Н.А. Шабельникова

Деятельность правоохранительных органов по борьбе с преступностью на дальнем востоке России в 1920-е годы

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.9

ББК 88.4

Ш12

Автор:

Шабельникова Н. А.

Рецензенты:

Сонин В. В., доктор исторических наук, профессор;

Романова Л. И., доктор юридических наук, профессор.

В монографии на основе широкого круга источников анализируется исторический опыт деятельности правоохранительных органов по борьбе с преступностью на Дальнем Востоке России в 1920-е годы. В работе рассматриваются условия развития, состояние и динамика преступности в регионе, исследуются особенности противодействия антигосударственным преступлениям, анализируется процесс становления административно-правовой охраны общественного порядка и меры пресечения преступности.

УДК 343.9

ББК 88.4

© Шабельникова Н. А., 2016

© ООО «Проспект», 2016

Введение

В настоящее время борьба с преступностью вышла далеко за рамки национальных границ и превратилась в одну из глобальных проблем современности. К сожалению, в России, несмотря на принимаемые меры, заметны очень небольшие шаги к улучшению криминогенной ситуации. Вместе с тем в нашей стране, и в частности на Дальнем Востоке, был накоплен значительный положительный опыт деятельности правоохранительных органов в сложной экономической и политической ситуации и борьбе с преступностью. Одним из таких периодов являются 1920-е гг.

Тяжелая социально-экономическая обстановка и разруха после окончания Гражданской войны и интервенции на Дальнем Востоке, слабый кадровый состав правоохранительных органов, доступность оружия, произвол и беззаконие властей и на этом фоне резкое обострение криминогенной ситуации во многом схожи с проблемами дня сегодняшнего.

На формирование правоохранительных органов значительное влияние оказали особенности развития региона: большая территория Дальнего Востока при слабой заселенности; громадная протяженность сухопутной границы с Китаем и исторически сложившаяся зависимость дальневосточного рынка от китайского; слабость промышленного развития региона и малочисленность рабочего класса; высокие показатели роста преступности и др. Многие из этих особенностей развития региона сохраняются и в настоящее время.

Актуальность исследования определяется тем, что в связи с открытием доступа к ранее «закрытым» документам и источникам периода 1920-х гг. появилась возможность с учетом новых исторических фактов дополнить, а в некоторых случаях и воссоздать заново историю специализированных органов, ведущих борьбу с преступностью. Кроме того, изучение истории правоохранительных органов позволяет использовать накопленный опыт в формировании у сотрудников таких необходимых качеств, как высокая личная ответственность, мужество, самоотверженность, принципиальность и справедливость, бескорыстие, бдительность, гуманное отношение к человеку, непримиримость в борьбе с преступностью, строгое соблюдение законности.

Одной из важнейших задач реформирования российского общества на современном этапе является укрепление органов внутренних дел, реальное повышение их роли в осуществлении государственной власти, обеспечении общественного порядка и безопасности в регионах. Для успешного осуществления этой задачи необходимо в полной мере учитывать опыт деятельности правоохранительных органов на различных исторических этапах развития страны. Было бы неправильно идеализировать, переоценивать роль и место органов внутренних дел в государственной структуре общества. Но нельзя и недооценивать их деятельность, игнорировать многообразные уроки истории. В этих условиях представляется необходимым и возможным исследование деятельности правоохранительных органов по борьбе с преступностью на Дальнем Востоке России в 1920-е гг.

Первый шаг в исследовании был сделан в начале 1920-х гг. Большинство работ опубликовано в виде небольших статей, основанных на воспоминаниях практических работников милиции и посвященных годовщинам образования правоохранительных органов (публикации И. Петкара, Д. И. Курского, А. В. Бразкевича и др.)¹.

В 1920-е — начале 1930-х гг. историография рассматриваемой проблемы еще не сложилась. Изучение истории правоохранительных органов в этот период не велось. Общесоюзные работы имели в основном пропагандистский, информационный, отчетный характер, что снижало общую научную значимость трудов. Эти недостатки можно объяснить и отсутствием публикаций архивных материалов. Однако главной и основной причиной того, что первый опыт научного осмысления начального этапа развития правоохранительных органов был приостановлен, явилось формирование командно-административной системы и последовавшей вслед за этим коренной реорганизации правоохранительных органов.

К началу 1930-х гг. сложились научные кадры историков и были сформированы первые государственные архивы, однако это не оказало, к сожалению, серьезного влияния на изучение истории правоохранительных органов. В 1931 г. прекратилось издание журнала «Административный вестник», что почти полностью исключило возможности публикации работ по вопросам истории правоохранительных органов. В 1930–1940-е гг. крупных исследований не проводилось. Исключения составляли юбилейные статьи и воспоминания ветеранов правоохранительных органов, прошедшие строгую цензуру. Научное изучение истории правоохранительных органов было значительно замедлено, сказались не только запретительные меры, но и режим секретности в их работе.

Несмотря на небольшое количество публикаций в 1930–1940-е гг., а также недостатки в исследовательской работе — сужение источниковой базы и применение политических штампов, работы этих лет имели ряд достоинств, утраченных впоследствии. В частности, ряд авторов рассматривал так называемые кулацкие выступления как крестьянское движение, что было отвергнуто в дальнейшем. К 20-летию НКВД вышли юбилейные издания, в которых прослеживалась преемственность ВЧК–ОГПУ–НКВД².

Изучение истории правоохранительных органов на основе источников и архивных данных начинается с середины 1950-х гг. и продолжается по настоящее время. Предпринятые попытки объективного исследования были затруднены отсутствием доступа к большинству источников по причине ограниченной гласности, а также недоступности для большинства историков фондов архивов НКВД. Тем не менее по истории правоохранительных органов были написаны монографии, диссертации, научные статьи. Значительный вклад в изучение истории органов внутренних дел был внесен и дальневосточными учеными.

Наследие В. И. Ленина в основном использовалось в качестве теоретической и методологической базы проводимых научных изысканий³.

Одна из наиболее многочисленных групп исследований периода 1950–1980-х гг. — работы, освещающие партийное руководство деятельностью органов внутренних дел. А. Ф. Андреевым, В. В. Новиковым, П. Ф. Николаевым, Г. Е. Петуховым и др. анализируются проблемы руководства партией органами внутренних дел⁴. Наибольшая их часть создана на материалах республиканских, региональных, краевых, областных партийных организаций⁵. Формы и методы партийного руководства деятельностью правоохранительных органов, проанализированные предшественниками, следует рассматривать как часть исторического процесса, особый этап в их становлении.

Значительную группу научных публикаций составляют монографии, сборники статей и диссертационные исследования, рассматривающие становление правоохранительных органов бывших союзных республик⁶ и регионов страны⁷. Следует отметить, что история региональных органов изучена неравномерно, наибольшее количество исследований относится к московскому и ленинградскому УНКВД разных лет и сфер деятельности⁸.

В настоящее время историческая наука располагает рядом специальных работ, посвященных исследованию истории правоохранительных органов в общероссийском плане. В этом направлении большой интерес представляют работы С. В. Биленко, Н. П. Максименко, М. И. Еропкина, Р. С. Мулукаева, А. Я. Малыгина, В. И. Полубинского и др.⁹, в которых на основе широкого круга источников показан сложный процесс организации специализированных органов в стране, их первые шаги, деятельность в годы Гражданской войны и иностранной военной интервенции, в период проведения новой экономической политики и т. д.

Особое место в этой группе исследований занимает двухтомный труд «История советской милиции», юбилейное издание «Милиция: история и современность (1917–1987)», посвященные 70-летию создания органов правопорядка, «История органов внутренних дел Советского государства», «ФСБ России. Правовое регулирование деятельности Федеральной службы безопасности по обеспечению национальной безопасности Российской Федерации»¹⁰. В этих работах, написанных коллективом авторов, рассмотрены структура, кадровое обеспечение правоохранительных органов, формы и методы борьбы с преступностью и охраны общественного порядка, международное сотрудничество. Однако в данных трудах получили освещение, как правило, успехи и достижения правоохранительных органов.

В 1990–2000-е гг. был издан ряд монографий и учебных пособий, в которых предприняты попытки показать процессы становления правоохранительных органов с учетом новых подходов и оценок исторических событий¹¹. Труды исследователей основаны на архивных источниках, содержат ценный фактический материал. Однако существенным недостатком отдельных публикаций является порой ничем не оправданная ведомственная замкнутость, ограниченность тиражей, недоступность широкому кругу лиц.

Некоторые аспекты деятельности правоохранительных органов рассмотрены в работах И. А. Исаева, К. Ф. Гуценко, А. Г. Братко¹². Значительным вкладом в историю органов НКВД явилось издание справочников «Лубянка. ВЧК–ОГПУ–НКВД–НКГБ–МГБ–КГБ. 1917–1960» и «Кто руководил НКВД, 1934–1941»¹³. В них впервые приводятся сведения о структуре ведомства, важнейшие приказы, биографические данные о наркомах (министрах) внутренних дел СССР и их заместителях. Особенности формирования специализированной службы в условиях становления советского государства стали предметом обсуждения на научно-практических конференциях «Исторические чтения на Лубянке»¹⁴.

Закономерным этапом в накоплении опыта изучения и анализа истории правоохранительных органов стала практика издания библиографических сборников. В указателях трудов систематизирована литература по истории становления и развития государственного аппарата НКВД — МВД эпохи советского и постсоветского периодов¹⁵. На основе широкого круга источников показан сложный процесс организации и деятельности специализированных служб в годы Гражданской войны и иностранной военной интервенции, в период проведения новой экономической политики¹⁶.

Положительным явлением 1990–2000-х гг. стало появление публикаций целого ряда работ зарубежных авторов, прежде недоступных российскому читателю, — Д. Боффа, Н. Верта, Э. Карра, Р. Конквеста, Д. Хостинга и др.¹⁷ Хотя авторы не ставили своей целью специально исследовать деятельность органов НКВД (милиции) в период 1920-х гг., в их работах прослеживается стремление к объективному описанию общей политической и экономической ситуации в стране, сложившейся с утверждением всевластия партийно-государственной номенклатуры во главе с И. В. Сталиным. Деятельность же правоохранительных органов в исследованиях указанных иностранных авторов представлена недостаточно и односторонне, в связи с чем может сложиться ошибочное мнение, что, помимо репрессий, НКВД не выполнял никаких других функций, таких как борьба с бандитизмом, уголовной преступностью, охрана общественного порядка.

Таким образом, ученые уделяют значительное внимание истории правоохранительных органов, особенно в современный период, так как проблема общественной безопасности и необходимость борьбы с возросшим уровнем преступности побуждает их изучать и анализировать деятельность государственных структур в этом направлении. Но если вопросы общего характера находят освещение в трудах политологов, историков, социологов, правоведов¹⁸, то проблемы государственных структур, обеспечивающих безопасность общества, пока остаются недостаточно исследованными. Особенно это относится к вопросам специфики организации и деятельности правоохранительных органов регионов, удаленных от центра.

История правоохранительных органов Дальнего Востока привлекала внимание представителей различных специальностей и профессий, в том числе сотрудников и ветеранов органов внутренних дел, работников архивных учреждений и музеев, преподавателей вузов и ученых-исследователей. С начала 1950-х гг. и до настоящего времени исследователями предпринимаются попытки проанализировать особенности организации милиции на Дальнем Востоке.

