Ю. И. Скуратов

Евразийская парадигма России и современные проблемы ее конституционно-правового развития

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340.1

ББК 67.0

С46

Рецензенты:
Бабурин С. Н., доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ, президент Международной cлавянской академии наук, образования, искусств и культуры;
Ширяев Ю. Е., доктор юридических наук, профессор.

Монография посвящена исследованию государственно-правовых аспектов классического евразийского учения. Обоснован вывод об актуальности и значимости для внутренней и внешней политики современной России многих постулатов классической евразийской доктрины. Проведено детальное изучение оригинальной евразийской концепции гарантийного государства, позволившее раскрыть грани современной российской государственности как воплощения его социальной, общенародной, общенациональной и правовой характеристик. Впервые в научной литературе сформулирована категория «евразийский конституционализм», позволяющая дать обобщенное представление о вкладе евразийцев в развитие науки конституционного права России, имеющем особое значение в контексте проводимой в стране конституционной реформы.

Книга предназначена для юристов, политологов, историков, специалистов в области международных отношений, всех, кому интересна классическая евразийская концепция как одна из наиболее примечательных страниц отечественного научного наследия.

УДК 340.1

ББК 67.0

© Скуратов Ю. И., 2020

© ООО «Проспект», 2020

От автора

Дорогой читатель!

Держа перед собой достаточно объемное сочинение, невольно задаешься вопросом: а стоит ли эта книга того, чтобы тратить на нее немалую часть своего времени? А может быть, достаточно ее просто полистать и поставить на полку до лучших времен? В этой связи задача любого автора, тем более труда, претендующего на жанр научной монографической литературы, — показать ее актуальность, значимость, полезность для современного общества. Безусловно, и автору настоящей книги еще предстоит решить эту задачу. Но все же основное содержание своего вступительного слова хотелось бы посвятить обстоятельствам, предшествовавшим принятию решения о подготовки рукописи этой книги.

Мое сознательное увлечение евразийством как научной теорией, концепцией, социально-политическим и правовым учением началось довольно поздно. Это само по себе удивительно, ибо сама история моей жизни давала мне десятки не то что намеков, а серьезных подсказок, поводов для обращения к тематике евразийства. Судите сами. Я родился в Бурятии, в известном смысле в центре того месторазвития, которое называется Северная Евразия. В двухстах километрах (для Сибири не расстояние) начинаются монгольские степи, ставшие прародиной великого Чингисхана — создателя самой могущественной евразийской державы. И если могила Чингисхана так пока и не найдена, то в значительной степени достоверен факт, что его мать родилась в Баргузинской долине, на территории современной Бурятии, что само по себе подчеркивает роль бурятского этноса в формировании монгольской державы.

Важную роль в истории Московского царства, ставшего наследником империи монголов на этапе Золотой Орды, сыграл небезызвестный Малюта Скуратов, он же Григорий Лукьянович Бельский, по не до конца проверенным данным одних историков — мой дальний родственник¹, а скорее всего, просто однофамилец. Но что установлено точно, так это переселение моих предков по линии отца из Тульской губернии в Забайкалье, село Елань, на границе с тогдашним Китаем, обращение их в казачье сословие и служба в Селенгинском казачьем полку. Во многом типичная для России — Евразии схема исхода русских к Востоку.

С самого раннего детства автор этих строк впитал в себя евразийские традиции: любовь к родному краю — «таежной, озерной и степной Бурятии», где сотни лет буряты и русские жили в мире и согласии; уважение к различным верованиям (значительная часть бурят стала православными, русские активно посещают дацаны — буддистские храмы, местное население терпимо относится к традициям, идущим еще от шаманизма [поклонение святым местам — бурханам лиц, находящихся в дороге]); взаимопроникновение культур и традиций (многие русские восхищаются бурятским песнями и танцами, прекрасными голосами бурятских артистов, благодаря русскому языку бурятская культура стала частью общероссийского духовного наследия; в раннем детстве, выбирая друзей, мы никогда не зацикливались на том, кто он по национальности и т. д.).

Евразийская «отметина» на жизненном пути автора может быть найдена и в том, что волею судьбы мое приобщение к юридическим знаниям началось в одном из лучших учебных и научных правовых центров Советского Союза — Свердловском ордена Трудового Красного Знамени юридическом институте, располагавшемся в нескольких километрах от географической границы Европы с Азией. Кстати, в последующем именно на базе Уральской государственной юридической академии (ныне Уральский государственный юридический университет) в 2007 году Ассоциацией юристов России был учрежден Европейско-Азиатский правовой конгресс в качестве особой дискуссионной площадки для обсуждения актуальных проблем евразийского правового сотрудничества. Ныне он стал одним из крупнейших правовых форумов и визитной карточкой России в мировом юридическом сообществе.

Одним из важных факторов, определивших выбор автором «евразийского» пути в научном творчестве, безусловно, стало сотрудничество с Бурятским государственным университетом. В силу своего «месторазвития» Бурятский университет долгие годы занимался евразийской проблематикой в ее историческом, филологическом, лингвистическом, экономическом, философском измерениях. Значительным достижением научного коллектива стало дополнение этого направления научных исследований правовой составляющей, обращение к ценнейшему наследию классического евразийства через призму современных проблем государственно-правового развития России. Обращение к этому вектору историко-правового пласта научных знаний также произошло далеко не сразу. В 2008 году на юридическом факультете Бурятского госуниверситета был создан под руководством автора этих строк один из первых в стране Центр правового обеспечения взаимодействия Российской Федерации со странами Азиатско-Тихоокеанского региона. Проводимые им ежегодно, а затем и раз в два года крупные международные конференции под общим брендом «Государство и правовые системы стран Азиатско-Тихоокеанского региона: перспективы сотрудничества с Российской Федерацией» стали форумами известных ученых, опытных преподавателей права и практических работников, одним из крупнейших событий в научной жизни не только правовой России, но и ведущих стран АТР (Китай, Япония, Монголия, Республика Корея, Вьетнам и др.).

По инициативе ректора БГУ С. В. Калмыкова с 2010 года в перечень проблематики центра было включено изучение научного наследия классического евразийства², а V Международная научно-практическая конференция «Евразийская парадигма России и развитие политико-правовых институтов стран Азиатско-Тихоокеанского региона» была в полном объеме посвящена этой проблематике. Таким образом, свой «поворот на Восток» в выборе приоритетов научных исследований Бурятский университет осуществил задолго до официального признания евразийства в качестве вектора международной политики современной России.

Детальное изучение проблемы показало, что классическому евразийству было посвящено колоссальное число работ зарубежных и отечественных авторов, написанных как современниками евразийцев, так и в период с начала перестройки до настоящего времени. Было немало трудов отечественных авторов, посвященных правовому наследию классического евразийства. Однако обращало на себя одно обстоятельство: подавляющее большинство правовых исследований было написано с позиций либо истории, либо теории государства и права. Не удалось обнаружить ни одной специальной работы, где бы многогранное и фундаментальное правовое наследие евразийцев изучалось с позиции науки конституционного права, обобщался и анализировался вклад евразийцев в теорию и практику отечественного и зарубежного конституционализма. Именно это обстоятельство и предопределило основной вектор проведенного исследования и содержание предлагаемой вниманию читателя монографии. Нельзя не заметить, что названная проблематика удачно наложилась на процесс проводимой в стране полномасштабной конституционной реформы, предопределив повышенную актуальность наработанного научного материала.

Нельзя не сказать еще об одном обстоятельстве, сподвигшем автора к изучению евразийского научного наследия. Речь идет о личном, человеческом отношении, об искренней симпатии к тем людям, которые создали эту уникальную, тщательно, глубоко и всесторонне проработанную концепцию. Сделанное ими с полным основанием может быть приравнено к научному подвигу. В сжатые сроки, вдали от родины, испытывая финансовые трудности, окруженные людьми, жившими лишь старым, утерянным прошлым и враждебно принявшими революцию, евразийцы сумели создать учение, не только пропитанное патриотизмом, болью за судьбу Отечества, но и устремленное в будущее, предлагающее конкретные выходы из той ситуации, в которую попала наша страна. При этом надо особо подчеркнуть, что этот выход означал третий (не капитализм и не социализм) путь развития России, опирающийся на глубоко народные традиции и учитывающий уроки тысячелетней истории страны.

Основная задача, которую ставил автор, — обеспечить предельно бережное отношение к евразийскому наследию, обосновать необходимость его максимально широкого использования в практике современного государственного строительства России. При этом есть твердое убеждение, что евразийское учение может стать официальной доктриной не только в своей геополитической составляющей, но и в иных ее компонентах: концепция месторазвития, идея государственно-частной системы хозяйствования и социально обремененной частной собственности, категория «многонародная евразийская нация» и т. д. При этом в нынешних условиях идея евразийства получит мощный импульс для своего развития только в том случае, если продемонстрирует актуальность и жизненную силу прежде всего применительно к собственно России — Евразии. Единство и процветание народов России — необходимое условие, главный фактор успеха интеграционных процессов на всем постсоветском пространстве.

Помимо долгого и сложного пути автора к евразийским истинам, не менее тяжелой оказалась и сама подготовка монографии. Работа над ней началась практически десять лет назад. Первый краткий вариант исследования появился в 2012 году³. В дальнейшем работа продолжалась краткими отрезками, в основном в отпускной период. География работы над рукописью весьма обширна: это и Словения (курорт «Рогашка-Слатина»), и Франция (Шамони-Мон-Блан, Корсика) и Черногория (Будва), и Монголия. Отсюда благодарность супруге Елене Дмитриевне и детям (Александре и Дмитрию) за то, что всячески меня поддерживали и не роптали по поводу дефицита времени для общения с ними и внуками.

Особая благодарность моим рецензентам рукописи — известным ученым Сергею Николаевичу Бабурину и Юрию Егоровичу Ширяеву — за проявленное мужество при чтении объемного труда в июньскую жару и ценные замечания, позволившие внести важные коррективы в рукопись.

Глубоко благодарен руководству и сотрудникам издательства «Проспект», которое довело до читателей эту книгу.

Очень надеюсь, что она все же будет прочтена…

Ю. Скуратов
Июнь 2020 г.

