Актуальные проблемы права и экономики
в ракурсе междисциплинарных научных исследований
как формы международного сотрудничества

Монография

Под общей редакцией  
профессора 
В. В. Блажеева,
профессора 
М. А. Егоровой

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 346

ББК 67.404

А43

Монография серии «Актуальные проблемы зарубежного и российского права».

Под общей редакцией профессора, заслуженного юриста Российской Федерации, ректора Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА), сопредседателя Ассоциации юристов России В. В. Блажеева, профессора, начальника Управления международного сотрудничества Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА), сопрезидента Международного союза юристов и экономистов (Франция) М. А. Егоровой.

Рецензенты:
Карпович О. Г., доктор юридических наук, доктор политических наук, профессор, проректор по научной работе, директор Института актуальных международных проблем Дипломатической академии МИД России;
Гийом Протьер, доктор права, декан юридического факультета Университета Люмьер Лион 2 (Франция);
Александр Светличный, PhD, доцент, координатор программы «Магистр права» в области международного бизнес-права юридического факультета Университета Макао (Китай)

Коллективная монография посвящена исследованию новых векторов и задач научного международного сотрудничества в гибридном мире, развитию междисциплинарного знания в области права и экономики для эффективного международного сотрудничества, международному сотрудничеству по защите гражданских прав и свобод, совершенствованию национальных судебных систем, цифровой трансформации общественных отношений как импульсу к международному сотрудничеству и синхронизации исследований юристов и экономистов, а также международному опыту решения актуальных проблем нормативного правового регулирования экономических и коммерческих отношений.

Монография подготовлена к IV Международному юридическому форуму «Современные проблемы права и экономики в Европе и Азии», который состоялся 12–15 сентября 2021 г. Организаторами форума выступили Международный альянс юристов и экономистов (Лион, Франция), Московский государственный юридический университет имени О. Е. Кутафина (МГЮА) (Москва, Россия) и Швейцарский центр международного гуманитарного права (Цюрих, Швейцария).

Книга предназначена для преподавателей, научных и практических работников, работников органов государственной власти, студентов, магистрантов, аспирантов, а также для всех, кто интересуется проблемами и направлениями развития современной юридической науки.

УДК 346

ББК 67.404

Блажеев В. В., предисловие, 2021

© Егорова М. А., введение, 2021

© Коллектив авторов, 2021

© ООО «Проспект», 2021

АВТОРСКИЙ КОЛЛЕКТИВ

Блажеев Виктор Владимирович, ректор Московского государственного юридического университета им. О. Е. Кутафина (МГЮА), председатель Ассоциации юристов России, заслуженный юрист Российской Федерации (предисловие).

Абросимова Елена Антоновна, доктор юридических наук, заведующий кафедрой коммерческого права и основ правоведения юридического факультета Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова (глава 4, § 4.2).

Алексеева Ольга Ленаровна, кандидат юридических наук, начальник Центра мониторинга качества Федерального института промышленной собственности (глава 2, § 2.1 совместно с Г. П. Ивлиевым).

Антинуччи Марио (Mario Antinucci), адвокат по уголовным делам Верховного суда, профессор уголовного процесса в Школе специализации для юридических профессий Римского университета Сапиенца (глава 4, § 4.1).

Барабашев Александр Георгиевич, кандидат юридических наук, доцент кафедры интеграционного и европейского права Московского государственного юридического университета им. О. Е. Кутафина (МГЮА) (глава 4, § 4.9 совместно с М. А. Егоровой и Д. В. Пономаревой).

Бегишев Ильдар Рустамович, кандидат юридических наук, заслуженный юрист Республики Татарстан, старший научный сотрудник Казанского инновационного университета им. В. Г. Тимирясова (глава 3, § 3.7).

Брой Стефан У. (Stephan U. Breu), профессор, DBA, президент Университета им. Иоганна Генриха Песталоцци (Флорида, США), генеральный секретарь Швейцарского центра международного гуманитарного права (глава 1, § 1.2).

Городов Олег Александрович, доктор юридических наук, профессор Санкт-Петербургского государственного университета (СПбГУ) (глава 4, § 4.4).

Губин Александр Михайлович, кандидат юридических наук, заведующий кафедрой управления и экономики Московского государственного юридического университета им. О. Е. Кутафина (МГЮА) (глава 1, § 1.7).

Демин Александр Васильевич, доктор юридических наук, доцент, профессор кафедры предпринимательского, конкурентного и финансового права Юридического института Сибирского федерального университета (г. Красноярск) (глава 4, § 4.5).

Добробаба Марина Борисовна, доктор юридических наук, доцент, профессор кафедры административного и финансового права Кубанского государственного университета (глава 3, § 3.3).

Егорова Мария Александровна, доктор юридических наук, профессор, начальник Управления международного сотрудничества Московского государственного юридического университета им. О. Е. Кутафина (МГЮА), профессор кафедры конкурентного права МГЮА, сопрезидент Международного союза юристов и экономистов (Франция), эксперт Центра научной и экспертной аналитики Международного центра компетенций «АйПи» Российской государственной академии интеллектуальной собственности (введение, глава 4, § 4.9 совместно с А. Г. Барабашевым и Д. В. Пономаревой).

Ефимцева Татьяна Владимировна, доктор юридических наук, доцент, заведующий кафедрой предпринимательского и природоресурсного права Оренбургского института (филиала) МГЮА (глава 1, § 1.8).

Засемкова Олеся Федоровна, кандидат юридических наук, доцент кафедры международного частного права, доцент кафедры правового моделирования Московского государственного юридического университета им. О. Е. Кутафина (МГЮА) (глава 2, § 2.3).

Захарова Мария Владимировна, доктор публичного права (Франция), кандидат юридических наук, член-корреспондент Международной академии сравнительного права, заведующая НОЦ сравнительного права Московского государственного юридического университета им. О. Е. Кутафина (МГЮА) (глава 1, § 1.4).

Ивлиев Григорий Петрович, кандидат юридических наук, руководитель Федеральной службы по интеллектуальной собственности, заслуженный юрист Российской Федерации (глава 2, § 2.1 совместно с О. А. Алексеевой).

Кашкин Сергей Юрьевич, доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист Российской Федерации, заведующий кафедрой интеграционного и европейского права Московского государственного юридического университета им. О. Е. Кутафина (МГЮА) (глава 1, § 1.1).

Ковалевская Юлия Ивановна, кандидат юридических наук, доцент, преподаватель кафедры коммерческого права Санкт-Петербургского государственного университета (СПбГУ) (глава 4, § 4.6 совместно с О. А. Макаровой).

Кожевина Ольга Владимировна, доктор экономических наук, профессор МГТУ им. Н. Э. Баумана (национальный исследовательский университет), заведующий кафедрой цифровых технологий и бизнес-аналитики Алтайского государственного университета, член Международного союза юристов и экономистов (Франция) (глава 4, § 4.10).

Кочкурова Ксения Сергеевна, старший преподаватель кафедры гражданского права и процесса юридического факультета МГУ им. Н. П. Огарева (глава 2, § 2.2).

Кравченко Артур Георгиевич, кандидат юридических наук, доцент, заведующий кафедрой гражданского права и процесса Юридической школы Дальневосточного федерального университета (глава 1, § 1.6).

Куэста Хенар Альварес (Henar Álvarez Cuesta), доцент кафедры трудового права и социального обеспечения Леонского университета (Испания) (глава 3, § 3.1).

Ларин Александр Юрьевич, кандидат юридических наук, доцент, проректор по академической политике и организации учебной работы Российской государственной академии интеллектуальной собственности (глава 3, § 3.5).

Макарова Ольга Александровна, доктор юридических наук, доцент, доцент кафедры коммерческого права Санкт-Петербургского государственного университета (СПбГУ) (глава 4, § 4.6 совместно с Ю. И. Ковалевской).

Малиновский Алексей Александрович, доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой теории права и сравнительного правоведения МГИМО МИД России (глава 1, § 1.3).

Михеева Алиса Юрьевна, ассистент кафедры правового моделирования Московского государственного юридического университета им. О. Е. Кутафина (МГЮА) (глава 2, § 2.5 совместно со В. Ю. Слепаком).

Мохов Александр Анатольевич, доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой медицинского права Московского государственного юридического университета им. О. Е. Кутафина (МГЮА) (глава 1, § 1.5).

Новикова Ольга Владимировна, кандидат юридических наук, доцент департамента правового регулирования бизнеса Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» (глава 4, § 4.3).

Пономарева Дарья Владимировна, кандидат юридических наук, заместитель заведующего кафедрой практической юриспруденции Московского государственного юридического университета им. О. Е. Кутафина (МГЮА) (глава 4, § 4.9 совместно с М. А. Егоровой и А. Г. Барабашевым).

Рагулин Андрей Викторович, доктор юридических наук, доцент, адвокат, вице-президент Гильдии российских адвокатов, старший вице-президент Русско-Азиатской ассоциации юристов, главный редактор журнала «Евразийская адвокатура», проректор Российской академии адвокатуры и нотариата, профессор кафедры уголовного права Московского университета Министерства внутренних дел Российской Федерации (глава 2, § 2.7).

Родионова Ольга Михайловна, профессор кафедры гражданского права Московского государственного юридического университета им. О. Е. Кутафина (МГЮА) (глава 3, § 3.10 совместно с М. В. Шмелевой).

Риччери Марко (Marco Ricceri), генеральный секретарь Европейского института политических, экономических и социальных исследований (Рим, Италия) (глава 1, § 1.9).

Самолысов Павел Валерьевич, кандидат педагогических наук, доцент, начальник отдела секретариата Административного управления — секретариата руководителя ФАС России, доцент кафедры организации финансово-экономического, материально-технического и медицинского обеспечения Академии управления МВД России (глава 4, § 4.7).

Сидоренко Элина Леонидовна, доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры уголовного права, уголовного процесса и криминалистики, директор Центра цифровой экономики и финансовых инноваций МГИМО (У) МИД России, руководитель рабочей группы по оценкам рисков оборота криптовалюты при Госдуме РФ (глава 3, § 3.8 совместно с З. И. Хисамовой).

Слепак Виталий Юрьевич, кандидат юридических наук, доцент кафедры интеграционного и европейского права Московского государственного юридического университета им. О. Е. Кутафина (МГЮА) (глава 2, § 2.5 совместно с А. Ю. Михеевой).

Сулейменов Майдан Кунтуарович, доктор юридических наук, профессор, академик Национальной академии наук Республики Казахстан, директор Научно-исследовательского института частного права Каспийского университета (глава 4, § 4.8).

Трещакова Диана (Diana Trescakova), доктор юридических наук, юридический факультет Университета Павла Йозефа Шафарика в Кошицах (Словакия) (глава 3, § 3.2).

Хисамова Зарина Илдузовна, кандидат юридических наук, начальник отделения планирования и координации научной деятельности научно-исследовательского отдела Краснодарского университета Министерства внутренних дел Российской Федерации (глава 3, § 3.4, § 3.8 совместно с Э. Л. Сидоренко).

Чандирамани Нилима (Nilima Chandiramani), директор юридического колледжа Нари Гурсахани и бывший декан Университета Мумбаи (Индия) (глава 2, § 2.6).

Чхутиашвили Лела Васильевна, доктор экономических наук, доцент, профессор кафедры управления и экономики Московского государственного юридического университета им. О. Е. Кутафина (МГЮА) (глава 3, § 3.9).

Шмелева Марина Владимировна, кандидат юридических наук, доцент кафедры гражданского права Саратовской государственной юридической академии (глава 3, § 3.10 совместно с О. М. Родионовой).

Шахназаров Бениамин Александрович, кандидат юридических наук, доцент, доцент кафедры международного частного права Московского государственного юридического университета им. О. Е. Кутафина (МГЮА) (глава 3, § 3.6).

ПРЕДИСЛОВИЕ

Вопрос о междисциплинарном подходе к научным исследованиям начал активно обсуждаться в современном научном мире с 80-х годов ХХ столетия. Формирующиеся новые общественно-экономические условия на стыке столетий и в первой четверти XXI века сопровождаются поиском ценностей, альтернативных, специфических полей деятельности человека, имеющих значение не только для экономики и права, но и для культуры, религии, самобытности человека.

В основе междисциплинарного подхода к научным исследованиям проблем права и экономики как новому виду научного сотрудничества ученых, направленному на получение качественно новых знаний, лежат процессы глобальных изменений, которые привносят в жизнь новые процессы и технологии. Особую роль в этом играет международное сотрудничество как общественные отношения публично-правового и частноправового характера, являющиеся глобальным механизмом трансграничного взаимодействия всех субъектов международной системы на основе имплементации норм международного права и национальных правовых систем.

Комплексное междисциплинарное научное исследование юридических и экономических отношений как одного из базовых инструментов правового и социально-экономического регулирования составляет особенность предмета книги по сравнению с разрозненными отдельными исследованиями экономических и правовых вопросов, предпринимавшимися до сих пор.

Монография посвящена исследованию новых векторов и задач научного международного сотрудничества в гибридном мире, развитию междисциплинарного знания в области права и экономики для эффективного международного сотрудничества, международному сотрудничеству по защите гражданских прав и свобод, совершенствованию национальных судебных систем, цифровой трансформации общественных отношений как импульса к международному сотрудничеству и синхронизации исследований юристов и экономистов, а также международному опыту решения актуальных проблем нормативного правового регулирования экономических и коммерческих отношений.

Настоящая монография приурочена к проведению IV Международного юридического форума «Современные проблемы права и экономики в Европе и Азии», который состоялся 12–15 сентября 2021 года в дистанционном формате и соорганизатором которого ежегодно выступает Московский государственный юридический университет им. О. Е. Кутафина (МГЮА).

Безусловно, данное исследование будет полезным для преподавателей, научных и практических работников, работников органов государственной власти, юристов, адвокатов, судей, студентов, магистрантов, аспирантов и докторантов, а также для всех, кто интересуется проблемами современного права и экономики.

С наилучшими пожеланиями,
ректор Московского государственного юридического
университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА),
сопредседатель Ассоциации юристов России,
заслуженный юрист Российской Федерации
В. В. Блажеев

PREFACE

The issue of an interdisciplinary approach to scientific research has been actively discussed in the modern scientific world since the 80s of the twentieth century. The emerging new socio-economic conditions at the turn of the century and in the first quarter of the 21st century are accompanied by the search for values, alternative, specific fields of human activity that are important not only for economics and law, but also for culture, religion, and human identity.

The basis of an interdisciplinary approach to scientific research of the issues of law and economics, as a new type of scientific cooperation of scientists, aimed at obtaining qualitatively new knowledge, are the processes of global changes that bring new processes and technologies to life. International cooperation plays a special role in this, as public relations of a public law and private law nature, which is a global mechanism of cross-border interaction of all subjects of the international system based on the implementation of international law and national legal systems.

A complex interdisciplinary scientific study of legal and economic relations as one of the basic tools of legal and socio-economic regulation is a feature of the subject of the book in comparison with the segmentary, separate studies of economic and legal issues that have been carried out so far.

The monograph is devoted to the study of new vectors and tasks of scientific international cooperation in a hybrid world, the development of interdisciplinary knowledge in the field of law and economics for effective international cooperation, international cooperation in the protection of civil rights and freedoms, improvement of national judicial systems, digital transformation of public relations as an impact for international cooperation and synchronization of research by lawyers and economists, as well as international experience in solving urgent problems of legal regulation of economic and commercial relations.

This monograph is timed to coincide with the IV International Legal Forum “Contemporary Problems of Law and Economics in Europe and Asia”, which took place on September 12–15, 2021 in a remote working and is organized annually by the Kutafin Moscow State Law University.

Undoubtedly, this study will be useful for teachers, scientists and practitioners, government officials, lawyers, advocates, judges, students, undergraduates, graduate students and doctoral students, as well as for everyone who is interested in the issues of modern law and economics.

Regards,
Rector of the Kutafin Moscow State Law University,
Co-Chairman of the Russian Lawyer`s Association,
Honored Lawyer of the Russian Federation
V. V. Blazheev

ВВЕДЕНИЕ

Международный форум юристов и экономистов «Современные проблемы права экономики в Европе и Азии» впервые состоялся в 2018 году во Франции. В четвертый раз уникальный форум объединил на одной площадке ведущих экспертов в области права и экономики европейских государств и стран Азии. За четыре года проведения его участниками стали государственные деятели, ученые, практикующие юристы и экономисты из Франции, России, Италии, Испании, Германии, Швейцарии, Словакии, Бразилии, Индии, Китая и других стран. По итогам форума по основным направлениям работы панельных дискуссий ежегодно готовятся методические и практические рекомендации и предложения по совершенствованию мирового законодательства.

Главной темой форума в 2021 году стала тема «Наука и международное сотрудничество в условиях правовой интеграции». В рамках форума его участники рассмотрели актуальные проблемы трансформации современного права с учетом глобальных экономических изменений.

На форуме рассмотрены актуальные теоретические, методологические и прикладные вопросы сравнительного правоведения. Компаративистика имеет значительный арсенал инструментов и методов изучения современных правовых систем, немаловажным является развитие сравнительно-правового мышления. Нормативная интеграция государств происходит на фоне изменения юридической практики в новых цифровых условиях, что требует активного обсуждения. Приоритетным направлением правового регулирования в условиях глобализации является обеспечение информационной безопасности государства, общества и бизнеса. Триада общественных отношений в области информационной безопасности обуславливает и комплекс дискуссионных вопросов. Эффективная система государственной защиты гражданских прав и свобод — необходимый атрибут цивилизованного общества.

В 2021 году форум стал также важнейшей площадкой для обсуждения конституционно-правовых основ защиты прав и свобод человека, международных стандартов и международной практики обеспечения прав человека в условиях правовой интеграции, а также значения и определения правового статуса человека и гражданина в системе государственного суверенитета, вопросов интеграционного правосудия и совершенствования национальных судебных систем европейских стран, Азии и России.

Правовые проблемы обеспечения экономической устойчивости в условиях глобальной цифровизации также требуют современного междисциплинарного осмысления. Современный глобальный мир нестабилен, однако верховенство права и обеспечение экономической стабильности являются важными условиями устойчивого развития стран и динамики международных отношений. Цифровизация распространилась на все сферы экономики и общественных отношений. Правотворческая деятельность и судебная практика осуществляются сейчас с использованием цифровых технологий. Глобальная цифровизация как вызов юридической и экономической науке с позиции обсуждения и разработки новых инструментов, основанных на гармонизации права и экономики, способствует не формированию барьеров, а создает оптимальные институционально-нормативные условия поступательного экономического роста и мировой стабильности.

На своих панельных круглых столах форум объединяет ведущих ученых и практиков, специалистов в области международного публичного и частного права, мировой экономки, компаративистов. В рамках форума его участники рассмотрели проблемы международного сотрудничества в борьбе с отмыванием денежных средств, полученных преступным путем, и противодействия финансирования терроризма, а также правового регулирования цифровизации государственного управления, цифровой экономики и защиты персональных данных. В ходе дискуссии также широко обсуждались проблемы правовой интеграции в Европейском союзе, совершенствования европейского права, проблемы противоречия и взаимовлияния национальных правовых систем государств — членов ЕС и формирования самостоятельной правовой системы ЕС. В рамках форума его спикеры рассмотрели европейские правовые нормы о банкротстве, а также процессуальные вопросы трансграничного банкротства в условиях глобальных вызовов.

Дипломатические отношения России и Франции имеют многовековую историю и сложившиеся традиции. Политический и правовой диалог на современном этапе складывается в непростых условиях, вместе с тем проблемные вопросы юрисдикций во многом схожи, в том числе и в плане общности российской и французской правовой модели. В рамках научной дискуссии на форуме были рассмотрены факторы и условия развития отраслей права в России и Франции и в целом тенденции юридической науки в данных странах, гармонизация законодательства в области цифровых прав и информационных технологий, отдельные вопросы гражданского, торгового, уголовного права.

Индия и Китай демонстрируют сегодня высокие темпы цифрового развития экономики. Представляет научный и практический интерес опыт этих стран в области нормативного регулирования цифровой трансформации, формирования законодательства в сфере цифровых прав. Интеграционные планы и амбиции Индии и Китая в условиях глобализации весьма различны, характер и приоритеты развития индийской и китайской экономик не синхронны, а также противоречивы их геополитические стратегии и внутренняя политика. А темпы роста впечатляют! Поэтому особый интерес представляет сравнение достижений этих двух государств в экономическом развитии и его правовом регулировании.

Также в рамках форума были рассмотрены правовые аспекты процессов евразийской интеграции на фоне изменения международного права, межгосударственных отношений в области финансово-экономического и торгового регулирования единого рынка, совершенствования законодательства государств — членов Евразийского экономического союза (ЕАЭС). Интеграционные процессы влияют на трансформацию уголовного права, при этом значение национального уровня уголовного правового регулирования остается высоким. Глобализация и интеграция свидетельствуют о расширении национальных границ, правовой интеграции и межгосударственного взаимодействия в уголовном праве.

Участниками форума в рамках панельных дискуссий были также рассмотрены основания и условия реализации особого порядка судопроизводства, актуальные проблемы участия прокурора в рассмотрении уголовных дел, международно-правовое сотрудничество в сфере уголовного судопроизводства. Новыми в уголовном праве и уголовном процессе являются вопросы ответственности за совершенствование преступлений с применением электронных платежных систем, использования виртуальных следов в раскрытии преступлений.

Сегодня финансовое и корпоративное право претерпевает значительные изменения. Внедрение финансовых технологий, инновации на финансовых рынках, их глобализация и размытие границ формируют серьезные предпосылки для совершенствования банковского законодательства, конвергенции в сфере банковского права.

Пандемия коронавируса обострила проблему ликвидации банков, мошеннических действий. В этом контексте вопросы недопущения правонарушений в банковской сфере также являются актуальными для рассмотрения в рамках научных мероприятий. Многие страны мира активно обсуждают введение национальных цифровых валют (цифровых валют центральных банков), в том числе и Россия включилась в эту повестку. Указанные аспекты озвучены участниками форума в контексте правовой интеграции, российского и зарубежного опыта развития финансового, банковского и корпоративного законодательства.

Россия, Италия и Испания плодотворно сотрудничают в правовой сфере, имеют богатое наследие юридической взаимной помощи. Системы права Италии и Испании — одни из старейших в мире и интересны в плане сравнения конституционно-правовых доктрин. Участники форума смогли рассмотреть современные проблемы развития законодательства Италии и Испании, представили опыт нормативного правового регулирования финансово-экономических отношений, инвестиционной и торговой деятельности.

Экологическая безопасность бизнеса — относительно новая область правового регулирования. Глобальным трендом является обеспечение устойчивого развития, и в условиях правовой интеграции защита экологических прав приобретает международно-правовую направленность. Накоплен большой опыт развития экологического законодательства в ЕС, ОЭСР, который необходимо изучать и адаптировать с учетом российских законодательных условий.

Современный глобальный мир нестабилен, однако верховенство права и обеспечение экономической стабильности являются важными условиями устойчивого развития стран и международных отношений. Цифровизация распространилась на все сферы экономики и общественных отношений. Правотворческая деятельность и судебная практика осуществляются с использованием цифровых технологий. Глобальная цифровизация выступает сегодня как вызов юридической и экономической науке с позиций обсуждения и разработки новых инструментов, основанных на гармонизации права и экономики, призванных способствовать не формированию барьеров, а созданию нормативных условий поступательного экономического роста и стабильности.

С наилучшими пожеланиями,
президент Международного форума юристов и экономистов
«Современные проблемы права экономики в Европе и Азии»,
начальник Управления международного сотрудничества
Московского государственного юридического университета
имени О. Е. Кутафина (МГЮА),
сопрезидент Международного альянса
юристов и экономистов (Франция),
доктор юридических наук, профессор
М. А. Егорова

INTRODUCTION

The International Forum of Lawyers and Economists “Contemporary Problems of Economic Law in Europe and Asia” was first held in 2018 in France. For the fourth time, a unique international forum brought together leading experts in the field of law and economics of European and Asian countries. Over the four years of the Forum, its participants have been statesmen, scientists, practicing lawyers and economists from France, Russia, Italy, Spain, Germany, Switzerland, Slovakia, Brazil, India, China and other countries. Based on the results of the forum, methodological and practical recommendations and proposals for improving world legislation are prepared annually on the main areas of work of panel discussions. The main topic of the Forum in 2021 was “Science and international cooperation in the context of legal integration”. Within the framework of the forum, its participants considered topical problems of the transformation of modern law, taking into account global economic changes. The Forum considered topical theoretical, methodological and applied issues of comparative law. Comparative studies have a significant arsenal of tools and methods for studying modern legal systems, the development of comparative legal thinking is also important. The normative integration of states is taking place against the background of changes in legal practice in the new digital environment, which requires active discussion. The priority area of legal regulation in the context of globalization is to ensure the information security of the state, society and business. The triad of public relations in the field of information security also determines a complex of controversial issues. An effective system of state protection of civil rights and freedoms is a necessary attribute of a civilized society. In 2021, the Forum also became an important platform for discussing the constitutional and legal framework for the protection of human rights and freedoms, international standards and international practice of ensuring human rights in the context of legal integration, as well as the meaning and determination of the legal status of a person and citizen in system of state sovereignty, issues of integration justice and improvement of national judicial systems of European countries, Asia and Russia. Legal problems of ensuring economic sustainability in the context of global digitalization also require modern interdisciplinary understanding. The modern global world is unstable, but the supremacy of the law and ensuring economic stability are important conditions for the sustainable development of countries and the dynamics of international relations. Digitalization has spread to all spheres of the economy and public relations. Lawmaking and judicial practice are now carried out using digital technologies. Global digitalization as a challenge to legal and economic science from the perspective of discussing and developing new instruments based on the harmonization of law and economics does not contribute to the formation of barriers, but creates optimal institutional and regulatory conditions for progressive economic growth and global stability.

At its panel round tables, the Forum brings together leading scientists and practitioners, specialists in the field of international public and private law, the world economy, and comparativists. Within the framework of the Forum, its participants considered the problems of international cooperation in the fight against money laundering and countering the financing of terrorism, as well as the legal regulation of the digitalization of public administration, the digital economy and the protection of personal data. During the discussion, the problems of legal integration in the European Union, the improvement of European law, the problems of contradiction and mutual influence of the national legal systems of the EU member states and the formation of an independent legal system of the EU were also widely discussed. Within the Forum lawyers and economists considered European bankruptcy law as well as procedural issues of cross-border bankruptcy in the context of global challenges.