Особую группу научных публикаций составляют труды историков и историков-правоведов, рассматривающих работу дальневосточной милиции на различных исторических этапах. Отдельные аспекты создания и развития органов милиции, их борьбы с бандитизмом, контрабандой и уголовной преступностью в изучаемый период нашли отражение в статьях, монографиях, диссертационных исследованиях Т. С. Исаевой, А. А. Берлякова, В. С. Шеронова, Р. А. Воробьева, И. А. Вайнштейна, В. Н. Фомина, П. П. Худякова, С. Ф. Феоктистова¹⁹. Ученые изучали вопросы становления аппарата НКВД и ОГПУ, совершенствование его организационно-правовой основы, систему профессиональной подготовки кадров, а также анализировали формы и методы партийного руководства органами внутренних дел. Рассматриваемые проблемы нашли применение в практической деятельности — были изданы учебные пособия для вузов системы МВД²⁰.

Среди работ дальневосточных историков следует обратить особое внимание на труды В. В. Сонина²¹. В его исследованиях осуществлен целостный и всесторонний анализ государственно-правовой системы ДВР, определены место и роль различных звеньев этой системы, в том числе народной милиции. В многоплановых работах В. В. Сонина рассматриваются история становления ДВР, закономерности формирования общереспубликанской правовой системы и особенности социально-политической сущности ДВР. Для изучения исследуемой нами проблемы немаловажное значение имеет точка зрения В. В. Сонина на становление юридического механизма борьбы с преступностью на Дальнем Востоке.

Целостное представление о геополитической и социально-экономической ситуации, сложившейся в Дальневосточном регионе в изучаемый период, дают работы дальневосточных историков А. Т. Мандрика, С. М. Стасюкевич, И. Д. Саначева²², в которых анализируются особенности строительства «государственного социализма», новой экономической политики, проблемы социально-экономического развития амурской доколхозной деревни. Ценные сведения по социальной структуре амурского крестьянства представлены в работе Н. А. Шиндялова «О классовой структуре амурского крестьянства (1922–1926 гг.)»²³, имеющей важное значение для анализа преступности на Дальнем Востоке.

В работах специалистов в области истории Дальнего Востока, авторов многочисленных публикаций по проблемам дальневосточной деревни в 1920-е гг. Е. А. Лыковой и Л. И. Проскуриной²⁴, наряду с анализом аграрного вопроса в социально-экономической жизни в изучаемый период, содержатся данные о причинах и масштабах крестьянских восстаний, репрессиях по отношению к крестьянству органов милиции, ОГПУ, судебной системы и государства в целом. Изучению репрессивной политики по отношению к дальневосточному крестьянству, в том числе и деятельности органов НКВД, были посвящены статьи В. Г. Макаренко, В. Н. Карамана²⁵.

Исследованию принудительной миграции и переселения на Дальний Восток СССР, условий жизни спецпереселенцев в Приамурье, судебных репрессий в период хлебозаготовительной кампании 1929–1930 гг., особенностей формирования пенитенциарной системы в 1920-е гг., архивных документов о политических репрессиях на Дальнем Востоке посвящены работы Е. Н. Чернолуцкой, А. П. Деревянко²⁶.

Серьезным научным исследованием, вышедшим в начале 1970-х гг. и не потерявшим свою актуальность до настоящего времени, является монография В. С. Флерова «Дальний Восток в период восстановления народного хозяйства»²⁷. В работе на основе привлечения широкого круга источников раскрываются особенности процесса советизации Дальнего Востока, рассматривается создание ревкомов и их многогранная деятельность. В работе содержится богатейший фактический материал по деятельности банд на территории Дальнего Востока, крестьянским восстаниям и др. Отход от идеологизированности исторического процесса позволяет по-новому взглянуть на поставленные В. С. Флеровым проблемы, и хотя деятельность органов милиции специально не рассматривается, историографическая ценность данного исследования нисколько не уменьшается. А в связи с отсутствием доступа к некоторым фондам Российского исторического архива Дальнего Востока значимость монографии возрастает многократно.

В публикациях дальневосточных ученых, изучавших особенности становления и деятельности Дальневосточной республики: Э. В. Ермаковой, А. И. Крушанова, В. В. Сонина, Б. И. Мухачева, П. П. Худякова, В. Н. Фомина, А. А. Берлякова, В. С. Шеронова²⁸ — нашли отражение проблемы историографии Дальневосточной республики, борьбы дальневосточных частей особого назначения против бандитизма и преступности, подготовки профессиональных кадров народной милиции, обеспечения законности и правопорядка в ДВР. Этот фактический материал, несмотря на то, что он относится непосредственно к предшествующему периоду изучаемой проблемы, важен для понимания процессов формирования органов милиции на Дальнем Востоке в 1920-е гг.

Н. И. Коваленко, Е. В. Гамерман, Н. Б. Кудрявцев, А. В. Чернявский²⁹ анализируют деятельность органов милиции в процессе выполнения непосредственных задач по охране общественного порядка и борьбе с преступностью. При этом особое внимание уделяется исследованию рецидивов бандитизма на Дальнем Востоке в начале 1920-х гг., истории борьбы с наркоманией, проблеме становления уголовного розыска и др.

При всей значимости изданных в 1950-е — начале 1990-х гг. работ необходимо заметить, что для всех был характерен стандартный подход: героизация деятельности правоохранительных органов, преувеличение роли коммунистической партии в ее строительстве и жизнедеятельности. Исследователи не затрагивали анализ условий и причин развития преступности в стране, так как это противоречило официальной теории об отмирании ее по мере строительства социализма. Исключение составляет диссертационное исследование П. П. Худякова³⁰, в котором дан анализ деятельности дальневосточной милиции по борьбе с уголовной преступностью.

В работах ученых Дальнего Востока делалась попытка систематизации преступности на «уголовную» и «политическую», при этом основное внимание уделялось изучению «уголовной» преступности. Особую ценность представляют публикации 1990–2000-х гг., положившие начало переосмыслению многих проблем и сложившихся концепций. В работах получили освещение отдельные аспекты истории НКВД и ОГПУ: создание рабоче-крестьянской милиции Приамурья и ее деятельность по охране общественного порядка; особенности становления и основные направления работы милиции Забайкалья и др.³¹ Исследователями Дальнего Востока была заложена основа для дальнейшего изучения истории правоохранительных органов.

Таким образом, обобщение литературы по истории правоохранительных органов, изданной за период с 1920-х гг. по настоящее время включительно, показывает: накоплен большой фактический и научный материал. В научный оборот было введено много (особенно в 1990-е гг.) исторических источников, ранее недоступных исследователям. Однако следует отметить, что деятельность правоохранительных органов по борьбе с преступностью на Дальнем Востоке в 1920-е гг. изучена недостаточно. Требуется более глубокое осмысление исторического опыта деятельности правоохранительных органов, научный анализ и критический подход к оценке имеющихся исследований, поиск новых источников.

Источниковой основой в изучении и обобщении деятельности правоохранительных органов по борьбе с преступностью на Дальнем Востоке России в 1920-е гг. явились опубликованные и неопубликованные источники: архивные материалы, постановления правительства СССР и РСФСР; изданные законы и распоряжения правительства ДВР, Дальревкома, Далькрайисполкома; сборники постановлений губернских исполкомов (ревкомов), партийных конференций и пленумов; стенограммы съездов административно-милицейских работников; документальная публицистика и мемуары; документы, хранящиеся в фондах музеев милиции, периодические издания советских и партийных органов и др. Несмотря на определенную неполноту обобщающих сведений, привлеченный автором источниковый материал имеет разноплановый характер и содержание, является основой для решения поставленных в монографии задач.

Научная новизна исследования во многом определяется целостным подходом к проблеме и новизной источниковой базы. Цель монографии состоит в том, чтобы на основе системного подхода к изучению и анализу научной литературы, архивных документов и опубликованных источников обобщить опыт деятельности правоохранительных органов по борьбе с преступностью на Дальнем Востоке России.

При этом ряд аспектов темы требует специального изучения. В монографии рассматриваются особенности преступности в дальневосточном регионе, изучаются условия развития, состояние и динамика преступности на Дальнем Востоке в 1920-е гг. Деятельность дальневосточных правоохранительных органов по борьбе с преступностью анализируется через исследование двух аспектов: 1) изучается противодействие антигосударственным преступлениям; 2) дается общая характеристика охраны правопорядка и мерам уголовно-правового воздействия на преступность.

Практическая значимость работы заключается в том, что в условиях реализации федеральной программы борьбы с преступностью, реорганизации органов внутренних дел, возрастания их роли в обеспечении правопорядка и общественной безопасности граждан, представляется возможным использовать обобщенный в исследовании опыт для подготовки органов внутренних дел к действиям в условиях усложнений криминогенной ситуации, в практической деятельности по охране общественного порядка. Материалы исследования могут быть полезны в учебном процессе учебных заведений системы МВД, в воспитательной работе с сотрудниками управлений внутренних дел Дальнего Востока.

Глава I.
Особенности преступности в Дальневосточном регионе в 1920-е гг.

1.1. Условия развития преступности

Состояние преступности и общественного порядка напрямую связано с противоречиями общественного развития. Ухудшению криминогенной обстановки в стране в политической сфере способствовали трудности переходного периода, связанного с особенностями формирования «власти Советов», долгая Гражданская война и иностранная военная интервенция. В экономической сфере — передел собственности, падение производства, сокращение рабочих мест и разбалансированность хозяйственного комплекса. В социальной сфере — неравенство различных слоев населения, продолжающееся обнищание основной массы населения, резкое изменение общественного положения лиц, потерявших работу, утрата привычных нравственных ориентиров и ценностей.

Формирование преступного мира на Дальнем Востоке находилось в прямой зависимости от геополитического и экономического развития региона.

Огромная площадь Дальнего Востока значительно превышала по своим размерам всю центральную часть РСФСР и была равна 2 647 523 кв. км (без о. Сахалина). На этой территории проживали представители более 20 национальностей. Население составляло 1 619 500 чел., из которых около 130 000 — иностранных подданных (почти 9 %). Территория отличалась суровостью климата, тайгой и болотами, среди которых имелись богатейшие золотоносные районы. Некоторые места были совершенно непроходимы. Огромные расстояния, разделяющие населенные пункты, делали дороже связь между ними. Крайне затруднены были розыск и преследование преступника³².

По социальному составу население Дальнего Востока состояло из крестьянства, рабочих, служащих, казачества. По данным Дальревкома, население края в 1923 г. составляло 1 608 906 тыс. чел., а на период Всесоюзной переписи 1926 г. в ДВК проживало 1 290,6 тыс. чел., из них 929,2 тыс. чел. (52 %) были местными уроженцами, а 821,8 тыс. чел. — пришлыми, т. е. возрастание абсолютного прироста населения происходило, прежде всего, за счет миграционных процессов. Удельный вес выходцев из сопредельных стран достигал 12,7 %: 168 тыс. корейцев (из них 8493 граждан СССР и 83 078 иностранцев); 72 тыс. китайцев (соответственно: 3715 — граждан СССР и 68 190 чел. иностранцев)³³.

Близость границы с Китаем, отсутствие конвенции об обмене уголовными преступниками, крайне недоброжелательное отношение к российским подданным китайской полиции создавали в высшей степени благоприятную атмосферу для развития почти всех категорий уголовных преступников. Правонарушитель, скрывшись на китайскую сторону, чувствовал себя совершенно вне опасности. Часть из них легально проживала на китайской территории и переходила на российскую сторону исключительно с целью совершения преступления³⁴.

