце культуры имени Горького состоялся вечер молодых поэтов. Читал на этом вечере свои замогильные стихи и Иосиф Бродский. Кто-то, давая настоящую оценку его творчеству, крикнул из зала: „Это не поэзия, а чепуха!“ Бродский самонадеянно ответил: „Что позволено Юпитеру, не позволено быку“.

Не правда ли, какая наглость? Лягушка возомнила себя Юпитером и пыжится изо всех сил. К сожалению, никто на этом вечере, в том числе и председательствующая — поэтесса Н. Грудинина, не дал зарвавшемуся наглецу надлежащего отпора. Но мы еще не сказали главного. Литературные упражнения Бродского вовсе не ограничивались словесным жонглированием. Тарабарщина, кладбищенско-похоронная тематика — это только часть „невинных“ увлечений Бродского. Есть у него стансы и поэмы, в которых авторское „кредо“ отражено более ярко. „Мы — пыль мироздания“, — авторитетно заявляет он в стихотворении „Самоанализ в августе“. В другом, посвященном Нонне С., он пишет: „Настройте, Нонна, и меня на этот лад, чтоб жить и лгать, плести о жизни сказки“. И, наконец, еще одно заявление: „Люблю я родину чужую“.

Как видите, этот пигмей, самоуверенно карабкающийся на Парнас, не так уж безобиден. Признавшись, что он „любит родину чужую“, Бродский был предельно откровенен. Он и в самом деле не любит своей Отчизны и не скрывает этого. Больше того! Им долгое время вынашивались планы измены Родине.

Однажды по приглашению своего дружка О. Шахматова, ныне осужденного за уголовное преступление, Бродский спешно выехал в Самарканд. Вместе с тощей тетрадкой своих стихов он захватил и „философский трактат“ некоего А. Уманского. Суть этого „трактата“ состояла в том, что молодежь не должна-де стеснять себя долгом перед родителями, перед обществом, перед государством, поскольку это сковывает свободу личности. „В мире есть люди черной кости и белой. Так что к одним (к черным) надо относиться отрицательно, а к другим (к белым) положительно“, — поучал этот вконец разложившийся человек, позаимствовавший свои мыслишки из идеологического арсенала матерых фашистов.

Перед нами лежат протоколы допросов Шахматова. На следствии Шахматов показал, что в гостинице „Самарканд“ он и Бродский встретились с иностранцем. Американец Мелвин Бейл пригласил их к себе в номер. Состоялся разговор.

— У меня есть рукопись, которую у нас не издадут, — сказал Бродский американцу. — Не хотите ли ознакомиться?

— С удовольствием сделаю это, — ответил Мелвин и, полистав рукопись, произнес: — Идет, мы издадим