Глава I.
ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ЕВРАЗИЙСТВА КАК ГОСУДАРСТВЕННО-ПРАВОВОЙ ТРАДИЦИИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

§ 1. Общая характеристика конституционно-правовой преемственности в развитии российской государственности

Изучение феномена евразийства и его роли в государственно-правовом развитии России целесообразно предварить обращением к ряду теоретических проблем, имеющих важное значение для очерчивания контуров основного предмета исследования. В числе этих проблем однозначно выделяются две: вопрос о преемственности исторического развития государственно-правовых, и прежде всего конституционных, институтов нашей страны, а также необходимость теоретического осмысления общей категории «государственно-правовая традиция», определения составляющих ее элементов и их роли в формировании правового облика Российской Федерации. Если изучение вопроса о преемственности дает возможность исследовать евразийство как устойчивый, имманентно присущий отечественной истории на многих этапах вектор ее государственного и правового развития, то взгляд на евразийство сквозь призму правовой традиции дает возможность рассмотреть названный феномен чрезвычайно многопланово: и как часть мировоззрения нашего народа, и как научную концепцию, политико-правовую доктрину, и как нормативную систему, и как часть правовой культуры, что крайне важно для практической реализации евразийского пути развития России.

Наследование и использование в процессе развития накопленных обществом опыта, знаний и ценностей в сфере государственного строительства составляет суть преемственности⁴. На современном этапе общественного и государственно-правового развития Российской Федерации проблема преемственности приобретает особую значимость. Это обстоятельство предопределяется рядом факторов.

Во-первых, состоянием все еще продолжающегося переходного периода, в котором находятся российское государство и общество. Это состояние общества, как никакое другое, предполагает необходимость четко определиться с тем, какие политико-правовые институты могут быть подвергнуты дальнейшему реформированию, «приспособлению», использованию в новых экономических и социальных условиях, а какие должны безвозвратно уйти в прошлое. То же самое касается и других элементов правовой культуры (принципов, норм, конструкций, традиций и т. д.).

Во-вторых — особенностями российской истории, связанной со значительным преобладанием отрицания политического и государственно-правового опыта предшествующих поколений над элементами преемственности. Наиболее характерно это было для периода Октябрьской революции в России, когда отрицались в том числе и полезные для нового строя ценности и достижения политической и правовой культуры (и ее носители). Сходным образом в ряде случаев действовало и политическое руководство России в постсоветский период. А между тем без заимствования, восприятия накопленных знаний, опыта государственного строительства, государственного управления общественными делами невозможно не только устойчивое, стабильное развитие общества, страны, но и их движение вперед. Видимо, настает время учиться на ошибках прошлого.

В-третьих, важным фактором, актуализирующим проблему преемственности в конституционно-правовой сфере России, является провозглашенная политическим руководством страны и в целом поддержанная гражданами идея всесторонней модернизации российского общества. Сопряженная же с другой, не менее важной идеей реализации евразийского вектора развития России, она предполагает сосредоточение поиска интеллектуальных резервов для совершенствования устройства нашего государства в собственной истории, общественной практике, отказ от безудержного и во многом слепого копирования западного опыта. Тем более что отечественный государственно-правовой опыт, включая и дореволюционный, и советский период, уникален как по разнообразию типов общественного устройства, так и по совокупности используемых для управления страной государственно-политических институтов и оформляющих их конституционных актов.

И наконец, в-четвертых, существенным фактором, влияющим на актуальность разработки проблем преемственности в конституционно правовой сфере, является тенденция к изменению общественных умонастроений в стране, преодоление либеральной эйфории, формирование более спокойного и взвешенного отношения к истории страны и в том числе к ее советскому периоду. Все это создает условия для объективного научного анализа конституционно-правового развития российского государства, проведения своеобразной инвентаризации накопленных в этой сфере опыта и знаний для решения вопроса о более полном и всестороннем их использовании в современной практике государственного строительства.

Оценивая состояние разработки проблемы преемственности в конституционно-правой сфере, отметим, что оно явно не соответствует современному социальному заказу практики, охарактеризованному выше. В активе мы имеем ряд работ по общей теории права, написанных еще в советское время и специально посвященных проблеме преемственности⁵, а также затрагивающих отдельные аспекты преемственности правового развития⁶. Ряд интересных общетеоретических исследований, посвященных проблеме преемственности в праве, был подготовлен в постсоветский период в виде диссертационных сочинений (Ф. Ф. Литвинович «Преемственность в праве: вопросы теории и практики» [2000]; Н. Н. Рябинин «Преемственность государственности» [2001]; Н. В. Головацкая «Преемственность в форме государства: теоретико-правовые исследования» [2003]; В. А. Рыбаков «Преемственность в отечественном праве в переходный период: общетеоретические вопросы» [2009]). Нельзя не отметить интересную работу М. Н. Марченко, посвященную преемственности советской и постсоветской государственности⁷.

Уровень разработки проблематики преемственности в отраслевых юридических науках существенно ниже. Применительно к науке конституционного права отметим кандидатскую диссертацию Е. В. Родиной «Преемственность принципов советского государственного права» (1988), ряд исследований, посвященных в основном проблемам конституционной преемственности (С. А. Авакьян, Н. А. Богданова, В. Т. Кабышев, Ю. К. Краснов и др.), а также диссертацию Е. В. Рудаковой, посвященную проблеме конституционного правопреемства как частному случаю реализации преемственности в конституционном праве России⁸.

На наш взгляд, причин достаточно скромных результатов в области исследования проблем преемственности в конституционно-правовой сфере несколько.

Одна из важнейших из них заключена в особенностях отечественной политической истории, которой присущи два мощных «разрыва постепенности», эволюционной ступенчатости развития политико-правовых институтов. Очевидно, что имеется в виду Октябрьская революция 1917 г. и либеральная революция 1991–1993 гг., сопряженная с распадом СССР и образованием новой российской государственности.

При всем отличии этих событий в деталях, политических технологиях оба их объединяло крайне отрицательное отношение к преемственности права предшествующего периода (соответственно дореволюционной России и советского периода). И хотя объективные потребности практики повседневной жизни страны заставляли использовать правовые нормы и институты предшествующих правовых систем⁹, однако соответствующие идеологические установки не позволили в полной мере раскрыть колоссальные преимущества накопленного отечественного правового опыта и знаний. Сейчас невозможно оценить те гигантские издержки, которые понесла наша страна и в первом, и во втором случае.

Можно предположить, что в первом случае, применительно к советской истории, более спокойное и терпимое отношение к правовому наследию дореволюционной России позволило бы смягчить наиболее жесткие, не опирающиеся на право и законность политические репрессивные методы властвования режима диктатуры пролетариата, уберечь жизни многих тысяч россиян, не воспринявших новую власть. Во втором случае более уважительное отношение к советскому прошлому, которое при всех издержках обеспечило существование нашей страны как одной из двух мировых сверхдержав, позволило бы выбрать более точную ориентацию в правовой политике России, не допустить сложившегося дисбаланса между правовой преемственностью, новеллизацией и рецепцией западного законодательства в государственно-правовом развитии страны. А между тем широкое заимствование иностранного правового материала приводит к вытеснению национального, грозит потерей самобытности, индивидуальности государственно-правовой системы, ее идентичности. А потеря государственной идентичности, чувства национального самосознания ведет, как показывает всемирная история, к неспособности четко формулировать, а следовательно, отстаивать национальные интересы, к их неизбежной подмене либо несбыточными, либо ущербными идеями. В конечном счете это неизбежно приводит к утрате той или иной страной своих законных и естественных места и роли в мировой политике¹⁰.

Исследование проблем преемственности в юридической науке, в том числе и государственно-правовой, тормозиться, на наш взгляд, в том числе и из-за слабой разработанности в отечественной философии общей методологии научного познания, особенностей познавательного процесса в общественных науках.

Существует ряд общеметодологических проблем развития науки конституционного права, которые должны быть решены в первую очередь в контексте вопроса преемственности научных знаний.

Первоочередным является вопрос о динамике, направленности развития науки. Очевидно, что развитие юридической науки — это прежде всего процесс накопления знаний о существующих политических и правовых институтах, путях их модернизации. И в этом смысле можно утверждать, что наука прогрессирует, развивается, что вполне вписывается в общую концепцию кумулятивной динамики научного познания. Вместе с тем возникает вопрос: что происходит с накопленными наукой знаниями, когда случаются изменения «точки отсчета», парадигмы¹¹, когда наступает своего рода научная революция, зачастую оставляющая руины от прежних знаний? Очевидно, что применительно к науке конституционного права речь идет о социальных революциях и смене конституционного строя, политических и правовых ценностей, установок. Наука конституционного права является политически и идеологически окрашенной в наибольшей степени из всех юридических наук. Не случайно мы всегда говорим, что конституционное право — это политическое право, его основной предмет регулирования — политические отношения различных видов. Поэтому велик соблазн для ученого-государствоведа полностью слиться с новой политической и правовой идеологией, отбросив все накопленные знания.

Известно, что основным символом современного этапа отечественной методологии государства и права стал либерализм. Очень быстро либеральная государственно-правовая идеология оказалась у нас почти столь же господствующей, как еще совсем недавно ее антипод — марксизм¹². Это, безусловно, позволило внести «свежую струю» в конституционно-правовую науку, существенно расширить источниковую базу наших исследований — появились научные работы с более широким, чем прежде, взглядом на мир, на природу государства и роль Конституции в обществе. Однако смена идеологических ориентиров на противоположные не привела сама по себе к качественным прорывам в развитии науки конституционного права и, как следствие, значительному укреплению конституционной законности и правопорядка. Необходимо разобраться с тем, есть ли реальное развитие научного знания о конституционно-правовой материи или в ряде случаев произошла простая замена одних теорий на другие, в основе которых лежат лишь разные идеологические установки (так, например, теория императивного мандата заменена учением о свободном мандате без серьезной научной аргументации по поводу того, почему этот институт больше подходит для депутатского статуса в условиях современной России).