На российский Дальний Восток в 1920-е гг. оказали влияние особенности дореволюционного развития, пятилетний период «оторванности» от центральной России, вынужденное существование Дальневосточной республики. Для экономики Дальневосточного региона было характерно приоритетное развитие добывающих отраслей промышленности и определяющего сектора народного хозяйства — аграрного. В годы Гражданской войны и иностранной интервенции народному хозяйству Дальнего Востока был нанесен колоссальный ущерб. Убытки от интервенции составили 603 407 009 руб. 83 коп. золотом³⁵.

В результате военных действий часть промышленных предприятий была разрушена. На многих из них не устанавливались новые машины и механизмы, не производился ремонт технического оборудования. Многие средства производства были вывезены за границу. Большой урон был нанесен железнодорожному и водному транспорту. В полный упадок пришло портовое хозяйство Владивостока — крупнейшего порта, центра морских сообщений Дальнего Востока, обеспечивающего пароходными рейсами побережье от Охотска до устья Лены.

С введением в промышленности Дальнего Востока в 1921 г. золотовалютного обращения, совпавшим с переходом страны к НЭПу, наблюдалось некоторое оживление, главным образом, мелкого и частного капитала. Крупное промышленное производство зависело от постоянных казенных заказов. В период интервенции, при отсутствии оборотных средств, с потерей заказов, субсидий и авансов, было свернуто значительное количество предприятий. Так, в Амурской области в 1922 г. вырабатывалось только 27 % продукции довоенного производства. Число промышленных предприятий в Приморье снизилось на 17,3 %, а выработка продукции — на 65,6 %³⁶.

В 1922 г. не работало 75 % мельниц. Во Владивостоке бездействовали цементный, кожевенный, консервный заводы. Прекратилась промышленная добыча вольфрама, олова, известняка для производства цемента. Добыча железной руды на единственном разрабатываемом на Дальнем Востоке Балянинском руднике (Забайкалье) составила 14 % уровня 1916 г. В связи с этим, анализируя сложившуюся ситуацию, Дальревком обоснованно отмечал, что к ноябрю 1922 г. общее положение с добывающей промышленностью можно охарактеризовать одним словом — «мертво»³⁷.

В не менее тяжелом положении находилась золотопромышленность, традиционно занимавшая ведущее место в экономическом развитии региона. Ценное оборудование в золотодобывающих районах приходило в негодность и расхищалось. В докладе комиссии по обследованию приисков Амгуно-Кербинского района в октябре 1922 г. было обращено внимание на то, что ценное оборудование было брошено, «под открытым небом валялись экскаваторы, паровозы, машинная арматура», и все это заносилось песком и зарастало землей³⁸. К концу 1922 г. бездействовало около 150 приисков, добыча золота составляла примерно 10 % довоенного уровня³⁹.

Золотодобывающие предприятия не получали дотации и полную поддержку от государства из-за отсутствия средств. В связи с этим в начале 1920-х гг. продолжалось сокращение ежегодной добычи золота. Если в довоенное время ежегодная добыча золота составляла 1500 пудов, то к началу 1924 г. — 457 пудов⁴⁰.

Ухудшение ситуации с добычей золота усугублялось обострением на приисках социальных процессов, связанных с особенностями жизни в приисковых районах. Районы золотых приисков, как правило, плохо обеспечивались продуктами питания и предметами первой необходимости. С закрытием навигации на Амуре прекращались поставки продовольствия на прииски. Спекулянты и контрабандисты, используя отсутствие продовольствия, увеличивали цену за пуд муки до 3 золотников шлихового золота⁴¹. Кроме того, приисковая администрация в целях экономии средств предпочитала нанимать иностранных рабочих, преимущественно китайской национальности, чем создавалась дополнительная социальная напряженность.

Результатом кризисного состояния экономики стали упадок городского хозяйства, сокращение населения в отдельных городах Дальнего Востока и появление значительного количества безработных. В Приморье количество безработных к концу 1924 г. составляло 21 044 чел., при наличии 38 тыс. занятых в производстве. В Хабаровске весной этого же года насчитывалось свыше 4,5 тыс. безработных, а в Амурской губернии их число с 1720 в ноябре 1922 г. увеличилось до 58 000 к весне 1923 г.⁴²

Кризис финансовой системы, вызванный трудностями экономического развития, привел к обесцениванию действовавших денежных знаков и внедрению в обращение китайской и иной иностранной валюты. Недостаток промышленных товаров и предметов первой необходимости, а также недостаточная охрана границ привели к развитию контрабанды. Положение осложнялось господством иностранного капитала в финансовой области. За годы интервенции иностранный капитал подчинил себе более половины (57,9 %) промышленных предприятий. На почве неблагоприятных тенденций в экономике широкое развитие получила спекуляция. Ее росту способствовало преобладание в торговле частного капитала, доля которого в 1924 г. составляла более 60 % всего внутреннего оборота⁴³.

В сельском хозяйстве Дальнего Востока кризисные явления, так же, как и в промышленности, назревали постепенно. На протяжении длительного времени практиковалось одностороннее развитие культуры зерновых злаков (овес, пшеница). Посевные площади, занятые под эти культуры, не чередовались, посевной фонд не возобновлялся. Так, если 1920 г. был благополучным по урожайности, то следующий 1921 г. был неурожайным для всех районов Дальнего Востока. Много хлеба погибло от наводнения, засухи и пожаров, часть — продана в Китай.

Несколько более благополучный по урожаю 1922 г. также не обеспечил минимальной потребности в хлебе и фураже. Для значительной части крестьянства этот год явился голодным. Например, в Верхне-Зейском районе от Мазанова до деревни Овсянка Амурской области «бесхлебных» крестьян насчитывалось от 60 до 65 %, а в районах под Умлеканом той же области — более 80 %. Положение усугублялось и тем, что полумиллионному населению этой области приходилось обеспечивать продуктами и фуражом почти 60-тысячную Народно-революционную армию ДВР, кормить свыше 15 тыс. беженцев и, кроме того, осуществлять поставки в Забайкалье и в Приморье⁴⁴. В ряде районов Забайкалья, в частности Акшинском, на почве голода были случаи со смертельным исходом. Спекулянты и зажиточные крестьяне, пользуясь продовольственными трудностями, повысили цены. Закупленный ранее по цене 1 руб. 50 коп. за пуд хлеб продавали в два раза дороже⁴⁵.

Трудности сельскохозяйственного производства повлекли за собой сокращения поставок продовольствия в город, что привело к уменьшению до минимума пайка рабочим. Вынужденные искать средства к существованию, рабочие уезжали из города в деревню, часть из них стала заниматься спекуляцией и контрабандой.

Таким образом, кризисное состояние экономического развития Дальнего Востока, вызванное последствиями мировой, Гражданской войн и иностранной интервенцией, безработица и тяжелое положение основной массы населения способствовали росту преступности в регионе. В этот же период происходило формирование социальной базы преступности, источники которой были различными.

Основой формировавшегося профессионального мира стали освободившиеся с каторги преступники разной квалификации. Окончательно не порвав с преступной средой, они если и не принимали активного участия в совершении преступлений, но тем не менее имели определенный авторитет среди новичков.

В этот же период происходит зарождение массового бандитизма, связанное, в первую очередь, с кризисными явлениями общественного развития и обусловленное революционными событиями в стране. После февральской революции Временное правительство «позаботилось» об уголовных преступниках: по амнистии от 17 марта 1917 г. только из московских тюрем, по официальным сведениям, были отпущены на свободу свыше 3 тыс. воров, грабителей, убийц. Амнистированные, которых прозвали в народе «птенцами Керенского», тотчас пополнили действовавшие на воле ватаги уголовников. Из семи тюрем Нерчинской каторги Забайкалья освободили свыше 3 тыс. осужденных, из которых 90 % составляли уголовники⁴⁶. Подавляющая часть бывших каторжан хлынула транзитом через Читу, где для них оборудовали специальные временные бараки для размещения. Воспользовавшись пребыванием в Чите залетных — помилованных преступников из громадной нерчинской стаи «птенцов Керенского», действовавшие в округе местные уголовные группы стали «работать» под освобожденных по амнистии.

В период Гражданской войны на Дальний Восток были переведены тюрьмы из Тобольска, Омска, Челябинска, Троицка и других городов Западной Сибири. Основная часть осужденных была размещена в Приморье, где после освобождения из тюрем пополнила ряды местных преступников⁴⁷. Многие преступники были амнистированы в ходе реализации декабрьского 1921 г. постановления правительства ДВР «Об облегчении участи лиц, совершивших уголовные преступления». На основании этого постановления из тюрем были освобождены лица, отбывшие более половины срока в предварительном заключении, по которым не было достаточных улик или не было предъявлено обоснованного обвинения, а также ряд других категорий осужденных⁴⁸. Бывшие ранее судимые и ссыльные, привыкшие к рискованной жизни, но сравнительно быстрой наживе (золотые прииски, рыбные промыслы, контрабанда), редко возвращались к трудовой жизни, и как правило, вновь пополняли ряды преступников.

Часть преступников прибыла в регион «на гастроли» в годы Первой мировой войны. В основном это были высококвалифицированные уголовные преступники. Другая часть профессионального преступного мира сформировалась из жителей Дальневосточного края⁴⁹. Самой большой по численности группой преступного сообщества, стоявшей вне рядов устойчивого уголовного мира и являвшейся в связи с этим менее опасной, были случайные преступники. Основной причиной появления этой категории непрофессиональных преступников стала безработица и материальная необеспеченность. С улучшением экономической ситуации численность этой категории преступников резко падала, в то время как деятельность профессиональных преступников не зависела от экономических условий⁵⁰.

Существенным фактором, оказавшим влияние на политическую атмо-сферу, состояние законности и правопорядка в регионе, явилось партизанское движение. Отряды партизан, дислоцировавшиеся в Амурской и Приамурской областях, к концу 1921 г. увеличились численно, в связи с чем произошел их распад на ряд мелких отрядов и групп. В этих формированиях, оторванных от центра и лишенных общего командования, практически отсутствовала дисциплина, и они уже не представляли собой боевые единицы, способные выполнять порученные задания. Многочисленные мелкие партизанские объединения производили самочинные реквизиции продовольствия и фуража, что нередко принимало форму обыкновенного грабежа и бандитизма, вызывая сильное недовольство крестьян⁵¹.

Из бывших партизан была сформирована и Народно-революционная армия (НРА), снабжение которой находилось в неудовлетворительном состоянии. Недостаток продовольствия нередко приводил к кражам и грабежам местного населения. Части, расположенные в деревнях, «довольствовались от крестьян», что вызывало возмущение сельского населения властью и РКП(б). В отдельных частях, выполнявших функции пограничных, наблюдались случаи пьянства и совершения преступлений. Формированию преступных групп способствовало массовое дезертирство из ее рядов⁵².

Усилению дезертирства в частях НРА способствовало беспорядочное и нередко паническое отступление. Массовые случаи дезертирства имели место после ликвидации официального фронта. Так, во второй половине июня 1922 г. разбежался Зейский гарнизон численностью в 60 бойцов, а из Свободненской стрелковой дивизии дезертировало 72 народоармейца⁵³. Причинами дезертирства из НРА являлись близость дома и начало полевых работ, безнаказанность за совершение самовольных отлучек из частей, недостаток продовольствия, проводившаяся мобилизация армии в Советской России. Дезертиры в селениях и в тайге объединялись в преступные группы и занимались грабежами. Нередко такие формирования вливались в партизанские отряды, способствуя разложению последних.