Diplomatic relations between Russia and France have a long history and established traditions. The political and legal dialogue at the present stage is developing in difficult conditions, at the same time, the problematic issues of jurisdictions are largely similar, including in terms of the commonality of the Russian and French legal models. As part of a scientific discussion at the forum, the factors and conditions for the development of branches of law in Russia and France were considered, and in general, trends in legal science in countries, harmonization of legislation in the field of digital rights and information technology, certain issues of civil, commercial, criminal law.

India and China are demonstrating high rates of digital economic development today. The experience of these countries in the field of legal regulation of digital transformation, the formation of legislation in the field of digital rights is of scientific and practical interest. Integration plans and ambitions of India and China in the context of globalization are very different, the nature and development priorities of the Indian and Chinese economies are not synchronous, and their geopolitical strategies and domestic policies are also contradictory. And the growth rates are impressive! Therefore, it is of particular interest to compare the achievements of these two states in economic development and its legal regulation.

Also, within the framework of the forum, the legal aspects of the processes of Eurasian integration were considered against the background of changes in international law, interstate relations in the field of financial, economic and trade regulation of the single market, improvement of the legislation of the member states of the Eurasian Economic Union (EAEU). Integration processes affect the transformation of criminal law, while the importance of the national level of criminal legal regulation remains high. Globalization and integration testify to the expansion of national borders, legal integration and interstate interaction in criminal law.

Within the framework of panel discussions, the Forum participants also considered the grounds and conditions for the implementation of a special procedure for legal proceedings, topical problems of the prosecutor’s participation in the consideration of criminal cases, international legal cooperation in the field of criminal proceedings. New in criminal law and criminal procedure are the issues of responsibility for the improvement of crimes using electronic payment systems, the use of virtual traces in solving crimes.

Today, financial and corporate law is undergoing significant changes. The introduction of financial technologies, innovations in financial markets, their globalization and blurring of boundaries form serious preconditions for improving banking legislation, convergence in the field of banking law.

The coronavirus pandemic has exacerbated the problem of bank liquidation, fraudulent activities, in this context, the issues of preventing offenses in the banking sector are also relevant for discussion within the framework of scientific events. Many countries around the world are actively discussing the introduction of national digital currencies (Digital currencies of central banks), including Russia has joined this agenda. These aspects will be considered by the forum participants in the context of legal integration, Russian and foreign experience in the development of financial, banking and corporate legislation.

Russia, Italy and Spain are fruitfully cooperating in the legal field and have a rich legacy of mutual legal assistance. The legal systems of Italy and Spain are one of the oldest in the world, and are interesting in terms of comparing constitutional and legal doctrines. Forum participants considered modern problems of the development of the legislation of Italy and Spain, presented the experience of legal regulation of financial and economic relations, investment and trade activities.

Environmental safety of business is a relatively new area of legal regulation. A global trend is to ensure sustainable development, and in the context of legal integration, the protection of environmental rights acquires an international legal focus. A great deal of experience has been accumulated in the development of environmental legislation in the EU, OECD, which must be studied and adapted taking into account Russian legislative conditions.

The modern global world is unstable, however, the supremacy of the law and ensuring economic stability are important conditions for the sustainable development of countries and the development of international relations. Digitalization has spread to all spheres of the economy and public relations. Lawmaking and judicial practice are carried out using digital technologies. Global digitalization today acts as a challenge to legal and economic science from the perspective of discussing and developing new tools based on the harmonization of law and economics, designed to contribute not the formation of barriers, but the creation of regulatory conditions for progressive economic growth and stability.

Regards,
President of the International Forum of Lawyers and Economists
“Modern problems of economic law in Europe and Asia”,
Head of International Cooperation Department of the
Kutafin Moscow State Law University (MSLA),
Co-President of the International Alliance of
Lawyers and Economists (France)
Doctor of Law, Professor
M. A. Egorova

Глава 1.
НОВЫЕ ВЕКТОРЫ И ЗАДАЧИ НАУЧНОГО МЕЖДУНАРОДНОГО СОТРУДНИЧЕСТВА В ГИБРИДНОМ МИРЕ

1.1. Достижения междисциплинарных научных исследований в сфере эволюции современного права и экономики как результат международного научного сотрудничества¹

Кашкин Сергей Юрьевич
доктор юридических наук, профессор,
заслуженный юрист Российской Федерации,
заведующий кафедрой интеграционного и европейского права,
Московского государственного юридического университета
имени О. Е. Кутафина (МГЮА)

Введение

Мы исследуем прежде всего право, но что в современном мире определяет его развитие — экономика, многообразие лавинообразно появившихся технологий, вторгающихся в право, искусственный интеллект, международные отношения или научное сотрудничество? Внешне — на первом месте экономика, но экономика сегодня определяется новейшими цифровыми технологиями и развивается на основе искусственного интеллекта (далее — ИИ), а все это неотделимо от международного научного сотрудничества.

При этом сама экономика развивается в условиях многообразных интеграционных связей, образующих процесс глобализации, а сами новейшие технологии преодолевают национальные границы в соревновании и сотрудничестве государств. Мир как никогда перестал укладываться в рамки только суверенных государств, он становится все более единым и международным, а в управление не только миром, но даже и человеком, все больше вторгается ИИ и новейшие технологии.

На фоне этих событий произошло изменение форм организации ведения национального и мирового бизнеса и, соответственно, правовой организации взаимодействия юридических и физических лиц, а организационные границы между различными формами компаний и управленческие модели становятся все более гибридными и размытыми, завязанными на международные и глобальные масштабы и тенденции. Правовое регулирование, как отмечал Д. В. Зорькин, переживает кризис: «…Право, на которое мы все привыкли рассчитывать, теряет свой регулятивный потенциал, а правовые конструкции утрачивают былую прочность и надежность»².

Поэтому регулирование новых глобализирующихся социально-экономических и политических отношений традиционным правовым инструментарием, требует постоянного обновления и переосмысления правовых концепций и конструкций, используемых для юридической организации столь быстро меняющихся условий жизни. Для объективного исследования всех этих транснациональных процессов и выработки адекватных правовых механизмов необходим комплексный междисциплинарный подход, невозможный без соответствующего масштабам проблем своевременного международного научного подхода.

Как отмечал профессор В. В. Блажеев, «в информационном обществе резко возрастает роль права как ключевого механизма регулирования общественных отношений. Однако информационное общество развивается такими стремительными темпами, что право значительно отстает от тех общественных потребностей, которые являются определяющими для его функционирования. Правовой вакуум существенно осложняет область деятельности субъектов права. Поэтому государство должно научиться прогнозировать развитие общественных отношений в цифровой сфере, в том числе используя современные цифровые технологии, и предвосхищать их появление новыми нормативными актами. Без должного нормотворческого прогноза этот процесс будет бесконечным и всегда запаздывающим»³.

Правовая информатика и информационное право как первые проявления цифрового права

Рассмотрим основные этапы развития современного права под влиянием новейших технологий. Хотелось бы начать с анализа тех основополагающих условий реальной жизни, которые предопределяют само развитие современного права. Развитие современной экономики потребовало широкого внедрения многообразных цифровых технологий, недостаточно адекватно регулировавшихся на начальном этапе правовыми средствами. Поэтому с необходимостью должно было появиться цифровое право, непосредственно влияющее как на внутреннее право государства, так и на международное право.

Кратко характеризуя цифровое право, его можно рассматривать как систему правового регулирования отношений в цифровой экономике, как науку, и как учебную дисциплину⁴, причем с тесным переплетением национальных, интеграционных и международных элементов социальных, правовых и технико-технологических норм.

Первой из этой группы наук к концу ХХ века в России и в мире в целом была признана юридическая наука информационного права⁵. Далее процесс «цифровизации права» пошел более ускоренными темпами⁶. На основе требований современной экономики три понятия — искусственный интеллект, цифра и система — стали тремя китами, на которых основываются новейшие направления развития современной экономики и права. Оно осуществляется сегодня на базе перспективных технологий («emerging technologies»), где экономика является драйвером, цифра — инструментом, а право — регулятором этого развития.

Эти технологии по природе своей не могут ограничиться рамками одного государства и имеют глобальные масштабы. Поэтому эффективно изучать их можно только в условиях тесного международного научного сотрудничества, которое способно обеспечить системность, комплексность и междисциплинарность исследований такого значения и масштаба.

Сетевое право

В условиях развития компьютеризированной экономики, резко меняющей условия жизни людей, возникла необходимость модернизации действующего права в соответствии с новыми общественными отношениями, формирующимися в сетях. Этого более всего требовали интересы развития экономики и новые информационно-коммуникационные средства, такие как сеть интернет, информационно-коммуникационные технологии, сети сотовой связи. Одним из пионеров по разработке сетевого права в России был профессор В. Н. Лопатин, который в своей докторской диссертации в 2000 г. заявил, что «на новом витке нужно заново простраивать коммутативное, сетевое право, в отличие от права дистрибутивного. Дистрибутивное право не соответствует самой коммутативной природе сети»⁷.

Профессор Л. В. Голосков дал определение сетевого права как «учения о сетях, представляющих собой систему норм, регулирующую общественные отношения в электронных сетях различных видов и (или) с помощью электронных сетей, закрепляющих правовое содержание построения и функционирования сети»⁸. Сетевое право обеспечивает эффективную интеграцию права с электронными сетями, благодаря чему на любых пространствах осуществляется быстродействие, в том числе в режиме реального времени, точность, возможность прямой и обратной правовой связи и правовая определенность принимаемых решений, позволяющая обеспечивать автоматизацию информационно-коммуникационных технологий в строгих рамках закона⁹.

Таким образом, мы наблюдаем, как закономерно и в соответствии с объективным развитием научно-технологического прогресса, международного научного сотрудничества, а прежде всего экономики, информационное право (или киберправо¹⁰), цифра и система — оказали прямое воздействие на появление и развитие современного сетевого права.

Становление платформенного права

Эволюция информационного права как нового правового института и становление с его участием на основе цифры сетевого права, а также углубившиеся международные экономические, научные и исследовательские связи вполне логично подвели общество к новому этапу — формированию еще одного нового направления в праве — платформенного права¹¹. Катализатором быстрого успеха этого направления стали три основных фактора:

1. Появление разнообразных платформенных экономических моделей, которые приобрели большое значение в мировой экономике.

2. Технологические особенности цифровых платформ, ставшие одним из триггеров современного этапа научно-технологической революции.

3. Их неразрывная связь с взрывным развитием искусственного интеллекта.

Сети, важной характеристикой которых является системность, воплощенная в их структурах, вошли в платформенные структуры, сделав структуру платформ еще более разветвленной и сложной, оцифрованной, и при этом за счет искусственного интеллекта — более масштабной, гибкой и управляемой. Это не могло не повлиять и на появление качественно новых черт права, формируемого для обслуживания платформ.

Приведшая к синергии интеграция четырех базовых компонентов (экономика, системность, новейшие цифровые технологии ИИ) потребовала развития многоотраслевого правового регулирования платформенных образований.

При этом платформенное право стремится вырваться за рамки ставшего тесным для него национального правового пространства на просторы интеграционных объединений, на международные и глобальные масштабы, требующие международного сотрудничества и инновационного правового регулирования. Оно готово применять, комплексно заимствовать, эффективно интегрировать в себя и использовать все полезные качества и правовые достижения своих предшественников. Это и традиционные правовые инструменты, приспособленные к современным условиям, и элементы информационного права, а также полезные свойства сетевого права, творчески интегрированные в единую структуру для обеспечения эффективного правового регулирования (электронные сети, их международные масштабы, быстродействие, в том числе в режиме реального времени, точность, возможность прямой и обратной правовой связи, автоматизация технологий в рамках закона).

В базовом понимании на начальном этапе формирования цифровая платформа представляет собой в большей степени инструмент экономического, чем социального взаимодействия. Причем, если сначала она была больше вовлечена в on line производство и продажу цифровых программных продуктов, то постепенно платформы переходят к off line бизнесу, связанному со все более разнообразными продуктами, услугами и поиску принципиально новых перспективных сфер производства — «the next new things» (следующих поколений инновационных продуктов). Эти новые продукты должны быть по своей социальной функции сопоставимыми с компьютерами или мобильными телефонами.

Наиболее яркими примерами современных платформенных корпораций, в большой степени определяющих судьбы мира, является фантастическое малоизвестное слово ГАФАМ, которое сразу становится понятным при его расшифровке: Г — Гугл, А — Амазон, Ф — Фэйсбук, А — Эппл, М — Майкрософт… Вот для того, чтобы эти платформенные образования господствовали или чтобы их обуздать, и необходимо платформенное право.

Платформенное право — это совокупность правовых норм, которые регулируют общественные отношения, связанные с функционированием (цифровых) платформ. Это прежде всего платформенные решения и межплатформенное взаимодействие. Правовая платформа представляет собой базовый элемент еще только формирующегося нового направления развития права. Она обеспечивает интеграцию систем инновационных цифровых технологий, и искусственного интеллекта, основанную на новейших достижениях междисциплинарных научных знаний, системно применяемых на практике как в рамках отдельных государств, так и в интеграционных организациях и даже в глобальных масштабах.

В свою очередь, на основе правовых платформ принимаются и реализуются платформенные решения, в наиболее крупномасштабных видах деятельности в важнейших областях жизни общества. Такие решения могут осуществляться на уровне регионов, государств, интеграционных объединений и даже в глобальном масштабе. Они уже не умещаются в становящиеся узкими рамки конституции, национального права и суверенитета, которые нередко вынуждены идти на уступки.

Многообразие правовых платформ и основанных на них платформенных решений, в результате юридической практики наполняются законодательными и подзаконными актами, а также судебной практикой и в конечном счете объединяется в комплексное обобщающее понятие платформенного права. Оно находится еще в стадии формирования, в то время как наука платформенного права пытается разработать доктринальную стратегию его совершенствования и дальнейшего развития.

На основе различных платформ формируются комплексные системы платформ, которые можно назвать суперплатформами, приобретающими мировое влияние, вполне сопоставимое с весьма крупными государствами. Они представляют собой «новые ядра бизнеса», которые соединяют в себе технические, технологические, цифровые, информационные, экономические и правовые платформы, которые закономерно интегрируются в единую качественно более сложную систему.

Происходят процессы гибридизации, когда прежде чисто цифровая платформенная корпорация начинает совмещать в себе и онлайн и офлайн процессы. Они производят и продают и цифровые программы, и разнообразные продукты, и услуги, и виды деятельности, как правило, в максимально перспективных, технологичных и наукоемких областях человеческой деятельности.

Экосистемы и формирование концепции экосистемного права

Они захватывают при этом весьма широкие сегменты регионального, интеграционного, а подчас и глобального рынка. Возникает вопрос понимания экономистами и юристами нового феномена многосторонних платформенных рынков и их влияния на суверенитет государств, их внутреннее право, конституции и международное право в целом. Тем более, что они у нас на глазах перерождаются в принципиально новое интегрированное право-экономико-политическое явление — экосистемы. Правовая и политическая составляющие экосистем еще практически не изучены, хотя они уже очень активно вторгаются в жизнедеятельность нашей планеты.

Межплатформенное взаимодействие и координация отношений между многочисленными платформами рождает комплексные суперплатформы. Они выступают логическим начальным элементом правового регулирования возникающих в результате сначала субэкосистем, а впоследствии и полноценных экосистем. Так зарождается экосистемное право.

Для эффективной интеграции платформ или суперплатформ в полноценную экосистему требуется ИИ на порядок более высокого уровня, чем для функционирования платформы. Масштабы задач, решаемых экосистемой, количественно гораздо больше и шире, а уровень проблем качественно сложнее и многообразнее. Более близкая к «идеальной правовой экосистеме» модель вероятнее всего может быть создана на принципиально новой гибридной системе индивидуального искусственного интеллекта четвертого поколения, которая, как предполагается, сможет объединить живой человеческий мозг с компьютером. Все это одновременно ставит и ряд нестандартных вопросов, касающихся правового регулирования, существенно расширяя спектр сфер правоотношений¹². При этом экосистемы стремятся выйти за пределы государственных границ и глобально расширять свое влияние.

Правда, здесь потребуется особая правовая осторожность или предусмотрительность, без которой ни ИИ, ни платформы, ни экосистемы действовать не должны. В этом случае особо необходима правовая прогностика, которая характерна для интеграционного, цифрового, сетевого, платформенного и экосистемного права. Такая правовая предосторожность невозможна без комплексного междисциплинарного подхода и должного и согласованного международного правового сотрудничества.

Здесь может потребоваться обращение к разработанной в ЕС теории «хорошего управления»¹³ или к принципам «хорошего регулирования»¹⁴. В понятии «хорошего регулирования» особенно чувствуется дух современного технологизма, предполагающий уже не столько хорошее управление на основе права, сколько техническое регулирование на основе технических стандартов и правил.

А эти правила и стандарты разрабатывают и стремятся диктовать государствам и проводить через государственные законодательные органы те самые могущественные платформенные образования. Это в значительной мере отражает тенденцию к «технологизации» права под воздействием новейших технологий, носителями, разработчиками и владельцами которых являются транснациональные платформенные корпорации, представляющие собой «государства в государстве», которые при этом, как правило, выходят в своих реально властных полномочиях далеко за пределы отдельных государств.

Экосистема состоит из элементов — платформ, объединенных в более сложную взаимосвязанную и взаимозависимую сетевую систему. Это качество системности характерно и для платформ, но уже из самого названия явствует, что для экосистем оно необходимо в особенности, и здесь система с неизбежностью поднимается на более сложный уровень и начинает более тесно взаимодействовать с новым уровнем обслуживающего его ИИ.

Поэтому для создания полноценной экосистемы потребуется новый подход к понятию системности в праве, позволяющий комплексно и гармонично соединить экономику, новейшие цифровые технологии и ИИ в единый непротиворечивый комплекс, направленный на служение человеку и Человечеству. При этом по географическим параметрам он должен стремиться к планетарному масштабу, а потому для исследования, создания и регулирования экосистем все более требуется международное сотрудничество и международное правовое регулирование.

Цифровая экосистема — это комплексная многосторонняя и многофункциональная сетевая система цифровых платформ, отвечающая следующим основным критериям: наличие информационно-технологической инфраструктуры, возможность аналитического использования big data, открытость для партнеров, пользователей, с опорой на принцип win-win и высокой степенью совместной включенности элементов экосистемы друг в друга¹⁵.

В современных экосистемах можно выделить четыре основных элемента:

I. В каждой из них, обычно на базе платформенной компании-операторе экосистемы, формируется собственный «якорный бизнес», в сотрудничестве с которым формируется широкое экосистемное взаимодействие.

II. Применяется единый идентификатор пользователя.

III. В экосистеме создается система медиа сервисов, обеспечивающих ее работу.

IV. Как правило, в экосистеме применяется голосовой интерфейс.

Использование ботов-помощников с голосовыми интерфейсами может служить для обеспечения эффективного взаимодействия с различными экосистемами, платформами и более мелкими нишевыми поставщиками, что позволит создавать открытые суперэкосистемы. Последние в состоянии не только изменить национальные представления о монополиях и антимонопольном регулировании, но и влиять на процессы интеграции и глобализации в мире в целом.

Экосистема, развивая сервисы, сферы и масштабы своего «цифрового квазигосударства», стремится формировать за счет «программ лояльности», скидок, преференций и начисления «внутренних баллов», «свое лояльное потребительское население». Такие баллы и учетные единицы начинают выполнять функции внутренней «валюты» экосистемы и дополнительно привязывает население к экосистеме. Это приводит к ослаблению конкуренции и влияния государства на население.

В свою очередь, выпуск экосистемами собственных денежных суррогатов оказывает воздействие на курс национальной валюты и эффективность кредитно-денежной системы как своего государства, так и того государства, на территории которого экосистема функционирует. Это одновременно возможность влиять на суверенитет и своего и любого другого государства. Вот еще один повод изучить влияние экосистем на развитие современного международного публичного права!

Заключение

В организационном плане экосистема представляет собой сеть сотрудничающих и конкурирующих между собой платформенных образований, предлагающих связанные в единую систему продукты и услуги. В центре ее находится платформенная компания-оператор экосистемы. Она стремится сформировать внутренние правила ее функционирования и организовать должное управление ею. Для экосистем характерно применение стимулирующего принципа win-win (взаимного выигрыша от сотрудничества) и предоставление участникам большей автономии по сравнению с многими другими традиционными организационно-правовыми формами ведения бизнеса. Управление экосистемами осуществляется на базе новейших цифровых технологий и в идеале должно быть направлено исключительно на обеспечение безопасности и благосостояния человека. Именно в этом и состоит главное перспективное полезное качество экосистемы, на чем в заключении и хочется остановиться!

Экосистема, рассматриваемая с точки зрения ее позитивных возможностей, — это своеобразная система трех эко:

1. По отношению к человеку и Человечеству и заложенной в ней гуманистической идеологии — она должна быть экологична, т. е. должна быть удобна и служить интересам человека, быть human friendly.

2. По результату, к которому экосистема должна стремиться, — это экономия средств и ресурсов нашей планеты для человека и Человечества.

3. По сфере действия экосистем — это экономика, которая должна обеспечивать благосостояние людей.

Библиографический список

1. Блажеев В. В. Введение Цифровое право: учебник / под общ. ред. В. В. Блажеева, М. А. Егоровой. М.: Проспект, 2020. 640 с.

2. Бирюков П. Н. Искусственный интеллект и «предсказанное правосудие»: зарубежный опыт // Lex Russica. 2019. № 11. C. 79–87.

3. Бирюков П. Н. Ответственность за вред, причиненный технологиями с искусственным интеллектом: подход Европейского Союза // Территория новых возможностей. Вестник ВГУЭС. 2020. Т. 12, № 4. С. 39–49.

4. Голоскоков Л. В. О сущности сетевого права / Л. В. Голоскоков // Сетевое право и финансы: сб. науч. тр. / редкол. А. П. Альбов. М., 2011. 197 с.

5. Голоскоков Л. В. Теория сетевого права / Л. В. Голоскоков; под науч. ред. А. В. Малько. СПб.: Юрид. центр «Пресс», 2006. 188 с.

6. Ефимова С. А. Развитие искусственного интеллекта // Цифровая наука. 2020. № 6. С. 49–58.

7. Зорькин В. Д. Право против хаоса. 2-е изд., испр. и доп. М.: Норма, ИНФРА-М, 2018. 368 с.

8. Климов А. А., Заречкин Е. Ю., Куприяновский В. П. О цифровой экосистеме современного университета // Современные информационные технологии и ИТ-образование. 2019. Т. 15, № 4. С. 815–824.

9. Лопатин В. Н. Информационная безопасность России: дис. … д-ра юрид. наук / В. Н. Лопатин. СПб., 2000. 433 с.

10. Мажорина М. В. Цифровые платформы и международное частное право, или есть ли будущее у киберправа? // Lex Russica. № 2. 2019. С. 107–120.

11. Покровский А. В. Правовой статус и практика осуществления деятельности Европейского омбудсмана. Автореферат на соискание ученой степени кандидата юридических наук. М., 2021. 32 c.

12. Kenney M., Zysman J. The Rise of the Platform Economy // Issues in Science and Technology. Vol 32. № 3. Spring 2016. P. 1–11.

13. Kotyal S. K., Grinvald L. C. Platform Law and the Brand Enterprise // Bercley Technology Law Journal. 2017. Vol. 32. P. 1135–1182.

14. Label O. The Law of the Platform // Minnesota Law Review. 2016. Vol. 101. P. 16–212.

15. Principles directeurs de L’OECD pour la qualitè et la gouvernance règlementaires, 2005. URL: www/oecd.org

1.2. Противоречие принципа свободы слова и социального развития в академической среде

Брой Стефан У.
(Stephan U. Breu)
профессор, DBA, президент Университета
имени Иоганна Генриха Песталоцци (Флорида, США),
генеральный секретарь Швейцарского центра
международного гуманитарного права

Важность свободы слова

Свобода слова довольно рано стала важным аспектом либерального просвещенного общества. Сегодня свобода слова и свобода выражения мнений признаны в качестве одного из прав человека в статье 19 Всеобщей декларации прав человека и находят отражение в международном праве прав человека в рамках Международного пакта о гражданских и политических правах. Статья 19 была изменена таким образом, что она не является абсолютной в своем значении, а содержит некоторые общие ограничения применения. К таким ограничениям относятся: секретная информация, нарушение авторского права, непристойные выражения, порнография, неприкосновенность частной жизни, достоинство и т. д.

Истоки идеи свободы слова можно проследить еще в конце VI или начале V века до н. э. в древних афинских демократических принципах. Эта идея также отражала основные ценности Римской республики. В 1689 году она была законно учреждена в парламенте Англии посредством Билля о правах, который действует и по сей день. Также Декларация прав человека и гражданина от 1789 года — ключевой документ времен Французской революции — подтвердил необходимость обеспечения свободы слова. Не следует забывать, что в 1791 году свобода слова была включена в Первую поправку к Конституции Соединенных Штатов Америки.

В 1964–1965 гг. движение за свободу слова организовало массовый, длительный студенческий протест в кампусе Калифорнийского университета в Беркли. Наследие этого движения оказало серьезное влияние на формирование политического диалога как в университетских городках, так и в американском обществе в целом.

Очевидно, что на протяжении веков свобода слова ценилась как основополагающий фактор развития общества.

Ограничения свободы слова

Американский философ, администратор университета и реформатор образования Александр Мейкледжон был очень преданным сторонником свободы слова, и он тесно связал свободу слова с демократическим обществом. Для того чтобы демократия работала, он определил информированный электорат как необходимый, требуя таким образом свободного потока информации и идей без каких-либо ограничений. В своем эссе «О свободе» (1859 г.) английский философ Джон Стюарт Милль потребовал полной свободы слова, заявив, что «...должна существовать самая полная свобода исповедовать и дискутировать с использованием собственной этической точки зрения, какой бы аморальной она ни считалась». Он также заявил, что «... единственной целью, с которой власть может быть законно осуществлена над любым членом цивилизованного сообщества, против его воли, является предотвращение вреда другим», тем самым установив «принцип вреда».