В этой связи для науки конституционного права крайне важно избежать чрезмерной ее идеологизации. Это, во-первых, означало бы, что мы ничему не научились из опыта нашей истории. Во-вторых, свидетельствовало бы о том, что мы не учли важное обстоятельство политической динамики нашей страны: уже очевидно, что либеральные ценности в чисто западном варианте вряд ли приживутся в полном объеме на российской почве. В-третьих, это предполагало бы игнорирование того обстоятельства, что преемственность развития отрасли конституционного права и преемственность соответствующей юридической науки при всей их связанности все же отличаются друг от друга. Преемственность в науке объемнее, шире, чем в конституционном праве как отрасли права, так как не предполагает обязательного использования, внедрения предшествующих правовых ценностей в законодательную ткань. В науке существуют иные формы преемственности, они более разнообразны, подвижны (обсуждения, сопоставление принципов, идей, научных взглядов, теорий, понятий, методов).

Поэтому наука конституционного права дает возможность для более широкого и свободного обсуждения предшествующих правовых идей, конструкций не только в плане их критического анализа, но и для конструктивного использования в современной политической практике. Следование же жестким идеологическим установкам неизбежно приводит к обеднению теоретического содержания идей, тотальному отрицанию тех знаний, которые не вписываются в систему либеральных взглядов.

Наконец, нельзя не учитывать, что при всей политической и идеологической окрашенности наука конституционного права имеет свои собственные закономерности развития. Как бы ни различались старая и новая теории, они никогда не являются совершенно изолированными друг от друга. Формулирование новой теоретической системы всегда происходит на платформе старой. Можно утверждать, что принципиальная преемственность научного знания вообще является важнейшей чертой научной динамики. Свойством преемственности обладает сам импульс научного продвижения. Новая теория принимает эстафету от старой, наследует сам ее вектор, нацеленный на новые приложения, новые области явлений и новые проблемы. Хотя подобная преемственность в науке конституционного права должна быть описана применительно к конкретным институтам и качественным характеристикам, здесь важно подчеркнуть именно то обстоятельство, что сама эта динамика должна рассматриваться как сущностная характеристика научного познания. Научное продвижение — это «устойчивость движущегося велосипеда». Преемственность новационной заостренности — это самый главный фактор научного знания. Новая парадигма призвана заимствовать у старой сам момент ее движения, вырастать из ее проблем, из ее достижений и, даже в большей степени, из ее неудач¹³.

Объективной основой преемственности в науке является то реальное обстоятельство, что в самой действительности имеет место поступательное развитие предметов и явлений, вызываемое внутренне присущим им противоречиям. Воспроизведение реально развивающихся объектов, осуществляемое в процессе познания, также происходит через диалектически отрицающие друг друга теории, концепции и другие формы знания. Очень образно этот процесс описали А. Эйнштейн и Л. Инфельд: «…создание новой теории не похоже на разрушение старого амбара и возведение на его месте небоскреба. Оно скорее похоже на восхождение в гору, которое открывает новые и широкие виды, показывающие неожиданные связи между нашей отправной точкой и ее богатым окружением. Но точка, от которой мы отправились, еще существует и может быть видна, хотя она кажется меньше и составляет крохотную часть открывшегося нашему взгляду обширного ландшафта»¹⁴.

Все изложенное выше даже с учетом значительной специфики общественных наук никак не вписывается в рамки развития при жестких политико-идеологических установках любого вида. Современная наука конституционного права России ни при каких условиях не должна повторить печальный опыт и уроки прошлого, когда она развивалась лишь в рамках единственно верного идеологического учения, значительную часть своих ресурсов тратила на комментирование идеологических установок, исключала из исследовательского оборота не только отдельные концепции и теории, методы исследования, но и целые периоды отечественной политической истории.

Современный уровень разработки проблематики правопреемства дает основание сформулировать достаточно обширный перечень теоретических конструкций, раскрывающих природу этого явления и характеризующих такую его разновидность, как конституционно-правовое правопреемство. К их числу, на наш взгляд, могут быть отнесены следующие положения¹⁵:

— конституционное правопреемство, как и правопреемство вообще, представляет собой диалектическую связь старого и нового, функционирующую на базе трех основных философских законов: единства и борьбы противоположностей, перехода количественных изменений в качественные, отрицания. Любая существующая в настоящий момент конституционно-правовая система не является абсолютно новой, а включает правовые знания и опыт предшествующих этапов государственного строительства;

— конституционно-правовая преемственность, как и правовая преемственность вообще, опирается на мощную социокультурную подоснову, могучий пласт народной правовой психологии, правовой менталитет, правовое мышление граждан, их историческую память. Любые попытки игнорировать глубинные пласты народной психологии, в том числе и в сфере конституционного строительства, неизбежно приводят к отторжению соответствующих нововведений;

— конституционно-правовая преемственность, как и правопреемственность вообще, является связью, характер которой определяется сложным переплетением объективных и субъективных факторов. По своей сути это те же факторы, которые оказывают влияние на всю правотворческую и законотворческую деятельность в государстве. Вместе с тем субъективная воля законодателя определяет лишь меру правовой преемственности, но не может быть выше ее экономической и социальной необходимости, неизбежности обеспечения элементарной управляемости обществом на основе режима законности и правопорядка;

— конституционно-правовая преемственность, как и преемственность в праве в целом, выполняет в правовой системе ряд функций. В их числе могут быть выделены функции:

а) передачи правового наследства;

б) обеспечения прогрессивного развития права;

в) распространения правовой информации;

г) накопления правовых знаний;

д) обобщения и передачи правового опыта, лучших образцов отечественной юридической практики;

е) обеспечения стабильности в процессе развития правовой надстройки.

Названные, а также иные общетеоретические, методологические характеристики правовой преемственности различным образом трансформируются в отдельных отраслевых ее видах: конституционно-правовой, уголовно-правовой, административно-правовой и т. д. Все это и дает основания для постановки вопроса об особенностях преемственности в конституционном праве как отрасли права и законодательства. Есть все основания предположить, что названные особенности предопределяются специфическими чертами конституционного права как отрасли права, его ролью в системе национального права России. Как известно, для конституционного права как отрасли права свойственна наивысшая концентрация политических норм и идеологических установок господствующих в обществе социальных сил. Последние решают главный политический вопрос — дают оценку прошедшему этапу развития и определяют революционные или эволюционные способы демонтажа старой правовой системы. Но в любом случае нормы и институты конституционного права подлежат первоочередному слому и первоочередной последующей новеллизации¹⁶. Становление новой правовой системы страны начинается с формирования основ конституционно строя, т. е. принципов конституционного права. Соответственно, и законодательство об общественном и о государственном строе развивается на переходном этапе правовой надстройки в усиленном, форсированном режиме.

С названной выше особенностью конституционного права (политико-идеологической насыщенностью) связан и вопрос о мере преемственности в данной отрасли права. Она существенно меньше не только в сравнении с так называемыми техническими, санитарными, экологическими нормами, но и нормами иных отраслей права (гражданского, трудового, уголовного, процессуального и др.). Это связанно с тем, что пришедшие к власти новые политические силы стремятся в первую очередь дистанцироваться от предыдущего политического режима, обозначить новые подходы к механизмам и методам управления страной, которые в первоочередном порядке закрепляются в актах конституционного значения.

Многие особенности преемственности в конституционном праве как отрасли права и законодательства связаны с ее ведущей ролью в российской правовой системе. В известном смысле можно говорить о том, что конституционно-правовая преемственность занимает ключевые, доминирующие позиции в правовой преемственности любого государства с развитой правовой системой. Об этом, в частности, свидетельствует обширное и глубокое интеллектуальное содержание конституционно-правовой преемственности в Российской Федерации. В нормах Конституции России закреплены многие правовые категории, понятия, являющиеся концентрированными знаниями человечества о государственно-правовых явлениях. В их числе — такие прочно вошедшие в оборот отечественной конституционно-правовой науки на разных этапах ее развития, как суверенитет (народа, нации и государства), права человека, демократия, самоопределение народов, федерация, гражданство, компетенция и др. Можно, по-видимому, утверждать, что через соответствующие категории, а также конституционные основы и принципы задается объем и амплитуда преемственности в праве в целом, определяются ориентиры использования правового наследия и новеллизации в развитии российского законодательства.

Сердцевиной и основным фактором преемственности выступает государственно-правовая традиция. Последняя представляет собой устойчивую, не склонную к быстрым, конъюнктурным изменениям часть национальной правовой культуры, национальной правовой действительности. Полный перенос инородной государственно-правовой традиции, в том числе и конституционализма, невозможен без потери основ нации, без ее отказа от собственного «я»¹⁷.

В отечественной юридической литературе проблематика государственно-правовой традиции наиболее обстоятельно изучена профессором К. В. Арановским. Обращаясь к структуре этой чрезвычайно сложной категории, автор выделяет в ней несколько уровней, имеющих важное значение и для нашего исследования¹⁸.

На формирование и содержание государственно-правовой традиции оказывает влияние множество факторов, в числе которых важная роль принадлежит мифологии, верованиям, существенно влияющим на образование политико-правовых убеждений, образов личности, закона, государства¹⁹. Фактор и элемент мифологии очень сложен для Российской Федерации, поскольку включает не только традиционную религию (православие), но и другие конфессии, в том числе ислам и буддизм. И если влияние православия на государственно-правовую традицию России в значительной степени изучено (в частности, работы юриста Н. Н. Алексеева, философа В. С. Соловьева и др.), то тема воздействия на эту традицию буддизма изучена весьма слабо²⁰, как, впрочем, и ислама.

Важный элемент традиции — мировоззрение, состав ценностей, принципов, идей, положенных в основу конституционного права и выражающих его смысл. Опираясь не только на верования, но и на знания, мировоззренческие построения содержат уже произнесенные, раскрывшиеся идеи и ценности. Государственному правопорядку любого вида нужны мировоззренческие основания, которые должны владеть хотя бы деятельной частью общества²¹. Очевидно, например, что «…самым надежным основанием стабильной демократии является действительная поддержка гражданами основных правил игры. Демократические ценности должны стать всеобщей идеологией, объединяющей большинство граждан, партий и организаций»²².