С дореволюционных времен на характер преступности в дальневосточном регионе значительное влияние оказывало наличие большого числа иностранцев, главным образом китайцев и корейцев. Ежегодно из Китая и Кореи, вследствие безработицы, малоземелья и перенаселенности, в поисках лучшей жизни переезжало для проживания на русскую территорию значительное количество людей. Если в начале XX в. на всей территории Дальнего Востока проживало более 145 тыс. чел. китайской и корейской национальности⁵⁴, то на 1925 г. только в Приморье было зарегистрировано 133 723 иностранца⁵⁵. Китайцы и корейцы, ведя оседлый образ жизни, занимались огородничеством, макосеянием и торговлей опиумом. Среди них были как сезонные рабочие, так и постоянно проживающие на территории Дальнего Востока.

Существовали целые поселки из китайцев и корейцев. Так, в июле 1923 г. во Владивостоке из 189 тыс. населения было 86 тыс. русских, 70 тыс. китайцев, 10 тыс. японцев и 7,5 тыс. корейцев. В Никольск-Уссурийске и в уезде в середине лета 1924 г. проживало официально зарегистрированных 33 тыс. иностранных граждан, преимущественно китайцев⁵⁶. Приведенные данные свидетельствуют о том, что в структуре населения значительную часть имели иностранцы, что, несомненно, оказывало влияние на характер преступности и своеобразие ее формирования. Кроме официально зарегистрированных иностранных граждан, ежегодно с наступлением сезонных работ в крае появлялось множество бродячих китайцев, которые концентрировались в крупных волостях и уездных центрах. У большинства из них не было никаких документов на право проживания в пределах русского Дальнего Востока.

Причины отходничества были в основном связаны с перенаселенностью, безработицей людей на родине и с желанием найти хотя бы какую-то работу на русской территории. Китайцев — «ходя» — можно было встретить практически повсюду: в парикмахерских, в порту, в магазинах, на строительстве, где они занимались черновой работой и владели небольшой недвижимостью. Во Владивостоке эта диаспора проживала в центральной части города — в кварталах, расположенных на берегу Амурского залива и граничащих с улицей Алеутской. Здесь располагалось множество китайских учреждений: магазинов, мелких лавок, прачечных, ресторанчиков, парикмахерских, бань, мастерских, театров. В начале Семеновской размещался один из самых известных городских базаров⁵⁷.

Этому району было дано название Миллионка в силу его вместимости, так как, по проведенным ранее подсчетам, там было около 300 квартир с населением свыше 3000 чел., в большинстве китайской национальности. Миллионка являлась крупнейшим домовладением, принадлежащим богатому китайскому подданному Ван И Нану, проживавшему в Шанхае. Его домовладение в то время занимало целый квартал 3-этажных строений по улице Семеновской, № 3/8, и улице Корейской, № 12. Домовладельца в период его нахождения в Шанхае замещали Ван Фо Лу и Ван Пу Гин, проживавшие по Батарейной улице, № 2⁵⁸. Этот район приобрел известность далеко за пределами Приморья не столько большим количеством лавочек и различных «забегаловок», сколько многочисленными притонами различного характера. 80 % проживающих в квартале существовали за счет содержания всевозможных притонов и спекулятивных махинаций⁵⁹.

Кроме «большой Миллионки» существовала еще и «маленькая Миллионка», принадлежавшая двум владельцам; расположенная со стороны Семеновской, № 8 — китайскому гражданину Чен Чин Чжоу, со стороны Пекинской, № 5 — Чин Лоу Сано, проживавшему в Чифу. Доверенный обоих домов Дне Юн Лоу проживал по улице Семеновской, № 8, кв. 33/3. В доме имелось до 400 жильцов, 15 торговых точек, 4 столовых, 2 кондитерских, 4 склада и другие торговые помещения. Со слов дворников, «жильцы от своего имени сдавали “углы” другим лицам»⁶⁰.

В лабиринтах дворов и проходов располагались опиекурильни, банковки, дома терпимости, «фабрики» фальшивых денег, пункты скупки краденого и т. п. Несмотря на борьбу с притоносодержательством, во второй половине 1920-х гг. в Миллионке находилось 36 опиекурилен, 23 морфиниловки, 2 притонопроституции, 5 заведений по скупке краденых вещей, 4 — по торговле спиртными напитками⁶¹. Дома Миллионки служили укрытием для воров, контрабандистов, фальшивомонетчиков и другого уголовного элемента.

Из-за значительной притононасыщенности это место было источником эпидемий; люди, посещавшие этот дом, «легко могли уносить насекомых на себе». В докладной записке председателю облисполкома в 1929 г. начальник управления РК милиции Приморской области Селютин отмечал, что «Миллионка являлась самой большой Черной биржей, которая сосредотачивала в себе абсолютно все виды преступлений. В том числе имелись и китайские молитвенные дома, китайские гадальщики и другие виды мошенничества»⁶².

В Хабаровске, как и других городах области, также располагались китайские кварталы, малые и большие «миллионки», «сибидру» (что в переводе означает «бандитский пчельник»), где процветали опиекурение, пьянство, грабежи. В июне 1924 г. газета «Путь» — орган Хабаровского уездного комитета РКП(б) — не без оснований называла районы улиц Плюснина и Чердымова в краевом центре «горьковским дном». «В притонах Плюснинки, — писала газета, — вы встретите преступников всех родов оружия, там они назначают друг другу свидания, скрываются от властей, прокучивают заработанное…»⁶³.

Не проходило ночи, чтобы в утренних сводках не сообщалось об убийствах, грабежах, кражах. В иные дни количество подобного рода преступлений возрастало до фантастических величин. Например, в весенние месяцы 1923 г. милиция поднимала на улицах города до пятидесяти трупов. Чаще всего это были жертвы ночных оргий, отравленные морфием или алкоголем, а также самоубийцы⁶⁴.

В Благовещенске китайский квартал представлял собой сеть одно- и двухэтажных строений со множеством открытых и тайных ходов, подвалами, сигнализацией и системой оповещения. В 1924 г. в газете «Амурская правда» отмечалось влияние иностранного фактора на формирование криминогенной обстановки в Приамурье: «…контрабанда, спекуляция, бойкая торговля наркотиками… едва ли какой город на Дальнем Востоке опередил в этом Благовещенск. А причина — граница. Благовещенск — удобная база для преступников, еще более удобный пересыльный пункт, где в неисчислимом множестве на окраинах разбросались воровские гостиницы… в изобилии в китайском квартале можно достать кокаин, морфий и опий, быстро и даже выгодно можно сбыть уворованное имущество»⁶⁵.

Таким образом, в изучаемый период, в условиях экономического кризиса, близость китайской и корейской границы явилась немаловажным фактором, оказавшим влияние на формирование неблагоприятной криминогенной ситуации на Дальнем Востоке.

Росту преступности способствовал голод и безработица, значительное увеличение числа переселенцев на восточные окраины страны, которое власти дальневосточных губерний на полное государственное обеспечение взять были не в состоянии. По плану Дальревкома, начиная с 1923 г. Дальневосточный регион должен был принять 400 переселенцев. Они, обходя Забайкалье, останавливались в Амурской губернии, где их число в два раза превысило плановое задание⁶⁶. В Приморье вместо 1500 чел. по плану прибыло 16,5 тыс. переселенцев. В 1925 г. из 42 000 переселенцев на долю самовольных переселений приходилось 60 %, в Приморье их было 86 % от всего количества⁶⁷. Недовольное большим потоком миграционных процессов местное население потребовало «закрыть» губернии для переселенцев. Местные органы власти, будучи не в состоянии воспрепятствовать этому процессу, были вынуждены расселять последних. Часть выходцев из других районов страны, оказавшись в новой экономической и культурной обстановке и не сумев адаптироваться к новым условиям, пополнила преступный мир Дальнего Востока.

В 1923 г. он увеличился в результате амнистии, проведенной в ознаменование годовщины образования СССР. В последующие годы специально созданными комиссиями практиковалась разгрузка тюрем. Результатом этого был более высокий, чем в других регионах, уровень рецидива преступности. Более того, в городах наблюдался ее рост, а в сельской местности рецидивная преступность становилась характерным явлением для уездов с крупными городскими центрами. Например, в 1923 г. по городу Владивостоку и уезду из 1519 задержанных преступников 30 % мужчин были рецидивистами. В 1924 г. их доля среди задержанных выросла до 35 %. Среди женщин рецидив увеличился с 11,3 до 16,8 %, а среди несовершеннолетних — почти вдвое, с 17 до 33 %⁶⁸. Для сравнения, из общего количества задержанных уголовным розыском в стране в 1925 г. рецидивисты составляли 22,4 %, а в 1926 г. — 16,1 %⁶⁹. Таким образом, приведенные данные показывают, что на Дальнем Востоке процент рецидивных преступлений был выше, чем в целом по стране.

Осенью 1927 г., в десятую годовщину Октября, советским правительством была проведена новая амнистия. Из 72 тыс. амнистированных по стране бывших уголовников примерно одна треть отбывала наказание на дальневосточной земле, где большинство из них и осталось⁷⁰. Амнистия способствовала новой волне уголовных правонарушений.

Формирование особого вида преступности — «политической» — проходило в условиях классового подхода к решению крестьянских проблем. Положение, сложившееся в дальневосточной деревне, существенно отличалось от центральной части страны, так как на Дальнем Востоке сформировалась значительная прослойка зажиточного крестьянства. Дальневосточное крестьянство не испытывало недостатка в земле, поэтому не всегда принимало лозунги рабочего класса и занимало выжидательную позицию⁷¹. Восстания крестьянства, недовольного своим положением, считались (в понимании советского уголовного права) политическим бандитизмом и жестоко подавлялись. Наиболее значительный размах крестьянские волнения и восстания приобрели в конце 1920-х гг. в связи с кризисом хлебозаготовок и начавшейся коллективизацией.

Еще одна форма политического бандитизма была связана с эмигрантским движением. С окончанием Гражданской войны и изменением политической власти на Дальнем Востоке заграничные центры «белых» лишились последней базы в дальневосточном регионе. В рядах белоэмиграции усилились консолидация и оформление наиболее антисоветски настроенной ее части. К началу 1923 г. в районе КВЖД и в Харбине под руководством генерала А. Сычева сформировался дальневосточный монархический союз офицеров. Союз являлся центром и высшей военной инстанцией «белых» на Востоке. Там же в декабре 1922 г. возникла конспиративная организация «Русских фашистов Востока», насчитывавшая в своих рядах свыше двух тысяч офицеров, связанных круговой порукой⁷². В руках русской эмиграции оставалась Китайско-Восточная железная дорога, которая обеспечивала финансовую базу «белых». С началом советизации Дальнего Востока рядовые солдаты бывшей «белой» армии возвращались домой либо переходили на мирное положение и оседали в китайских поселках. Так, из самой непримиримой группировки в Гензане весной 1923 г. ушло 900 чел., из которых 700 переправились в Россию⁷³.