Американский философ Джоэль Файнберг ввел «принцип оскорбления», заявив, что некоторые выражения могут быть легально запрещены законом, поскольку являются оскорбительными. Данный тезис нашел отражение в упомянутой выше поправке к статье 19 Всеобщей декларации прав человека.

Определения «принципа вреда» и «принципа правонарушений» получили широкое признание в демократических обществах и определили пределы свободы слова правовыми и социальными нормами, подтвержденными решениями высоких судов на международном уровне.

Возникновение новых средств массовой информации

Средства массовой информации называются «четвертой властью» в силу их явной пропагандистской способности и неявной способности формулировать политические вопросы. Этот термин отражает значительное социальное влияние, которое средства массовой информации оказывают на общество в современную эпоху. Одним из эталонов свободной прессы является сохранение прозрачности ее работы. Пять основных принципов журналистики определяют: 1) Правду и точность, 2) Независимость, 3) Справедливость и беспристрастность, 4) Гуманность и 5) Подотчетность, которой должны следовать все журналисты в своей повседневной работе.

Новые социальные сети кардинально изменили направление журналистики. Публикации в социальных сетях Facebook, Twitter, Instagram и т. д. могут оказать значительное влияние на общественное мнение без учета этических принципов честной и правдивой журналистики. Алгоритмы образуют так называемые «пузыри» в социальных сетях, где группы лиц снова и снова разделяют одни и те же политические, этические или социальные принципы, поддерживая друг друга. В гибридных международных цифровых войнах, так называемые «фейковые новости», создаются государственными органами для того, чтобы ориентировать их на конкретную аудиторию с целью оказания влияния на внутреннюю и международную политику. Контент социальных сетей все больше вытесняет традиционные новостные каналы и печатные СМИ. Потребителям и гражданам все труднее получать правдивую, точную, независимую, честную и беспристрастную информацию из надежных журналистских источников.

С другой стороны, все больше и больше журналистов уходят с пути профессиональной журналистики, следуя аргументации и социальному поведению в социальных сетях, пренебрегая своей приверженностью основным принципам журналистики. Большинство статей в современных печатных СМИ уже не являются независимыми и справедливыми, поскольку все больше и больше журналистов высказывают свое субъективное мнение о политических или социальных противоречиях, нарушающих их принципы, поэтому их следует приводить не в статье, а только в комментариях. Кажется, что все больше журналистов видят себя учителями своих читателей, а не честными и независимыми репортерами.

Социальный сдвиг в сторону «нетерпимых социальных пузырей»

Социальные медиа, отдающие предпочтение информационному содержанию под влиянием понимания того, что общество является нравственным субъектом, делают свободный дискурс, основанный на принципе свободы слова, все менее и менее осуществимым. Это можно наблюдать как в академической среде, так и в обществе в целом. «Принцип вреда» и «принцип оскорбления» разбиваются на группы, поддерживая тезис о том, что все, что не подтверждает их чувства и эмоции, не может быть принято и должно иметь последствия для высказывающегося. Индивидуальное оскорбление ценится выше, чем свобода слова, основанная на демократических началах.

Несомненно, новые социальные сети позволили группам и коллективам привлечь внимание общественности к своим лишениям и тревогам, что зачастую не выглядит некорректным и не должно приводить к отказу от академического и политического дискурса по социальным проблемам путем разделения общества на хороших и плохих. Такое развитие событий очевидно в новейшей культуре общественных дискуссий, проявляющихся в следующих темах: кризис беженцев, экологическое движение, проблемы чернокожего населения, гендерный подход или коронавирус.

Демократическое инакомыслие и дискурс о культурной или национальной идентичности вряд ли возможны. Противоречащие или оспаривающие мнения часто обозначаются как фашистские или правые. То же самое происходит и в дискуссиях об окружающей среде, где инакомыслие стирается как не имеющее значения и просто препятствует установлению экологической диктатуры, в то время как все, что не соответствует целям движения, должно быть строго регламентировано.

Вопросы, касающиеся правового положения чернокожего населения, имеют сильное влияние на положение меньшинств в американском обществе, но в настоящее время нарастает тенденция к переоценке реальности, выражающаяся в разрастании критических оценок причастности ряда первых лиц американского государства к работорговле. Историю нельзя изменить путем вычищения исторических фактов, можно лишь попытаться поместить эти факты в современный контекст.

Отказ от культуры и академическая среда

Сдвиг в нашем обществе в сторону разделения между группами, которые не могут достичь компромисса, привел к новому феномену, часто называемому «отказ от культуры». Отказ от культуры (отмена культуры) — это современный остракизм, иллюстрирующий проблемы вытеснения отдельных людей и коллективов из социальных или профессиональных кругов. О таких людях говорят, что они «отменяются», что зачастую означает: «прекратить оказывать поддержку человеку» (Мериям Вебстер) или «публично высказываться о плохом поведении, бойкотировать работу и пытаться отнять общественную платформу и власть» (dictionary.com).

Культура «аннуляции» развилась в университетских городках в США и все больше и больше проникает в европейские университеты. Американский социальный психолог Джонатан Хайдт приписывает культуре отмены повышенную «безопасность» в университетских городках. Кит Хэмптон, профессор медиа-исследований Мичиганского государственного университета, отмечает, что эта практика способствует поляризации обществ, но не приводит к каким-либо изменениям во взглядах. Одним из результатов является то, что студенты боятся высказывать свои идеи и избегают вопросов, чтобы не быть заметными в социальных сетях.

С другой стороны, политолог Фрэнсис Э. Ли видит, что отказ от культуры приводит к политике «неправильных, деспотичных или неуместных» мнений. Некоторые ученые предлагают альтернативы культуре аннуляции. Так, профессор Анита Брайт поддерживает идею подотчетности, но в более «человеческом, скромном и объединяющем» стиле.

Бывший президент США Барак Обама раскритиковал культуру аннуляции, заявив, что «у людей, которые создают что-то хорошее, есть недостатки». Люди, с которыми вы боретесь, могут любить своих детей и делиться с вами определенными вещами». Также президент США Дональд Трамп раскритиковал в своей речи в 2020 году культуру аннуляции, сравнивая ее с тоталитаризмом и утверждая, что она является политическим оружием, используемым для наказания и опозоривания инакомыслящих, изгнав их с работы и требуя подчинения.

В июле 2020 года «Письмо о справедливости и открытых дебатах», также известное как «Письмо Харпера», было опубликовано на веб-странице журнала Harper’s Magazine как открытое письмо в защиту свободы слова. Оно было подготовлено писателем Томасом Чаттертоном Уильямсом и подписано 153 людьми, в основном учеными и писателями. Среди подписавших его были ученые из Гарвардского, Йельского, Принстонского и Колумбийского университетов. Ответное письмо «Более конкретное письмо о справедливости и открытых дебатах» было подготовлено лектором Арион Неттлс и подписано более чем 160 учеными и представителями средств массовой информации. Письмо Харпера было подвергнуто критике в качестве призыва прекратить аннуляцию успешными профессионалами, представляющими большие платформы, исключив при этом тех, кто был подвержен культуре аннуляции на протяжении многих поколений.

В опросе зарегистрированных американских избирателей, проведенном в июле 2020 года, было продемонстрировано, что культура отмены стала очень распространенной в американском обществе. 40% опрошенных сказали, что они отказались от поддержки общественных деятелей и компаний, потому что они сделали или сказали что-то, что считалось бы предосудительным или оскорбительным. 8% часто демонстрировали поведение в рамках концепции отмены культуры. 44% респондентов не одобряют отмену культуры и 32% одобрили. Однако большинство из 53% считают, что люди должны ожидать социальных последствий для выражения непопулярных мнений в обществе, особенно таких, которые могут быть истолкованы как глубоко оскорбительные для других людей.

Известным примером отмены культуры является спор Тима Ханта. В 2015 году нобелевский лауреат сэр Тим Хант принимал участие во Всемирной конференции научных журналистов в Сеуле. Он выступил с короткой речью на обеде для женщин-журналисток и ученых:

«Странно, что такого шовинистического монстра, как я, попросили поговорить с женщинами-учеными». Позвольте мне рассказать вам о моих проблемах с девушками. Три вещи происходят, когда они в лаборатории: ты влюбляешься в них, они влюбляются в тебя, и, когда ты критикуешь их, они плачут. Может быть, нам стоит сделать отдельные лаборатории для мальчиков и девочек? Серьезно, я впечатлен экономическим развитием Кореи. И женщины-ученые, без сомнения, сыграли в этом важную роль. Науке нужны женщины, и вы должны заниматься наукой, несмотря на все препятствия и несмотря на таких монстров, как я».

Его замечания были опубликованы в Твиттере, так как некоторые женщины-журналистки считали их крайне неуместными. Высказывание переросло в «особенно злобную кампанию в социальных сетях». Королевское общество быстро дистанцировалось от комментариев Ханта и подчеркнуло свою приверженность равенству в науке. Через два дня после выступления Хант попытался объяснить свою речь и оправдал свои недостатки: «Я имею в виду, мне очень, очень жаль, что я нанес оскорбление — это ужасно. Я, конечно, не имел в виду неравенство — я просто хотел быть честной на самом деле. Мне очень жаль, если люди обижались. Я не хотел унижать женщин, скорее, мне пришлось быть честным в своих собственных недостатках». Хант ясно дал понять, что он шутит, потому что включил в это заявление фразу «сейчас серьезно». Включение этих слов было подтверждено другими источниками.

В июне 2015 года старший преподаватель Университетского колледжа Лондона сказал жене Ханта, что ее муж «должен немедленно уйти в отставку или будет уволен». Поэтому Хант ушел в отставку с поста почетного профессора факультета наук о жизни (биологических наук) комитета по присуждению премий Королевского общества по биологическим наукам, а также научного комитета Европейского исследовательского совета.

Как минимум 8 нобелевских лауреатов и 21 почетный стипендиат критиковали обращение Ханта. В письме в газете The Times 29 штатным ученым, студентам и аспирантам, как мужчинам, так и женщинам, написано в поддержку его позиции. Они утверждали, что он, Хант, «сыграл важную роль в продвижении многих других женщин и мужчин в науке помимо тех, кто работал в его собственной лаборатории, и активно поощрял интерес к науке у школьников и молодых ученых, организуя работу студентов обоих полов в рамках летных шкод, чтобы получить первый вкус к исследованиям в его лаборатории». Они призвали Европейский исследовательский совет и Университетский колледж Лондона «пересмотреть свою поспешность в суждениях».

Пол Норс, глава Королевского общества, разделивший с Хантом Нобелевскую премию 2001 года в области медицины, сначала заявил, что Хант сказал «какие-то глупости, которые нельзя поддерживать, и их нужно осуждать» и что его отставка была оправдана. В последующем заявлении он сказал, что ответ на комментарии Ханта — «совершенно непропорциональный», добавив, что «он никогда не должен был быть уволен из Университетского колледжа Лондона».

Сам Хант дистанцировался от полемики, заявив, что его «превратили в соломенного человека, которого одни готовы любить, а другие ненавидеть, а потом просто встать на чью-то сторону и бросить на всех абсолютно гнусное оскорбление».

Заключение

Ни в коем случае нельзя допускать, чтобы акцент на эмоциональном и личном вреде и обиде вмешивался в академический дискурс путем организации травли лекторов, честно защищающих противоположные взгляды и идеи, а администрация университета не должна поддаваться таким словесным провокациям. Факультеты и преподавательский состав университетов должны защищать своих членов, если на них открыто нападают в социальных сетях или печатных изданиях за их взгляды, если эти взгляды не противоречат законодательству.

На протяжении веков человечество добивалось социального прогресса, допуская противоречия и справедливый дискурс. Средства массовой информации пренебрегают своим принципом четвертой власти и занимают презюмируемую позицию социального нравственного агента, не имеющего никакого оправдания в демократической традиции.

Все академические субъекты должны определить свою позицию, как это сделал Чикагский университет в определении Чикагских принципов в 2014 году, и сохранить отношение к защите свободы слова как одного из основных прав человека против нетерпимых социальных атак, отвергающих любую справедливую возможность академического дискурса.

Академический дискурс сам по себе не оценивает точку зрения или социальное развитие, а предлагает платформу для уважительного и справедливого обмена мнениями, будучи «...самой полной свободой выражать мнение и дискутировать, демонстрируя свою собственную этическую позицию, какой бы противоречивой она не была».

1.3. Сравнительное правоведение и юрислингвистика: методологическое взаимообогащение

Малиновский Алексей Александрович
доктор юридических наук, профессор,
заведующий кафедрой теории права и сравнительного
правоведения МГИМО МИД России

При академическом и научно-практическом исследовании сложных и многоаспектных правовых понятий и категорий наибольший результат дает комплексное применение методологии юриспруденции и смежных наук, которое и обеспечивает объективное и всестороннее познание. Именно такой подход представляется единственно правильным при сравнительно-правовом исследовании юридических текстов и правовых терминов. Вполне очевидно, что в данном случае без основательного лингвистического анализа права вряд ли можно обойтись. К сожалению, отечественная школа юридической лингвистики находится еще только в стадии формирования¹⁶. Вместе с тем появление специальных журналов¹⁷ и серьезных исследований в данной сфере не может не радовать¹⁸. Представляется своевременным начать уделять большее внимания лингвистическому дискурсу в праве, как это делают наши зарубежные коллеги¹⁹.

В настоящее время следует констатировать, что юрислингвистика (или лингвоправоведение) как междисциплинарная наука, позволяющая использовать методологические и содержательные наработки лингвистики в юриспруденции для более глубокого познания различных правовых систем через призму постижения многообразия языка права, недостаточно активно применяется российскими правоведами в сравнительных исследованиях. Однако еще представители исторической школы права предлагали понимать под правом «народный дух», который выражается в обычаях, а эволюция права увязывалась с развитием языка народа в конкретно-исторические периоды времени. В этой связи весьма познавательным является, например, историко-лингвистический анализ китайского иероглифа «Фа», обозначающего «закон». Понятие «закон» («Фа») состоит из нескольких иероглифов (символов) — «спокойная вода» и «единорог». Объяснение этого иероглифа следующее: закон представляет собой гладкую воду, которую может взбаламутить правонарушитель (нарушить правопорядок), за что его покарает волшебный единорог. Таким образом, законность и правопорядок — это вселенская гармония и наказание правонарушителя восстанавливает эту гармонию. Вполне очевидно, что лингвоюридический анализ иероглифа «Фа» позволяет не только лучше понять китайское право, но и задуматься о его философско-правовых основах, покоящихся на конфуцианстве и дзен-буддизме.

При проведении сравнительного исследования, как правильно указывают специалисты по юрислингвистике, следует учитывать необходимость осмысления языка изучаемой правовой системы как отдельного объекта познания. В качестве первостепенной задачи юридической компаративистики нужно рассматривать обязательность применения лингвистических методов исследования правового материала²⁰. В таблице в обобщенном виде перечислены те методы юрислингвистики, которые дополняют познавательные возможности юридических методов.

Методы познания права

Методы юрислингвистики

Сравнительно-исторический метод

1. Методы сравнительно-исторического языкознания.

2. Метод этимологии правовых понятий.

3. Метод семантического поля.

Формально-юридический метод

1. Лингвоюридический анализ правовых понятий.

2. Юридическая герменевтика.

3. Контекстуальный анализ правовых текстов.

4. Дискурс-анализ.

Сравнительно-правовой метод

1. Методы сравнительной лингвистики.

2. Методы лингвокультурологии.

3. Методы юридического перевода.

Кратко проанализируем наиболее значимые методы юрислингвистики, которые необходимо активно использовать в разнообразных сравнительно-правовых исследованиях. Одним из основных лингвистических методов, который может быть полезен компаративисту является метод этимологии правовых понятий. Этимология — это старейшее научное направление лингвистики, которое с помощью сравнительно-исторического метода позволяет изучать закономерности происхождения юридических понятий и терминов, их эволюцию и рецепцию, а также изменение их содержания и коннотации.

Примером применения метода этимологии правовых понятий являются рассуждения известного дореволюционного правоведа В. Д. Каткова о развитии представлений о праве у римских юристов²¹. По его мнению, пишет С. Э. Зархина, исходным пунктом рассуждений о праве была идея долга или обязанности, созданной властным велением. «Jus» производно от «jussum» — веления, от «того, что приказано: долга, обязанности; того, что регулирует нашу жизнь, так как приказывать может лишь тот, кто стоит выше нас» [Катков, 1901, с. 67–68]. Этот ранний смысл совпадал с тем, что подразумевают английские юристы под «law» как приказом («command») и с пониманием «lex» как «generale jussum» у некоторых римских юристов (напр., у Авла Геллия).

В. Д. Катков указывает, что «jus» было производно и от «jubeo», от того, что повелевается народом. В этом смысле «jus» вполне соответствовало греческому «νόμος» и английскому «law». Но «jus» семантически и фонетически было близко к «jussa», «jousa» и «jura» — права. Возникла чреватая недоразумениями двусмысленность «jura» в смысле «права», «rights» и «jura» в смысле «законы», «laws».

«Коллективная идея совокупности норм или велений, выражавшаяся, согласно духу языков, имеющих множественное число, словом «jousa», стало выражаться также и единственным числом «jus».

Слово «lex» не имело двусмысленных значений, как «jus», но оно не могло быть принято юристами как общий термин вроде «law» и «νόμος», так как имело в римской государственной жизни значение постановления, сделанного народным собранием. «Jussum» или «jus» было шире, так как, сверх прав и обязанностей, вытекавших из римского «lex», обнимало и другие виды постановлений, с правами и обязанностями из них» [Катков, 1901, с. 69]. В. Д. Катков показывает, что в ходе дальнейшей истории значение слова «jus» все дальше отдалялось от исходного — веления государственной власти, или закона в широком смысле, пока Ульпиан не стал выводить его этимологию от «justitia» — справедливость [Катков, 1901, с. 70]. Отсюда и берут начало тысячелетние споры о примате закона над правом или права над законом, соотношении справедливости и закона, справедливости и права, которые не утихают и по сей день²².

Терминологический анализ зарубежного права всегда целесообразно начинать с историко-юридического изучения конкретного правового понятия либо термина. Серьезные научные трактаты всегда начинались с подобного юрислингвистического введения. Так, например, профессор М. Д. Шаргородский, изучая уголовную ответственность за убийство, отмечал, что под термином «mord» право южных германцев понимало тайное убийство. Сюда подходили случаи, когда убийца прячет труп, прикрывая его ветвями или бросает в воду. По англо-саксонскому праву под понятие «mord» подходили случаи, когда убийца оставался неизвестным или отрицал убийство²³.

Применяемая в УК ФРГ терминология предостерегает компаративистов профессор А. Э. Жалинский, не всегда совпадает с терминологией, используемой российским законодателем, и имеет существенную специфику. В главе 16 УК Германии используются разные термины, обозначающие различные деяния, направленные на лишение жизни. Речь идет о следующих терминах: «mord» — собственно убийство; «totschlag» — причинение смерти (перевод данного термина как убийства без отягчающих обстоятельств будет не совсем точен); «totung» — умерщвление. Таким образом, для обозначения различных видов причинения смерти по УК Германии должны подыскиваться различные понятия²⁴.

Необходимым с точки зрения полноты исследования является детальный историко-лингвистический анализ любого юридического термина. Без него невозможно понять первоначальный, исконный смысл конкретного понятия. В частности, для примера проанализируем термин «фелония», обозначающий одну из основных категорий преступления (наряду с мисдиминорами) по англо-американскому уголовному праву. По мнению английского юриста Дж. Ф. Стифена, преступление именуется фелонией потому, что следствие и суд по данному делу в средние века проводил сам феодал (отсюда фелония — это преступление, подсудное феодалу: «феодал — фелония»). Иные проступки и деликты (мисдиминоры) расследовались другими органами уголовного преследования (манорами — местными органами власти конкретного поместья; «мисдиминор — манор»)²⁵. В настоящее время в современном уголовном праве США фелония — это наиболее тяжкое преступление, а мисдиминор — незначительное нарушение уголовного закона. Благодаря методу этимологии правовых понятий, мы можем изучить обозначаемые ими явления, которые затерялись в средневековой Англии, чтобы понять их первоначальную юридическую природу. А посредством сравнительно-исторического метода установить, что термины фелония и мисдиминор были заимствованы американским правом у английского права практически в неизменном виде.

Следующая, весьма сложная тема для сравнительного правоведения — это рецепция зарубежного права. Представляется, что без юрислингвистики здесь вряд ли можно обойтись. Действительно, не секрет, что многие действующие юрисдикции заимствовали терминологию римского права. Некоторые максимы (крылатые изречения) римских правоведов вообще перешли в «международный язык юристов».

Содержание одних и тех же латинских терминов, отмечает А. А. Галахова, может сильно отличаться в разных правовых системах. Например, термин «exitus» происходит от латинского слова «exire» («истекать», «проходить»). В системе континентального права этот термин означает «смерть», в то время как юридические словари стран общего права дают следующее определение «дети; арендная плата, прибыль от земли и жилья; экспортная пошлина; заключение судебных прений»²⁶.

Общеизвестно, что американское и австралийское право реципировало право старой доброй Англии, поэтому юридический английский почти не изменился. Некоторые правовые системы (Индия, Казахстан и др.) заимствовали преимущественно нормы английского контрактного права, допустив дополнение своего национального юридического языка английским юридическим языком. Многоязычные правовые системы (как, например, Швейцария) — особо трудный предмет для сравнительного изучения, поскольку в них переплетено взаимовлияние нескольких языков и культур.

Важное направление сравнительных исследование — лингвоюридический анализ российского права. Английский язык обогатил российскую правовую систему такими понятиями, как «лизинг», «траст» и др., которые были характерны только для общего права. Из новояза можно отметить термин «хакер» (англ. hacker) — лицо, совершающее различного рода незаконные действия в сфере компьютерных систем.

Русским языком были заимствованы юридические термины и из других языков, в том числе и редких. В частности, термин «эмбарго» (исп. embargo — наложение ареста, запрещение); «авизо» (итал. avviso — извещение об исполнении операции); «биржа» (голл. beurs); «апартеид» (африканс. aparthei — раздельное проживание), «аренда» (польск. arenda — отдавать внаем) и др.²⁷

Представляется, что российским компаративистам еще предстоит научиться применять такие способы лингвистического заимствования правовых терминов, как транскрипция, транслитерация и калькирование и многие другие, для более точной рецепции зарубежного опыта²⁸.

Метод этимологии правовых понятий может быть использован не только в академических целях при написании трудов по сравнительному правоведению или в процессе правотворчества для решения вопросов о целесообразности заимствования иностранного правого института. Он вполне востребован и в правоприменительной (следственной и судебной) практике. Так, в процессе следственных действий в отношении музыкальной группы «Pussy Riot», участницы которой осуществили панк-молебен в Храме Христа Спасителя, возник вопрос о правильной квалификации содеянного. Было предложено квалифицировать деяние как хулиганство. Однако с помощью метода этимологии правовых понятий можно легко установить, что слово хулиганство (по одной из основных версий) возникло благодаря юридической оценки поведения некоего Патрика Хулигэна (ирландца, жившего в Лондоне), постоянно учинявшего пьяные драки в барах. Поэтому под хулиганством этимологически правильно понимать пьяный дебош. Кстати, именно так оно понималось и в советском праве, когда народные дружинники задерживали за хулиганство нетрезвых нарушителей общественного порядка. Представляется, что квалифицировать панк-молебен в храме как хулиганство с этимолого-правовой точки зрения ошибочно. Перед нами классическое богохульство (непочтительное отношение к богам, верующим и объектам религиозного поклонения). В этой связи дополнение действующего российского законодательства нормой об оскорблении чувств верующих (вариант ответственности за богохульство для светского государства) представляется правильным решением юридической проблемы.

Следующим важным направлением для использования юрислингвистики в сравнительном исследовании является герменевтика права. В настоящее время в отечественной и зарубежной науке написано немало работ по данной теме²⁹. Однако применение методологии герменевтики в юридической компаративистике имеет свою существенную специфику.

Во-первых, использование герменевтики предполагает фундаментальные фоновые знания объектов сравнения. Прежде всего это касается исторической и идеологической сторон исследуемой правовой действительности. Вполне очевидно, что нельзя изучать, например, проблемы толкования китайского права, не зная «Десяти зол», а также основ конфуцианства и марксизма. Познание мусульманского права предполагает, что исследователь свободно ориентируется в «Пяти столпах» Ислама, четко знает разницу между суннитами и шиитами (для выявления роли хадисов в толковании аятов Корана). Правильное толкование англо-американского права невозможно без знаний максим права справедливости и т. д.³⁰

Во-вторых, компаративист должен быть в курсе специальных методик и доктрин толкования разных правовых систем. В частности, понимание божественного смысла предписаний канонического права будет ложным без особой методики экзегезы (учения об истолковании библейских текстов). От исследователя мусульманского права, разумеется, невозможно требовать, чтобы он обладал всеми навыками муджтахида (юриста-богослова, осуществляющего изучение коранических текстов), но знать основы иджтихада (методика толкования священных норм) компаративист обязан. Как указывает С. Н. Боголюбов, основным орудием иджтихада является арабский язык, на котором кроме Корана были записаны хадисы и все другие вспомогательные материалы (тафсир, таавил и др.). Поэтому знание арабского языка со всеми его грамматическими и лексическими «тонкостями» является первым условием иджтихада. Второе условие — знание Корана наизусть, умение его истолковывать грамматически и по смыслу, знание всех обстоятельств появления как целых сур, так и отдельных аятов. Третье условие — знание сунны и комментариев к ней со знанием хадисов (до 3 тысяч) наизусть. Четвертое условие — знание обстоятельств сложения согласного мнения и расхождения (ихтиляф) по главным вопросам фикха. Пятое — владение методикой интерпретации правовых материалов. Муджтахид должен ясно понимать стоящую перед ним задачу, здраво оценивать полученные выводы, а также должен быть убежден в вере и предан ей. Из всех этих условий складывался совершенный или полный иджтихад (аль-иджтихад аль-кя́мил)³¹.

В некоторых правовых системах разработаны специальные герменевтические методики толкования права. Например, в США правовед Р. Дворкин ввел в юридический оборот мистическую фигуру идеального судьи Геракла, который в совершенстве знает все законы и прецеденты, и никогда не ошибается при толковании фактических и юридических обстоятельств дела. Другой юрист К. Ллевелин разработал 2 стиля толкования права «Формальный стиль» и «Гранд-стиль», позволяющие не только правильно интерпретировать правовые нормы и юридически значимые факты, но и прогнозировать результат будущих судебных решений.