В описании государственно-правовой традиции необходимо обозначить роль вовлекаемых ею образов. Нет объективных знаний о внешнем мире без представлений, пропитанных образами. При этом государственное (конституционное) право не только вмещает соответствующие образы, но и само участвует в их формировании. Наиболее значимы для государственно-правовой традиции такие образы, как народ, нация, государство, личность, права человека. В различных традициях роль этих образов не совпадает: права человека в западной традиции — основной, системообразующий образ, в Китае это же понятие довольно поверхностное, что отвечает той традиции, где человек изображен малой частью Великого Китая, Поднебесной или вечного порядка, основанного на авторитете, покровительстве, почтительном послушании старшим²³. Как будет показано ниже, устойчивая традиция понимания права и государства была характерна и для России, она и легла в основу многих теоретических построений в рамках классической евразийской доктрины.

Важная роль в государственно-правовой традиции принадлежит навыкам как устойчивым стандартам поведения, передаваемым нам уже сложившимися от предшествующих поколений, а также характеру восприятия тех или иных правовых явлений (например, разница между содержанием законоположений и их восприятием является зачастую очень значительной); конституционное право зависит и от интерпретаций (например, от соответствия законодательства представлениям широких слоев населения о сути тех или иных правовых институтов).

На государственно-правовую традицию сильное влияние оказывают архетипы, которые могут рассматриваться как изначальный, исконный образ, как исторически сложившиеся, влиятельные, устойчивые структуры национального сознания, чувства, поведения. Архетипы, олицетворяя представления о событиях, верованиях, чувствах, хранимых веками, составляют всеобщее достояние большинства. Правообразующее значение архетипа выражается в том, что он участвует в построении социокультурной среды, где рождается и протекает правовое поведение. Действие архетипа обеспечивает повторяемость государственно-правовой традиции, ее устойчивость к внешним влияниям²⁴.

Таким образом, категория государственно-правовой традиции позволяет выйти за пределы общепринятого понимания правовой системы как совокупности позитивного права, законодательных, нормативных актов, специальных юридических инструментов и механизмов. Она позволяет расширить человеческое измерение права, в том числе и конституционного, вторгается в область человеческой и социальной психологии, в мир чувств и эмоций, исходит из того, что не политическая и правовая среда создает право и подает его человеку в готовом виде, а люди сами делают право так, как умеют, как позволяет им среда, правовое окружение²⁵.

§ 2. Евразийский проект России: истоки и современность

Одной из важнейших государственно-правовых традиций современной России является евразийство. Характеризуя его содержание в современном наполнении, прежде всего хотел бы заметить, что есть все основания говорить об уникальном по масштабу евразийском проекте Российской Федерации, учитывая и последние заявления главы государства о евразийской парадигме России²⁶, Большой Евразии²⁷, и практические шаги по формированию Таможенного союза, единого экономического пространства, и создание Евразийского экономического союза, который начал свою работу 1 января 2015 года.

Усиление азиатского вектора государственной политики России приобретает особое значение в свете известных недружественных шагов Запада в отношении нашей страны, попыток введения различного рода экономических и политических санкций. В этой связи перед российской наукой, включая юридическую, стоит задача по наполнению евразийского проекта реальным интеллектуальным и организационно-правовым содержанием, по подготовке предложений о трансформации международной и экономической политики, выстраивании новых транспортно-логистических схем, создании актуальных инвестиционных проектов. Все это потребует и значительного обновления нормативно-правовой базы сотрудничества России с нашими партнерами на Востоке. Полноценная реализация новой политики России невозможна без поддержки со стороны регионов нашей страны, в особенности тех, которые находятся в Сибири и на Дальнем Востоке, имеют опыт приграничного и иного сотрудничества с Китаем, Монголией, Японией, Кореей и другими странами АТР.

Было бы ошибкой полагать, что евразийская политика России, предполагающая открытость не только Западу, но и Востоку, сложилась лишь под влиянием политической конъюнктуры. Современная активизация восточного направления развития нашей страны, а также интеграционные процессы, происходящие на постсоветском пространстве (несмотря на их сложность и непоследовательность), имеют довольно прочное философско-историческое обоснование, включающее, на наш взгляд, и классическую евразийскую школу, и так называемое новое евразийство, т. е. образуют государственно-правовую традицию.

Евразийство, как писали сами основатели этого течения, есть «российское пореволюционное политическое, идеологическое и духовное движение, утверждающее особенности культуры российско-евразийского мира»²⁸. Как известно, евразийское интеллектуальное течение возникло в среде русской эмиграции 1920–30-х годов. Его основы заложили труды лингвиста, культуролога и философа Н. С. Трубецкого, геополитика П. Н. Савицкого, философа Л. П. Карсавина, историков Г. В. Вернадского, М. Шахматова, Г. В. Флоровского, искусствоведа и философа П. П. Сувчинского, правоведа Н. Н. Алексеева и др. Основной акцент отцы-основатели евразийства делали на исследовании тесной исторической взаимосвязи российской культуры с рядом других, прежде всего восточных, культур. Евразийство во многом было лишено как славянофильской идеализации российской истории, так и безоглядного европоцентризма и скепсиса западников, учитывало как досоветский опыт политического и правового развития, так и реформы предыдущего столетия, начало которым положила Октябрьская революция, безусловно, повлиявшая на политико-правовой менталитет россиян.

Евразийское учение сформировалось на прочном идейно-теоретическом фундаменте отечественной научной мысли. Многие исследователи проводят даже прямые аналогии между концептуальными основами евразийства и идеей «Москва — третий Рим», творчеством славянофилов (А. С. Хомякова, И. В. Киреевского), русских историков (В. О. Ключевского, Н. М. Карамзина), теософов (В. И. Ламанского, Д. И. Менделеева, П. С. Струева, Н. Я. Данилевского, К. Н. Леонтьева, Н. Ф. Федорова), философов (Ф. М. Достоевского, Вл. Соловьева и др.)²⁹. Да и сами евразийцы не претендовали на полную экстраординарность, более того — стремились подчеркнуть связь своего учения с национальной традицией осмысления истории, культуры, человека, государства и общества. Так, Н. Н. Алексеев писал: «Мы считаем себя не только преемниками революционного наследства, мы считаем себя преемниками всего нашего прошлого, всей нашей долгой истории, всех ее духовных, политических и экономических традиций»³⁰.

Более чем в полувековой истории развития идей евразийства можно условно выделить три этапа: первый этап — разработка основных положений концепции (1920–30-е); второй этап — период угасания идей (1930–80-е); третий этап — возрождение и актуализация идеи (1990 — наст. вр.)³¹.

Возрождение идеи евразийства было связано с появлением ряда современных исследований российских ученых, прежде всего А. Г. Дугина, А. С. Панарина, С. И. Данилова, А. В. Логинова, М. Л. Титаренко, В. Н. Синюкова и др³²., с созданием нового общероссийского общественного движения «Евразия», а также рядом евразийских по духу выступлений президентов В. В. Путина и Д. А. Медведева. Несомненен вклад в развитие политической теории и практики евразийства президента Казахстана Н. Назарбаева³³.

Евразийство по своей сути — это прежде всего учение, научная концепция, доктрина. Эта концепция, во-первых, обосновывает идею цивилизационной самобытности той общности людей, конгломерата народов, которая проживает на пространствах Северной Евразии, причем самобытность этого феномена принципиально отличается от самобытности цивилизаций Запада и Востока. Во-вторых, она опирается на не имеющий аналогов исторический опыт бесконфликтного существования многочисленных народов и верований на территории Северной Евразии, благодаря которому на общем географическом пространстве были созданы различные формы общей государственности (Московская Русь, Российская империя, РСФСР, Союз ССР, Евразийский экономический союз). В-третьих, сердцевиной евразийского учения является постулат о балансе, гармоничном сочетании в российском суперэтносе начал Западной и Восточной цивилизаций. В-четвертых, евразийство обосновывает идею о роли российской цивилизации как своеобразного моста между Западной (европейской) и Восточной (азиатской) цивилизациями. Мировое сообщество заинтересовано в том, чтобы Россия успешно выполняла эту роль и прежде всего обеспечивала беспрепятственное функционирование транспортных коридоров (железнодорожного, авиационного, морского, трубопроводного и т. д.).

Сказанное выше — характеристика преимущественно геополитической составляющей евразийского учения. Если же попытаться дать краткую оценку иным аспектам евразийства как идейного течения, как вектору социально-политической мысли, то можно употребить такой термин из обыденного языка, как «золотая середина». В социальной философии это гармония между человеком и обществом; в правовой — между правом и нравственностью; в политической — между демократизмом (властью народа) и эффективным управлением страной; в нравственной — между единством личной свободы, самоопределением и служением обществу; в международной сфере — между открытостью Западу и Востоку и стремлением гармонично соединить цивилизационные достижения с ценностями своей культурной, хозяйственной и политической самобытности³⁴.

Для понимания сути евразийского учения важное значение имеет акцентирование внимания на его комплексом, системном характере. Историк Л. Люкс, не будучи сторонником этого учения, вынужден был отметить: «В разработке концепции евразийства приняли участие этнологи, географы, языковеды, историки, правоведы и др. Это решительно отличает евразийство от большинства идеологий, возникших в Европе между двумя мировыми войнами, тут за дело взялись не дилетанты и политические доктринеры, а люди, прошедшие научную школу, владеющие искусством изощренного анализа. Вот почему выдвинутое евразийцами построение не так просто было повалить…»³⁵ При этом речь не должна идти о механическом сложении соответствующих междисциплинарных составляющих. Как правильно подчеркивает А. В. Логинов, евразийцы сумели «сделать фундаментальный методологический вывод: сущность российской (евразийской) цивилизации заключается не в религии, культуре, государственности, хозяйственном укладе и географическом положении, а в системных связях всех указанных факторов, предопределивших менталитет и исторические судьбы народов евразийского пространства»³⁶.

Обращаясь к структуре евразийства как к сложной, комплексной системе, один из его основоположников — Н. Н. Алексеев — указывал, что в евразийстве существует три самостоятельные сферы: телесная (географическо-экономическая), духовная и организационно-политическая (правовая и государственная)³⁷. Очевидно, что они тесным образом взаимодействуют, взаимопереплетаются.

Краеугольным камнем евразийского учения является категория «месторазвитие», которая имеет не только географическое и экономическое, но и культурно-цивилизованное содержание. С позиции евразийцев, «Россия — Евразия — особый географический и культурный мир»³⁸ и как геополитическое, государственное и культурное целое занимает центральную, срединную часть крупнейшего на планете материка Евразии, а своими восточными и западными границами равно принадлежит как Европе, так и Азии³⁹. Месторазвитие во многом определяет экономический уклад жизни, хозяйственные связи, особенности культуры, языка, быта.