Во второй половине 1920-х гг. центр белоэмигрантского зарубежья, образовавшийся в Харбине и других населенных пунктах Маньчжурии, прилегающих к КВЖД, активизировал свою деятельность, что явилось причиной обострения обстановки в приграничных районах. КВЖД была построена на средства Русско-Китайского банка в XIX в. и связывала через Маньчжурию Забайкалье и Приморье. Экстерриториальное положение железной дороги было «яблоком раздора» между Китаем, Японией и СССР. В этом своеобразном инкубаторе легко вызревали заговоры против нашей страны, формировались и финансировались группы боевиков и хунхузов, совершавших налеты на дальневосточную землю с целью диверсий, а чаще всего для откровенного грабежа и контрабанды⁷⁴.

Летом 1929 г. войска маньчжурского диктатора Чжан Цзолина совершили убийство советских служащих, работающих в управлении и службах. Разгрому подверглись торговые и культурные учреждения. В отражении военных операций в сентябре 1929 г., предпринятых китайцами на Амуре, в устьях Сунгари и в Забайкалье, приняли участие Окружная дальневосточная армия и Амурская флотилия. В декабре 1929 г. на КВЖД был восстановлен «статус кво». Однако еще до начала конфликта и даже после подписания мира параллельно с боевыми операциями ОКДВА и Амурской флотилией в приграничных районах дальневосточного края шла другая, не менее ожесточенная война — война с бандитизмом⁷⁵.

Таким образом, в изучаемый период на условия развития преступности значительное влияние оказывало кризисное состояние экономики. Источниками социальной базы преступности явились: освободившиеся с каторги и тюрем, а также прибывшие в регион «на гастроли» преступники разной квалификации, массовое дезертирство из рядов Народно-революционной армии, отсутствие единого командования и дисциплины в партизанских отрядах, неконтролируемое властями переселение граждан, классовый подход к решению крестьянских проблем, эмигрантское движение. Немаловажное влияние на формирование криминогенной обстановки в дальневосточном регионе оказало наличие большого числа иностранцев.

1.2. Состояние и динамика преступности

Социальную основу преступности составляли различные категории граждан: рабочие, служащие, военные, крестьяне. Профессиональная преступность пополнялась безработными и беспризорными. По данным за 1923–1924 гг., приведенным в статистическом ежегоднике, большинство преступников на Дальнем Востоке были неграмотными, среднее и высшее образование имели всего 5,6 %. Средний возраст совершивших преступления составлял 33,9 лет⁷⁶.

Соотношение между удельным весом различных социальных групп в составе населения Дальнего Востока и степень их участия в преступлениях была различна. Самое большое количество преступлений совершалось рабочими. Причем доля рабочих в совершении преступлений была намного выше их удельного веса в составе населения. Так, удельный вес рабочих (по отношению ко всему населению) в начале 1920-х гг. составлял 9 %, а процент их участия в преступлениях на 1924 г. составлял 28 %, на 1925 г. — 21,6 %, на 1926 г. — 23,6 %⁷⁷. Это свидетельствовало о том, что рабочие являлись менее благополучной социальной категорией в криминальном отношении и чаще совершали преступления. Крестьянство участвовало в преступлениях не столь интенсивно, но давало наибольшее количество преступлений. Удельный вес населения, занятого в сельском хозяйстве, составлял 76 %, а его участие в преступлениях на 1924 г. — 34,1 %, на 1925 г. — 28,6 %, на 1926 г. — 38,2 %⁷⁸. Наименьший удельный вес по округу составляли служащие — 5 %. Количество служащих, совершивших преступления, было намного меньше, чем рабочих и крестьян. Так, на 1924 г. процент служащих, совершивших преступления, составил 7,1 %, на 1925 г. — 8,5 %, на 1926 г. — 7,8 %⁷⁹.

Таким образом, в сельской местности (включая уездные города) по количеству совершалось больше преступлений, чем в губернских городах, но по интенсивности сельская преступность была ниже городской. В составе сельской преступности преобладали следующие виды преступлений: грабежи, бандитизм, убийство, тяжкие телесные повреждения и конокрадство, т. е. сельская преступность носила более выраженный социально опасный характер. Из 14 545 осужденных, содержавшихся в тюрьмах Дальневосточной области в 1924 г., занятые ранее в сельском хозяйстве составили 35 %, рабочие — 25,3 %, служащие — 7 %. Первая социальная группа давала 43,5 % всех государственных преступлений, 41,7 % преступлений против порядка управления и столько же преступлений против личности. Лишь в группе осужденных за имущественные преступления крестьян было меньше, чем рабочих. Рабочие совершили 39,8 % всех преступлений этого вида. В служебных преступлениях в основном участвовали служащие — 48,2 %. Доля рабочих и крестьян, участвовавших в этих преступлениях, составляла 15,4 %⁸⁰.

Массовая преступность в Приамурье и Приморье совершалась хунхузами, бандитствующими элементами, а в Восточном Забайкалье — остатками семеновских и унгеровских банд⁸¹. Слабая заселенность огромного Дальневосточного края, в отличие от европейской части России, влияла на местоположение преступных сообществ. Они базировались в крупных городах, таких как Владивосток, Никольск-Уссурийский, Хабаровск и Благовещенск. Особое геополитическое положение Дальнего Востока, особенно южной ее части — Южно-Уссурийского края (часть современного Приморского края), граничащей с Китаем и Кореей, имеющей связи с Японией и Америкой, наложило отпечаток как на характер преступности, так и на конкретные формы ее проявления⁸².

Преступный мир Дальнего Востока в целом совпадал с классификацией профессиональной преступности, принятой в уголовно-правовой практике России. В аппаратах дальневосточного уголовного розыска состояли на учете профессионалы практически всех категорий: взломщики («местные громилы»), разрыватели могил («могильщики»), «городушники» (мелкие воры, ворующие с открытых мест), «ширмачи» (карманные воры), «кассисты» (воры по кассам), «подкидники», «поджигатели», «половые психопаты», «коты» и «альфонсы», сутенеры, торговцы «живым товаром», международные карманные воры, воры-«гастролеры» («мавихеры»), «стопорщики» (уличные грабители), «мокрушники» (убийцы) и прочие мошенники и аферисты всех видов⁸³.

В соответствии с уголовным законодательством 1920-х гг. виды преступлений подразделялись на следующие группы⁸⁴:

1) государственные преступления: вооруженные восстания, организация контрреволюционных групп, контрреволюционная агитация и пропаганда и др.;

2) преступления против порядка управления: массовые беспорядки, бандитизм, сопротивление власти и неисполнение ее законных требований, таможенные преступления, самоуправство, приобретение и сбыт спиртных напитков, наркотиков, нарушение правил о производстве, промыслах и торговле;

3) преступления против личности: убийства, изнасилования, оскорбления, клевета, ложный донос, телесные повреждения, побои;

4) имущественные преступления: кражи, разбой, грабежи и скупка краденого, мошенничество, присвоение, растрата, подлог;

5) служебные преступления: подлог, взятка, злоупотребление служебным положением и др.;

6) воинские преступления и др.

Разруха и нестабильность в промышленности и торговле, при недостаточной занятости населения, приводили к росту хозяйственных преступлений. Так, если в 1923 г. по Дальнему Востоку в то же самое время было зарегистрировано 1052 имущественных преступлений, то в 1924 г. — уже 3375⁸⁵.

Неурожай в Амурской и Приморской губерниях, сокращение вылова рыбы в низовьях Амура, рост безработицы способствовали росту имущественных преступлений. По данным на 1925/26 г., первое место по численности в составе преступности Дальнего Востока занимала группа имущественных преступлений — 17 855, второе — против личности — 9173, третье — против порядка управления — 3303, четвертое — хозяйственные — 2984, пятое — должностные — 2849, шестое — воинские — 358 и последнее — государственные — 61⁸⁶.

Рост преступности происходил также и за счет увеличения различных мелких преступлений, которые прежде, из-за малочисленности и недостаточно высокой профессиональной подготовленности сотрудников милиции, не расследовались⁸⁷.

По сравнению с другими регионами страны, преступность на Дальнем Востоке отличалась высокими темпами роста и более высокой интенсивностью. Так, например, в 1924 г. в Забайкалье одно преступление приходилось на 69 чел. населения, на Амуре — на 50, в Приморье — на 37 чел. В то же самое время в Воронежской губернии — на 228 жителей, в Вятской — на 135, в Иркутской — на 85, в Северо-Кавказской области — на 98⁸⁸. По этим данным, самая высокая интенсивность преступлений наблюдалась на Амуре и в Приморье. Из приведенных данных видно, что наиболее высокий показатель преступности имел место в Дальневосточном крае, а из регионов Дальнего Востока — на Амуре и в Приморье.

Таблица 1

Движение преступности в Приморской губернии (на 1923 г.)

Месяц
Совершенных преступлений
Раскрыто

убийств
краж простых
краж со взломом
вооруж. нападен.

Июнь
Июль
Август
Сентябрь
394
394
440
457
9
8
12
9
129
142
166
169
33
47
22
49
14
8
25
23

Итого
1685
38
609
151
70

Примечание: ГАПК. Ф.П. 61. Оп. 1. Д. 258. Л. 26.

Из приведенной таблицы видно, что общее количество преступлений в Приморском крае за четыре месяца 1923 г. (с июня по сентябрь) возросло в 4 раза (с 394 до 1685).

К середине 1920-х гг. на территории Дальнего Востока, и особенно Приморья, продолжала сохраняться тенденция роста преступности. По сведениям областной прокуратуры, по всему Дальнему Востоку в 1925 г. было возбуждено 27 632 дела, из которых на Приморье приходилось 15 502⁸⁹. В целом, с октября 1924 г. по октябрь 1925 г. движение преступности на Дальнем Востоке выглядело (без Камчатки и Сахалина) следующим образом: заявлений в органы милиции поступило 31 085, что составило одно дело на каждые 52 жителя, тогда как, например, в Иркутске по-прежнему на 85 чел.⁹⁰ По мнению дальневосточных исследователей Т. С. Исаевой и В. В. Сонина, высокая интенсивность преступности в данных регионах объясняется тем, что Дальний Восток, как и Сибирь, был долгие годы местом изгнания⁹¹. Именно в тюрьмах и на каторге формировалась профессиональная основа преступного мира.

В целом, данные о высокой интенсивности преступности свидетельствуют о наличии общих закономерностей, характерных для всего Дальнего Востока и влияющих на ее рост. Это, прежде всего, экономический кризис, сопровождавшийся голодом и безработицей, большой приток люмпенизированного пришлого населения, неналаженность паспортной системы. Затрудняли борьбу с преступностью малочисленность опытных работников милиции, неразработанность правовых мер борьбы с преступностью, отсутствие практического опыта у правоохранительных органов по борьбе с криминогенной ситуацией.

Кроме вышеперечисленных мер, следует отметить и достаточно высокую квалификацию преступников по некоторым видам преступлений. Например, в начале 1920-х гг. в городах Дальнего Востока органы милиции вели активную борьбу с грабежами⁹². К середине 1920-х гг. количество уличных грабежей значительно уменьшилось. Сказывалось введение в городах комендантского часа, увеличение ночного патрулирования, обходов подозрительных мест, а также усиление наружной службы милиции⁹³. Тем не менее грабежи и кражи оставались на первом месте в статистике городских преступлений.