В-третьих, во многих юрисдикциях приняты специальные акты и разработаны формальные методики толкования права. Например, в Англии действует специальный закон — «Акт об интерпретации статутов». Кроме того, четко сформулированы и специальные «Каноны (правила) толкования» действующего законодательства.

В-четвертых, в отдельных государствах действуют специальные законы о нормативных правовых актах и положения о лингвистической экспертизе законопроектов, формализующие процесс применения юрислингвистики в правотворчестве.

Знание вышеуказанных аспектов, безусловно, позволит эффективней использовать методы юрислингвистики в сравнительном правоведении.

Следующий важный аспект использования юрислингвистики в компаративистике состоит в грамотном применении методик юридического перевода. Юридический перевод — это важнейшая подготовительная часть сравнительного исследования. Юрислингвистика в данном случае помогает избежать ошибок и неточностей при переводе законодательства, судебной практики и юридической доктрины зарубежных правовых систем³². Чтобы убедиться в значении лингво-правового знания достаточно проанализировать, например, все имеющиеся переводы наиболее «юридизированного» 46 сонета Шекспира (их более десяти), чтобы увидеть, как выдающиеся литераторы (среди которых С. Маршак и М. Чайковский) «путают» такие категории, как судья и суд присяжных, истец и ответчик, приговор и вердикт.

Успех сравнительно-правового анализа во многом зависит от того, насколько компаративист правильно переведет и текст, и контекст, т. е., и букву, и дух зарубежного права «с иностранного юридического на русский юридический язык».

Издавна существуют два основных метода перевода, пишет К. М. Левитан, которые еще Цицерон и Иероним определили как «verbum pro verbo» (слово словом) и «sensus pro senso» (смысл смыслом). Идеальный вариант — когда и слово, и смысл были бы тождественны или почти тождественны — возможен только в случае абсолютной структурной и семантической тождественности языков и культур³³.

Применительно, например, к уголовному праву представляется единственно правильным переводить уголовное законодательство и судебные прецеденты зарубежных стран «слово в слово», т. е. используя буквальный перевод³⁴. Это даст возможность точнее анализировать признаки деяния, запрещенного зарубежным уголовным законом. Что касается юридической доктрины, то тут вполне допустим перевод общего смысла конкретного учения, позволяющий лучше понять дух зарубежного уголовного права, специфику правосознания его носителей, правовую идеологию конкретно-исторического периода. При этом важно не запутать читателя витиеватыми фразами, столь характерными, например, для англо-американского права. Необходимо понимать, что многие зарубежные трактаты написаны сложным, трудночитаемым философско-правовым языком, а речи судебных юристов изобилуют специфичным юмором. Вполне очевидно, что здесь для перевода, отражающего высоту полета зарубежной юридической мысли, необходимы навыки не только юридического, но и литературного перевода³⁵.

По мнению Сажиной А. А., юристу не стоит полагаться только лишь на прямой перевод терминов, и уж совершенно очевидно, что не имеет смысла искать полного соответствия понятий в русском и английском языке права. «Полная» понятийная эквивалентность здесь отсутствует, и стремиться к нахождению такой эквивалентности вредно. Напротив, необходимо не столько впрямую переводить термины, сколько давать их толкование, интерпретацию средствами изучаемого языка. Перевод, не учитывающий все особенности зарубежной правовой системы, скорее создает проблемы, а не решает их³⁶.

Грамотность юридического перевода, пишет К. Осакве, состоит из двух соприкасающихся компонентов — правового и грамматического. Правовой компонент требует сохранения исконного контекстного смысла переводимого термина в своем юридическом языке при его перемещении на юридический язык другой правовой системы. Грамматический компонент требует соблюдения грамматических правил литературного языка правовой системы, принимающей юридический перевод. Неверный юридический перевод искажает результат сравнительного анализа права³⁷.

Зачастую, первостепенное значение для понимания лингвистических тонкостей зарубежного права имеет доскональное знание юристом-исследователем культурного кода конкретной правовой системы³⁸. Изучить этот уникальный в каждом конкретном случае культурно-правовой код позволит методология лингвистической культурологии³⁹. Проиллюстрируем использование лингвокультурологического подхода в качестве способа уяснения смысла фразы из современных работ по прецедентному праву: «Все американские суперпрецеденты, как и супергерои, имеют различную суперсилу». Для понимания сущности феномена «суперпрецедента» необходимо, как это не покажется странным, досконально знать американскую масс-культуру, которая нашла свое концентрированное выражение в комиксах и приключенческих фильмах киностудии «Марвел» о супергероях («Капитан Америка», «Человек-Паук», «Железный человек» и т. д.). Как известно, у каждого супергероя есть своя суперсила. Один умеет летать, от другого отскакивают пули… И все это делает героя неуязвимым. Юридическая сила норм суперпрецедентов также делает их неуязвимыми для отмены. Одни суперпрецеденты нашли свое отражение в статьях закона, другие — в доктринах, третьи прецеденты настолько часто цитировались, что практически «растворились» в американском праве и уже воспринимаются как принципы или максимы права. В этом и состоит «супер (сверх) юридическая сила» суперпрецедентов. Другие прецеденты, не обладающие сверхсилой, изменяются статутами или новыми прецедентам либо попросту устаревают.

Подытоживая, отметим, что методы юрислингвистики следует рассматривать в качестве полноценных способов сравнительного исследования правовой действительности. Именно методы этимологии правовых понятий, герменевтики права, юридического перевода и лингвокультурологического подхода позволяют глубже понять истинную природу зарубежной правовой системы через призму изучения истории возникновения и развития ее юридического языка и специфики его использования в различных правовых текстах. Разумеется, и методы сравнительного правоведения также должны более широко использоваться в лингвоюридических научных и практико-прикладных изысканиях. Например, вполне очевидно, что контекстуальный и дискурсивный анализ юридического текста либо применение метода семантического поля невозможны без обстоятельного сравнительно-правового и сравнительно-исторического исследования изучаемых объектов. Никакая судебно-лингвистическая экспертиза не будет объективной и достоверной без использования методологии формально-юридического познания права.

Безусловно, все вышеуказанные методы сравнительно-правового и лингвоюридического познания требуют дальнейшего академического осмысления и практического совершенствования с точки зрения их взаимодополняемости и комплексности использования в процессе изучения различных правовых систем.

Библиографический список

1. Амосова Т. В., Юрковский А. В., Юрковская Е. А. Конвергенция юридических и лингвистических методов в сравнительном правоведении: юридическая компаративистская лингвистика. Matters of Russian and International Law. [Электронный ресурс]. URL: https://elibrary.ru/download/elibrary_27674310_54227883.pdf (дата обращения: 08.01.2020).

2. Барабаш О. В. Юрислингвистика: истоки, проблемы, перспективы // Вестник Пензенского государственного университета. 2014. № 2 (6). C. 14–18.

3. Боголюбов А. С. Иджтихад // Ислам: энциклопедический словарь / Отв. ред. С. М. Прозоров. М.: Наука, 1991. С. 91–92.

4. Бородина А. В. О юридическом переводе в контексте филологической и юридической герменевтики.

5. Боруленков Ю. П. Методология юридического познания: лингвистический подход // Юридическая наука: история и современность. 2013. № 10. С. 206–216.

6. Волосова М. В. Заимствование русским языком юридических терминов из других языков. [Электронный ресурс]. URL: http://www.publishing-vak.ru/file/archive-philology-2013-6/6-volosova.pdf (дата обращения: 18.09.2020).

7. Галахова А. А. Латинские заимствования в английском языке права // Современная филология: материалы IV Междунар. науч. конф. (г. Уфа, март 2015 г.). Уфа, 2015. С. 107–109. [Электронный ресурс]. URL: https://moluch.ru/conf/phil/archive/137/7525/ (дата обращения: 08.01.2020).

8. Голик Ю. В., Энгвер Н. Н. Герменевтика: юридические и филологические аспекты // Юрислингвистика. Издательство Алтайского госуниверситета, 1999. № 1. С. 157–177.

9. Грязин И. Текст права: Опыт методологического анализа конкурирующих теорий. Таллин, 1983.

10. Губаева Т. В. Язык и право. М., 2004.

11. Жалинский А. Э. Современное немецкое уголовное право. М., 2004. С. 360–361.

12. Зархина С. Э. У истоков национальной юрислингвистики — первая работа В. Д. Каткова. [Электронный ресурс]. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/17097084 (дата обращения: 18.09.2020).

13. Иконникова В. А. Становление и развитие англоязычных юридических терминосистем: лингвокультурологический аспект. Одинцово: АНОО ВПО ОГИ, 2013.

14. Калиновская В. В. Юридическая терминология: заимствование и перевод // Вестник университета им. О. Е. Кутафина. 2018. № 11. С. 68–72.

15. Катков В. Д. К анализу основных понятий юриспруденции / В. Д. Катков. Харьков: Университетская типография, 1905.

16. Катков В. Д. Наука и философия права? / В. Д. Катков. Берлин, издание книжного магазина «Штура», 1901. Кн. VIII.

17. Катков В. Д. Jurisprudentiаe novum organum (Реформированная общим языковедением логика и юриспруденция) / В. Д. Катков // Записки Новороссийского Имп. ун-та. Юридический факультет. Т. 1: Цивилистика. Вып. 12, 1913.

18. Контекстный русско-англо-русский словарь [Электронный ресурс]. URL: https://en.kartaslov.ru/%D0%BF%D0%B5%D1%80%D0%B5%D0%B2%D0%BE%D0%B4-%D0%B2-%D0%BA%D0%BE%D0%BD%D1%82%D0%B5%D0%BA%D1%81%D1%82%D0%B5/my+learned+friend (дата обращения: 08.01.2020).

19. Кудряшова С. В. Процесс заимствования как разновидность языкового контакта [Электронный ресурс]. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/16546496 (дата обращения: 08.01.2020).

20. Левитан К. М. Юридический перевод в сравнительном правоведении (СПС Консультант плюс).

21. Левитан К. М. Юридический перевод: основы теории и практики. Учебное пособие. М., 2011.

22. Малиновский А. А. Роль юрислингвистики в сравнительно-правовом исследовании / Актуальные проблемы сравнительного правоведения. Contemporary Issues of Comporative Law: сборник статей. Выпуск 1. Отв. ред. А. А. Малиновский, Е. Н. Трикоз. М., 2020. С. 5–13.

23. Малиновский А. А. Юридический перевод как способ сравнительного исследования уголовного права // Международное уголовное право и международная юстиция. 2016. № 2. С. 10–14.

24. Мешкова И. Н. Техника перевода юридических текстов и юридическая лингвистика // Вестник РУДН. Серия «Юридические науки». 2011. № 4. С. 219–223.

25. Недилько Ю. В. Формирование основных правил и аспектов толкования в Древнем Китае [Электронный ресурс]. URL: https://elibrary.ru/item.asp?id=20195917 (дата обращения: 08.01.2020).

26. Недилько Ю. В. Формирование основных способов и правил толкования Корана как источника мусульманского права в период средневековья [Электронный ресурс]. URL: https://socionet.ru/publication.xml?h=spz:cyberleninka:13017:16081525 (дата обращения: 08.01.2020).

27. Недилько Ю. В. «Комментарии к законам Англии» У. Блэкстона и их значение для разработки способов и правил толкования права [Электронный ресурс] URL: https://otherreferats.allbest.ru/law/00989247_0.html (дата обращения: 08.01.2020).

28. Осакве К. Каноны грамотного юридического перевода: размышления компаративиста-цивилиста на примере сравнительной цивилистики // Право и управление. XXI век. 2011. № 2. С. 63.

29. Руженцева Н. Б. Взаимодействие языка, права и политики: методология и методы отечественной юрислингвистики // Будаев Э. В., Ворошилова М. Б., Руженцева Н. Б. Эволюция лингвистической экспертизы: методы и приемы. Монография. Екатеринбург, 2017.

30. Сажина А. А. Проблемы перевода и интерпретации юридических терминов // Право и управление. XXI век. 2011. № 2. С. 67.

31. Сокольская Л. В. Генетический код правовой культуры социума // Lex Russica (Русский закон). 2017. № 7. С. 63–74.

32. Стифен Дж. Ф. Уголовное право Англии в кратком очертании / Перевод и предисловие В. Спасовича. СПб., 1865. С. 74.

33. Туранин В. Ю. Использование заимствованной терминологии в текстах современных российских законов: возможности и пределы // Современное право. 2009. № 4. С. 14–17.

34. Федотова И. Г., Толстопятенко Г. П. Юридические понятия и категории в английском языке. М., 2006.

35. Филиппов Ю. В. Лингвокультурология как культурологическая дисциплина // Вестник РГГУ. Серия История. Филология. Культурология. Востоковедение. 2018. № 8 (41). С. 8–24.

36. Халупо О. И. Методы и подходы к исследованию лингвокультурного материала // Вестник Челябинского государственного университета. Филология. Искусствоведение. Вып. 90. 2014. № 10 (339). С. 139–143.

37. Шаргородский М. Д. Избранные работы по уголовному праву. М., 2003. С. 25.

38. Юридическая герменевтика в XXI веке: Монография / под общ. ред. Е. Н. Тонкова, Ю. Ю. Ветютнева. СПб.: Алетейя, 2016.

39. Юрислингвистика-10: Лингвоконфликтология и юриспруденция: межвузовский сборник научных трудов / под ред. Н. Д. Голева, Т. В. Чернышовой. Кемерово, Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2010.

40. Язык закона / под ред. А. С. Пиголкина. ВНИИ сов. гос. стр-ва и законодательства. М.: Юрид. лит., 1990.

41. Gibbons J., Prakasam V. Language in the Law. New Delhi, 2004.

42. Šarčević S., Schane S. A. Language and the Law. Cornwall, 2006.

1.4. Новые переменные на юридической карте мира

Захарова Мария Владимировна
доктор публичного права (Франция),
кандидат юридических наук,
член-корреспондент
Международной академии сравнительного права,
заведующая НОЦ сравнительного права
Московского государственного юридического университета
имени О. Е. Кутафина (МГЮА)

Юридические карты мира в отличие от карт географических стали предметом научных разработок ученых сравнительно недавно. При этом как переменная пространства, так и переменная времени остаются доминирующими в определении их облика⁴⁰. Первая относительно стабильная и неизменная. Юристы в данном случае рисовали свои карты a posteriori, поверх уже известных политико-географических объектов — континентов, стран и их союзов. Вторая же гораздо более изменчивая и хрупкая по определению, однако не менее более важная, чем первая. Очевидно, что, например, описание посредством палитр гомогенных правовых сообществ мира колониальной державности начала — середины XX века будет существенно отличаться от пространства «парада суверенитетов» в сочетании с все поглощающим моховиком глобализации конца XX века. Для первого из времен «художнику» будет достаточно нескольких красок, второе время в цветовом выражении будет походить скорее на картины французских импрессионистов, чьи палитры сложны, многоцветны, причудливы и где даже тень приобретает свой цвет.

По справедливой оценке профессора А.-Ж. Арнода — «droit étatique supplanté»⁴¹. Но кто же еще кроме государств может претендовать на роль созидателя правовых норм в современных условиях? Помимо межгосударственных и надгосударственных образований следует обратить особое внимание на транснациональные корпорации (1), которые играют не последнею роль в общей практике soft law (2) и дают основание отдельным издевателям говорить о конце права как такового (3).

Роль транснациональных корпораций в определении облика правовых систем мира

По оценкам специалистов, сегодня обороты таких гигантов транснационального рынка, как Wal Mart, Exxon Mobil, Royal Dutch Shell, превышает валовый национальный продукт небольших европейских стран (Греции и Дании, например).

Экспансия экономическая сопряжена и с экспансией юридической на национальные пространства государств. Зададимся вопросом: должен ли знать в потенциале славянский, советский, континентально-европейский юрист о «корпоративной вуали»⁴² и способах ее «прокалывания», как представитель соответствующей классического правового сообщества? Ответ отрицательный. Но должен ли быть вооружен соответствующими знаниями претендент на должность в международном юридическом бюро, расположенном на территории России, чтобы получить искомую вакансию? Ответ, безусловно, положительный.

Отцы-основатели компаративного движения в Европе начала XX века Эдуард Ламбер и Раймон Салейль были бы весьма удивлены, если бы узнали, что отдельный штат США станет разработчиком юридических норм, которыми будут пользоваться юристы всего мира. Но такой штат в реальности существует — это знаменитый штат Делавэр. В плане народного хозяйства США данный штат известен своей сельскохозяйственной специализацией, а с точки зрения юридической науки он является мировым донором норм корпоративного права.

В России юрисдикционное поле штата Делавэр юристы используют главным образом при выборе юрисдикции применимого права для тех или иных сделок, а также для регистрации российский компаний. При этом создать компанию в штате Делавэр просто и быстро. Штат Делавэр является местом регистрации более чем 60% компаний из списка Fortune 500, с практичной и понятной системой корпоративного законодательства.

Наиболее заметно влияние транснациональных компаний в сфере частного права. Речь идет о лоббировании ими создания негосударственных механизмов регулирования общественных отношений через те или иные профессиональные ассоциации и сообщества. Так, Комиссия ICС (International chambr of commerce) по коммерческому праву и практике разработала в 2015 году документ, посвященный вненациональным (a national rules), которые могут использоваться в международных коммерческих контрактах.

Данный документ представляет попытку предложить сторонам международных коммерческих контрактов новые подходы к определению применимого права по вопросам, не урегулированным или не полностью урегулированным такими контрактами: стороны могут подчинить свои договоры общим принципам и правилам, касающимся международных коммерческих договорных обязательств, в отношении которых существует широкий международный консенсус.

Учитывая опыт Типовых контрактов и современные тенденции, в документе приводятся ряд рекомендуемых оговорок. Так, в первой оговорке закреплено, что «стороны соглашения могут руководствоваться: принципами права, общепризнанными в международной торговле в качестве применимых к международным договорам, соответствующими торговыми обычаями и принципами международных коммерческих договоров УНИДРУА, за исключением национальных законов⁴³».

В данной связи обращает на себя внимание последняя из предложенных формулировок, которая по сути выводит национальный закон за рамки применимого права.

Распространение транснационального права можно сравнить с эффектами повсеместного франчайзинга товаров и услуг, который происходит в мире. Это своего рода «юридический гамбургер» или «право Макдональдса» с едиными рецептами приготовления и вкусовыми качествами независимо от конкретной страны, в рамках которой происходит его функционирование и использование.

Транснациональное право, конечно, не является единственной новой переменной в юридическом поле правовых систем мира. Его появление часть общей тенденции по презентации soft law. Что же представляет собой данный феномен?

Soft law как новая переменная на юридической карте мира

Происхождение Soft law

Как утверждает А. Берлингауэр, первоначально термин «soft law» был придуман в США для таких форм вторичного регулирования, как своды законов США или модельные кодексы⁴⁴.

По мнению Робилан, формула «мягкое право» обозначает те нормативные инструменты и механизмы управления, которые, будучи причастны к некоторому нормативному обязательству, не полагаются на обязательные нормы или режим официальных санкций. Идея мягко-правовых механизмов как альтернативы или дополнения к традиционному жесткому праву, полагает Робилан, возникла из понимания того факта, что объединение Европы создает фундаментальную асимметрию между политикой, способствующей дефективности рынка, и политикой, направленной на социальную защиту⁴⁵.

Специалисты в области международного частного права, историки права и компаративисты ведут дискуссии о происхождении мягкого права. Исследуя истоки мягкого права, его сторонники предлагают то, что на первый взгляд кажется специфическим продуктом исторического развития в современную эпоху. Мягкое право рассматривается на фоне более крупных исторических примеров: утверждается, что мягкие нормативные режимы возникали в самые разные времена и восходят к историческим примерам, давно знакомым европейской науке.

В попытках раскрыть происхождение «мягкого права» Робилан рассматривает два генеалогических источника последнего. Первый источник она обнаруживает в средневековом правовом плюрализме и в lex mercatoria. Второй источник увязывает «мягкое право» с понятиями общественного права и правового плюрализма, разработанными европейскими юристами антиформалистского направления в конце XIX века и в последующий период⁴⁶.

Понимание Soft law

Разнообразные подходы ученых и к признакам soft law. Как полагают Гузман и Мейер, мягкое право охватывает «необязательные правила или документы, которые интерпретируют или сообщают окружающим представление их создателей о юридически обязательных нормах либо представляют собой обещания, создающие ожидания о будущем поведении лица»⁴⁷.

В интерпретации Кеннета Эббота и Дункана Снайдэла термин «жесткое право» охватывает три аспекта: во-первых, обязательства, имеющие юридически обязательный характер; во-вторых, точность формулировок, которые изначально четко формулируются законодателем либо конкретизируются в рамках правоприменительных (судебных) процедур или подзаконного нормотворчества; в-третьих, делегирование полномочий по осуществлению, интерпретации и адаптации норм или обязательств⁴⁸.

С другой стороны, встречаются и максимально широкие дефиниции: в частности, Дина Шелтон полагает, что термин «мягкое право», как правило, «относится к любому международному документу, отличному от международного договора, который содержит принципы, нормы, стандарты и другие положения относительно ожидаемого поведения»⁴⁹.

Одной из ключевых концепций в теории мягкого права является концепция градуированной, относительной или разнообразной нормативности (graduated relative normativity, diverse normativity), иногда именуемую также «континуумным подходом» (continuum view). Они рассматривают императивность (обязательность) социальных регуляторов как релятивно непостоянную величину. По мнению Жана Д’Аспремон, общая идея «мягкости» основывается на предпосылке, что бинарное противопоставление «правового» и «неправового», присущее всем направлениям юридического позитивизма, плохо подходит для учета растущей сложности международных отношений, а также на том, что для регулирования различных по масштабу проблем современного мира необходимы дополнительные нормативные регуляторы⁵⁰.

Авторы, отстаивающие данный подход, пишут также и о том, что «мягкое право представляет собой полутень права (penumbra of law), поскольку, очевидно не обладая юридической обязательностью, оно порождает конкретные юридические последствия, а не просто политические или иные фактические последствия... Мягкое право нужно и можно так или иначе отличать от чисто политических документов, в зависимости от его близости к прообразу права»⁵¹.

Напротив, сторонники «традиционного правового позитивизма» придерживаются категорического, бинарного различия между правом и неправом. Для них нет никакой относительной правовой нормативности (relative legal nomiativity). Или соглашение — лишь часть обязательного международного права, или это вовсе не право, но нечто, имеющее чисто политическое или моральное значение. Другие подходят к этому вопросу более осторожно, классифицируя мягкое право как как юридически значимый факт (legally relevant fact)⁵².

Практика Soft law

Как видим, в теории мягкого права на данный момент времени нет единых подходов и оценок. И как представляется в ближайшем будущем вряд ли они появятся, продолжая отчасти бессмертных спор, сложившийся в философии права о сущности правовых явлений как таковых.

Вместе с тем конкретная практика Soft law имеет вполне сложившийся и видимых характер. Кроме названных выше принципов УНИДРУА можно также назвать активную практику в сфере финансового права. Модельная конвенция Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) по налогам на доход и на капитал и особенно Комментарии к ней, имеющие очевидно мягко правовой характер, давно используются всеми членами ОЭСР в качестве «ядра» международного налоговою права, с помощью которого суды разрешают сложные налоговые споры.

Нельзя не упомянуть и о важном феномене, характерном для Soft law: «hardening», означающий постепенную трансформацию (юридизацию) мягко-правовых положений в нормы «жесткого права».

Примеры трансформации мягко-правовых положений в правовые нормы столь повсеместны и многочисленны, что эту практику можно признать вполне устоявшейся и общепринятой. К примеру, Руководящие принципы МАГАТЭ 1984 г. сформировали основу для оперативного принятия Конвенции 1986 г. об оперативном оповещении о ядерной аварии. В международном экологическом праве, в вопросах защиты конкуренции и в области прав человека, большинству многосторонних конвенций на глобальном уровне предшествовало принятие необязательных деклараций.

Источники мягкого права выступают базовыми ориентирами и для российского законодателя. Так, значительное число положений Налогового кодекса РФ воспринимают «мягко-правовые» подходы к регулированию и взиманию соответствующих налогов, сложившихся на международном уровне⁵³.

Новые переменные на юридической карте мира: конец права?

Указанные выше трансформации юридической карты мира становятся эмпирикой для российской и зарубежных правовых систем⁵⁴. Это очевидно. Но каков уровень данной трансформации? Может ли это привести к концу права в будущем? Причем не к концу права через марксистский сценарий (посредством политических изменений в отдельных странах или во всем мире), а через сугубо юридические действия самих акторов юридических процессов?

В своем во многом знаковом докладе «La fin du droit: approches politistes» на коллоквиуме «La fin du droit?», который проходил 5–6 декабря 2013 года в Université de Versailles-Saint-Quentin-Yvelines Yves Poirmeur отмечает, что «un droit a perdu ses qualités jupitériennes»⁵⁵.

Исследователь Soft law на данном коллоквиуме присоединяется к общей дискуссии и утверждает, что «les instrument de soft law viennent fragiliser l’ordre juridique de l’Union et son organisation instutionnelle»⁵⁶.

В другом докладе, представленном на указанном форуме, дается исторический анализ различных фактов смерти права. В данной связи Francois Saint-Bonnet отмечает, что «certaines règles ou normes ont pu diparaître pour telle ou telle raisons: l’oubli, la négligence, la reformation, la volonté resultant d’un changement de majorité ou encore de régime»⁵⁷.

С представленным утверждением вряд стоит не соглашаться. Однако возникает вопрос: «А возможно ли в принципе бессмертное право?»

С точки зрения Francois Saint-Bonnet к бессмертному праву можно отнести правовые нормы, устанавливающие ответственность за преступления против человечности⁵⁸.

В современных условиях утверждение Francois Saint-Bonnet представляется резонным. Однако сказать, что правовые системы мира всегда руководствовались максимам гуманитарного права было бы заблуждением. В истории Западной Европы и России мы можем найти многочисленные примеры истребления больших и малых социальных общностей.