Подчеркивая указанное выше обстоятельство, П. Н. Савицкий в работе «Географический обзор России — Евразии» разъяснял суть термина «месторазвитие» именно с позиции научного синтеза, приводя ряд сходных понятий: «месторождение полезных ископаемых, местоформирование почв, местопроизрастание растительных сообществ, местообитание животных сообществ, месторазвитие человеческих обществ»⁴⁰. При этом П. Н. Савицкий подчеркивал, что социально-историческая среда и ее территория «должны слиться для нас в единое целое, в географический индивидуум или ландшафт»⁴¹.

Обоснование единства природно-географической и культурно-цивилизационной составляющих России — Евразии основоположниками концепции евразийства осуществляется анализом особой роли в жизни народов степного пространства, исследованием значимости освоения первопроходцами — казаками Сибири, построения Транссибирской магистрали. Крайне важны соображения евразийцев о наличии иерархии месторазвитий, которая включает как дворовое домохозяйство каждой семьи, деревни, так и весь земной шар — месторазвитие всего человечества. При этом весьма важен вывод, что природно-географические факторы определяют этнологический тип народов, но последний выбирает, находит свою территорию и существенно по-своему ее преобразует⁴². Современные евразийцы развивают категорию месторазвития. Так, М. Л. Титаренко полагает, что Евразия как «осваиваемая, окультуриваемая, вводимая в оборот территория и находящиеся здесь естественные ресурсы, с одной стороны, весьма богаты, многообразны и жизненно значимы не только для обеспечения развития народов собственно России, но и всего человечества. С другой стороны, эти ресурсы осваиваются и добываются в необычайно суровых природных условиях, требующих огромного напряжения и героических усилий со стороны тех, кто их добывает, и значительных дополнительных инвестиций новых технических решений»⁴³. Следует согласиться с автором и в том, что, обживая на протяжении многих веков эти суровые земли, русский народ вместе с другими многочисленными народами России накопил уникальный опыт освоения огромных пространств и их природных богатств и вместе с тем они создали богатейшую по содержанию и многообразию форм культуру и цивилизацию, которые образуют наиболее благоприятные естественно-исторические предпосылки не только для выживания в неблагоприятных и суровых природно-климатических условиях, но и для развития каждого национально-этнического субъекта, обосновавшегося на этой территории, в этой стране на основе добрососедского существования, сотрудничества, соразвития, взаимопомощи, взаимовлияния, взаимной учебы и неконфронтационного соперничества-соревнования. В целом это огромный и бесценный вклад русского народа, народов России в мировую цивилизацию. Но этот вклад не оценен аборигенами «курортных» регионов планеты⁴⁴.

Для Евразии как месторазвития характерен особый национальный субстрат в лице народов, населяющих эту территорию. Н. С. Трубецкой это население рассматривал как «особую многонародную нацию, обладающую своим национализмом. Эту нацию мы называем евразийской, ее территорию — Евразией, ее национализм — евразийством»⁴⁵. Народы, населяющие евразийский мир, в его пределах оказались способны к достижению такой степени взаимного понимания и таких форм братского сожительства, которые трудно достижимы для них в отношении Европы и Азии⁴⁶. Особо подчеркивая роль русского народа в евразийской цивилизации, отцы-основатели этого учения полагали, что «задача наша — хотя бы несколько уяснить русскую идею в ее отношении к Западу и Востоку. Очевидно, нам необходимо взять за исходящее то, что наилучше нам известно и в России, и на Западе, и на Востоке. Но если мы обратимся к истории Востока, мы без труда убедимся, что она нам почти неизвестна, за исключением двух ее составляющих — религии и искусства. Истории Востока у нас нет…»⁴⁷

Основой идейно-философского наследия евразийцев стала и идея великого евразийского суперэтнического культурного синтеза. Сформулированный ими принцип евразийской суперэтничности, позволяющей объединять различные этнические общности на базе больших ценностных завоеваний российского мира, является крайне важным для понимания российской цивилизации как органического православно-мусульманского и буддийского единства. Именно евразийцы внесли существенный вклад в понимание имперской сущности исторической России как единственного в своем роде симбиоза народов и культур, целостного исторического, цивилизационного и геополитического образования. Вот почему в настоящее время их наследие приобретает особую актуальность в связи с необходимостью восстановления уникальной способности русской культуры к выстраиванию межкультурных и межэтнических ценностей, универсалий⁴⁸. В результате этого сложенного исторического процесса на огромном территориальном пространстве России — Евразии сложилась «радужная сеть» (термин Н. С. Трубецкого) национальных культур при широком распространении православия. Культурное многообразие народов евразийского мира при их цивилизационном единстве, а не доминирование западных ценностей, является центральной идеей евразийского учения⁴⁹.

Категория «месторазвитие» и производная от нее «многонародная личность» (группа народов, спаянная общностью исторической судьбы и живущая в пределах уникального мира) определяют и политико-правовое единство России, и образ российской государственности.

Важная роль в доктрине евразийства принадлежит государственно-правовой составляющей. Евразийцам удалось заложить основы собственной философско-правовой школы. Евразийская правовая модель адекватно отражает самобытность российской государственности, предлагает такое государственно-правовое устройство, которое лишено недостатков радикальных либерально-демократических и консервативно-монархических проектов. Она основана на реальном учете особенностей российской политической истории, государственно-правовой традиции их влияния на становление политико-правового менталитета россиян, не отвергающего идею правового государства, но понимаемого как государство справедливости, государство правды, что входит в содержание самобытности российской государственности и может быть задействовано как интеграционная идея, имеющая межэтнический характер⁵⁰. Целостный политико-правовой анализ евразийской концепции российской правовой государственности пока не осуществлен и не востребован в рамках современных программ правовой трансформации и модернизации России⁵¹. Вместе с тем потребность в таком анализе совершенно очевидна, поскольку крайне актуальной становится задача дальнейшего реформирования современной российской государственности с учетом отечественной политико-правовой традиции. Прямое заимствование западных государственно-правовых институтов, либеральной политико-правовой идеологии стало одной из причин дестабилизации национальной, правовой и политической системы, роста преступности, отчуждения народа от власти государства, кризиса доверия к должностным лицам, правового нигилизма, пренебрежения российскими законами и иными нормативно-правовыми актами. Модернизация российского общества в русле вестернизации нанесла серьезный ущерб национальной политико-правовой культуре, во многом дискредитировав универсальную ценность идеи союза государства, демократии и права, имевшую самобытные основания в отечественном менталитете⁵².

Проведение названого выше целостного анализа правового наследия евразийцев — это задача прежде всего представителей общей теории государства и права. Кроме того, значительный научный и практический интерес представляет углубленное изучение отдельных, конкретных аспектов государственно-правового учения евразийцев. Многие положения евразийцев о «гарантийном государстве», «государстве правды», «демотии» как принципе организации общественной жизни, «ведущем слое» и его месте в социальной жизни праведного общества и государства, сочетании статического и динамического компонентов в организации государства отличаются оригинальностью, научной свежестью и сохраняют актуальность для разработки современных концепций социального государства, суверенитета и самоуправления народа, перспектив развития российского федерализма и правовой системы нашей страны.

Анализ основных постулатов евразийства дает основания утверждать, что оно обладает всеми рассмотренными выше качествами государственно-правовой традиции России. Религиозно-мифологическая составляющая заключена в особенностях православия, его уникальной способности стать объединяющей силой не только для русского, но и для других народов России, в накопленном уникальном опыте добрососедского межконфессионального сосуществования различных видов религиозного сознания. Мировоззренческие основы анализируемой традиции концептуально отработаны основоположниками евразийской школы и успешно развиваются в рамках неоевразийства.

При этом евразийство не сводится лишь к теоретической концепции. Будучи составной частью отечественного мировоззрения, оно выступает как относительно доступная совокупность убеждений, идей и принципов, способных мотивировать людей, в том числе и в правовой сфере. Евразийство сумело выстроить такую систему присущих россиянам ценностей (открытость, терпимое отношение к культуре и традициям иных народов, мир и добрососедское существование, опора на государство как реальную силу, способную защитить личность и гражданина на всем гигантском пространстве Северной Евразии и др.), которые стали доступны и были усвоены большинством населения страны.

Ключевыми образами евразийской традиции стали такие категории, как многонациональный российский народ (многонародная российская нация), государство правды, справедливости, дружба народов, православие, державность, общинность (коллективизм), самодостаточность российской цивилизации, суверенитет и территориальная целостность страны, образ закона как мерила справедливости и правды и т. д. При этом важно подчеркнуть, что перечисленные выше образы евразийства как государственно-правовой традиции в значительной мере характеризуют природу российской государственности в целом, что лишь подчеркивает закономерность рассмотрения их как сущностей одного порядка, уровня.

Длительный опыт совместного проживания евразийского конгломерата наций и народов на единой территории и в рамках единого государства привел к постепенному формированию поведенческих навыков, которые также могут рассматриваться как элемент евразийской государственно-правовой традиции. Навыки обеспечивают преемственность в евразийском мировоззрении, его ценности, опираются не только на правовые нормы и стандарты, но и на собственный регулятивный потенциал этих образцов поведения, усвоенных предыдущими поколениями и передаваемых на протяжении длительного периода все новым и новым поколениям народов России.

В евразийской правовой традиции возможно и столкновение навыков, их конфликт. В частности, в связи с распадом СССР формируются навыки самостоятельного, независимого друг от друга проживания народов, некогда состоявших в рамках единого государства. Кое-где это автономное проживание сопровождается межэтническими, территориальными и иными конфликтами. Поэтому для евразийства как государственно-правовой традиции наиболее опасны конфликты навыков, опирающихся на различные мировоззренческие установки (сепаратизм, национализм, идеологию культурного, национального и иного превосходства).