Таблица 2

Соотношение преступности по степени интенсивности в городах и уездах Дальнего Востока в середине 1920-х гг., %

Виды преступлений
Губ. город
Уезды

Спекуляция
Приготовление и сбыт спиртн. напит.
Хозяйственные преступления
Сводничество
Квалифицированная кража
Простая кража
3,1
11,1
1,8
0,9
8,6
34,3
1,4
7,1
1,5
0,6
7,1
21,2

Примечание: ГАРФ. Ф. 393. Оп. 66. Д. 39. Л. 186.

Приведенные данные свидетельствуют о том, что и в городах, и в уездах преобладали кражи, изготовление и сбыт спиртных напитков. По сравнению с вышеперечисленными преступлениями, менее развиты были спекуляция, хозяйственные преступления и сводничество.

По степени интенсивности преступность в уездах была ниже городской, так как в изучаемый период городского населения было меньше, чем сельского. По сравнению с преступностью в губернских городах, преступность в уездах отличалась более опасным характером. В уездах имело место преобладание более тяжких видов преступлений — грабеж, бандитизм, убийства, телесные повреждения и конокрадство. В процентном соотношении в уездах преобладали следующие виды преступлений:

Таблица 3

Соотношение преступности по степени интенсивности в губерниях и уездах Дальнего Востока в середине 1920-х гг., %

Виды преступлений
Уезды
Губернии

Бандитизм
Против порядка управления (ст. 77, 79–81, 86–104 УК)
Должностные преступления
Убийства
Тяжелые телесные повреждения
Половые преступления
Разбой и грабеж
Ското- и конокрадство
0,7
11,3
6,4
3,4
3,1
1,5
1,9
4,6
0,1
8,1
2,1
0,7
1,1
0,4
1,7
1,2

Примечание: ГАРФ. Ф. 393. Оп. 66. Д. 39. Л. 187.

Из приведенных данных видно, что характерной особенностью совершаемых в уездах преступлений было значительное их количество против порядка управления — 11,3 %, убийств — 3,4 %, ското- и конокрадства — 4,6 %.

Преступность на Дальнем Востоке по степени интенсивности (по сравнению с центральными губерниями) была выше. Например, сводничество на Дальнем Востоке в губернских городах — 0,9 %, в уездах — 0,6 %; в центральных губерниях — 0,6 %, в уездах — 0,15 %; квалифицированная кража на Дальнем Востоке в губернских городах — 8,6 %, в уездах — 7,1 %, в центре — 6,7 и 4 %; простая кража на Дальнем Востоке — 34,3 и 21,2 %, в центре — 32 и 13,5 %; убийства на Дальнем Востоке в уездах — 3,4 %, в губернских городах — 0,7 %, в центре — 0,45 и 1 %; кража лошадей и скота на Дальнем Востоке — 4,6 и 1,2 %, в центре — 1,45 и 0,55 %; мелкие преступления против порядка управления на Дальнем Востоке в уездах — 11,3 %, в губернских городах — 8,1 %, в центре — 18,5 и 14 %; приготовление и сбыт спиртных напитков на Дальнем Востоке — 11,1 и 7,1 %, в центре — 18,5 и 37,7 % и т. д .⁹⁴ Следовательно, как это видно из вышеперечисленных данных, на Дальнем Востоке преобладали более серьезные виды преступлений над таковыми же в центральной России и, наоборот, в мелких преступлениях (хулиганство, мошенничество, приготовление спиртных напитков и т. п.) данные уступали центральным губерниям (конечно, не в абсолютных цифрах, а в процентном отношении).

В абсолютных цифрах преступность распределялась следующим образом (наиболее крупные преступления):

Таблица 4

Виды преступности, имевшие наибольшее распространение на территории Дальнего Востока в середине 1920-х гг.

Виды преступлений
Забайкальская
Амурская
Приморье

Бандитизм
Злоупотребление властью
Взяточничество
Растрата
Убийство
Тяжелые телесные преступления
Половые преступления
Сводничество
Разбой и грабеж
Кража лошадей и скота
Квалифицированная кража
Простая кража
26
146
50
226
246
272
132
55
140
397
519
2030
28
172
84
132
246
251
91
56
170
463
459
1707
198
195
91
259
393
198
108
125
356
344
2008
4427

Примечание: ГАРФ. Ф. 393. Оп. 66. Д. 39. Л. 188.

Из приведенных данных видно, что в Забайкалье, по сравнению с другими губерниями, преобладали тяжкие телесные повреждения и половые преступления, растрата, убийства, кража лошадей и крупного рогатого скота; на Амуре были характерными конокрадство, убийства и злоупотребления властью; в Приморье — бандитизм, убийства и кражи разных видов. Половыми преступлениями (изнасилование) особенно отличалось Забайкалье (132 случая), где, видимо, особую роль играло явление, называемое «снохачеством», развитое среди старообрядческого населения⁹⁵.

Сравнивая данные 1924/25 г. с такими же показателями 1923/24 г., можно сделать вывод о том, что, например, по Забайкальской губернии количество совершенных убийств находилось на том же уровне — 246–247, грабежи понизились с 161 случая до 140, кражи также понизились с 4648 до 2549. В Амурской губернии количество убийств возросло с 204 случаев до 245, грабежи и кражи остались практически на прежнем уровне — 176 и 170 (грабежи) и 2365 и 2166 (кражи). В Приморье при снижении количества совершенных убийств (с 592 случаев до 393) повысилось количество краж (с 4479 до 6435). В целом, по Дальнему Востоку наблюдалось увеличение количества преступлений по таким видам, как убийства, грабежи и разбои, кражи, что было характерным явлением для всех губерний Дальневосточного края. Объясняется это тем, что Дальний Восток «в царское время» служил местом ссылки уголовных преступников, кроме этого, «золотые прииски кажущейся легкостью заработка привлекали отовсюду авантюристические элементы, которые предпочитали лучше зарабатывать преступлениями, чем киркой и лопатой»⁹⁶. 80 % краж совершалось наркоманами и беспризорными⁹⁷. Если в 1922 г. преступления против жизни составляли 4,6 % к общему количеству совершенных, то в 1923 г. их было уже 24,6 %. К этому следует добавить, что процент такого рода преступлений по РСФСР к тому времени был уже сравнительно низким, всего 8,4 %⁹⁸.

Таблица 5

Динамика преступлений против личности 1921–1925 гг.

Наименование преступления
1921 г.
1922 г.
1923 г. (9 мес.)
1923/24 г.
1924/25 г.

Убийства
502
639
629
871
882

Грабежи
и разбои
405
574
686
929
666

Кражи
3299
5567
7428
11 462
11 150

Примечание: ГАРФ. Ф. 393. Оп. 66. Д. 39. Л. 189, 199 (об.).

Из приведенной таблицы видно, что начиная с 1921 г. преступность имела тенденцию к росту, и только за 9 месяцев 1923 г. наблюдалось некоторое снижение количества убийств. Так, если в 1922 г. на территории Дальневосточной области было совершено 639 убийств, то в 1924 г. — 882 убийства. Грабежей и разбоев — 574 и 666 соответственно. По сравнению с другими видами преступлений, больше всего было совершено краж. Этот вид преступлений не только был самым распространенным, но и имел тенденции к росту. В 1924/25 г. было совершено 11 150 краж, что в сравнении с 1922 г. составило увеличение по этому виду преступления в два раза. В 1924/25 г., по сравнению с 1923/24 г., на территории Дальневосточного края сократилось количество грабежей и убийств.

Особенности регионального развития приводили к распространению таких видов преступлений, которые были не характерны для других регионов страны. Так, только на Дальнем Востоке существовали такие разновидности убийств, как охота на «горбачей», «белых лебедей», «фазанов». «Горбачами» в обиходе называли золотоискателей-одиночек, наживших себе горб на трудной добыче золота, «белым лебедем» — корейца, одевавшегося летом в белую одежду и занимавшегося тайной разработкой золота в тайге, в одному ему известных местах. «Фазаном» и «ходей» именовали китайцев. Это была презрительная кличка, принятая в обращении к ним на Дальнем Востоке⁹⁹. В юридической практике убийцы классифицировались по трем типам: профессионалы (мокрушники), душевнобольные (садисты) и случайные. Наиболее опасным видом убийц являлись профессиональные убийцы. Этот тип убийц на Дальнем Востоке преобладал над остальными.

Трудности борьбы с преступностью объяснялись и тем, что она носила сезонный характер. В летний период наблюдалось большое движение населения на заготовку леса, лов рыбы, золотые прииски, различные экспедиции. В это время преступность возрастала примерно на 50 %¹⁰⁰.

Таким образом, криминальная статистика менялась в зависимости от времени года. Преступления против личности увеличивались весной и летом и уменьшались осенью и зимой; имущественные преступления, напротив, имели максимальное развитие в холодное время и минимальное — в теплое.

Таблица 6

Динамика преступности по губерниям Дальнего Востока за 1924/25 г. (в холодное и теплое время года)

Наименование
преступлений
Забайкальская
губерния
Амурская
губерния
Приморская
губерния

холодн.
тепл.
холодн.
тепл.
холодн.
тепл.

Бандитизм
Злоупотребления властью
Взяточничество
Растрата
Убийства
Тяжкие телесные повреждения
Половые преступления
Сводничество
Разбой и грабеж
Кража лошадей и скота
Кражи квалифицированные
Кражи простые
12
23
8
73
81
167
26
23
59
165
240
8 66
14
123
42
153
165
105
106
30
81
232
279
1164
16
36
51
99
185
180
61
94
198
344
1053
12
126
41
93
173
73
38
185
147
677
1868
128
73
41
93
173
78
37
42
185
147
6 77
18 68
75
122
50
166
220
120
70
83
171
197
1331
2559

Примечание: ГАРФ. Ф. 393. Оп. 66. Д. 39. Л. 190.

Приведенные данные свидетельствуют о том, что, наряду с увеличением в теплое время преступлений против личности, наблюдался рост имущественных преступлений.

Увеличение имущественных преступлений в теплое время года объясняется особенностями Дальнего Востока — его приграничным положением. Конокрады, например, находили сбыт своей продукции исключительно за границей, вследствие этого в Забайкалье и Приморье, где границы более доступны летом, конокрадство развито летом больше, чем зимой, и наоборот, в Амурской губернии, где границей служила многоводная река Амур, конокрадство увеличивалось после ледостава — зимой.

В то время как на Дальнем Востоке наблюдался значительный рост преступности, вызванный особенностями развития региона, в центральной России с начала 1920-х гг. наметилась тенденция к ее снижению, за исключением разбоев и грабежей, которые с 12 662 в 1922 г. выросли до 17 764 в 1923 г., т. е. в 1,4 раза¹⁰¹. Количество краж за это время уменьшилось в 1,6 раза — с 393 536 до 234 324, убийств — в 1,1 раза (с 16 695 до 14 750)¹⁰². Всего же общее количество опасных преступлений (бандитизм, конокрадство, кражи и др.) к 1926 г. уменьшилось на 18 % (с 250 173 до 230 168)¹⁰³. Важными факторами снижения преступности в стране к середине 1920-х гг. стало ужесточение законодательства и накопление практического опыта борьбы с преступностью. Рассматривая распределение совершенных в Дальневосточном крае преступлений по степени тяжести и сравнивая их с цифровыми данными аналогичных преступлений в центральных губерниях РСФСР, следует обратить внимание на то, что наиболее серьезные виды преступлений преобладали именно в Дальневосточном крае. Так, например, растрата в 1928 г. составляла в Дальневосточном крае 4,3 % от общего числа совершенных преступлений, в РСФСР — 3,5 %, убийства в ДВК — 3,3 %, в РСФСР — 1,5 %, тяжкие телесные повреждения в ДВК — 3 %, в РСФСР — 1,8 %, половые преступления — 1,7 % против 0,9 %, разбой и грабеж — 2,2 % против 1 %¹⁰⁴.