По нашему мнению, более близок к нахождению источников бессмертного права российский компаративист профессор Владимир Лафитский. С его позиции необходимо искать универсальное и бессмертное право не в настоящем или будущем национального права и правовых систем, а в далеком прошлом человечества. В данной связи он, в частности, отмечает, что «существует единое правовое пространство мира, о котором, если перефразировать слова Апостола Павла, можно сказать: в нем нет права иудейского и права эллинского, права американского и российского, права исламского и индуистского и права китайского, но есть единое право с едиными историческими корнями, одной общей судьбой и общей целью, едиными ценностями и общими инструментами регулирования отношений между людьми»⁵⁹. Наиболее характерными примерами указанного права могут служить христианские заповеди, отражающие вечные ценности существования человечества.

Заключение

Возвращаясь к главному вопросу представленной выше дискуссии о возможном конце права, следует сказать, что к настоящему моменту времени нет очевидных доказательств прекращения существования права и формируемых на его основе национальных правовых систем. Однако очевидно, что трансформационных моховик уже начал свое поступательное развитие: правовых систем, какими они представали перед компаративистами середины XX века, уже нет.

Библиографический список

1. Abbott K. W., Snidal D., 2000: Hard and Soft Law, in International Governance in International Organization, 2000. Vol. 54. P. 421, 422.

2. Berlinguer А., 2012: «Le droit souple» contre «le droit dur» dans l’Union européenne, in Le droit contemporain, 2012. № . 12. P. 119.

3. Clément-Wilz L., 2015: Les instruments de soft law dans le droit de l’Union Européenne, in La fin du droit? Actes du colloque des 5 et 6 décembre 2013. Mare & Martin, 2015. P. 208.

4. Goldmann М., 2012: We Need to Cut Off the Head of the King: Past, Present, and Future Approaches to International Soft Law, in Leiden Journal of International Law. 2012. Vol. 25. № 2.

5. Goldsmith E., Mander J., 2001 (Traduit de l’anglais par T. y PIÈLAT): Le procès de la mondialisation, Paris, Fayard, 2001. P. 134.

6. Guzman A. T., Meyer T. L., 2010: International Soft Law, in Journal of Legal Analysis, 2010. 2. P. 174.

7. Lasserre V., 2015: Le nouvel ordre juridique. Le droit de la gouvernance. Paris, LexisNexis, 2015.

8. Peters А., 2011: Soft Law as New Mode of Governance, in The Dynamic of Change in EU Governance, 2011. P. 22–24.

9. Poirmeur Y., 2013: La fin du droit: approches politistes, in La fin du droit? Actes du colloque des 5 et 6 décembre 2013. Mare & Martine, 2015. P. 36.

10. Robè J.-Ph., 2015: Le temps du monde de l‘entreprise. Globalisation et mutation du système juridique. Paris, Dalloz, 2015.

11. Di Robilant, 2006: Genealogies of Soft Law, in The American Journal of Comparative Law, 2006. Vol. 54. № 3. P. 499.

12. Saint-Bonnet F., 2015: La fin du droit, une question de fond, in La fin du droit? Actes du colloque des 5 et 6 décembre 2013. Mare & Martin, 2015. P. 37.

13. Senden L., 2004: Soft Law in European Community Law, Hart Publishing, 2004.

14. Shelton D. L., 2006: Normative Hierarchy in International Law, in American Journal of International Law. 2006. Vol. 100. № 2. P. 319.

15. Strange S., 1994: States and Markes, London, Pinter Publishers, 1994.

16. Лафитский В., 2010: Сравнительное правоведение в образах права, Т. 1. М., 2010. С. 96 [V. Lafitski, 2010: Le droit comparé dans les formes du droit. Т. 1. P. 96 (Мoscou, 2010)].

1.5. Новая социальная доктрина и проблемы ее правового обеспечения

Мохов Александр Анатольевич
доктор юридических наук, профессор,
заведующий кафедрой медицинского права
Московского государственного
юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА)

Несколько последних десятилетий привели к серьезным изменениям в мировой и национальных экономиках. Активными темпами развиваются новые биологические, информационные и иные технологии, еще больше меняющие устоявшийся и привычный для управленцев, политиков и законодателя ландшафт. На наших глазах под влиянием научно-технического прогресса происходит смена одного технологического уклада на другой. Сектор традиционного промышленного производства в силу автоматизации, роботизации и других процессов непрерывно сужается, по крайней мере, с позиций занятости в нем трудовых ресурсов. Повсеместно наблюдаются кадровые перетоки из промышленности в сферу торговли, услуг, другие непроизводственные сферы деятельности. Развитие цифровой экономики, цифровых и иных услуг ведет к тому, что все большее число услуг начинает оказываться вне привычных оборудованных мест встречи «продавца и покупателя», а на дому.

Высокие технологии (в сфере биомедицины, биофармацевтики и др.) пока еще очень дороги, но уже позволяют удовлетворять самые высокие запросы потребителей, стремящихся к повышению качества и продолжительности жизни. В дальнейшем с повышением их доступности следует ожидать лавинообразного роста новых для граждан услуг. В целом продолжительность жизни в развитых странах до пандемии коронавирусной инфекции неуклонно росла, что позволяло демографам делать вывод о быстром старении населения, следовательно, существенном росте нагрузки на социальную сферу и экономику уже в ближайшие годы.

В любом случае быстрые и порой болезненные изменения в экономике и социальной сфере общества заставляют ученых, политиков, управленцев искать пути решения проблем, которых раньше не было, следовательно, не существует и готовых рецептов, апробацию которых можно начинать. Их острота, сочетание в различных странах может отличаться, но все они в той или иной мере имеются, оказывая все более заметное влияние на общественную и политическую жизнь.

Перечислим их: дальнейшее снижение постоянной занятости населения в промышленности и сельском хозяйстве, стабилизация занятости в сфере услуг с тенденцией к постепенному ее снижению; тенденция к стабилизации и постепенному снижению доли среднего класса, выступающего опорой властей многих стран в XX — начале XXI века, увеличение числа бедных либо живущих около уровня базового (среднего) для страны дохода гражданина; дальнейшее снижение рождаемости; отсутствие либо неразвитость социальных лифтов, снижение уровня образования населения (качественное образование при неразвитости социальных лифтов представляет интерес для среднего класса и элиты общества); дальнейший рост нагрузки на социальную сферу; рост преступности и иных форм девиантного поведения.

Нарастающие негативные тенденции уже в ближайшие годы потребуют значительных усилий государства по следующим основным направлениям: демографическая политика, политика в сфере защиты семьи, материнства, отцовства и детства; политика в сфере охраны здоровья граждан; политика в сфере образования и науки; жилищная политика и политика в сфере жилищно-коммунального хозяйства; экологическая политика; политика в сфере культуры, в том числе физической культуры.

Технологические изменения, снижение занятости в «традиционных» отраслях и секторах экономики, с одной стороны, и рост затрат на социальную сферу, с другой, не могут не оказать влияния на реализуемую политику в сфере доходов и оплаты труда, занятости населения, медицинского, социального, пенсионного обеспечения.

Следует также заметить, что основные действующие системы медицинского, социального, пенсионного обеспечения как в современной России, так и в развитых странах (в первую очередь, европейских) сложились около ста лет назад. Они были разработаны и неплохо себя зарекомендовали применительно к экономике индустриального типа, характеризующейся: наличием большого числа экономических агентов в лице крупных и средних хозяйствующих субъектов, вносящих основной вклад в ВВП страны; высокой постоянной занятостью населения в промышленности и в меньшей степени — в сельском хозяйстве; наличием преимущественно молодого и здорового населения, потребность которого в медицинских и смежных услугах невысока; наличием высокой рождаемости, позволяющей обеспечить преемственность поколений, социальную солидарность и др.

Практически все социальные фонды способны эффективно функционировать без финансовой помощи государства в узком коридоре возможностей: при многолетнем стабильном превышении их доходов над расходами. В условиях, когда число крупных экономических агентов становится все меньшим, число работающих в легальной экономике и постоянная занятость снижаются, а запросы, потребности, «социальные стандарты» граждан растут, решить имеющиеся задачи, действуя в старой парадигме, не представляется, на наш взгляд, возможным.

Нельзя упускать из виду влияние права и законодательства на экономику и социальную сферу, социально-экономическое развитие страны или ее стагнацию. Специалистам известны примеры, когда одни и те же экономические, финансовые, правовые средства в одних странах давали положительный эффект, а в других — нет.

Согласно ст. 7 Конституции Российской Федерации, принятой в 1993 году, наша страна является социальным государством, основной целью которого является создание социально ориентированной экономики, гарантированность социально-экономических и культурных прав и свобод, обеспечивающих право граждан на достойный уровень жизни. С одной стороны, в Основном документе страны закреплены цель и задачи проводимой политики в стране, с другой — мы не находим в ней правовых средств и механизмов реализации. Как правило, такие средства и механизмы обычно прописывают на уровне федеральных законов и далее в подзаконных актах. Однако само по себе наличие федеральных законов не всегда позволяет дать четкий ответ на поставленные выше вопросы. Закрепление в таких документах соответствующих юридико-технических механизмов, средств — результат уже ранее проделанной политиками, экспертами, законодателем работы. Такая деятельность была осуществлена в начале 90-х годов XX века в связи со сменой социальной-экономической формации, распадом СССР, утратой определенной идеологии, отказом от ряда ценностных ориентиров, принятием новых.

Дальнейшие законодательные изменения осуществлялись в логике ранее принятых решений. Поэтому почти три десятилетия проводилась незначительная настройка и перестройка сформированных функциональных систем, принципов и правил хозяйствования в основных отраслях и секторах экономики и социальной сферы.

Например, бюджетно-страховая модель российской медицины не претерпела за три десятилетия значительных изменений: менялись тарифы на обязательное медицинское страхование, уточнялись терминология, круг субъектов и участников отношений. Однако не был принципиально решен вопрос об увеличении финансирования отрасли (многолетние колебания в пределах около 3–3,5% ВВП страны), повышения качества оказываемых медицинских услуг. Если же посмотреть на процесс совершенствования обязательного медицинского страхования, то он носит перманентный характер. На смену Закону РФ от 28 июня 1991 г. № 1499-I «О медицинском страховании граждан в Российской Федерации»⁶⁰ пришел Федеральный закон от 29 ноября 2010 г. № 326-ФЗ «Об обязательном медицинском страховании в Российской Федерации»⁶¹, в который уже внесено более тридцати дополнений и изменений.

Было проведено несколько так называемых «пенсионных реформ», результатом которых явилась полная утрата веры значительной части населения в действенность каких-либо из предлагаемых государством мер в области пенсионного обеспечения.

Показательными являются и основные индикаторы социального развития, благополучия. Доля среднего класса у нас не имеет тенденции к росту и не превышает 20%, в связи с чем либеральные рыночные идеи не получают и не могут получить серьезной поддержки. При этом доля лиц, чей доход не превышает прожиточного минимума, уже около десяти лет находится на уровне 12–12,5%.

Смертность от новообразований в 2019 г. составила 203,5 человека на 100 тысяч. Число ВИЧ-инфицированных у нас порядка 1,1–1,3 млн человек. Не удается серьезно снизить заболеваемость туберкулезом: на каждые 100 тысяч населения приходится 41,2 больных туберкулезом. Более 10 млн наших граждан признаны инвалидами.

Катастрофическими темпами убывает население и снижается рождаемость (коэффициент рождаемости близок к 1,4–1,3 при необходимом 2,5 и более для сохранения популяции).

Как можно убедиться, скорейшее решение социальных проблем российского общества становится фактором не только социальной стабильности, но и национальной безопасности.

Указом Президента РФ от 31 декабря 2015 г. № 683 «О Стратегии национальной безопасности Российской Федерации»⁶² в качестве национальных интересов названы: повышение качества жизни, укрепление здоровья населения, обеспечение стабильного демографического развития страны. Несомненный интерес представляют для нас и такие показатели оценки состояния национальной безопасности, как: удовлетворенность граждан степенью защищенности своих конституционных прав и свобод, личных и имущественных интересов; ожидаемая продолжительность жизни; валовой внутренний продукт на душу населения; уровень безработицы; доля территории страны, не соответствующая экологическим нормативам.

В этих непростых социальных условиях, а также негативных для развития мировой и национальной экономики условиях, имеет место запрос на новый общественный договор, условия которого формулируются и закрепляются в важнейших стратегических, программных документах. В них получают отражение концептуально значимые положения правовой политики, реализуемой в той или иной области, сфере. На их основе уже может формироваться непротиворечивое текущее законодательство.

Начало этому процессу было начато чуть более года назад в связи с подготовкой изменений и дополнений в действующую Конституцию РФ. Одобренные в ходе Общероссийского голосования 1 июля 2020 года конституционные изменения имеют особое значение для ближайшего будущего страны и ее законодательства. На их основе можно будет готовить новую Социальную доктрину Российской Федерации.

Следует, в частности, обратить внимание на таких идеях, как реализация принципов социальной справедливости (право на труд, социальное страхование, право социального обеспечения) и социальной ответственности, учет при проведении национальной политики сложившихся морально-этических, культурных, религиозных, правовых и иных ценностей российского общества.

Еще одним важнейшим фактором, оказавшим влияние на правопонимание, фактический пересмотр системы ценностей, государственных и общественных приоритетов, стала пандемия коронавирусной инфекции. Стремительно развивающиеся события начала 2020 года показали уязвимость и зависимость национальных экономик от систем обеспечения биологической и иных видов безопасности, здравоохранения, передовой биомедицинской и фармацевтической науки и технологий.

Окончательные выводы еще делать рано, но, на наш взгляд, очевидный ранее крен в «чистый рынок», достижение экономической эффективности в ущерб другим видам эффективности, а также решению социальных задач, подлежит пересмотру. Вопросы обеспечения отдельных видов безопасности (биологической, продовольственной, экономической, экологической, национальной и др.) начинают перевешивать сомнительные перспективы получения высокой прибыли при неявном общественном или государственном интересе. Если риски несет все общество, то основную часть прибыли (дохода) в сложившихся экономических условиях — узкий круг выгодоприобретателей (как правило, владельцев капитала и или производства).

Вопрос о Социальной доктрине не нов. Он поднимался в специальной литературе⁶³, но до процесса практической работы над ней дело так и не дошло.

Процесс подготовки Социальной доктрины далеко не прост.

Необходимо определить: базовые ценности общества и государства на ближайшую перспективу; принципы социальной политики; цель, задачи, индикаторы (количественные и качественные) Стратегии.

На основе этой Стратегии и в целях ее реализации необходимо вести работу по созданию либо обновлению основных систем, обеспечивающих ее выполнение.

Например, государственный сектор здравоохранения должен быть переориентирован на решение задач по обеспечению общественного здоровья (профилактика заболеваний и их раннее выявление, персонализация проводимой терапии и др.), а не на достижение абстрактных показателей (число обращений, посещений, пролеченных, подвергнутых диспансеризации и др.). Для этого нужно решить вопрос с основными организационными и финансовыми конурами отрасли (бюджетная, страхования, специальный налог и др.).

Настоящая Доктрина и план ее реализации по секторам, сегментам становятся тогда основой для разработки нормативных правовых актов, обеспечивающих реализацию социальной политики в стране.

Не следует недооценивать роль части политической и экономической элиты, интересы которых не всегда совпадали и совпадают с интересами широких слоев населения. В этой связи имеющиеся недоработки, противоречия в стратегических документах, неэффективное либо медленное их внедрение будут вызывать критику, отчасти даже обоснованную. В этой связи проработка Стратегии и плана ее реализации (включая пакет нормативных правовых актов) должна быть осуществлена на высоком научном и методическом уровне.

Нельзя сбрасывать со счетов и внешний фактор. Роль России, принимаемых ею решений даже в части внутренней политики, вызывала большой интерес у ее партнеров, геополитических конкурентов и открытых врагов. Позитивный опыт социальных изменений может рассматриваться как угроза элитам и интересам отдельных стран, в связи с чем от них можно ожидать также негативных оценок, попыток вмешательств во внутреннюю политику страны (через некоторые некоммерческие организации, группы влияния, экспертов, лоббистов и др.).

Сегодня Россия, находящаяся в состоянии, как минимум, «санкционной войны» с отдельными государствами, может не учитывать их оценки. Положительно завершилась и дискуссия о приоритете норм международного права над правом национальным. Сначала Конституционный Суд РФ, а в 2020 году и российский народ недвусмысленно высказались относительно государственного суверенитета и его характеристики, что позволяет по-иному проводить также социальную политику в будущем.

Библиографический список

1. Львов Д. С. Социальная доктрина России // Уровень жизни населения регионов России. 2005. № 8–9. С. 14–21.

2. Танатова Д. К. О некоторых подходах к формированию социальной доктрины России // Социальная политика и социология. 2004. № 3. С. 26–29.

1.6. Правовая парадигма в эпоху высоких технологий

Кравченко Артур Георгиевич
кандидат юридических наук, доцент, заведующий кафедрой
гражданского права и процесса Юридической школы
Дальневосточного федерального университета

Бурное развитие высоких технологий, как совокупности новых технологических решений, обеспечивающих прорыв в абсолютно различных областях человеческой жизни, формирует в текущей научной повестке дискуссию о том, являются ли эти изменения критичными для устоявшихся гуманитарных научных парадигм, в том числе правовой парадигмы, влекут ли технологические инновации парадигмальный сдвиг. Между тем изменение научной парадигмы в эпоху высоких технологий может быть обусловлено не идеологемами, а только рядом объективных факторов. Как в этой связи отмечает В. В. Шаханов, «смену правовых парадигм детерминируют не только скачкообразные изменения в сфере социальной, но и революции в технической сфере…»⁶⁴.

Согласно представлениям Томаса Куна, парадигмальный сдвиг, влекущий изменение самой парадигмы (дисциплинарной матрицы), требует: наличие феноменов, которые невозможно описать посредством существующих бесспорных научных понятий; невозможность решить вызванные этими феноменами проблемы известными научными методами. В свою очередь, П. Фейерабенду определяет научное знание как часть культуры, связывая их взаимной обусловленностью. Таким образом, парадигма гуманитарных наук может изменяться также под воздействием культурных сдвигов.

Обобщая сказанное во взаимосвязи с правовой наукой, Е. А. Войниканис утверждает: «...если говорить о праве, то причину кризиса следует искать не внутри дисциплины, ее традициях и ее сторонников, а вовне». Исследователь отмечает тот факт, что такие изменения могут быть вызваны зависимостью права от человеческой культуры, экономики, политики, технологии⁶⁵.

Между тем, как в теории всех отраслей права, так и юридической практики сегодня мы наблюдаем нарастающий каскад вопросов, требующих их разрешения, так как существующие правовые инструменты не отвечают социальному запросу, вызванному тенденциями общественной трансформации, наступающей под воздействием повсеместного внедрения технологических инноваций.

Обращая внимание на различные отрасли права, сегодня можно констатировать, что отраслевая юридическая наука сталкивается с необходимостью пересмотра многих традиционных институтов, поиска новых правовых принципов, методов правового регулирования, приемов юридической техники.

Связана такая потребность с фактическим развитием общества, погруженного в применение высокотехнологических решений, меняющих, прежде всего, ценностную социальную матрицу, логику экономических отношений, а иногда пробуждающих к жизни до этого момента утопические научные концепты.

Исследуя нарастающую массу социально-экономических, культурных феноменов, ученые различных отраслей права в поисках решения общественных запросов редко отклоняются от доселе «незыблемых» основ права, пытаясь уложить новые технологические явления и их последствия в прокрустово ложе существующего научного мировоззрения. Однако, консервативность юридической науки и практики, отнюдь не отменяет реальных социально-экономических процессов, а лишь переводит их в плоскость стихийных, саморегулятивных. Как следствие этого, в юридической практике мы наблюдаем две противоборствующие тенденции, одна из которых заключается в выработке кардинально новых подходов к регулированию общественных отношений в неформальном праве⁶⁶ и игнорировании в социально-экономической действительности устаревших формальных правовых механизмов. Другая же тенденция сопряжена с отсутствием конструктивного правового воздействия и деградацией соответствующих общественных отношений, их трансформацией в формы «права сильного» с использованием договорного права. Например, разработчики программного обеспечения, используя правовую неопределенность в действующем законодательстве посредством лицензионных соглашений, снимают с себя гражданско-правовую ответственность за причинение ущерба некачественным программным продуктом. Суды же, по сложившейся практике, не принимают единых решений⁶⁷. С другой стороны, программные ошибки при создании программного обеспечения зависят как от качественной проверки самого разработчика, так и являются фактором не всегда предсказуемым. И установление безусловной гражданско-правовой ответственности потенциально блокирует рынок разработок программного обеспечения, особенно сложных программных решений. И так многие технологические решения воплощаются в реальных практиках только благодаря их правовой неурегулированности.

Между тем, обобщая вышесказанное, очевидным видится отметить, что у юридической науки не остается иного выбора, как поэтапно менять правовую парадигму, отвечая на веление времени требованиям развития высокотехнологичной экономики.

Демонстрирует предпосылки парадигмального сдвига широкий спектр общественных отношений в области всех отраслей права. Так, конституционный институт неприкосновенности частной жизни лица ставится под сомнение повсеместным внедрением информационных технологий геопозиционирования, трекинга потребительских интересов, интернет-вещей и т. п. Сегодня, в рамках существующей парадигмы права, законодатель идет по пути активной защиты института частной жизни. Однако, в настоящее время, более чем очевидно, что с развитием информационных технологий обеспечение эффективности указанного правового института становится все более технически невыполнимым. Для реализации права на частную жизнь от человека требуется уже не просто пассивное поведение, защищенное нормами права, а активная техническая защита своих прав. В частности: воздерживание от размещения в сети интернет сведений о своей частной жизни, использование защищенных каналов связи для передачи таких данных, использование специальных программных средств защиты персональных данных и т. п.

Однако и данные активные действия по сокрытию частной жизни становятся все более и более неэффективны. И дело уже не в осознанном нарушении прав человека разработчиками технико-программных средств, а в самой сути цифровых технологий.

К примеру, технология Big Data, призванная посредством сбора больших массивов статистических данных, на основании которых проводятся, в том числе, научные исследования, осуществляет прогнозирование различных социальных процессов, но при этом является источником утечки персональных данных. Несмотря на последующую деперсонификацию, эти данные становятся реальным источником информации о частной жизни граждан. Например, распространение интернет вещей, осуществляющих сбор данных о физическом состоянии их владельцев, позволяют вычислить последних на основе индивидуальных биологических показателей и связать деперсонифицированные данные с их личностью. После этого возникает возможность беспрепятственно осуществить слежение за пользователем с помощью таких биотрекеров.

Еще одним примером является технология голосовых помощников «Гугл», «Алиса» и др., построенных на непрерывном прослушивании окружающих интернет вещей звука и передачи данных для анализа в «облако».

Облачные технологии резервного копирования, приводят к передаче данных в Интернет, что делает информацию о частной жизни лица легко доступной для корпораций.

В ряде случаев соблюдение традиционного института прав человека вступает в противоречие с общественной безопасностью как, например, использование в городах правоохранительных систем видео-слежения, основанных на технологии Big Data. Напомним, что во всех развитых странах слежение за частной жизнью граждан допускается только по санкции суда и на основании подозрений причастности к преступлениям. И хотя системы слежения по технологии Big Data не нацелены на конкретную личность, а на всех с целью выявления преступников, результат сбора таких данных в любой момент может быть изъят из цифровых хранилищ без санкции суда.

Не менее важным аспектом является и то, что массовое использование своих прав на частную жизнь пользователями информационных инфраструктур просто бы блокировало большую часть функционала умных городов (умное регулирование транспортных потоков, энерготрафиков и т. п.), сделало невозможным системный анализ биологической безопасности населения.

Юридическая практика все больше вынуждена прибегать к расширительному толкованию существующих правовых норм, регулирующих общественные отношения с участием высокотехнологичных решений, а законодатель пересматривать существующие правовые конструкции. К примеру, технология автономного пилотирования, реализованная в машине Tesla, поставила под сомнение административную ответственность водителя, не участвующего в управлении транспортным средством, нарушившего требования полиции по остановке⁶⁸. В России концептуальным ответом на сопутствующие данной технологии правовые вызовы стала Концепция обеспечения безопасности дорожного движения с участием беспилотных транспортных средств на автомобильных дорогах общего пользования, утв. Распоряжением Правительства РФ от 25 марта 2020 г. № 724-р., в которой фактически были обозначены общие принципы, но отнюдь не решены проблемы причинения вреда людям и имуществу беспилотными технологиями. Между тем, обозначенные вопросы лежат в плоскости как технических ограничений технологии автопилота, так и концептуального подхода к наложению юридической ответственности на причинителя вреда в гражданской, административной и уголовной правовых доктринах⁶⁹.

Серьезную полемику уже вызвало потенциальное развитие технологий AI и их применение. Например, в гражданском праве исследователи выделили проблему юридической ответственности таких квазисубъектов. Но тем не менее разрешить проблему их автономной воли, в рамках существующих гражданско-правовой парадигмы, учитывающей вину субъектов права, оказалось не так уж и не бесспорно даже в рамках теоретических конструкций⁷⁰.

В экономической сфере технология блокчейн, реализованная в проектах криптовалют, вынудила законодателей всего мира реагировать на принципиально новый эквивалент обмена благами. На примере криптовалют мы также можем видеть неоднозначность подходов к этой технологии в разных странах, при осознании большей части научного и политического сообщества, что эту технологию уже невозможно игнорировать⁷¹.

Не менее противоречивая ситуация в сфере виртуальных технологий — право собственности на виртуальные объекты, доступ к виртуальному пространству. Зарождающийся рынок виртуальных объектов в игровой индустрии потребовал пересмотра существующих парадигмальных положений гражданского права, создав очень противоречивую научную дискуссию⁷², а также различные подходы в законодательной и судебной практике во всем мире. В целом же развитие сетевых технологий уже привели к ряду концептуальных законодательных инноваций.

Анализ ретроспективы развития юридической практики и законодательства о биоинженерии демонстрирует нам, что технологические инновации могут применяться обществом в деструктивных формах. В частности, речь идет об использовании генетического тестирования в целях ограничения прав человека, генной инженерии, ставящей под угрозу существующие экосистемы планеты в рамках технологий ГМО, угроз воспроизводства последующих поколений человечества⁷³.