В евразийстве как государственно-правовой традиции важная роль принадлежит и архетипам. В глубинных пластах социально-культурной и психологической среды не одного десятка поколений народов, проживающих на территории Северной Евразии, сложилась в качестве первоначального, исконного образа модель мирного, добрососедского проживания народов, которые относятся к различным видам культур и объединились в одном государстве для достижения общих целей и защиты своего уклада и своей национальной идентичности. В этой связи социолог Г. Лебон высказал интересную мысль, что «судьбой народа руководят в большей степени умершие поколения, чем живущие»⁵³. Вполне очевидно, что архетип евразийского мироощущения народов России и ряда ее соседей является реально существующим, поныне определяет вектор политико-правового развития нашей страны.

Важным элементом евразийства как государственно-правовой традиции является его нормативность. Допустимо согласиться с утверждением, что «нормативность может быть представлена как собирательное явление, образованное итоговым действием верований, мировоззрения, привычных интерпретаций, интеллектуальных и эмоциональных сочетаний в ответ, разумеется, на внешние обстоятельства, включая законодательство, информацию, которыми среда действует на человека»⁵⁴. К этому следует добавить, что воздействие на человека оказывает не только право, но и вся система социальных регуляторов (политические нормы, мораль, нравственность, обычаи, традиции и др.). В частности, превращение за последние годы евразийства и теоретического учения в политико-правовую доктрину нашей страны значительно усилило ее влияние на поведение людей, деятельность политических партий и институтов гражданского общества.

Вопрос о возможности характеризовать евразийское учение как государственно-правовую традицию в России в достаточной мере дискуссионен. С подобной постановкой вопроса вряд ли согласятся отечественные критики евразийской концепции⁵⁵. Более того, этот вывод слабо сочетается и с некоторыми позициями авторов, достаточно объективно и глубоко исследующих проблематику евразийства. Так, например, Б. В. Назмутдинов утверждает, что евразийцами так и «не созданы единая концепция, теория права, а также теория государства», пишет о «крушении как левого, так и правового политичного евразийства», теоретической неудаче в построении государственного идеала, связанной главным образом с «разнородностью концепций, которые были положены в основу евразийского учения»⁵⁶.

Не вдаваясь в сложную дискуссию о том, создана или нет евразийцами собственная правовая школа, учение о государстве⁵⁷, хотелось бы подчеркнуть другое. Евразийцы, во всяком случае те из них, которые занимались разработкой государственно-правовых проблем, на передний план выдвигали задачу не создания абстрактной, отвлеченной идеи права и государства, а выработки правовых конструкций, занявших свое определенное место в системе взглядов, которой должна соответствовать и система практических действий⁵⁸. Поэтому глобальной целью исследователей, занимающихся изучением правового сегмента евразийской концепции, состояла в том, чтобы не столько выработать новые теории государства и права, а уловить закономерности развития государства и права России в связи с месторазвитием. Главными в этой связи являлись вопросы о соотношении права и православия, права и справедливости, об особенностях идеи правового государства применительно к российским условиям, о правовых формах хозяйственной жизни в России, об особенностях российского федерализма, о правовом регулировании национальных и межнациональных отношений, об особенностях построения конституционного законодательства в правовом государстве и т. д. Прежде всего эти вопросы и рассмотрены учеными-юристами, представляющими евразийскую доктрину. Это дает основания для констатации вывода, что задача государственно-правового обеспечения евразийского проекта на его первоначальной стадии в целом была решена.

Не оспаривая мысль Б. В. Назмутдинова об известной противоречивости отдельных концептуальных положений ученых-юристов, занимавшихся евразийским проектом, следует подчеркнуть, что отмеченная черта является общей характеристикой работы всех больших и творческих научных коллективов. Трудно предположить, какими бы были результаты этого поиска, если бы все его участники строго следовали единым идеологическим установкам и теоретическим догматам. Нельзя не учитывать и особенности организации исследовательской деятельности участников этого движения, связанные с условиями жизни в эмиграции, отсутствием полной, объективной информации о положении дел в СССР, остротой и политической окрашенностью правовой проблематики, являющейся предметом многолетних дискуссий и споров. При этом вполне очевидно, что участники движения достаточно четко проводили различия между «рабочей кухней» каждого из них и общедвиженческими идеями, выносимыми на широкое обсуждение и отражающимися в политических документах.

Нельзя согласиться и с тезисом о крушении идей левого и правого политического евразийства. Во-первых, и правые, и левые евразийцы обладали высокой степенью научного предвидения. Первые совершенно четко понимали, что в том виде, в котором существует политическая и экономическая система СССР, они не смогут обеспечить стабильное и устойчивое развитие страны. И последующая судьба Советского Союза при всех оговорках подтвердила их правоту. Левые же евразийцы, с одной стороны, справедливо отмечали многие сильные черты Советского государства, которые позволили ему достичь ощутимых успехов на пути обустройства евразийского пространства, а с другой — правильно указывали на изъяны и слабые стороны буржуазной демократии, ее политической системы, что подтверждает современная политическая история нашей страны, все более демонстрирующая кризис либеральных идей. Во-вторых, говоря о неудачах политического евразийства, Б. В. Назмутдинов явно недооценивает роль и значимость нового евразийства как научного и политического движения, в том числе и исследования «последнего» евразийца Л. Н. Гумилева. Есть все основания говорить и о новом этапе в развитии евразийства, и даже о его определенном всплеске в современных условиях, который концептуально опирается на то, что сделали основатели его классической школы.

И, наконец, в-третьих: безусловно, нельзя игнорировать то обстоятельство, что в современных условиях произошло качественное изменение в политической составляющей евразийства. Последнее имеет тенденцию к превращению из движения эмигрантских научных кругов в государственную, прежде всего геополитическую, доктрину России и благодаря усилиям политического руководства современной России становится одним из принципов ее внешней политики.

Для понимания евразийства как исторической традиции России важно также иметь в виду, что оно не только выступает как научная теория, но и отражает многие аспекты социальной, экономической, культурной жизни нашего народа, является способом его существования в условиях конкретного месторазвития в рамках различных государственных форм (Московская Русь, Царская империя, РСФСР, СССР, СНГ, ЕАЭС и т. д.). Поэтому вывод о неудачах политического евразийства означает необоснованное сведение всей его истории лишь к периоду эмигрантского «зачатия», а также искусственное сведение всего научного и практического содержания этого феномена к судьбе отдельных политико-правовых институтов.

В этой связи возникает вопрос: в чем же причина живучести, жизнеспособности евразийского учения, евразийской традиции, их актуальности в настоящее время? Этому феномену есть, на наш взгляд, несколько объяснений.

Во-первых, классическое евразийство, сложившееся, сформировавшееся в 1920–30-х годах, имело пореволюционный характер и, в отличие от других политических течений (белого движения, попыток реставрации монархии в России), не осталось в прошлом, а было устремлено в будущее, направлено на поиск путей обустройства нашей страны в сравнительно отдаленной перспективе. Это позволило не только на долгие годы привлечь внимание к евразийству ученых и политиков, но и находить в нем правильные ответы на многочисленные вызовы исторического развития страны.

Во-вторых, евразийское учение, как уже было отмечено, не только явилось геополитической концепцией, но и носило комплексный, многоплановый характер, включало тщательно проработанную философскую, экономическую, национально-территориальную, политико-управленческую (государственно-правовую) составляющие, которые были органично взаимосвязаны и давали целостную картину окружающего мира.

В силу своего комплексного характера евразийское учение опиралось в своих выводах на мощную, разветвленную «корневую систему» научных знаний о самых различных сторонах российской действительности, что не только делало основные положения этого учения убедительными, аргументированными, но и снижало возможности для их теоретического развенчания со стороны идеологических противников.

В-третьих, научный и практический (политический) интерес к евразийскому учению был обусловлен и тем, что оно, воспринимая отдельные стороны и капиталистической системы, и советского строя, в целом отрицало их и олицетворяло собой так называемый третий путь общественного развития. Все это вызвало и вызывает повышенный общественный интерес, поскольку связано с попыткой дать ответ на извечный русский (и не только) вопрос: что делать?

В-четвертых, в силу масштабности, основательности и глубины проработки евразийская концепция вполне может претендовать на роль национальной идеи для нашей страны, столь важной для формирования нового геополитического курса и новой государственной стратегии. Выдвижение евразийства в качестве национальной идеи будет означать признание его роли в качестве консолидирующей силы Северной Евразии, самобытной цивилизации, не только интегрирующей ценности Запада и Востока, но и выступающей в роли своеобразного моста между этими культурными центрами. Речь идет о позиционировании России как супергосударства, выступающего в качестве важнейшего центра мирового влияния, ставшего образцом национального мира и межнационального согласия.

В-пятых, гарантия жизнеспособности любой идеи — связь с практикой, адекватное, правильное отражение ею реальных общественных процессов. Основа евразийского учения — это описание реально существующего, доказывающего свою жизнеспособность российского цивилизационного типа, российской цивилизации, ее исторических традиций. В общем понятии цивилизацию можно позиционировать как «существующую в определенное время и на определенной территории систему, в рамках которой действует социально-культурная общность с присущей ей совокупностью политико-экономических, культурных, духовных, в том числе и конфессиональных, характеристик»⁵⁹. А. В. Логинов конкретизирует внешние признаки цивилизации: широкий охват отдельных культур и народов; устойчивость социальных, материальных и духовных характеристик; наличие очерченных временных и пространственных рамок; предельный уровень социокультурных самоидентификаций⁶⁰. Он же справедливо отмечает наличие всех названных признаков у российской цивилизации: собственная географическая основа (протяженность до 9 тыс. км в широтном и от 2,5 до 4 тыс. км — в меридиональном направлении; расположение преимущественно в неблагоприятной для жизнедеятельности населения континентальной зоне с суровыми природно-климатическими условиями); историческая деятельность (с IX века по настоящее время); полиэтничность (до 150 национальностей) и многоконфессиональность (до 15 вероисповеданий). В становлении и развитии российской цивилизации особую роль сыграло государство, благодаря чему российская цивилизационная общность во многом отождествлялась с геополитической, административной структурой, территорией, границами, жестко обеспечиваемыми всей мощностью государственной машины. Неповторимый облик российской культуры был предопределен глубоким синтезом западных и восточных влияний. Интегрирующим началом многонационального суперэтноса, сплачивавшего вокруг себя в исторически продолжительный период большие и малые народы Восточной Европы и Северной Азии, выступил российский народ⁶¹. Евразийское учение по сути своей и есть описание становления, этапов развития, современного состояния (если включать в это учение новое евразийство), а также перспектив, исторических судеб российского суперэтноса как самостоятельного цивилизационного феномена на просторах Северной Евразии.