В целом, по данным статистики, последовательный рост преступности на Дальнем Востоке происходил начиная с 1922 г. К 1927 г. ее увеличение произошло в 3 раза. Так, в 1922 календарном году органами дознания было зарегистрировано 14 586 преступлений, в 1923 г. — 25 070, в 1924 г. — 35 300, в 1925 г. — 31 082, в 1926 г. — 41 384, в 1927 г. — 42 036 и за первую половину 1928 г. — 17 146 преступлений (без Сахалина и Камчатки)¹⁰⁵. Особенностью состояния преступности на Дальнем Востоке был не только ее количественный рост, но и высокий уровень преступлений, относящихся к тяжким. Причем 12,8 % от общего количества преступлений составляла рецидивная преступность¹⁰⁶.

К началу 1930-х гг. в оперативных сводках правоохранительных органов перестал преобладать бандитизм. Значительно сократилось количество убийств и разбоев. Основными видами преступлений в стране становятся квартирные и карманные кражи, спекуляция и мошенничество¹⁰⁷. Однако на Дальнем Востоке по-прежнему сохраняла актуальность борьба с контрабандой и социальными преступлениями — наркоманией, проституцией, детской преступностью и др.

На Дальнем Востоке уровень преступности, в силу специфики развития региона, был выше, чем по стране в целом. По сравнению с цифровыми данными по РСФСР на 1928 г., по которым на 10 000 населения количество совершенных преступлений почти ни в одной из губерний не превышало 60 (кроме Московской губернии и Крымской АССР), в Дальневосточном крае на то же количество жителей приходилось 112 преступлений¹⁰⁸.

Значительные трудности в борьбе с различными видами преступлений органы правопорядка испытывали вследствие обширности территории Дальнего Востока и невозможности ее контролировать при сравнительно невысокой плотности населения. Дальний Восток занимал примерно 12,2 % площади СССР и 13,2 % РСФСР. На его территории проживало всего 1,2 % от населения Союза и 1,9 % России. Во второй половине 1920-х гг. на 1 кв. км приходилось 1,3 жителей, учтенных переписью, в то время как в европейской части этот показатель составлял 30 чел. По отдельным губерниям плотность населения распределялась неравномерно: в Забайкалье — 1,7 чел. на 1 кв. км, на Камчатке — 0,03 чел.

Таблица 7

Площадь и плотность населения уездов ДВО (на 1924 г.)

Окончание табл. 7

Губернии и уезды
Территория
(кв. км)
Плотность населения
(чел. на кв. км)

Губернии и уезды
Территория
(кв. км)
Плотность населения
(чел. на кв. км)

Забайкальская губерния
Петровско-Заводской уезд
Читинский уезд
Нерчинский уезд
Сретенский уезд
Борзинский уезд
Итого по губернии:
51 694
82 311
68 946
52 460
41 021
296 432
1,5
1,9
1,5
2,1
1,1
1,8

Амурская губерния
Завитинский уезд
Благовещенский уезд
Свободненский уезд
Итого по губернии:
124 606
28 836
247565
401 007
0,7
7,6
0,4
0,9

Приморская губерния
Владивостокский уезд
Никольск-Уссурийский уезд
Спасский уезд
Хабаровский уезд
Николаевский уезд (без Сахалина)
Итого по губернии:
73 928
26 128
73 724
173 449
592 449
3,04
7,2
1,6
0,5
1,1

Итого ДВ без Сахалина и Камчатки:
Сахалин
Камчатская губерния
1 289 888
37 388
1 309 187
1,3
0,4
0,03

Всего по ДВ:
2 636 463
0,616

Примечание: Отчет Дальревкома и Дальэкосо за 1923/1924 гг. Хабаровск, 1924. С. 41.

Приведенные данные свидетельствуют о том, что различной была и плотность населения внутри губерний. Так, в Никольск-Уссурийском уезде (Приморье) она была 7,1 чел. на 1 кв. км, а в Николаевском-на-Амуре уезде — 0,05 чел., т. е. приближалась к наименее населенной Камчатке¹⁰⁹. В Амурской губернии, наименьшей на Дальнем Востоке (площадь — 232 353 кв. км и население — 394 157 чел.), на 1 кв. км приходилось 1,4 чел. Иманская уездная милиция Приморской губернии, численностью в 46 чел., в середине 1923 г. обслуживала территорию уезда площадью в 592 449 кв. км. На территории данного уезда было 105 селений с населением около 40 000 чел¹¹⁰. Самая большая нагрузка приходилась на милицию Камчатки — 48 чел., в 1923 г. она обслуживала территорию площадью 1 309 187 кв. км¹¹¹.

В среднем на одного штатного работника милиции в Дальневосточной области приходилось более 2 тыс. населения и 5 тыс. кв. км территории, что в 4, а то и в 5 раз превосходило такую же нагрузку в центральных уездах России¹¹². Площадь, обслуживаемая одним сотрудником милиции в Дальневосточной области в рассматриваемый период, была в 3–4 раза, а в некоторых местностях — значительно больше, чем в центральной части Российской Федерации¹¹³. Так, в 1925 г. на одного штатного сотрудника милиции Забайкальской губернии приходилось 1282 кв. км обслуживаемой территории, Амурской — 1536 кв. км, Приморской — 720 кв. км, Камчатской — 35 169 кв. км, Сахалинской — 1965 кв. км¹¹⁴.

Из-за крайней недостаточности штатного состава милиции, главным образом в сельских местностях, нормы деятельности милиции, рассчитанные НКВД, почти нигде не соблюдались¹¹⁵. Средняя территория района деятельности по стране в 1929 г. на одного милиционера исчислялась в 916 кв. км¹¹⁶. Причем в разных регионах эти данные отличались ввиду специфических условий деятельности милиции. Так, на одного милиционера в Московской области приходилось 63 кв. км, в Архангельской — 4213, на Урале — 3535, в Сибири — 5518, на Дальнем Востоке — 9404¹¹⁷. Сравнивая данные, необходимо обратить внимание на то, что в среднем на Дальнем Востоке на одного сотрудника милиции и уголовного розыска приходилось 9404 кв. км территории, в то время как по РСФСР — 916 кв. км, т. е. в 10,2 раза больше. Таким образом, эти данные свидетельствуют о том, что самую большую нагрузку по борьбе с преступностью и охране общественного порядка приходилось нести органам милиции Дальнего Востока.

В раскрытии преступления и задержании преступника важную роль играли научные приемы и личный опыт самого сотрудника уголовного розыска. Данные статистики свидетельствуют о том, что уровень раскрываемости преступлений в начале 1920-х гг. по Дальнему Востоку в целом был невысоким. Так, в 1923 г. раскрываемость государственных преступлений составила всего 13,2 % (3657), должностных — 10,1 % (2791), хозяйственных — 3,9 % (1052), против жизни — 24,6 % (6814). Наибольший процент раскрываемости был зафиксирован по имущественным преступлениям — 48,2 % (13 318)¹¹⁸. Наличие преступлений в хозяйственной сфере деятельности объясняется не только отсутствием строгого учета и отчетности, что создавало благоприятные условия для совершения хищений, разграбления материальных и денежных государственных средств, но и отсутствием опыта по борьбе с этими видами преступлений. В этих условиях в основу деятельности милиции был положен принцип максимальной раскрываемости. Общее количество преступлений разной квалификации, совершенных за 1923 г. по г. Владивостоку, составило 2000, при среднем проценте раскрываемости 65 %¹¹⁹.

По данным, предоставленным на обсуждение коллегии НКВД в 1923 г., следовало, что учреждения уголовного розыска могли давать благоприятные результаты по раскрываемости преступлений только в том случае, если на каждого активного сотрудника уголовно-розыскного учреждения приходилось в среднем не более 10 преступлений в месяц. Как только эта норма оказывалась превышенной, отчеты местных органов констатировали падение раскрываемости преступлений, иногда значительно ниже минимально допустимых 35 %. В отдельных местностях, при наличии благоприятных условий (удобные пути сообщения, телеграф, телефон, транспортные средства и т. д.), раскрываемость преступлений была выше. Кроме этого, следовало учитывать, что работа сотрудников уголовного розыска не ограничивалась дознанием по совершенным и официально зарегистрированным преступлениям. В задачи уголовного розыска входило «расследование многих подозрительных явлений по проверке и предупреждению возможных преступлений»¹²⁰.

Таблица 8

Соотношение преступности к штатному числу сотрудников милиции и уголовного розыска и уровень ее раскрываемости (1922–1924 гг.)

| 1922 г. | 1923 г. | 1924 г.
Число зарегистрированных преступлений | 11 480 | 19 755 | 40 456
Штатное число сотрудников | 3760 | 1880 | 1606
% раскрываемости | 63,2 | 47 | 60,2

Примечание: ГАРФ. Ф. 393. Оп. 52. Д. 67. Л. 47.

Из приведенной таблицы видно, что по числу зарегистрированных преступлений наблюдался устойчивый рост, в то время как штатное количество сотрудников в 1924 г., по сравнению, например, с 1922 г., было сокращено в 2,3 раза, а количество совершенных преступлений за это время увеличилось в 3,5 раза. При этом уровень раскрываемости практически не уменьшился (всего на 0,3 %), а если сравнивать показатели по отношению к общему штатному числу сотрудников, то наблюдается значительный рост уровня раскрываемости преступлений.

Устойчивый уровень раскрываемости преступлений при существенном уменьшении численности сотрудников в значительной степени объяснялся личными качествами работников милиции и уголовного розыска. В отношении борьбы с преступностью начальником милиции Дальнего Востока Воскобойниковым отмечались хорошие результаты деятельности уголовно-розыскного отделения в г. Благовещенске: «Прошлой зимой преступность была развита неимоверно: грабили на улицах средь бела дня, хватали людей в кошевки, прятали и вымогали выкуп. Энергичная борьба с преступностью со стороны всех чинов угрозыска сделала свое дело, и теперь преступность в городе почти незаметна, исключая случаи мелких происшествий»¹²¹. В начале 1924 г. в одном из докладов начальника уголовного розыска Дальнего Востока в ЦАУ НКВД сообщалось, что «сейчас борьба дает свои результаты, это приходится отнести за счет самоотверженности, честности и сноровки активных сотрудников уголовного розыска»¹²².

Между работниками милиции и уголовного розыска имело место свое-образное «соревнование» за повышение уровня раскрываемости преступлений. Негативным последствием такого «соревнования» являлся выборочный учет регистрации преступлений. В отделах милиции и уголовного розыска Дальнего Востока подсчитывался уровень раскрываемости преступлений по службам, что можно увидеть на примере Приморской губернии.

Таблица 9

Уровень раскрываемости преступлений милицией и уголовным розыском Приморской губернии (на 1923 г.), %

Месяц
Раскрыто

милицией
угол. розыском

Июнь
Июль
Август
Сентябрь
15
30
72
62
31
41
42
37

Примечание: ГАПК. Ф.П. 61. Оп. 1. Д. 258. Л. 26.