Однако в научном сообществе все же превалирует понимание того, что тотальный запрет на технологическое развитие профанативен, так как государства, корпорации и даже транснациональная организованная преступность, нарушающие запрет на технологические разработки, получают неоспоримые преимущества перед своими конкурентами, воздерживающимися от таких исследований. Причем такие преимущества крайне разнообразны и охватывают не только военную, правоохранительную, но и экономическую, социальную сферы. Между тем, развитые страны идут по пути как прямого малоэффективного запрета технологий, так и по пути выстраивания комбинированной системы многоступенчатого контроля (бюрократического, профессионально-научного, общественного). В этом смысле ставка на «управление» развитием высоких технологий видится неоспоримо эффективней исключительно запретительных мер, и в этом процессе, на наш взгляд, тоже просматриваются признаки сдвига правовой парадигмы.

Немаловажным моментом в правовой политике развития высоких технологий являются и противоречия между культурно-историческими традициями общества и формируемыми требованиями к матрице социального поведения общества в условиях массового внедрения технологических инноваций. Определенные модели доминирующего мировоззрения в обществе, даже без прямого отрицания обществом ценности технологического развития, могут выступать безусловным препятствием в формировании цифровой экономики, автоматизации государственного управления, внедрения новых моделей правового регулирования.

Так, патернализм российского общества задает безусловные правила для научной парадигмы и национальной правовой архитектуры России. Отсюда приоритет выбора императивных, запрещающих методов, карательных средств правого регулирования как в теоретических разработках, так и законотворческой практики. С другой стороны, высокотехнологичные средства производства, цифровая инфраструктура национальных экономик требует внедрение правовых конструкций, основанных на методах моделирования, координации, согласования, косвенных воздействиях и т. п.⁷⁴ Таким образом, Россия нуждается в парадигмальном сдвиге юридической науки как особом развивающем и направляющем общество и государство импульсе.

При этом с позиции анализа уже совершенных институциональных изменений в праве России мы не наблюдаем принципиальных изменений. Однако анализ правовой политики России, перспективных разработок законопроектов, научных проектов, посвященных вопросам регулирования общественных отношений, находящихся в поле высоких технологий, позволяет видеть процесс эволюции правовой парадигмы. Как в этом контексте справедливо отмечает В. В. Шаханова: «...представляется, что на современном этапе общественного развития процесс смены парадигм происходит не в виде революций — резких скачкообразных изменений, а эволюционным путем, в течение достаточно длительною времени»⁷⁵.

Таким образом, из вышесказанного, характеризуя состояние правовой парадигмы в эпоху высоких технологий, можно сделать следующие выводы.

Во-первых, высокие технологии выступают объективным фактором прогресса человеческой цивилизации, влияющим на все как социальные, политические, экономические, так и иные процессы общественного развития. В этом смысле парадигмальный сдвиг в праве объективен и неизбежен, обусловлен не только экономическими, но и ценностными изменениями в обществе. При этом влияние высоких технологий на природу общественных отношений влечет за собой не только точечные изменения в системе права, но и формирует потребность в пересмотре отдельных положений правовой парадигмы, обеспечивая ее сдвиг.

Во-вторых, высокие технологии снимают ранее существовавшие технические ограничения по реализации философских, политических, научных и иных идей. В этом смысле последствия технологических инноваций зачастую не создают что-то нового в области научной мысли, они лишь способствуют реализации ранее нереализуемых концептуальных конструкций.

В-третьих, правовая парадигма обладает ценностной консервативностью и в этом смысле выполняет функцию охранения общества и государств от неопробированных технологий, потенциальных угроз, возникающих в результате внедрения инноваций в сфере высоких технологий. Однако научное отрицание необходимости парадигмальных изменений неконструктивно, ослабляет правовую материю, формирует условия противопоставления прогрессивной части общества «застывшей» механике правового регулирования.

В-четвертых, естественным фактором сдерживания инновационного развития, даже при активно развивающихся технологиях, выступают мировоззренческие доминанты общества, обуславливающие невосприимчивость к инновациям, требующие смену поколений. Этот фактор задает условия эволюционного развития правой парадигмы, исключающей революционные изменения в праве. В то же время именно парадигмальный сдвиг юридической науки выступает развивающим и направляющим общество и государство импульсом, способным до определенной степени ускорить общественно-экономическое развитие, катализировать трансформацию общественного мировоззрения, корректируя при этом деструктивные ценностные деформации общества.

Библиографический список

1. Автопилоту Tesla пришлось уходить от полицейской погони, пока водитель спал // https://www.vesti.ru/hitech/article/2460386

2. Войниканис Е. А. Парадигмальный сдвиг в современном праве // Философия политики и права: Сборник научных работ. М.: Воробьев А. В., 2010. Вып. 1. С. 138–161.

3. Гаврилов В. Н., Рафиков Р. М. Криптовалюта как объект гражданских прав в законодательстве России и ряда зарубежных государств // Вестник экономики, права и социологии. 2019. № 1. С. 51–59.

4. Любимов Л. В. К вопросу о возможности применения мер административного принуждения в отношении беспилотного автомобиля, его водителя и производителя // Вестник Воронежского института МВД России. 2019. № 4. С. 221–227.

5. Некачественное программное обеспечение: защита интересов правоприобретателя // https://zakon.ru/blog/2016/11/9/nekachestvennoe_programmnoe_obespechenie_zaschita_interesov_pravopriobretately.

6. Новиков И. В. Виртуальная собственность: перспективы регулирования // Вопросы российской юстиции. 2019. № 1. С. 789–804.

7. Романовский Г. Б. Правовое регулирование генетических исследований в России и за рубежом // Lex Russica (Русский закон). 2019. С. 93–101.

8. Соменков С. А. Искусственный интеллект: от объекта к субъекту? // Вестник университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА). 2019. № 2 (54). С. 75–85.

9. Тихомиров Ю. А. Право официальное и неформальное // Журнал российского права. М.: Норма, 2005. № 5. С. 80–87.

10. Шатковская Т. В. Трансформация структуры механизма правового регулирования в условиях цифровой экономики [Текст] / Т. В. Шатковская, Т. В. Епифанова // Проблемы экономики и юридической практики. 2018. № 3. С. 142–146.

11. Шаханов В. В. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата юридических наук / Владимир. юрид. ин-т. Владимир, 2005.

1.7. Цифровизация — дорожная карта для международного сотрудничества в экономике и юриспруденции

Губин Александр Михайлович
кандидат юридических наук,
заведующий кафедрой управления и экономики
Московского государственного юридического университета
имени О. Е. Кутафина (МГЮА)

Современные реалии навеяли новое течение в различных сферах жизнедеятельности. Трансформация произошла практически в каждой области. Человечество уже не может сопротивляться технологическому прогрессу, поэтому остается плыть по течению и адаптироваться к новым условиям.

Цифровизация, как современная тенденция, появилась относительно недавно на территории Российской Федерации. Однако уже сейчас наша страна стоит на передовой и является одной из самых развитых стран в области цифровизации и новых технологий.

Цифровизация — новый этап автоматизации, экономической деятельности и государственного управления, процесс перехода на цифровые технологии, в основе которого лежит не только использование для решения задач производства или управления информационно-коммуникационных технологий, но также накопление и анализ с их помощью больших данных в целях прогнозирования ситуации, оптимизации процессов и затрат, привлечения новых контрагентов и т. д.⁷⁶

По своей сути, цифровизация — система экономических отношений, основанных на использовании цифровых технологий.

Оптимизация рабочего процесса позволила упростить многие системы и способствовала цифровой трансформации. Так, например, бизнес претерпел полную трансформацию и переход на онлайн площадку. Благодаря внедрению технологий наши компании повысили свою конкурентоспособность на международном рынке.

Успех экономической деятельности заключается в преобразовании корпоративной политики, в повышении квалификации и обучении персонала, в просвещении граждан в области современных технологий, а также переход на дистанционное взаимодействие.

Социально-экономические процессы необходимо было видоизменить и адаптировать с помощью цифровой трансформации. Сейчас публичное и муниципальное управление, как успешные показатели взаимодействия государства и граждан, показывают, насколько эффективна цифровизация. Прогрессивность экономического развития заключена в инновационной деятельности, поэтому важно активно внедрять цифровую трансформацию в экономическую деятельность.

Регуляторная политика, на данном этапе, является одним из механизмов влияния правительства, что позволяет маневрировать экономикой и содействует преумножению благосостояния населения, а также помогает в регулировании предпринимательской деятельности и установке правил и требований.

Ключевые цели экономического развития можно достичь с помощью разработанного национального проекта — цифровая экономика. По своей сути «цифровая экономика» — это система социально-экономических отношений и культурное просвещение, которая базируется на внедрении цифровых технологий в обыденные процессы жизнедеятельности.

Для эффективности и успешности национального проекта необходимо привлекать высококвалифицированных специалистов и поддерживать инновационные компании и их продукты. Стратегия развития цифровой экономики предполагает фундаментальный подход к цифровой трансформации в различных сферах жизни. Именно цифровизация экономики сохранит конкурентоспособность на международном рынке и поспособствует развитию сотрудничества с развитыми странами.

Публичному управлению необходимо внедрить цифровые технологии в нормотворчество. Для того, чтобы реализовать подобную программу цифровой трансформации, важно переосмыслить правовую систему, попытаться снять существующие ограничения и переформатировать документы и акты.

На сегодняшний день основная проблема цифровизации права заключается в том, что, на данном этапе развития современной правовой системы, нет нормативных регулирующих актов в области цифровых отношений. Ограничения побуждают бизнес-сферу и органы власти внедрять технологии, как гарантию безопасности общественных отношений и эффективного взаимодействия при участии экономической деятельности.

Нельзя не отметить тот факт, что, благодаря мировой пандемии, произошел резкий скачок развития цифровизации на территории Российской Федерации и естественно вся ситуация с карантинными мерами повлияла и на правовое регулирование.

На повестке дня накопилось множество вопросов для обсуждений и исследований в области цифрового права. Во-первых, внедрение и использование инноваций в правовой системе. Во-вторых, правовое регулирование в интернет-пространстве. В-третьих, права человека в эпоху цифровизации. В-четвертых, современное право, как посредник между экономикой и государственным управлением. В-пятых, исследование зарубежного опыта внедрения цифровой трансформации в правовую систему.

Цифровизация способствовала модификации условий и появлению множества факторов для прекращения всяческих взаимоотношений с обществом.

Подобного рода преобразования повлекли за собой полную трансформацию правового поля. Опираясь на различные исследования, можно прийти к выводу, что правовая система, в эпоху цифровизации, обеспечивает развитие государственной политики, внедряя технологии, а также обеспечивает информатизацию в области госуправления и экономики.

В условиях цифровизации появилось новое явление, как «цифровое правительство», оно соединяет и внешнюю, и внутреннюю сферу государственного управления. Стратегические планы и различные программы отражены в подзаконных актах и федеральных законах.

Цифровизация ускорила видоизменения и обрела новые формы субъективного права и гражданско-правовых отношений экономического оборота. Правовая система сумела сохранить свои главные функции, а именно регулятивную и охранительную, но в процессе цифровой трансформации изменились формы и средства этих функций.

Важнейший ключевой элемент развития цифровизации экономической деятельности и правовой системы — международное сотрудничество и обмен опытом.

Так, например, Россия и Китай уже давно ведут переговоры в области цифровой экономики и разрабатывают различные концепции инновационного развития, делятся накопленными знаниями по нанотехнологиям и искусственному интеллекту. Обе страны активно обсуждают вопросы, касающиеся цифрового сотрудничества, и совместное продвижение информационных технологий.

Россия и Азербайджан обсуждают вопросы цифровизации в сфере IT-технологий. Страны готовы продвигать перспективные проекты и поддерживать цифровое развитие государств. Недавно Россия и Азербайджан подписали соглашение о сотрудничестве и обмене идей в области информационных технологий и коммуникаций.

Министр связи и массовых коммуникаций России представил президенту Казахстана новую государственную программу по развитию цифровизации — «Цифровой Казахстан». Поделился российским опытом, предложил сотрудничать и продвигать инновации в области цифровой трансформации. В ответном слове президент Казахстана представил идею о создании специальной комиссии по вопросам развития цифровизации, в которой будут участвовать непосредственно такие страны, как Казахстан, Россия и Белоруссия.

«Нам нужно вместе разрабатывать ключевые технологии, за счет которых происходит цифровизация наших экономик. Это могут быть технологии по работе с большими данными, технологии расширенного реестра, которые часто называются блокчейн, искусственный интеллект, дополненная реальность, робототехника, сенсоры. Важно объединить усилия для того, чтобы эти технологии мы делали вместе, чтобы цифровизация экономик Казахстана и России не превращалась в использование тех или иных зарубежных решений, чтобы мы сами научились разрабатывать эти технологии», — заявил глава Минкомсвязи России.⁷⁷

Инфраструктура цифровой экономики должна быть основана на взаимном сотрудничестве с другими странами. Россия и Сербия, как стратегически важные партнеры, взаимодействие которых основывается на развитии двусторонних экономических отношений, разрабатывают стратегию по ускоренному развитию экономического роста. Для этого Россия делится полученным опытом так, как является высокоразвитой страной в области цифровой трансформации и цифровизации. Такое эффективное международное сотрудничество приведет к успешной реализации планов программы «Цифровая экономика».

Таким образом, в последнее время прослеживается устойчивый интерес к международному сотрудничеству в области цифровой экономики. Страны активно взаимодействуют, модифицируют различные системы, внедряют цифровые технологии в различные сферы жизни, такие как экономика и право. Правовая система адаптируется к новым условиям цифровизации. Однако можно прийти к выводу, что необходимо видоизменить документы и акты и следовать новому веянию — цифровой трансформации. Создаются национальные проекты по развитию экономической деятельности страны. Обмен опытом помогает проследить мировые тенденции и создать что-то совместное и инновационное. Россия, благодаря экстренному развитию цифровизации во время пандемии, оптимизировала все процессы жизнедеятельности и повысила свою конкурентоспособность на международном рынке.

Библиографический список

1. Абрамова О. Г. Цифровизация как основная тенденция модернизации системы публичного управления в современных условиях // В сборнике: Взгляд поколения XXI века на будущее цифровой экономики сборник статей преподавателей IX Международной научно-практической конференции «Современная экономика: концепции и модели инновационного развития». 2018. С. 486–493. URL: https://elibrary.ru/item.asp?id=35237404.

2. Акаткин Ю. М. Цифровая трансформация правительства: датацентричность и моделеориентированность / Ю. М. Акаткин, Е. Д. Ясиновская // Информационные ресурсы России. 2019. № 1. С. 2–7. URL: https://elibrary.ru/item.asp?id=36849830.

3. Аленина К. А. Развитие механизма формирования компетентностного потенциала управления с использованием возможностей сетевизации и цифровизации социально-экономических систем / К. А. Аленина, Ю. И. Грибанов / Креативная экономика. 2019. Т. 13. № 3. С. 517–522. URL: https://creativeconomy.ru/lib/39963.

4. Бехер В. В. Цифровые технологии: угрозы и риски внедрения / В. В. Бехер, Е. В. Зеленых Евразийское Научное Объединение. 2019. Т. 3. № 1 (47). С. 145–146. URL: https://elibrary.ru/item.asp?id=36993290.

5. Бутрин Д. Цифровой переросток IT-инфраструктура экономики в России развита не по потребностям / Д. Бутрин // Коммерсантъ. 2019. № 110. С. 3. URL: https://www.kommersant.ru/doc/4012890?utm_s ource=newspaper&utm_medium=email&utm_ca mpaign=newsletter.

6. Горелов Н. А. Научно-технологическая матрица формирования общества знания и цифровой экономики: методологический аспект / Н. А. Горелов, К. В. Литун // Креативная экономика. 2019. Т. 13. № 1. С. 9–20. doi: 10.18334/ce.13.1.39677. URL: https://creativeconomy.ru/lib/39677.

7. Гретченко А. И. Потребности цифровой экономики России в квалифицированных кадрах / А. И. Гретченко // Управленческие науки в современном мире. 2018. № 1. С. 355–357. URL: https://elibrary.ru/item.asp?id=35112735.

8. Гусарова Л. В. Цифровая экономика России: проблемы и перспективы развития / Л. В. Гусарова // Мягкие измерения и вычисления. 2018. № 2. С. 51–55. URL: https://elibrary.ru/item.asp?id=35353174.

9. Сайт национальной программы «Цифровая экономика 2024» // URL: https://digital.ac.gov.ru/poleznaya-informaciya/4213/.

10. Сайт Правительства России // URL: http://government.ru.

11. Статья «Иzoomительные времена» // URL: http://www.acexpert.ru/articles/izoomitelnie-vremena.html.

12. Статья «Цифровизация: безопасные и неоднозначные новации с позиции права» // URL: http://rapsinews.ru/incident_publication/20200415/305712934.html.

13. Статья: «Что такое цифровая трансформация и чем она отличается от цифровизации и Индустрии 4.0» // URL: https://rb.ru/story/what-is-digital-transformation/.

14. Статья: «Что такое цифровая трансформация?» // URL: https://www.rbc.ru/trends/innovation/5d695a969a79476ed81148ef.

1.8. Международное научно-техническое сотрудничество в рамках евразийской экономической интеграции: формы, проблемы, перспективы⁷⁸

Ефимцева Татьяна Владимировна
доктор юридических наук, доцент
заведующая кафедрой
предпринимательского и природоресурсного права
Оренбургского института (филиала) МГЮА

Евразийский экономический союз (ЕАЭС) является международной организацией региональной экономической интеграции, в рамках которой обеспечивается свобода движения товаров, услуг, капитала и рабочей силы, создаются широкие возможности для реализации крупных инфраструктурных проектов, имеющих мощный эффект для экономического развития. Целями деятельности ЕАЭС является создание условий для стабильного развития экономик государств-членов в интересах повышения жизненного уровня их населения; стремление к формированию единого рынка товаров, услуг, капитала и трудовых ресурсов в рамках Союза; всесторонняя модернизация, кооперация и повышение конкурентоспособности национальных экономик в условиях глобальной экономики.

Достижение указанных целей во многом зависит от научно-технического потенциала, который является двигателем экономики любого государства или групп государств. На роль научно-технического сотрудничества государств особое внимание было обращено в Ежегодном докладе Интеграционного клуба при Председателе Совета Федерации Федерального Собрания РФ за 2015 год: «Научно-техническое сотрудничество имеет принципиальное значение для поступательного развития евразийской экономической интеграции и реализации национальных интересов государств-членов ЕАЭС и СНГ. Ведь сегодня именно достижения науки и технологий определяют динамику экономического роста и уровень конкурентоспособности государств, укрепляют национальную безопасность и расширяют возможности повышения качества жизни граждан»⁷⁹.

Прежде чем говорить о научно-техническом сотрудничестве в рамках ЕАЭС, необходимо обратиться к понятийному аппарату. Так, в Федеральном законе от 23 августа 1996 года № 127-ФЗ «О науке и государственной научно-технической политике»⁸⁰ дается легальное определение понятия научно-техническая деятельность, под которой понимается деятельность, направленная на получение, применение новых знаний для решения технологических, инженерных, экономических, социальных, гуманитарных и иных проблем, обеспечения функционирования науки, техники и производства как единой системы. Сотрудничество же государств является одним из принципов международного права. Декларация о принципах международного права 1970 года⁸¹ подчеркивает, что сотрудничество является обязанностью государств: «Государства обязаны, независимо от различий в их политических, экономических и социальных системах, сотрудничать друг с другом в различных областях международных отношений с целью поддержания международного мира и безопасности и содействия международной экономической стабильности и прогрессу, общему благосостоянию народов».

Правовой основой евразийской экономической интеграции является Договор о Евразийском экономическом союзе⁸² (далее — Договор о ЕАЭС, Договор), вступивший в силу 1 января 2015 года. Специальных норм, посвященных научно-техническому сотрудничеству государств, Договор не содержит, однако анализ этого документа позволяет говорить о его первостепенном значении в развитии сотрудничества в сфере науки для экономического развития государств-членов.

В первую очередь эти положения содержатся в Разделе XXIII Договора «Интеллектуальная собственность». В соответствии со статьей 89 Договора государства-члены осуществляют сотрудничество в сфере охраны и защиты прав на объекты интеллектуальной собственности и обеспечивают на своей территории охрану и защиту прав на них в соответствии с нормами международного права, международными договорами и актами, составляющими право Союза, и законодательством государств-членов. При этом одним из основных направлений такого сотрудничества является поддержка научного и инновационного развития.

Особое внимание в Договоре о ЕАЭС уделяется научно-техническому сотрудничеству государств в сфере промышленности. Так, в соответствии со статьей 92 Договора государства-члены для достижения целей осуществления промышленной политики в рамках Союза могут разрабатывать и реализовывать совместные программы развития приоритетных видов экономической деятельности для промышленного сотрудничества; реализовывать совместные проекты, в том числе по развитию инфраструктуры, необходимой для повышения эффективности промышленного сотрудничества и углубления промышленной кооперации государств-членов; развивать технологические и информационные ресурсы для целей промышленного сотрудничества; проводить совместные научно-исследовательские и опытно-конструкторские разработки с целью стимулирования высокотехнологичных производств и др.

Немаловажным документом, закрепляющим механизм защиты интеллектуальной собственности в ЕАЭС, является Договор о координации действий по защите прав на объекты интеллектуальной собственности от 8 сентября 2015 года. Данный Договор носит прогрессивный характер⁸³. Интеллектуальные ресурсы государства являются необходимой и наиболее важной составляющей развития науки и техники, что предопределяет значение их эффективной защиты. В Договоре о координации действий по защите прав на объекты интеллектуальной собственности перечислены действия, которые должны осуществляться государствами для защиты прав на объекты интеллектуальной собственности, а равно для обеспечения пресечения нарушений данных прав на таможенной территории Союза. Кроме того, Договор обязывает страны-участницы создать уполномоченные органы, которые будут взаимодействовать при решении возникающих вопросов.

16 октября 2015 года решением Высшего Евразийского экономического совета были утверждены Основные направления экономического развития Евразийского экономического союза⁸⁴. Указанный источник является стратегическим документом рекомендательного характера, который включает перспективные направления социально-экономического развития ЕАЭС. В частности, к таким направлениям относятся инновационное развитие и модернизация экономики, эффективная реализация которых обеспечивается уровнем научно-технического потенциала и достижениями наукоемких отраслей. Отмечается, что государства-члены имеют низкий показатель доли высокотехнологичного экспорта в валовом внутреннем продукте, но при этом обладают значительным конкурентным научным и производственным потенциалом в ряде отраслей. В связи с этим рекомендуется создавать необходимые правовые, институциональные, финансовые условия для инновационного развития и модернизации экономик.

Основой научно-технического сотрудничества государств — участников ЕАЭС служит формирование приоритетных технологических платформ, под которыми понимаются объекты инновационной инфраструктуры, позволяющие обеспечить эффективную коммуникацию и создание перспективных коммерческих технологий, высокотехнологичной, инновационной и конкурентоспособной продукции на основе участия всех заинтересованных сторон (бизнеса, науки, государства, общественных организаций).

Решение об утверждении положения о формировании и функционировании евразийских технологических платформ было принято Евразийским Межправительственным советом 13 апреля 2016 года. В указанном документе основное внимание обращается на цели и задачи функционирования технологических платформ. Данные положения были конкретизированы в Распоряжении Евразийской экономической комиссии от 18 октября 2016 года «О формировании приоритетных евразийских технологических платформ»⁸⁵, в котором содержится их перечень, включающий 11 платформ:

1. Космические и геоинформационные технологии — продукты глобальной конкурентоспособности.

2. Евразийская биомедицинская технологическая платформа.

3. Евразийская суперкомпьютерная технологическая платформа.

4. Фотоника.

5. Евразийская светодиодная технологическая платформа.

6. Технологии добычи и переработки твердых полезных ископаемых.

7. Технологии экологического развития.

8. ЕвразияБио.

9. Технологии пищевой и перерабатывающей промышленности агропромышленного комплекса — продукты здорового питания.

10. Евразийская сельскохозяйственная технологическая платформа.

11. Промышленные технологии «Легкая промышленность».

Функционирование вышеназванных платформ будет способствовать решению указанных в документе задач: определение потребности реального сектора экономики государств-членов в новых технологиях; поиск и содействие развитию приоритетных научно-технических проектов; налаживание сотрудничества государств-членов и поддержка совместных инициатив и совместных проектов; выявление барьеров, препятствующих научно-техническому развитию государств-членов, и выработка рекомендаций по их устранению; содействие совершенствованию документов по вопросам сотрудничества государств-членов в научно-технической и инновационной сферах; популяризация достижений научно-технического развития государств-членов, а также достижений в рамках евразийских технологических платформ; мониторинг результатов научно-технического и инновационного сотрудничества государств-членов. Принятие этого документа — важнейший шаг, который призван расширить научные, технические, кооперационные, гуманитарные связи стран — членов ЕАЭС.

В научной литературе проведен анализ аналогичного опыта Европейского Союза и на его основе сделан вывод о целесообразности разработки общей стратегии государств — членов ЕАЭС, то есть общего плана развития, направленного на создание и поддержку лучших собственных производителей, на формирование условий для ускоренного развития инновационных прорывных отраслей. Для реализации указанной стратегии должны использоваться имеющиеся в ЕАЭС производственные мощности и кооперационные связи. Помимо уже имеющегося потенциала механизм реализации поставленных задач потребует широкого спектра государственных инструментов поддержки — от субсидий и льготных кредитов до финансирования совместных научных разработок и возможного заключения договоров на покупку будущей продукции и т. д. В этой связи очевидно, что достижение поставленных целей и задач потребует немалых финансовых вложений, а это в свою очередь диктует необходимость создания консолидированного бюджета проектного финансирования ЕАЭС⁸⁶.

Представляется, что такие меры являются необходимыми для эффективного развития научно-технического сотрудничества и достижения полезных результатов.

В последнее время наибольшее развитие получает такое явление, как цифровая экономика, которая тесно связана с научно-техническим сотрудничеством государств. Под цифровой экономикой понимается хозяйственная деятельность, в которой ключевым фактором производства являются данные в цифровом виде, обработка больших объемов и использование результатов анализа которых по сравнению с традиционными формами хозяйствования позволяют существенно повысить эффективность различных видов производства, технологий, оборудования, хранения, продажи, доставки товаров и услуг⁸⁷. В рамках ЕАЭС вопросы развития цифровой экономики и создания единого цифрового пространства являются актуальными, что подтверждается систематическим их обсуждением на рабочих встречах.