Сам факт сохранения и существования этого суперэтноса, необходимость теоретического разрешения многочисленных проблем его современного развития и предопределяют превращение евразийства в традицию России, в том числе и государственно-правовую, т. е. востребованность евразийского учения в наши дни.

Евразийская концепция, как и евразийский проект, имеет несколько сфер, объектов действия. В их числе наиболее важное значение имеют следующие:

а) внутренняя сфера, реализация в рамках Российской Федерации;

б) действие в рамках СНГ, реализация на постсоветском пространстве;

в) действие проекта в рамках Центральной Евразии;

г) действие проекта в рамках ЕС и государств Азии (проект «Большая Евразия»).

Разумеется, указанная классификация носит условный характер, многие проблемы переплетаются и накладываются друг на друга.

В рамках Российской Федерации, внутригосударственной реализации, евразийский проект является основой для развития российского федерализма проведения национальной политики, оптимизации процесса регулирования национальных и межнациональных отношений в нашей стране. В свете идей евразийского вектора развития России, предполагающего выбор путей гармонизации отношений между различными нациями и народами в рамках российского цивилизационного единства, очевидна несостоятельность суждений об отказе от национально-территориального принципа построения Российской Федерации, о превращении ее в сложносоставное государство, игнорирующее в своем устройстве национальный фактор. Этот путь противоречит основным идеям евразийства и чреват необратимыми разрушительными процессами для единства России.

Вполне очевидной становится и необходимость выработки концептуальных основ развития национальных отношений и федерализма в Российской Федерации, построенных на ценностях, принципах и идеологии евразийства, учитывающих последние оценки политического руководства страны, данные евразийскому проекту. Создание такого рода документа позволит исключить принятие отдельных бессистемных решений по реформированию институтов, регулирующих национальные отношения в России.

Приоритетной сферой действия евразийского проекта является постсоветское пространство как территория, входившая в состав некогда единого государства — Союза ССР. Крушение СССР стало мощным ударом по ценностям евразийской интеграции, но не привело к краху самой идеи, поскольку распад Советского Союза во многом был связан с факторами субъективного порядка, ошибками, допущенными руководством КПСС и СССР при проведении крупномасштабных экономических и политических реформ.

Одной из важнейших проблем реализации евразийского проекта на постсоветском пространстве является также выработка его концептуальных основ. Создается впечатление, что годы, прошедшие после распада СССР, были отмечены не продуманной стратегией развития интеграционных процессов в интересах и с учетом России, а движением в этом направлении методом проб и ошибок. Очевидная геополитическая составляющая евразийства, нынешнее месторазвитие нашей страны, ее историческое прошлое, сохранившиеся особые отношения российского народа с ближним зарубежьем логически предопределяют позиционирование евразийской доктрины в качестве одного из принципов внешней политики современной России.

Это дает возможность рассмотреть в большей или меньшей степени в качестве организационных форм реализации идеи евразийского сотрудничества России на постсоветском пространстве такие международные организации, как Союзное государство России и Беларуси, СНГ, ОДКБ, Евразийское экономическое сообщество и, наконец, Евразийский экономический союз. Подобный подход потребует известного переосмысления функций и роли каждой из них в реализации евразийского проекта, исключения дублирования в целях и полномочиях этих организаций, выборе центра приложения наибольших усилий дипломатов и руководителей России к развитию интеграционных процессов.

В особом внимании и заботе нуждается недавно созданный с участием России, Казахстана, Беларуси, Армении и Киргизии Европейско-Азиатский (Евразийский) экономический союз — наиболее перспективная организация в плане реализации евразийского проекта России. Вместе с тем государственно-правовые принципы и конструкции, положенные в основу ЕАЭС и определяющие эффективность созданной организации, нуждаются в дальнейшем совершенствовании.

Евразийский проект России, на наш взгляд, обращен и к области Центральной Евразии. Если Северная Евразия составляет ядро, основную среду жизнедеятельности и исследуемой традиции, то Центральная Евразия — один из основных районов примыкающей территории, имеющий крайне важное геополитическое значение как для России, так и для Евразийского экономического союза.

В этом контексте следует отметить важность для России концептуально определиться с позиции евразийского проекта во взаимоотношениях с крупнейшим в мире интеграционным объединением — Шанхайской организацией сотрудничества (ШОС), включающей Россию, Китай, Казахстан, Киргизию, Таджикистан и Узбекистан, а с недавнего времени — Индию и Пакистан. В этой связи приоритетной становится задача по реализации гигантского потенциала ШОС, которая вполне способна превратиться в альтернативу западной гегемонии и стать основой нового справедливого миропорядка. Более последовательно должна быть реализована и главная задача ШОС — укрепление безопасности и стабильности в регионе. Пока названная организация не может похвастаться какими-то серьезными успехами даже в зоне своей ответственности, не говоря уже о более широком ареале. Межнациональные столкновения на юге Киргизии в 2010 году, пограничные и водно-энергетические споры между Узбекистаном, Таджикистаном и Киргизией, многолетняя гражданская война в Афганистане — все эти конфликты тлеют, разгораются и временно затихают без какого-либо посредничества ШОС⁶².

С позиции евразийского проекта РФ нуждаются в переосмыслении и двусторонние отношения России со странами Центральной Азии, и прежде всего с Китайской Народной Республикой. Первые позитивные результаты усиления восточного вектора российской политики уже ощутимы именно во взаимоотношениях с КНР. Помимо общей их активизации, нельзя не заметить весьма перспективную линию на синхронизацию евразийского проекта России с китайской стратегией «Экономический пояс Шелкового пути», а также с проектом Республики Монголии «Степной путь».

Стратегия евразийского проекта России включает в сферу своей реализации и дальнее зарубежье, страны, входящие в Евразийский союз и Азиатско-Тихоокеанский регион. Поворот на Восток отнюдь не должен быть связан с отказом от полноценных отношений с Европой и Западом в целом. Как известно, о своем желании создать единое экономическое пространство с Евразийским экономическим союзом (ЕАЭС) высказались в той или иной форме представители более чем 40 стран. Видимо, это обстоятельство и дало основание для В. В. Путина высказать на Петербургском экономическом форуме идею Большой Евразии. При этом было предложено присоединиться к этому проекту и европейским странам. Безусловно, пока еще не ясно, каким образом предлагаемая структура будет вписана в систему существующих многосторонних организаций и соглашений в Евразии. И насколько ее развитие будет отвечать стратегическим интересам Российской Федерации.

Таким образом, можно констатировать, что реализуемый в настоящее время курс на активизацию восточного вектора политики России и осуществление евразийской концепции развития страны не является фактором и политической конъюнктуры, а есть имеющая прочные корни в политической истории страны государственно-правовая традиция, охватывающая глубинные пласты народной психологии, общественного и правового сознания граждан нашего Отечества.

§ 3. Категория «народ» в конституционном праве России: евразийские традиции и современность

Одной из центральных, опорных, системообразующих категорий конституционного права России как отрасли национального права и юридической науки является понятие «народ». Названная категория достаточно широко используется в Конституции России, текущем государственно-правовом законодательстве, является предметом исследования ученых-конституционалистов. В науке конституционного права сложился достаточно устойчивый перечень направлений изучения данного феномена и линий его соприкосновения с правовой материей. Значительный творческий багаж имеет научное направление исследования роли народа как субъекта конституционного (государственного права)⁶³, носителя суверенитета (народного, национального и государственного)⁶⁴, обладателя суверенных и иных прав⁶⁵, субъекта отношений политического (народного) представительства⁶⁶, источника власти в системе народовластия и самоуправления⁶⁷, субъекта принятия политических и управленческих решений через институты прямой демократии и местного самоуправления⁶⁸ и др.

Перечисленные выше и некоторые другие направления научной разработки категории «народ» дают все основания не согласиться с утверждением А. Г. Дугина, что до настоящего времени «не существует никакой объективной возможности… ввести в юридический и дипломатический обиход такой термин, как „народ“»⁶⁹. Другое дело, что названные выше исследования во многом еще не раскрыли того богатейшего социального, политического, национального, культурного потенциала народов (в том числе и русского)⁷⁰, живущих на территории нашей страны, не всегда нацелены на выявление и защиту многогранных интересов в сфере политики и права соответствующих социальных общностей, зачастую оторваны от тех практических задач и реальных проблем, которыми они живут. Можно согласиться с автором и в том, что в триаде «права человека — права государства — права народа» последняя категория и в жизни разработана недостаточно обстоятельно и редко употребляется в текущем российском законодательстве и юридической практике⁷¹.

Сложившееся положение определяется не только отсутствием реального «заказа» на такого рода исследования со стороны политической практики, реальное сворачивание многих демократических процедур с участием народа (невозможность проведения референдума по актуальным вопросам государственной и общественной жизни страны, выведение трудовых коллективов из политической системы общества, сужение сферы местного самоуправления и т. д.), но и обстоятельствами научно-методологического характера. Речь идет об отсутствии комплексного подхода в исследовании категории «народ», когда последняя должна анализироваться в единстве философского, социологического, политологического и юридического подходов. В этом ключе особенно необходимо взаимодействие юридического и политологического (в том числе и геополитического) подходов, изучение правовых механизмов участия народа в реальном политическом процессе. В этой связи следует согласиться с позицией Л. С. Мамута, что «в изучении общих проблем правовой государственности обязательно должен быть вовлечен в качестве исследуемого объекта народ с его политико-юридическим менталитетом, со свойственным ему складом политико-юридического поведения. Без такого вовлечения всякий анализ упомянутых общих проблем ущербен»⁷².

Пора и юристам-конституционалистам оставить внутренние споры о том, является ли в принципе народ субъектом конституционного права, и перейти к позитивной разработке граней взаимодействия народа с государством и властью. И, наконец, необходимо обстоятельно разобраться с историческим научным наследием касаемо проблематики политической и правовой субъектности народа.