Из приведенной таблицы видно, что уровень раскрываемости преступлений был в разные месяцы нестабильным, наименьшее количество преступлений и милицией, и уголовным розыском было раскрыто в июне месяце — 15 и 31 % соответственно, что, видимо, объясняется традиционно высоким уровнем преступности в летние месяцы на Дальнем Востоке. Приведенные данные свидетельствуют об относительно стабильной раскрываемости преступлений уголовном розыском (31–42 %), в то время как милицией в июне месяце было раскрыто 15 % преступлений, а в сентябре — 62 %. В г. Владивостоке средний процент раскрываемости составлял от 50 до 60¹²³.

Значительную роль в повышении раскрываемости преступлений имело применение специальных средств. В частности, в Приморье для розыска преступников применялись служебно-розыскные собаки. Например, из сводки работы питомника служебно-розыскных собак, применяемых для раскрытия преступлений, за 1924 г. видно, что в результате оперативных действий с применением собак за 37 вызовов было задержано 45 чел.

Из приведенной таблицы видно, что служебно-розыскные собаки применялись для раскрытия различных категорий преступлений, таких как убийства, грабежи, кражи. Собаки работали в процессе обходов и облав, где, по данным статистики, имело место наибольшее количество задержаний.

В Амурской губернии за первое полугодие 1926 г. органами милиции было зарегистрировано 1424 различных преступления, из которых 1213 было раскрыто (85,1 %). В июне 1926 г. раскрываемость во Владивостокском округе составила 80 %, в Амурском — 64, Зейском — 63, Сретенском — 50, Читинском — 56, Хабаровском — 56 и Николаевском-на-Амуре — 40 %¹²⁴. В целом по Дальнему Востоку (по данным официальной статистики) уровень раскрываемости преступлений имел тенденции к росту.

Таблица 10

Сводка работы питомника служебно-розыскных собак, применяемых для раскрытия преступлений за 1924 г.

Категории преступлений
Всего вызовов
Напало на след
Раскрыто
Не сохранили след
Влияние плохой погоды
Ошибочный
вызов
Утеряно следов
Число задержанных лиц

Убийства
Грабежи
Кражи
Обходы и облавы
7
8
18
4
2
–
4
–
1
–
9
–
–
3
2
–
2
2
–
–
1
2
1
–
1
1
2
–
–
12
6
27

Итого
37
6
10
5
4
4
4
45

Примечание: РГИА ДВ. Ф. Р- 2422. Оп. 1. Д. 1450. Л. 245.

Таблица 11

Уровень раскрываемости преступлений по Дальнему Востоку, %

| 1923 г. | 1924 г. | 1925 г. | 1926 г. | 1927 г. | 1928 г. | 1929 г.
ДВК | 47 | 60,2 | 66,1 | 70,3 | 53,9 | 71,3 | 72,1
РСФСР |  |  |  |  | 46,3 | 51,3 | 59,5

Примечание: Таблица составлена автором на основании следующих источников: ГАРСПИ. Ф. 393. Оп. 1. Д. 1001. Л. 6; ГАРФ. Ф. 393. Оп. 83. Д. 2. Л. 46 (об.); ГАХК. Ф.П. 44. Оп. 1. Д. 615. Л. 26; Отчет Далькрайисполкома за 1925–1926 гг. Хабаровск, 1927. С. 31; Материалы к отчетному докладу Владивостокского окрисполкома 3-му окружному съезду Советов. Владивосток, 1929. С. 156; Статистический обзор деятельности местных административных органов НКВД. Вып. 10. М., 1927. С. 132–133.

Из приведенной таблицы видно, что уровень раскрываемости преступности по Дальнему Востоку в 20-е гг. был выше, чем по стране в целом. Так, уровень раскрываемости преступлений по линии уголовного розыска в 1927 г. на Дальнем Востоке составил 53,9 %, по РСФСР — 46,3 %; в 1928 г. по Дальнему Востоку — 71,3 %, по РСФСР — 51,3 %; в 1929 г. — 72,1 и 59,5 % соответственно.

Приведенные данные свидетельствуют о том, что, несмотря на трудности материального и организационно-правового характера в самих органах милиции, а также особенности развития региона — отдаленность края от центральных (промышленных) районов страны, приграничное положение, слабое развитие кооперативной и государственной торговой сети, большая территория и низкая плотность населения, — милиция и уголовный розыск Дальнего Востока ежегодно увеличивали показатели раскрываемости преступлений. Анализ движения преступности в рассматриваемый период показывает, что темпы ее роста оставались относительно высокими. Однако оценивать работу милиции и уголовного розыска только по количеству раскрытых преступлений, что делалось в правоохранительной системе нашей страны начиная с 1920-х гг., нельзя.

Анализируя условия развития и состояние преступности в 1920-е гг. на Дальнем Востоке России, нельзя не согласиться с мнением профессора И. И. Карпеца о природе преступности. Он пишет: «Что такое сама преступность? Это ведь не стихийное бедствие, не эпидемия, когда действительно можно сразу говорить об успешной или бездарной борьбе со всем очевидным негативом. Когда речь идет о преступности, то ни в коем случае нельзя исходить из цифровых данных, отражающих состояние борьбы с ней. Состояние борьбы может быть адекватно шире преступности, а может и не отражать истинного положения дел. Понимаете, нет тут какой-либо фатальной связи. Бороться можно изо всех сил, а цифры, характеризующие состояние преступности, будут расти. Но бывает и наоборот, а то и вообще никак. Словом, парадоксов хватает. Одна из наших укоренившихся иллюзий состоит в том, что, возлагая борьбу с преступностью лишь на правоохранительную систему, забывая, что подлинная борьба — это сочетание экономических, политических, правовых мер, мы вечно попадаем впросак. Мы считали, что чем больше наказаний назначит суд, тем лучше, чем длиннее сроки, чем суровее наказание, тем правильнее, решительнее он борется с преступностью. Чем выше процент раскрываемости преступлений, тем грамотнее, профессиональнее выкорчевывают преступные элементы наши правоохранительные органы. Но это заблуждение!»¹²⁵. Следовательно, без решения экономических, социальных, нравственных, политических и правовых проблем больших успехов в деле искоренения преступности ожидать не следует.

В целом, оценивая данные статистики по борьбе с преступностью на Дальнем Востоке, в том числе по раскрываемости преступлений, необходимо иметь в виду, что цифровые показатели, предоставляемые в центральные органы, могли быть завышенными. Кроме того, «улучшение» показателей имело место и в местных органах милиции и уголовного розыска Дальнего Востока, особенно когда они готовили отчеты для вышестоящих организаций. «Опытные» работники милиции так виртуозно научились оперировать этими пресловутыми процентами раскрываемости, что для непосвященных их деятельность представлялась идеалом. При этом бывало, что в «благополучном» регионе обычному человеку на улицу было страшно выйти. Но, вполне возможно, была и другая ситуация: процент раскрываемости был вроде бы «низковат», но граждане в районе чувствовали себя спокойно. Следовательно, анализируя проценты раскрываемости преступлений в рассматриваемый период, следует учитывать не только цифровые показатели, но и общее состояние преступности в регионе, и влияние различных факторов на ее формирование.

Таким образом, в нестабильные и кризисные периоды развития страны закономерным явлением становится рост преступности. На условия развития преступности в 1920-е гг. значительное влияние оказали не только особенности развития региона в условиях Первой мировой войны, но и последующие революционные события и иностранная интервенция, которые сопровождались тяжелым экономическим кризисом, голодом, безработицей, наличием большого числа оружия, жесткими условиями военной борьбы, многочисленными людскими жертвами, потребовавшими огромного напряжения морально-психологических и физических сил людей.

Основными источниками формирования социальной базы преступности стали: освобождение с каторги преступников разной квалификации; перевод части преступников из тюрем Сибири на Дальний Восток; амнистии заключенных; голод и безработица; дезертирство из Народно-революционной армии; наплыв массы беженцев; рост рецидивной преступности; политика государства по отношению к крестьянству. Социальную основу преступности составляли различные категории граждан.

На условия формирования, характер и особенности уголовной преступности в 1920-е гг. оказали влияние совокупность объективных и субъективных факторов, внутренних и внешних условий развития региона. Значительные трудности в борьбе с различными видами преступлений органы правопорядка испытывали вследствие обширности территории, пограничного положения с Китаем и Кореей. Росту противоправных действий способствовали неразработанность правовых мер борьбы с преступностью, частые реорганизации милиции и уголовного розыска, отсутствие практического опыта у правоохранительных органов по борьбе с криминалом.

Глава II.
Противодействие антигосударственным преступлениям

2.1. Борьба с бандитизмом и хунхузничеством

Длительное время Дальний Восток был наиболее опасным регионом страны по бандитизму. Слово «бандитизм» стало общеупотребительным терминологическим определением, которым характеризовалось наиболее опасное проявление уголовной преступности, только в начале XX в. Если в начале столетия, говоря о дерзкой групповой уголовщине, любое из объединений преступников обычно называли шайкой (или реже — ватагой), то в послереволюционное время вовсю начали эксплуатировать новый обиходно-словесный штамп — «банда»¹²⁶. Согласно действующему уголовному законодательству (ст. 209 УК РФ) бандитизм — вид преступления, сопряженный с совершением опасных вооруженных корыстно-насильственных нападений на организации или граждан. В последнем случае граждане особенно уязвимы, так как под угрозу ставится не только собственность, но и их жизнь. Как свидетельствует практика, в 78 % случаев бандитские нападения заканчиваются убийством¹²⁷.

Для признания вооруженной группы лиц бандой у нее должны были присутствовать определенные признаки, а именно: устойчивая сплоченная деятельность преступной группы в ходе подготовки одного или нескольких нападений, вооруженность и специальная цель. Устойчивая деятельность, в свою очередь, включала высокую степень организованности банды, постоянство форм и методов деятельности, наличие прочных связей между ее членами¹²⁸. Нападение при бандитизме характеризовалось протяженностью по времени, открытостью, созданием непосредственной угрозы применения насилия, которое могло быть физическим (побои, вред здоровью различной степени тяжести, убийства, ограничения свободы и т. д.) или психическим (предполагающим угрозу немедленного применения насилия), а также выражалось в уничтожении имущества, строений и т. д.¹²⁹

Высокая степень общественной опасности бандитизма во многом определялась вооруженностью участников банды, которыми оружие в любой момент могло быть применено в отношении одного или нескольких человек. Следовательно, под угрозу ставилась жизнь одного или нескольких человек, что вызывало повышенную опасность для общества.

Бандитизм в Дальневосточном крае коренным образом отличался от бандитизма в центральных губерниях страны. На Дальнем Востоке это было явление хроническое, имевшее место еще при царском правительстве и в годы Гражданской войны и после ее окончания. Значительное влияние на усиление бандитизма оказали следующие факторы¹³⁰:

1) близость границы с Китаем, через которую и прежде проходили на Дальний Восток шайки хунхузов;

2) социальный состав самого населения, состоявшего большей частью из бывших уголовных ссыльных и каторжан, некоторые из них, выйдя в разряд ссыльных, осели в крае, не порвав со своим уголовным прошлым;

3) характер промыслов края с сильно развитой золотой промышленностью, контрабандой. Причем контрабандный промысел, «имея большое распространение, не мог не развить в характере населения известного рода авантюризма»¹³¹;

4) невысокая плотность населения при громадной незаселенной площади, покрытой труднопроходимыми лесами, дающими убежища скрывающимся бандам;

5) сочувствие части крестьянства (в основном казачества) определенным