Так, 27 декабря 2016 года главы государств — членов ЕАЭС провели заседание Высшего Евразийского экономического совета. Участники заседания обсудили более 20 вопросов сотрудничества в рамках ЕАЭС, включая заявление «О цифровой повестке ЕАЭС», решение «О формировании цифровой повестки Евразийского экономического союза» и распоряжение «О реализации проекта по совместной разработке специализированных средств криптографической защиты информации Евразийского экономического союза».

В целях формирования и развития цифрового пространства в рамках ЕАЭС были разработаны следующие документы: Стратегические направления формирования и развития цифрового пространства Евразийского экономического союза в перспективе до 2025 года⁸⁸, Общие подходы к формированию цифрового пространства Евразийского экономического союза в перспективе до 2030 года⁸⁹. В частности, в этих документах отмечается, что формирование цифрового пространства Евразийского экономического союза является необходимой составляющей не только процесса интеграции стран Союза между собой, но и включения стран в широкомасштабные процессы глобальной цифровой трансформации, приводящей к новым ландшафтам экономических процессов.

В названных документах анализируются проблемы, стоящие перед государствами в данной сфере деятельности, а также меры, которые необходимо принять для развития цифровой экономики, в том числе:

– реализовать цифровую модернизацию интеграционных процессов, и все институты перевести на новый уклад;

– создать условия для формирования цифровых рынков и обеспечить более высокий уровень защиты прав потребителей и переход от электронной торговли к сквозным экономическим цифровым процессам, сконцентрированным вокруг потребителя;

– системно организовать построение цифровых инфраструктур, цифровых платформ, конвергенцию традиционных инфраструктур с цифровыми инфраструктурами и формирование цифровых активов;

– реализовать отраслевую и кросс-отраслевую цифровую трансформацию и содействовать формированию новых индустрий цифровой экономики;

– сформировать условия для развития талантов, становления сетей и центров обеспечения цифровой трансформации экономики.

В этой связи немаловажным аспектом является создание ключевых институтов развития цифровой трансформации, к которым относятся: Евразийский центр цифровой трансформации, Евразийский институт стандартизации по приоритетным направлениям цифровой трансформации экономики, Площадки диалога и продвижения идей цифровой трансформации, Евразийские проектные площадки цифрового развития. Данные институты обладают своей собственной компетенцией, взаимосвязанной и дополняющей компетенцию друг друга.

При этом Евразийский центр цифровой трансформации и Институт по стандартизации осуществляют функционирование по всем направлениям формирования и развития цифрового пространства ЕАЭС, а другие учреждения — только в ограниченных рамках. Так, например, Евразийский центр цифровой трансформация наделяется следующими функциями: проектирование и продвижение единой архитектуры ЕАЭС и моделей цифровой отраслевой трансформации, проектирование интеграционных цифровых процессов, координация межстрановых прорывных проектов цифровой трансформации экономики, развитие интеграционных цифровых инфраструктур, мониторинг показателей цифрового развития, центр информационного права.

Евразийский институт стандартизации по приоритетным направлениям цифровой трансформации экономики создается для реализации программы разработки и мониторинга внедрения обязательных стандартов и рекомендаций, необходимых для согласованной цифровой трансформации стран ЕАЭС.

Площадки диалога и продвижения идей цифровой трансформации включают в себя:

– площадки диалога образовательных институтов от школ до корпоративных университетов;

– площадки бизнес-диалога;

– семинары, конференции и круглые столы для продвижения идей цифровой трансформации.

Евразийские проектные площадки цифрового развития представлены Евразийской сетью центров обеспечения цифровой трансформации и краудсорсинговой площадкой для обмена идеями и опытом («Цифровая песочница») и Евразийской средой цифровых стартапов.

5 февраля 2021 года прошло очередное заседание Евразийского Межправительственного совета, на котором еще раз было подчеркнуто, что государства — члены ЕАЭС должны усилить взаимодействие по цифровизации национальных экономик. Кроме того, речь шла о создании единого информационного портала, об обеспечении признания на всей территории ЕАЭС профессиональной квалификации по наиболее востребованным специальностям, а также ученых степеней и званий, о распространении «умных», энергоэффективных технологий, о внедрении принципов «зеленой» экономики. Все это позволит стимулировать научно-технические прорывы, сформировать на пространстве Союза «территорию инноваций»⁹⁰.

Исходя из этого, нужно отметить, что экологическая ситуация становится все более значимым фактором развития, влияющим на сферы политического и экономического благополучия государств. В третьем тысячелетии мир изменяется все более быстрыми темпами, причем совместные действия государств по защите окружающей среды зачастую отстают от экономических и социальных изменений. В первую очередь это касается таких проблем, как загрязнение и разрушение элементов окружающей среды, практически неконтролируемое все возрастающее потребление природных ресурсов и, как следствие этого, их нехватка.

К сожалению, в Договоре о ЕАЭС нет специального раздела, регулирующего отношения в области охраны окружающей среды и предотвращения негативного воздействия на нее в результате хозяйственно-экономической деятельности⁹¹. Термин «экология» упоминается в тексте данного Договора всего четыре раза: закрепляется принцип экологичности транспортной политики; учет экологической политики при установлении тарифов (цен); обеспечение экологической безопасности рассматривается в качестве одного из принципов поэтапного формирования общего рынка газа ЕАЭС, а также общих рынков нефти и нефтепродуктов; одним из полномочий Евразийской экономической комиссии (ЕЭК) в сфере регулирования деятельности субъектов естественных монополий является содействие гармонизации регулирования в отношении экологических аспектов⁹².

Государства Евразийского экономического союза заинтересованы в благополучном состоянии окружающей среды и применяют различные методы обеспечения защиты природных объектов от загрязнения. Стимулирование производителей к бережному использованию природных ресурсов эффективно обеспечивается экономическими мерами, к которым относятся платежи за выбросы опасных веществ. Однако экономическое регулирование охраны окружающей среды не должно ограничиваться платой за негативное воздействие на окружающую среду, экологическим налогом, административными штрафами за нарушение требований природоохранного законодательства и возмещением вреда, причиненного окружающей среде⁹³.

В этой связи хотелось бы сказать о таком принципе ответственного инвестирования, как проверка компании на соответствие принципам ESG (англ. environmental — экология, social — социальное развитие, governance — корпоративное управление). Этот принцип широко применяется в практике зарубежных стран и уже стал одним из ключевых показателей для инвесторов, но для российского бизнес-сообщества ESG — исключительно новое направление, на полноценное становление которого понадобится, возможно, не один год. Вместе с тем единой методологии присвоения рейтинга компаниям на их основе пока не существует. В настоящее время принципы ESG основаны на доброй воле самих компаний, прозрачности и ответственности. Думается, что с учетом зарубежного опыта следует включать соответствующие показатели в нормативные документы, принимаемые как в отдельных странах, так и в рамках ЕАЭС.

На основании изложенного следует заключить, что в целом правовое регулирование научно-технического сотрудничества в рамках ЕАЭС является логичным и последовательным. В то же время большое количество норм носит общий декларативный характер, особенно в сфере экологии. В связи с этим необходимо разработать механизм реализации положений основополагающих актов в рассматриваемой сфере посредством принятия решений (планов) с указанием перечня конкретных мероприятий, сроков их исполнения, исполнителей и мер ответственности за неисполнение предусмотренных мероприятий.

Библиографический список

1. Андронова И. В., Белова И. Н., Ганеева М. В., Мосейкин Ю. Н. Научно-техническое сотрудничество в рамках ЕАЭС как важнейший фактор лояльности населения стран-участниц к интеграционному объединению и его притягательности для новых членов // Вестник РУДН. Серия: Социология. 2018. Т. 18. № 1. С. 117–130.

2. Боклан Д. С. Охрана окружающей среды в контексте евразийской экономической интеграции (международно-правовой аспект) // Евразийский юридический журнал. 2015. № 1 (80). С. 25–28.

3. Зверева А. И. Экологические преступления, посягающие на безопасность водных объектов: характеристика и разграничение со смежными деликтами: монография / Зверева А. И. Под ред. Ю. В. Грачевой. М.: Проспект, 2019. 200 с.

4. Научно-техническое сотрудничество как фактор евразийской экономической интеграции. Ежегодный доклад Интеграционного клуба при Председателе Совета Федерации Федерального Собрания Российской Федерации за 2015 год. М.: Издание Совета Федерации, 2016.

5. Шахназаров Б. А. Эволюция правового регулирования интеграционных процессов в рамках деятельности Евразийского экономического союза (частноправовой аспект) // Юрист. 2020. № 9.

6. Ялбулганов А. А. Правовое регулирование платежей за загрязнение окружающей природной среды в государствах Евразийского экономического союза // Реформы и право. 2015. № 4. С. 82–87.

1.9. Дорожная карта G20 по совместному правовому регулированию цифровой экономики

Риччери Марко
(Marco Ricceri)
ЕВРИСПЕС, генеральный секретарь
(Рим, Италия)

Качество правового регулирования процессов экономического и социального развития, ускоренных цифровой революцией, находит важный ориентир и новый импульс в документах, одобренных в 2020 году саммитом G20, общепризнанным как «главный форум международного экономического сотрудничества и скоординированных действий»⁹⁴ (см., например, Заключительную декларацию XII саммита БРИКС, ноябрь 2020 г.). Как уже указывалось в документах Организации Объединенных Наций по устойчивому развитию, международная координационная «Группа двадцати» (G20) также недвусмысленно признает, что управление цифровой революцией в соответствии с четкими принципами, новыми законами и адекватными системами совместного управления в настоящее время является обязательным шагом для международного сообщества и для всех государств, чтобы наиболее подходящим образом противостоять двойной задаче: новой модели устойчивого развития и восстановлению глобальной системы, которая оказалась в кризисе из-за пандемии Covid-19.

G20 и принципы правового регулирования цифровой экономики

Наиболее важные обязательства и соответствующие стратегии в области цифровой экономики, взятые на себя государствами-членами G20 по координации, содержатся в Заключительной декларации, одобренной на саммите в Эр-Рияде (председательство Саудовской Аравии) 22 ноября 2020 года, и в предыдущих документах, утвержденных как в ходе встречи министров цифровой экономики 22 июля 2020 года и встречи Business 20 (B20) 27 октября 2020 года⁹⁵, основной диалоговой структуры G20 с бизнес-сообществом. Чтобы полностью понять ценность руководящих принципов, содержащихся в этих документах, полезно вспомнить предыдущие шаги, предпринятые этой международной коллаборации, которая давно посвятила конкретную целевую группу цифровой экономике и инициировала целевое сотрудничество с квалифицированными международными организациями, такими как ОЭСР, в Париже.

Создание специальной целевой группы по цифровой экономике началось в 2016 году, когда координация G20 под председательством Китая обратилась к дискуссии на тему «Новая промышленная революция» (NIR) и продвигала в рамках «G20 Digital» Инициатива развития экономики и сотрудничества». Впоследствии, в 2017 году, под председательством Германии была организована первая официальная встреча компетентных министров и определена Дорожная карта («Политика цифрового будущего»), в которой рассматривались различные темы, в частности, цифровизация промышленности (Индустрия 4.0), реализованная на основе аналитических исследований, проведенных в 2018 году под председательством Аргентины. Тема, которая со временем приобретает все большее значение, связана с искусственным интеллектом, ориентированным на человека, также благодаря участию различных международных организаций, в частности ОЭСР. Наконец, под председательством Японии в 2019 году начались дебаты о «доверительном свободном потоке данных».

В заключительной декларации саммита в Эр-Рияде 2020 года группа прежде всего признает фундаментальную роль, которую играет цифровая экономика и связанные с ней технологии в смягчении негативных последствий глобального пандемического кризиса и создании условий для возобновления развития: «Цифровые технологии и политика сыграли ключевую роль в усилении наших ответных мер на пандемию и содействии продолжению экономической деятельности... Мы признаем, что универсальное, безопасное и доступное подключение к Интернету является основным фактором, способствующим развитию цифровой экономики, а также катализатором для инклюзивного роста, инноваций и устойчивого развития... Мы поддерживаем создание открытой, справедливой и недискриминационной среды, а также защиту и расширение прав и возможностей потребителей, одновременно решая проблемы, связанные с конфиденциальностью, защитой данных, правами интеллектуальной собственности и безопасностью»⁹⁶.

«Продолжая решать эти проблемы в соответствии с применимыми правовыми рамками, — говорится в документе, — мы можем еще больше облегчить свободный поток данных и укрепить доверие потребителей и бизнеса.

Мы признаем важность работы с заинтересованными сторонами для объединения человечества путем ускорения глобального проникновения интернета и преодоления цифрового разрыва... Мы признаем важность обеспечения безопасности в цифровой экономике и приветствуем примеры практик, связанных с безопасностью в цифровой экономике. Мы продолжим продвигать дискуссии с участием многих заинтересованных сторон для продвижения инноваций и подхода к искусственному интеллекту (ИИ), ориентированного на человека, принимая к сведению примеры национальной политики по продвижению принципов ИИ G20…

Мы приветствуем как «практики умной мобильности» Группы двадцати как вклад в благополучие и устойчивость умных городов и сообществ, так и «Дорожную карту Группы двадцати» по созданию общей основы для измерения цифровой экономики»⁹⁷.

Ссылка на примеры практики безопасности в цифровой экономике, а также на национальные решения по принципам искусственного интеллекта относится к двум важным документам, приложенным к Заключительной декларации предыдущей встречи министров цифровой экономики G20, состоявшейся 22 июля 2020 года, в котором было проведено широкое сравнение основных законодательных инициатив, одобренных государствами в различных регионах мира. Реконструкция этой эталонной системы, оригинальная инициатива, которая идет в честь президентства Саудовской Аравии, очевидно, не имеет никакого предписывающего значения и не претендует на исчерпывающую силу, в том числе потому, что многие национальные политики и законодательные акты все еще находятся в стадии разработки. эволюция; но это очень важный первый шаг для того, чтобы иметь органическую структуру когнитивных элементов, чтобы организовать широкое сравнение между многими инициативами и экспериментами, которые продвигают государства, чтобы определить фундаментальные принципы, которые будут применяться в областях искусственного интеллекта. Прежде всего, это фундаментальный инструмент для укрепления международного сотрудничества в стратегическом контексте цифровой экономики, поощрения взаимодополняемости и взаимопонимания между государствами, что позволяет координации G20 осуществлять эффективную поддержку, направленную на определение органичной системы и общих принципов, правила, инструкции по эксплуатации.

Несомненно, это начало очень сложного и трудного пути из-за глубоких расхождений, существующих в идеях, ориентациях и практиках различных региональных и национальных систем. Например, достаточно подумать о том, как выражается концепция конфиденциальности и защиты личных данных, чтобы получить точное представление о трудностях, которые необходимо преодолеть. Для Европейского Союза защита личных данных относится к основному праву людей, тогда как в США это относится к экономическим критериям при слабом участии государственных органов; В Китае государственные органы обладают сильными надзорными полномочиями. Однако процесс конвергенции, похоже, все равно начался. Это обязательный путь, альтернативы нет.

Чтобы получить точное представление о новой методологии, используемой «Группой двадцати», давайте возьмем, к примеру, работу, начатую группой по определению Принципов, которые будут применяться в секторе искусственного интеллекта. Важным фактом является то, что министры G20, с одной стороны, реконструируют и представляют основные законодательные акты, одобренные или находящиеся в процессе утверждения государствами, что позволяет провести широкое и глубокое сравнение этих инициатив; но, с другой стороны, они одновременно представляют набор Принципов, которыми руководствуются участники G20, «Принципы ответственного управления Trustworty AI» (2020), чтобы позволить государствам и другим институциональным органам оценивать разницу между Принципами их законодательства и Принципами, согласованными и принятыми в результате международной координации. По сути, мы сталкиваемся с ситуацией, когда «Группа двадцати» создала конкретные условия, чтобы побудить к сближению законодательств и побудить крупные государства действовать последовательно в соответствии с указанными исходными рамками.

На встрече министров цифровой экономики 22 июля 2020 года были утверждены пять основополагающих принципов, которые лидеры G20 указали в качестве руководящих принципов:

«1- Инклюзивный рост, устойчивое развитие и благополучие:

1.1- Разработка стратегий искусственного интеллекта, основанных на последовательном общесоциальном подходе к разработке и использованию искусственного интеллекта. Такие стратегии могут определять общее видение и общие цели и часто затрагивать несколько принципов ИИ G20. Они также могут предложить направления для секторов, считающихся критически важными для человеческого развития.

1.2- Формулирование национальных планов ИИ, которые определяют государственную политику, инициативы и практики в среднесрочной перспективе, и которые могут устанавливать конкретные цели, включать в себя несколько инструментов политики и опираться на структуры управления с участием многих заинтересованных сторон.

1.3- Составление руководств по ИИ, моделей управления, структур и принципов, которые устанавливают общие требования к надежным системам ИИ. Им может быть полезно собрать и поделиться практическими примерами использования, примерами и передовыми методами.

2- Ориентированные на человека ценности и справедливость:

2.1- Установление этических принципов ИИ, в которых особое внимание уделяется защите прав человека и поощрению справедливости во всех группах общества. Такие принципы могут направлять предприятия и правительства при проектировании, разработке и развертывании ИИ и могут включать в себя как вклад экспертов, так и консультации с общественностью для обеспечения широкой общественной поддержки.

2.2- Подготовка директив и руководств по внедрению ИИ правительствами. Это может включать в себя описание ключевых характеристик технических стандартов ИИ, которые агентства должны учитывать, а также рекомендации по нормативным и ненормативным подходам к технологиям и секторам, поддерживаемым ИИ.

2.3- Составление руководств по внедрению и самооценке. Для практического применения принципов страны в экспериментальном порядке разрабатывают практические рекомендации (например, оценочные списки или инструменты) с заинтересованными сторонами, чтобы лучше определить, где возникнут этические проблемы и как конкретные приложения ИИ могут быть адаптированы для обеспечения ориентированности на человека, справедливости и надлежащего управления. Такие руководства могут также определять лучшие отраслевые практики, на которые могут ссылаться организации.

3- Прозрачность и мотивированность:

3.1- Выпуск директив и руководств по внедрению ИИ, включая автоматизированные процессы принятия решений, и стремление обеспечить совместимость с ключевыми правовыми принципами прозрачности, подотчетности, законности и процедурной справедливости.

3.2- Предоставление руководств по внедрению и самооценке, которые включают отображение ключевых соображений и практик, связанных с развертыванием ИИ, и примеры передовых практик.

4- Надежность и безопасность:

4.1- Рассмотрение надежности, безопасности и защиты в рамках директив и руководящих принципов по внедрению ИИ правительствами и в руководствах для организаций. Это может включать элементы, связанные с управлением рисками, тестированием и постоянным обучением, а также опираться на отраслевые примеры и практики.

4.2- Поощрение НИОКР в практических инструментах для повышения надежности, безопасности и защищенности в системах ИИ.

5- Подотчетность:

5.1- Рассмотрение подотчетности как части директив и руководящих принципов по внедрению ИИ, которые могут включать соображения и практики, связанные со структурами внутреннего управления, а также предоставление отраслевых примеров и практик.

5.2- Поощрение НИОКР в практических инструментах для повышения ответственности в системах ИИ»⁹⁸.

Следует отметить, что G20 представляет аналогичную методологию и цель в отношении политики, которую государствам настоятельно рекомендуется продвигать в области цифровой безопасности. Этот системный подход интегрирован и подкреплен общим обязательством, сформулированным в точной дорожной карте, по определению общих и эффективных показателей для измерения процессов развития цифровой экономики. Во всех случаях, упомянутых до сих пор, для «Группы двадцати» становится важным обсуждение и консультации с международными организациями, основными частными участниками развития и представителями организаций гражданского общества. Это так называемый подход с участием многих заинтересованных сторон, который Группа двадцати давно приняла и организовала в ряд так называемых групп взаимодействия, таких как Business20, Civil20, Think20, Labor20, Youth20, Women20.

Эти группы, помимо представления руководителям своих политических рекомендаций, могут также организовывать параллельные саммиты. Гибкий формат G20 позволил наладить активный и постоянный диалог, как посредством представления исследований и документов, так и посредством прямого участия в дебатах во время встреч стран с развивающейся экономикой, наиболее важных международных организаций и агентств, а также НПО. Участие этих органов в работе G20 с годами росло и отражает уверенность в том, что выход из глобального экономического кризиса и новые вызовы, связанные с устойчивым развитием, требуют вмешательства всего общества.

Заключительный документ, одобренный в сентябре 2020 года Целевой группой по цифровизации B20 — как уже было сказано, органа диалога политических лидеров с бизнес-сообществом — подтверждает общее мнение о том, что оцифровка оказалась мегатенденцией с огромными масштабами. Последствия для политики, экономики и общества: «Цифровизация влияет на все аспекты нашей жизни. Она раздвигает границы человеческих возможностей. Цифровизация может улучшить производство, услуги и торговлю и помочь решить широкий круг задач, охватывающих несколько областей, таких как здравоохранение, сельское хозяйство, транспорт, образование, изменение климата и государственное управление. Однако весь потенциал цифровизации может быть раскрыт только совместными усилиями правительств и бизнеса по смягчению некоторых из присущих ей проблем»⁹⁹.

В заключительных рекомендациях саммиту G20 международное бизнес-сообщество предлагает лидерам мировой экономики, безусловно, работать над продвижением инвестиций в цифровой сектор, но прежде всего, в частности, активизировать сотрудничество для определения общего и действительного система регулирования. В документе есть множество отрывков на этот счет. Например: «Члены G20 должны принять принципы стабильной и предсказуемой регуляторной среды, основываясь на существующих глобальных принципах, чтобы заложить основы глобальной цифровой инфраструктуры и преобразовать их в национальное законодательство»¹⁰⁰.

В документе «Действие политики 1.2», среди прочего, говорится: «Члены G20 должны разработать надежные, устойчивые и совместные киберстратегии против кибератак для частных лиц, ММСП, предприятий и правительств, приняв принципы, способствующие созданию экосистемы доверия, продвигая рекомендуемые минимальные общие международные стандарты кибербезопасности в сотрудничестве с передовой практикой отрасли и стимулы для предприятий, демонстрирующих готовность к кибербезопасности».

«Члены G20 должны увеличить инвестиции в цифровую инфраструктуру, обеспечивая надлежащую государственную и регулирующую политику для сокращения возможностей подключения и разрыва доступа между отдельными лицами, организациями и странами».

«Группа двадцати должна принять принципы, которые способствуют созданию экосистемы доверия с определенными заинтересованными сторонами для усиления стратегий и рамок кибербезопасности для предотвращения, обнаружения и реагирования на инциденты кибербезопасности, а также извлечения уроков из них».

«Члены G20 должны продвигать рекомендуемые минимальные общие международные стандарты кибербезопасности в сотрудничестве с передовой отраслевой практикой с помощью подхода, основанного на оценке риска, который включает встроенные и разработанные элементы управления кибербезопасностью, регулярное и доступное тестирование технологий обеспечения безопасности и штрафы за не устранение уязвимостей кибербезопасности, обеспечение того, чтобы эти стандарты также были реализованы для микро-, малых и средних предприятий (ММСП), чтобы обеспечить киберготовность».

«Группа двадцати должна продвигать подотчетные рамки для защиты конфиденциальности и безопасности данных во всех странах, чтобы сохранить полезное использование ИИ, а риски нарушения конфиденциальности оцениваются и снижаются в соответствии с местными законодательными требованиями»¹⁰¹.

В документе «Действие политики 2.1», среди прочего, говорится: «Группа двадцати должна создать благоприятную и вызывающую доверие нормативную среду для использования ИИ и данных путем гармонизации национальных планов действий, облегчения трансграничного потока данных при соблюдении и продвижении рамок для защиты конфиденциальности и безопасности данных, а также поддержки нормативных требований. песочницы для приложений AI»¹⁰².

Всегда в соответствии с одной и той же необходимостью иметь общую нормативно-правовую базу рекомендации в отношении мер, которые необходимо продвигать в двух конкретных областях, признанных лидерами G20 в качестве стратегических: развитие умных городов и продвижение цифровых навыков. В связи с этим в документе, одобренном «двадцаткой», среди прочего говорится: «Группа двадцати должна поддерживать определение и информирование о том, что представляет собой умный город, и укреплять сотрудничество между всеми, кто участвует в создании и управлении умными городами… Члены Группы двадцати должны определить четкие рамки для защиты конфиденциальности и безопасности данных в разных странах, чтобы преимущества обмена данными между заинтересованными сторонами умных городов могут быть сохранены».

«Группа двадцати должна поддерживать партнерства и платформы высококачественных образовательных программ, которые обучают людей всех стран, регионов, полов, социально-экономического статуса, уязвимых групп и возрастов тому, как использовать цифровые услуги и особенно как защитить себя от дезинформации, онлайн-эксплуатации и насильственный экстремизм»¹⁰³.

G20 и взаимосвязь между мягким и жестким правом

Итак, наступил ли переломный момент? Этот вопрос обоснован наблюдением за тем, что мы в настоящее время отмечаем на мировой арене: в то время как, с одной стороны, геоэкономическая напряженность и новые формы конкуренции растут, с другой стороны, запросы и обязательства по совместным усилиям, направленным на новые процессы глобального развития на основе общей системы принципов, также возрастают. Обязательства, взятые на себя государствами в рамках G20, и эти рекомендации бизнес-сообщества являются ярким примером этой второй тенденции.

К этому вопросу, на наш взгляд, уместно добавить еще один вопрос: какое юридическое значение имеют эти четкие обязательства, взятые на себя государствами на таком важном дискуссионном форуме? Чтобы дать адекватный ответ, полезно помнить, что группа G20, как и другие международные координационные механизмы, например, в странах БРИКС, не относится ни к статуту, ни к учредительному договору, ни к юридически обязывающим решениям.

На таких дискуссионных форумах государства применяют неформальный, неструктурированный подход, при котором актуальны цели конфронтации между лидерами и достижения консенсуса по общим направлениям политики и конкретным решениям. Акты, определенные на этих форумах, такие как рекомендации, резолюции, декларации, руководящие принципы, не имеют обязательной юридической силы и являются частью той правовой продукции, которая относится к так называемому мягкому праву; юридическое производство, совершенно отличное от того, что определяется как твердое право, которое вытекает из договоров, конвенций, признанных обычаев и вместо этого имеет обязательную ценность.

По мнению авторитетного итальянского эксперта Джованни Тарталья Полчини, магистрата, действующего в Италии в качестве юрисконсульта Министерства иностранных дел и участвовавшего в руководстве группой G20 по борьбе с коррупцией, эта фундаментальная характеристика группы G20 действительно вообще не влияет на ценность его действий, потому что «деятельность по определению принципов и стандартов — которые, хотя и не являются обязательными, но представляют собой параметр мягкого права, эталонный ориентир на глобальном уровне — является фактом огромной важности с точки зрения развития международного права. Благодаря в целом трудному поиску консенсуса между странами с различными политическими, экономическими и правовыми системами, высокие принципы G20, тем не менее, приобретают новаторское значение. В некоторых случаях они призваны активно влиять на эволюцию правовых систем стран-членов Глобальный форум и вызывают вертикальные последствия в их соответствующих системах, определяя выбор этих правительств. Но стандарт G20 также характеризуется как динамическая структура с расширяющими возможностями в большем масштабе в смысле повышения уровня ожидаемой однородности среди национальных нормативных баз»¹⁰⁴.

Справедливо, что в международном праве все еще существует четкое различие между источниками обязательных норм (так называемое жесткое право) и источниками необязательных норм (так называемое мягкое право). Но, как утверждает Тарталья Полчини, «сегодня большинство ученых согласны с тем, что граница между мягким и жестким правом стала более размытой. В самом деле дифференциация не является бинарной, но должна рассматриваться как развивающаяся в последовательном континууме»¹⁰⁵. На самом деле, как отмечает итальянский эксперт, важна «способность согласовывать политику по очень деликатным вопросам»¹⁰⁶, цель, которую G20 способна достичь с высокой степенью эффективности. Это эффективный способ апробировать новую многосторонность, которая характерна для международной арены.

На глобальном уровне взаимосвязь между различными кризисными ситуациями — климатическими, медицинскими, экономическими — создала ситуацию, полную огромных рисков для будущего человечества, «рисков необратимого ущерба», как заявляла Организация Объединенных Наций во время обновлений Повестки дня на период до 2030 года для устойчивого развития¹⁰⁷ (GSDR, 2019), показывающей пределы как действий отдельных государств, так и частных операторов и создающая высокий спрос на совместное управление в качестве первого шага в определении новой политики.

Это особенно необходимо, когда становится ясно, что истинная политика глобального восстановления включает в себя совершенствование цифровой системы, распространение ее инновационных услуг, участие граждан в ее преимуществах и возможностях. С точки зрения выделения, например, доступа к Интернету как нового фундаментального права, которое должно быть включено в число принципов конституционного права государства, как это предлагалось в течение некоторого времени в Италии по той простой причине, что теперь цифровые технологии определенно влияет на границу между социальной включенностью и исключением, прогрессом и инволюцией.

Библиографический список

1. B20: Final Policy Recommendations, October 27 2020. [Электронный ресурс] URL: http://www.b20saudiarabia.org.sa.

2. BRICS: Final Declaration, XII Summit, Moscow November 17 2020 [Электронный ресурс] URL: http://www.brics.utoronto.ca/docs/201117-moscow-declaration.html.

3. G20: Final Declaration, Summit, Riyadh, November 22 2020 [Электронный ресурс] URL: http://www.G20.utoronto.ca/2020/2020-g20-digital-0722.html.

4. G20: Ministerial Declaration, G20 Digital Economy Ministers Meeting, July 22 2020 [Электронный ресурс] URL: http://www.G20.utoronto.ca/2020/2020-g20-digital-0722.html.

5. Tartaglia Policini Giovanni: La Presidenza italiana del G20: un’occasione storica per il Paese (The Italian Presidency of the G20: a historic opportunity for the country), in magazine L’EURISPES.IT, Rome, February 22, 2020. [Электронный ресурс] URL: http://www.eurispes.eu

6. UNITED NATIONS: The Future is Now: Science for Achieving Sustainable Development, Global Sustainable Development Report (GSDR) 2019 New York, 11.9.2019 [Электронный ресурс] URL: https://sustainabledevelopment.un.org/globalsdreport/2019.

Глава 2.
РАЗВИТИЕ МЕЖДИСЦИПЛИНАРНОГО ЗНАНИЯ В ОБЛАСТИ ПРАВА И ЭКОНОМИКИ ДЛЯ ЭФФЕКТИВНОГО МЕЖДУНАРОДНОГО СОТРУДНИЧЕСТВА

2.1. Новые патентные процедуры как инструмент повышения надежности патента

Ивлиев Григорий Петрович
кандидат юридических наук,
руководитель Федеральной службы
по интеллектуальной собственности

Алексеева Ольга Ленаровна
кандидат юридических наук,
начальник Центра мониторинга качества
Федерального института промышленной собственности

Ускорение инновационных процессов, быстрая смена технологий в развитых странах заставляют все патентные ведомства мира уделять все большее внимание оптимизации процедур патентования изобретений. Основные решаемые проблемы — сокращение длительных сроков патентной экспертизы и повышение качества выдаваемых патентов.

Длительные сроки патентования, составляющие во многих развитых странах годы, угрозы патентных войн, которые могут завершаться аннулированием выданных патентов, беспокоят всех разработчиков новых технологий, патентующих свои разработки, и снижают авторитет патентных систем.

Аннулирование патентов, которое чаще всего является результатом жесточайшей конкурентной борьбы, нередко обусловлено недостаточной полнотой раскрытия изобретений в описании к патенту и спорами, касающимися сугубо технической стороны изобретения. Патент, выданный с некачественно составленным описанием, как правило, обладает слабой надежностью (устойчивостью) и может быть успешно оспорен.

Решению проблемы сокращения сроков выдачи патентов во всех ведущих ведомствах мира, в том числе и в Федеральной службе по интеллектуальной собственности (Роспатент), способствовало создание систем электронного взаимодействия ведомств с заявителями с одновременным применением электронного документооборота внутри ведомств. Однако использование цифровых технологий позволило сократить эти сроки лишь на несколько месяцев, исключив затраты времени на почтовую пересылку. Другая проблема — длительные сроки рассмотрения заявок, по которым ведомством ведется переписка с заявителем, предшествующая выдаче патента, сохраняет свою актуальность.

Содержание патентной экспертизы состоит в установлении сущности заявляемых на патентование изобретений, достаточности их раскрытия в документах заявки и промышленной применимости, а также свойств, явлений, технических эффектов, проявляющихся при использовании изобретений, в проведении поиска на новизну и изобретательский уровень для целей проверки мировой новизны и изобретательского уровня патентуемого изобретения и собственно в проведении такой проверки. Сущность изобретения в соответствии с требованиями ГК РФ¹⁰⁸ должна быть раскрыта в документах заявки, и в первую очередь в описании изобретения с полнотой, достаточной для осуществления изобретения специалистом в данной области техники.

Необходимость переписки Роспатента с заявителем, предшествующая выдаче патента, как правило, обусловлена необходимостью получения от заявителя дополнительных сведений, касающихся раскрытия изобретения, его технической сущности. Отсутствие запрашиваемых сведений в таких случаях препятствует проведению экспертизы патентоспособности изобретения. Относительно сущности изобретения диалог с заявителем обычно ведется по технически сложным техническим решениям, относящимся к новым, либо смежным областям знаний. Задача сокращения сроков в таких случаях остается трудно решаемой. Составить заявку на технически сложные изобретения, основанные на новом, неизвестном ранее либо недавно открытом принципе работы, либо на изобретения, относящиеся к смежным областям техники, всегда сложно. Проведение патентной экспертизы такой заявки также осложнено. Данные обстоятельства обычно препятствует быстрому и качественному рассмотрению заявки и могут негативно повлиять на надежность выдаваемого патента.

Особенно высока вероятность возникновения затруднений, если патентуемое изобретение будет является результатом междисциплинарных, мультидисциплинарных, трансдисциплинарных либо наддисциплинарных научных исследований (далее междисциплинарные исследования). Например, если изобретение будет относиться к областям конвергентных технологий (нано-, био-, информационно-коммуникационным и когнитивным технологиям). Проведением такого рода исследований занимается, например, Национальный исследовательский центр «Курчатовский институт».

Развитие междисциплинарных научных исследований в современном мире рассматривается в качестве одной из парадигм развития науки. Формированию новых механизмов коллаборации, в том числе международной, в целях развития междисциплинарных исследований посвящено одно из направлений реализации Паспорта Программы фундаментальных научных исследований в Российской Федерации на долгосрочный период (2021–2030 годы), утвержденной распоряжением Правительства Российской Федерации от 31 декабря 2020 года № 3684-р.

Для междисциплинарного подхода характерно то, что он объединяет исследователей из различных дисциплин, позволяет им совместно очертить масштабы проблемы, согласовать методологический подход к организации исследования и проанализировать полученные результаты¹⁰⁹.

Характерным для междисциплинарных исследований является то, что итоговый результат такого исследования, в том числе в виде патентуемого результата интеллектуальной деятельности — изобретения, практически невозможно получить без глубокой интеграции ученых, представляющих различные дисциплины. Можно сказать, что организация междисциплинарного исследования — это коллаборация ученых, специализирующихся в отдельных областях знаний, для достижения общей, поставленной перед ними цели.

Очевидно, что экспертиза патентоспособности изобретений, созданных в рамках междисциплинарных исследований, в идеале требует участия в ее проведении группы экспертов, владеющих знаниями в различных областях техники. Организация проведения такой экспертизы — вызов современным патентным системам, который осознан Роспатентом, и для преодоления которого в России уже сделаны первые шаги.

Летом прошлого года принят Федеральный закон от 31 июля 2020 г. № 262-ФЗ «О внесении изменений в часть четвертую Гражданского кодекса Российской Федерации» (далее Федеральный закон № 262-ФЗ), предусматривающий возможность кооперации экспертов Роспатента с учеными, работающими в различных областях знаний для целей оценки патентоспособности заявляемых на патентование изобретений. Закон вступает в силу с 1 августа 2021 года.

Федеральный закон № 262-ФЗ дополняет установленную ГК РФ процедуру патентной экспертизы, проводимой Роспатентом, новой процедурой, состоящей в проведении российскими учеными, специализирующимися в соответствующих областях знаний, независимого предварительного информационного патентного поиска и предварительной оценки патентоспособности в отношении заявленного изобретения или полезной модели. Указанные поиск и оценка патентоспособности будут проводиться по инициативе заявителя учеными российских научных и образовательных организаций, аккредитованных Роспатентом в качестве организаций, которые обладают соответствующими компетенциями. Федеральным законом № 262-ФЗ предусмотрен учет Роспатентом полученных результатов предварительного информационного патентного поиска и предварительной оценки патентоспособности при рассмотрении заявок на выдачу патента на изобретение (полезную модель) и принятии решения о выдаче, об отказе в выдаче патента, о признании заявки отозванной.

Федеральный закон № 262-ФЗ в части, касающейся проведения предварительного информационного поиска и предварительной оценки патентоспособности патентуемых изобретений и полезных моделей силами организаций, не уполномоченных принимать решение о выдаче национального патента, но обладающих кадровым потенциалом, способным выполнять работу по поиску и экспертизе, базируется на принципе разделения труда и патентной кооперации, широко применяемом в международном патентном праве. Это принцип предусматривает использование для принятия решения по заявке результатов работы двух структур, способных выполнять однотипную работу по проведению поиска и экспертизы. При этом одна (первая) организация выполняет предварительную работу — информационный патентный поиск и экспертизу патентоспособности, результаты которой впоследствии принимаются во внимание второй организацией, уполномоченной принимать решение по заявке (патентным ведомством) с учетом как результатов, полученных первой организацией, так и с учетом результатов своего собственного поиска и своей экспертизы.

Организация процесса экспертизы по описанной схеме обеспечивает повышение качества экспертизы и выдачу более надежных патентов за счет синергетического эффекта от использования результатов двух поисков и двух оценок патентоспособности при принятии решения по заявке.

Принцип разделения труда и патентной кооперации выражает современные мировые тенденции развития сферы предоставления правовой охраны изобретениям, которые состоят в использовании патентными ведомствами при проведении оценки новизны, изобретательского уровня и промышленной применимости изобретений результатов поиска и экспертизы, проведенных квалифицированными специалистами других патентных ведомств или специализированных организаций.

Разработке проекта Федерального закона № 262-ФЗ предшествовало изучение специалистами системы Роспатента международного и зарубежного опыта патентной кооперации и целей, преследуемых такой кооперацией.

В международной практике возможность учета результатов предшествующего информационного поиска и оценки патентоспособности, проведенных одним из ведомств, в работе другого ведомства, принимающего решение о выдаче патента, впервые была предусмотрена в Договоре о патентной кооперации (далее также Договор РСТ). Аналогичный принцип реализуется в двусторонних и многосторонних соглашениях между патентными ведомствами в рамках программ ускоренного патентного делопроизводства (Patent Prosecution Highway — Программы PPH).

Международная патентная кооперация зародилась как система, базирующаяся на положениях Договора РСТ, под эгидой Всемирной организации интеллектуальной собственности (ВОИС) в целях упрощения и удешевления процедур зарубежного патентования. Заявители, применяющие процедуры системы РСТ при зарубежном патентовании, получают значительные преимущества по сравнению с другими заявителями, патентующими свои разработки в тех же странах по традиционной процедуре зарубежного патентования, предусмотренной Парижской конвенции по охране промышленной собственности.

Публикации ВОИС связывают создание Договора о патентной кооперации с вызовами экономики и политики, нацеленными на расширение рынков сбыта и развитие международного сотрудничества.

Первая независимая конференция по разработке Договора о патентной кооперации состоялась в феврале 1967 года в Гааге. На конференцию были приглашены 6 государств: Франция, Западная Германия, Япония, СССР, Великобритания и США.

В результате активной работы над проектом договора на Дипломатической конференции, проходившей с 25 мая по 19 июня 1970 года в Вашингтоне, Договор о патентной кооперации был открыт для подписания и вступил в силу 1 июня 1978 года. В настоящее время количество стран — участников РСТ составляет 153 государства.

Суть процедур прохождения международной заявки с момента ее подачи и до принятия решения об охраноспособности заявленного изобретения состоит в том, что они разделены на две фазы: международную и национальную.

На международной фазе по каждой заявке в обязательном порядке проводится международный патентный поиск, осуществляется ее публикация, и, по желанию заявителя, может быть проведена международная предварительная экспертиза по правилам, установленным Договором РСТ.

На национальной фазе в каждом государстве, на территории которого заявитель заинтересован в охране своего изобретения, заявка рассматривается в соответствии с нормами национального патентного законодательства данного государства. В одних странах проводится полноценная проверочная экспертиза, по существу, включающая полноценный информационный поиск на мировую новизну (Россия, США, Япония и др.). В других, преимущественно наименее развитых и некоторых развивающихся странах, решение о соответствии заявленного изобретения установленным условиям патентоспособности и выдача патента могут осуществляться по явочной процедуре, т. е. без проведения экспертизы патентоспособности изобретения по существу.

Договор РСТ дает возможность получить патентную охрану за пределами отдельно взятого государства наиболее удобным, рентабельным и эффективным способом, поскольку заявителю для одновременного испрашивания патентной охраны своего изобретения в государствах-участниках PCT достаточно подать одну «международную» заявку по процедуре РСТ в одно патентное ведомство («получающее ведомство») на одном языке. Это становится возможным благодаря тому, что согласно Договору РСТ международная заявка, в отношении которой установлена дата международной подачи, имеет силу правильно оформленной национальной заявки в каждом указанном государстве. В противном случае заявителю пришлось бы подавать столько заявок в национальные ведомства, сколько государств представляют для него интерес с точки зрения обеспечения охраны изобретения.

По каждой международной заявке Договором РСТ предусмотрено обязательное проведение международного поиска с подготовкой сообщения о патентоспособности с учетом выявленных в результате поиск источников информации, и, по желанию заявителя, возможно проведение полной международной предварительной экспертизы. В результате заявителю предоставляется возможность на основании информации, содержащейся в отчете о международном поиске с сообщением, и, если заявлено, в результатах международной предварительной экспертизы, оценить целесообразность дальнейшего патентования своего изобретения в других странах до того, как от него потребуется оплата национальных пошлин, составляющих значительную часть расходов при патентовании.

Преимущество системы РСТ, связанное с проведением международного поиска, состоит в том, что проведение международного поиска является обязательным в отношении поданной международной заявки, и осуществляется на международной фазе рассмотрения заявки. Осуществляется такая процедура выбранным заявителем международным поисковым органом. Необходимо отметить, что для получения статуса международного поискового органа ведомству необходимо соответствовать критериям, установленным Договором РСТ.

Двухэтапное прохождение заявки позволяет уже после получения результатов международного поиска отсеять непатентоспособные объекты, предоставляя заявителю возможность не только рассмотреть вопрос целесообразности дальнейшего патентования своей разработки, но и (и это главное) возможность корректировки своих притязаний, что позволяет ускорить рассмотрение заявки на национальной фазе и что является также преимуществом системы патентной кооперации.

Преимущества системы РСТ для заявителей по сравнению с традиционной процедурой зарубежного патентования в рамках Парижской конвенции по охране промышленной собственности делают систему РСТ все более популярной и востребованной среди заявителей.

Однако преимущества имеют не только заявители, но и национальные патентные ведомства.

Система РСТ упрощает деятельность национальных ведомств, поскольку к моменту перехода международной заявки на национальную фазу она уже прошла экспертизу на предмет соответствия формальным требованиям, по ней проведен международный поиск, и в ряде случаев, международная предварительная экспертиза. К отчету о международном поиске теперь прикладывается сообщение о патентоспособности изобретения. В результате в национальном ведомстве экспертиза по существу может быть в значительной степени сокращена или вообще не проводиться. Очевидно, что такая возможность для слабо развитых и некоторых развивающихся стран позволяет существенно сократить затраты как заявителей, так и ведомств на проведение экспертизы по существу.

Ведомства развитых стран также получают преимущества от системы РСТ в связи с наличием в деле заявки отчета о поиске и заключения о результатах проверки патентоспособности изобретения.

При рассмотрении заявки на национальной фазе эксперту национального патентного ведомства доступны результаты работы международного поискового органа. Такие результаты, как правило, облегчают работу эксперта по рассмотрению заявки, позволяют более детально и объективно рассмотреть заявленное решение и дополнительный поиск информации из уровня техники проводить только в случае необходимости, например, если при переводе на национальную фазу заявителем скорректированы притязания.

По этой причине национальные патентные ведомства снижают установленный размер пошлины за проведение экспертизы по существу по международным заявкам по сравнению с размером пошлины, установленным для проведения экспертизы по существу по национальным заявкам.

Важно, что несмотря на наличие отчета о международном поиске и результатов оценки патентоспособности система РСТ не влияет на независимость экспертизы в национальном ведомстве. Эксперт национального ведомства вправе провести дополнительный поиск с нахождением новой ссылки и провести оценку патентоспособности изобретения по-иному. Дополнительный поиск проводится всегда ведомствами, применяющими проверочную систему выдачи патентов, особенно в случаях, когда международная заявка переводится на национальную фазу с измененной формулой изобретения.

По сути, двухэтапная система предоставления правовой охраны изобретениям позволяет сократить сроки проведения экспертизы по существу на национальной фазе и повысить надежность выдаваемых патентов за счет разделения труда экспертов, которые проводят информационный поиск на международной фазе рассмотрения заявки, и экспертов, которые собственно принимают решение о предоставлении правовой охраны заявленному изобретению на национальной фазе.

В Роспатенте при рассмотрении международных заявок, поданных по процедуре РСТ, и переведенных на национальную фазу, в том числе как заявок на изобретения, так и заявок на полезные модели, эксперты ФИПС Роспатента принимают во внимание документы, подготовленные международным поисковым органом и органом международной предварительной экспертизы, в том числе отчет о поиске, сообщение о патентоспособности и заключение Международной предварительной экспертизы. При наличии в заявке, переведенной на национальную фазу, отчета о международном поиске или заключения экспертизы, подготовленного одним из международных поисковых органов в соответствии с международными договорами Российской Федерации, размер пошлины за проведение экспертизы по существу уменьшается на 10% в отношении тех изобретений, применительно к которым проведен информационный поиск. Незначительное снижение размера пошлины по международным заявкам обусловлено тем, что по международным заявкам, переведенным на национальную фазу, Роспатентом в обязательном порядке проводится повторный информационный поиск для целей проверки патентоспособности патентуемого изобретения. Если поиск на международной фазе проводился в англоязычном, испаноязычном и т. п. международном поисковом органе, особое внимание при проведении поиска на национальной фазе в Роспатенте уделяется поиску по русскоязычным фондам. Если поиск на международной фазе проводился в Роспатенте как в международном поисковом органе, то на национальной фазе, как правило, поиск и экспертиза проводятся другим экспертом или под особым контролем руководства экспертного подразделения. В целом сложившийся порядок рассмотрения международных заявок на изобретения на национальной фазе способствуют повышению качества выдаваемого патента.

На принципе международной патентной кооперации и международном разделения труда экспертов базируется также система PPH, которая была разработана в связи с ростом сроков рассмотрения заявок на изобретения в ведущих патентных ведомствах мира, в том числе ростом сроков рассмотрения международных заявок, переведенных на национальную фазу. Инициатива PPH получила название «Ускоренное патентное делопроизводство» (Patent Prosecution Highway — PPH). Она была нацелена на сокращение сроков получения патентной охраны.

Программа PPH основана на принципе разделения труда между экспертами патентных ведомств разных стран, участвующих в этой программе, в случае рассмотрения ими одной и той же заявки, поданной в патентное ведомство каждой из этих стран в рамках зарубежного патентования. Главная особенность программы PPH — это предусмотренная программой возможность использования сведений о результатах экспертизы заявки на выдачу патента на изобретение, проведенной экспертами патентного ведомства первой подачи заявки (ВПП) или того ведомства, которое уже провело экспертизу по существу данной заявки (так называемое ведомство ранней экспертизы — ВРЭ), при рассмотрении аналогичной заявки на изобретение экспертами патентного ведомства второй подачи заявки (ВВП) или ведомства, которое проводит экспертизу позже, так называемое ведомство поздней экспертизы (ВПЭ). Одним из преимуществ этой программы для заявителей стало установление предельного срока на рассмотрение заявки по существу — шесть месяцев с даты удовлетворения ходатайства о проведении экспертизы по существу.

Следует отметить, что РРН, как и РСТ, не влияет на независимость экспертизы в каждом ведомстве, т. е. эксперт другого ведомства может провести дополнительный поиск с нахождением новой ссылки и провести оценку патентоспособности изобретения по-иному. На практике это происходит не всегда, поскольку идея программы с позиции патентных ведомств как раз и состоит в разгрузке экспертов по принципу международного разделения труда в случае рассмотрения участвующими в программе патентными ведомствами одной и той же заявки.

Первый проект реализовывался с июля 2006 года и закончился заключением в июле 2008 года соглашения между Патентным ведомством США (USPTO) и Патентным ведомством Японии (JPO) о реализации программы РРН на постоянной основе. В сентябре 2008 года к этой программе подключилось Европейское патентное ведомство.

Процедурой PPH можно воспользоваться в том случае, если заявителем получен патент в ВПП/ВРЭ или ВПП/ВРЭ установлено соответствие условиям патентоспособности хотя бы одного пункта формулы изобретения. Необходимо отметить, что признание ВПП/ВРЭ хотя бы одного пункта формулы изобретения соответствующим условиям патентоспособности дает заявителю большую правовую определенность и предсказуемость результата в ВВП/ВПЭ по сравнению с обычной заявкой, которая не рассматривается в рамках программы PPH. Кроме того, в связи с тем, что при проведении экспертизы по заявке в ВВП/ВПЭ, по которой проведена экспертиза по существу в ВПП/ВРЭ, эксперт использует всю дополнительную информацию, включая проведенный информационный поиск и переписку с заявителем, проведенные ВПП/ВРЭ, за счет чего срок рассмотрения заявки при подаче ее в ВВП или ВПЭ существенно сокращается. Так, например, по данным JPO, по состоянию на декабрь 2018 года рассмотрение заявок по программе PPH позволило добиться существенного сокращения сроков направления первого документа экспертизы по существу, а именно с 10,7 месяцев до 2,7 месяцев, и сроков принятия окончательного решения с 28,1 месяцев до 5,1 месяцев.

Можно сказать, что участие в программе РРН обеспечивает повышение качества экспертизы с получением более надежных патентов в каждой стране-участнице за счет синергетического эффекта от использования результата работы предыдущего эксперта последующим экспертом, причем РРН гарантирует значительно более высокое качество экспертизы, чем может обеспечить одно национальное ведомство.

Роспатент присоединился к программе PPH в 2009 году, заключив соглашение с патентным ведомством Японии (8 мая 2009 года) и патентным ведомством Республики Корея (2 ноября 2009 года). В настоящее время Роспатент является участником более чем 10 двусторонних соглашений, основу которых составляет система РРН, причем круг этот постоянно расширяется.

В 2010 году программа PPH получила свое развитие в виде процедуры PCT-PPH, которая позволила использовать в ускоренном патентном делопроизводстве продукты системы PCT. Суть этой программы заключается в том, что вместо решения ВПП возможно использовать рабочий продукт, полученный при рассмотрении заявки на международной фазе, а именно:

– письменное сообщение Международного поискового органа;

– письменное сообщение Органа международной предварительной экспертизы

или

– заключение Международной предварительной экспертизы, в котором установлена патентоспособность по крайней мере одного независимого пункта формулы изобретения заявки РСТ.

Популярность программы PPH, в основе которой лежит международное разделение труда, обусловлена такими ее преимуществами перед системой PCT, как:

– значительное сокращение времени рассмотрения заявки в зарубежных ведомствах за счет снижения трудозатрат на информационный поиск и экспертизу;

– значительное сокращение времени на получение патента на изобретение в зарубежных странах;

– сокращение расходов заявителя на патентование изобретения в зарубежных странах;

– сокращение для ВВП/ВПЭ количества запросов экспертизы, подготовка ответов на которые требует затрат;

– значительно более высокое качество экспертизы, чем может обеспечить одно национальное ведомство