Одним из способов преодоления названных выше пробелов в научном исследовании политико-правовых аспектов категории «народ» является, на наш взгляд, возрождение классической евразийской правовой традиции в науке конституционного права России, переосмысливание и преломление применительно к современным условиям научных достижений одного из интереснейших направлений отечественной правовой школы российского зарубежья⁷³. Дело не только в том, что евразийское учение в целом переживает ренессанс, период возрождения, и становится наиболее востребованной политико-правовой доктриной современной России⁷⁴. Важно иметь в виду, что представители классического евразийства, как уже отмечалось выше, внесли существенный вклад в развитие науки конституционного права. Разработанное евразийцами учение так или иначе охватывает все основные категории и этой отрасли юридического знания.

Категория «народ» несла весьма важную смысловую нагрузку в евразийском учении о государстве. Анализируя уровень теоретической разработки учения о народе, Н. Н. Алексеев отмечал, что оно не обособилось в отдельную дисциплину, которая, подобно геополитике, специально была бы посвящена изучению соответствующих вопросов и проблем. Однако в новейших изысканиях преимущественно в области историософии и философии культуры содержится достаточное количество материала, заставляющего пересмотреть вопрос о народе как элементе государства и поставить изучение этого необходимого элемента совсем на иную основу, чем это принято в учебниках общей теории государства и конституционного права⁷⁵. И далее автор говорит, что необходимо сделать акцент на изучении качеств народа как «существа психического», и перечисляет новые аспекты в понимании народа, которые необходимо исследовать прежде всего. В их числе следующие вопросы, требующие рассмотрения:

1) кто составляет этот народ и является носителем духовной жизни народа, кто является ее субъектом;

2) какие душевные состояния этого субъекта определяют жизнь государства (подсознательные переживания, или сознательные чувствования, или разумная сознательная деятельность);

3) что эти состояния означают, какой смысл в них раскрывается⁷⁶.

Следует заметить, что единое, межотраслевое учение о народе не состоялось и до настоящего времени, а перечисленные автором вопросы также остаются без ответа.

Не ставя своей задачей проанализировать все взгляды и суждения евразийцев по поводу народа как феномена социальной, политической и государственно-правовой действительности, остановимся лишь на наиболее значимых актуальных позициях евразийской доктрины, имеющих значение для целей нашего исследования — определения вклада евразийцев в науку конституционного права.

Прежде всего, это вопрос о диалектике общего и индивидуального в самом понятии «народ». Как и вся философия евразийства, базирующаяся на противопоставлении органицистского, холистского взгляда на общество и историю механицистскому, атомарному, индивидуалистическому воззрению западного мира, методологический подход к характеристике категории «народ» строится на понимании его как самостоятельной органической сущности, несводимой к механической совокупности составляющих его граждан, индивидуумов.

Один из основоположников классического евразийства профессор Н. Н. Алексеев, опираясь на теорию социальных единств Гегеля⁷⁷, формулирует ряд выводов, раскрывающих сущность социальных единств различного вида, в том числе и народа, а также диалектику их взаимоотношений с конкретными личностями. По мнению Н. Н. Алексеева:

а) в основе социальной жизни людей лежит некоторая биологическая общность — «родовой человек», с присущими ему основными психофизическими свойствами. Этот «родовой человек» в своем органическом существовании в силу общего закона индивидуализации распадается на ряд видов, индивидуальные особенности которых обнаруживаются в специфических психофизических свойствах (особенности крови, особые психические склонности, особое мироощущение и т. п.). Множество принадлежащих к такому виду людей, живущих, умерших и еще не родившихся, является некоторой особой социальной реальностью, представляет как бы некоторый коллективный индивидуум. Для выражения особой природы таких индивидуумов можно в некотором переносном смысле применять понятие «личности», памятуя, однако, что здесь дело идет о явлениях, весьма отличных от того самосознающего единства актов, которое мы именуем личностью человеческой (persona). Точнее называть их самостоятельными социальными, племенными, культурными и тому подобными единствами;

б) в качестве основного различия между отдельной человеческой личностью и таким единством нужно назвать то, что первая живет в обладании своей самосознающей психической и духовной жизни, тогда как вторая существует через психическую и духовную жизнь отдельных людей. Поэтому можно сказать, что культурная или национальная «личность» не существует сама по себе, но только через посредство входящих в нее индивидуумов. Этим обстоятельством определяется существенное различие в природе одночеловеческой и многочеловеческой личности: первая есть всеединство состояний, вторая есть всеединство личностей с их состояниями;

в) нужно делать различие также между идеальным или совершенным всеединством одночеловеческой или многочеловеческой личности и опытным, историческим ее единством. Опытно ни одна личность не находится в состоянии полного своего всеединства. В каждый данный временной момент она проявляется только в некоторых своих состояниях, например в этом моем чувстве, владеющем моей душой, в котором я вылился как бы весь, но которое в то же время исключает другие возможные состояния души. Опытно эти последние даны только в возможности, а не в действительности; в действительности мы имели дело с ограничением, суженым единством⁷⁸.

Таким образом, заключает Н. Н. Алексеев, образующий государство «народ» представляет собой прежде всего такого «естественного», «родового человека» или совокупность различных видов. Он выступает прежде всего как представитель определенного круга, расы, племени, национальности. Конкретная социальная жизнь не знает «человека вообще», человека абстрактного, она всегда имеет дело с членом какого-либо социального целого, который чувствует и действует не как «индивидуум», а как член коллективного психофизического, живущего в определенных географических условиях единства. Таящиеся в этом последнем потенции обнаруживаются в жизни отдельных особей, порождают массовые движения, в результате которых возникает определенный тип культурной и социальной жизни⁷⁹.

Еще в большей степени, чем Н. Н. Алексеев, на позициях органицизма, в том числе и применительно к правовой сфере, стоял евразиец Л. П. Карсавин. Исходя из философии всеединства, позволяющей сконструировать модель «коллективной личности», он приходил к тому выводу, что право, как и мораль, является моментом этой личности. Однако, по его мнению, право, в отличие от религиозно-нравственной деятельности многочеловеческого субъекта, характеризует сугубо эмпирическое, предметное бытие данного субъекта. Оно есть земное явление, поэтому право и нравственность не равновелики, но иерархичны: они отражают различное отношение симфонической личности к своему совершенству, поэтому право связано с низшей сферой нравственности — идеей справедливости⁸⁰.

Изложенный выше подход, построенный на возрождении органических идей, вытесняющих представление о внешнем и механическом единстве рассматриваемого объекта (в данном случае народа как социальной общности), позволил евразийцам сформулировать понятие симфонической личности, или культуро-личности, это дало возможность распространить это понятие на социальные общности и показать их как живое и органическое единство многообразия, которое противостоит понятию отдельного и замкнутого в себе атома. Определяющим евразийское понимание личности является такое единство множества, что ни единство, ни множество отдельно друг от друга не существуют⁸¹. Таким образом, евразийцы признавали реальностью не только индивидуальную личность, но и соборные или симфонические личности, представленные социальными группами, народами, субъектами культуры (объединяющими многие народы), всем человечеством. Симфоническая личность — это единство множества индивидуальных личностей или — для высших симфонических личностей (народа, человечества) — множество личностей симфонических (социальных групп, народов)⁸². Философское понимание природы социальных единств (народа, наций и других социальных общностей) дает возможность с глубоких методологических позиций прояснить ряд спорных вопросов современной теории конституционного права России.

Прежде всего, это давний спор о возможности народа быть субъектом конституционного права и конституционно-правовых отношений. Понимание евразийцами народа (нации) в качестве симфонической личности предрешает вывод, что это социальное единство выступает в качестве самостоятельного субъекта и конституционного права, и конституционно-правовых отношений, показывает необоснованность выводов, что права народа, организованного в государство, не отделимы от прав государства⁸³ и что участником конституционных правоотношений по поводу референдума выступает не совокупность граждан, а каждый гражданин⁸⁴. Вместе с тем должен быть скорректирован и вывод, что народ «непосредственно» является субъектом конституционно-правовых отношений⁸⁵, поскольку культурная или национальная личность не существует сама по себе, но только через посредство входящих в него индивидуумов⁸⁶.

Мысль евразийца Н. Н. Алексеева, что необходимо различать идеальное (совершенное) всеединство личности одночеловеческой и многочеловеческой и опытное (историческое) ее единство, при котором она проявляется в своих состояниях всеединства в данный временный момент, дает дополнительное теоретическое основание для разграничения категорий «народ — субъект конституционного права» и «народ — субъект конституционно-правовых отношений». Если в первом случае речь идет о конституционной правоспособности народа, т. е. совокупности всех прав, которыми он обладает (например, право на референдум, право на выборы органов государственной власти, право контроля за их функционированием), то во втором — о тех правах и реальных действиях граждан, осуществляемых в данный, конкретный момент: проведение референдума, выборов, принятие Конституции и т. д.

Во-вторых, теоретическая конструкция социальных общностей (единств) евразийцев дает возможность по-новому осмыслить проблему их юридических, прежде всего конституционных, прав. Самостоятельная роль в политическом и социальных процессах социальных единств дает необходимые предпосылки для вывода, что права народа, других социальных общностей не только имеют шанс на существование, но и должны приобрести важное значение в политико-правовой системе нашей страны⁸⁷. Между тем в российской научной литературе по конституционному праву проблема прав народа, а тем более наций, явно отошла на задний план, уступив место бесчисленным исследованиям проблемы прав человека и гражданина⁸⁸. Самое же опасное состоит в том, что эти векторы научной мысли — права общностей, коллективов и права человека и гражданина — развиваются во многом параллельно, изолированно, вопреки органическому подходу, представленному в учении евразийцев. А между тем учения о правах человека и суверенных (неотъемлемых) правах народа выступили как равнозначные категории правосознания⁸⁹, как неразделимые части буржуазной естественно-правовой доктрины и оказали большое влияние на конституционное законодательства многих государств.

Концепция «права народов» (наряду с концепцией «права человека») и в современных условиях может играть положительную, прогрессивную роль, когда она выдвигается как политико-юридический постулат или нормативное требование, с которым должны сообразовываться учредительная власть в вырабатываемых ею конституционных положениях и другие государственные органы во всей своей деятельности и которое вооружает народ легальным оружием в борьбе за свои права и интересы⁹⁰.

Более широкое закрепление в Конституции России прав народа, в том числе и его суверенных прав, в различных формах (либо непосредственно, либо в виде принципов и основ конституционного строя) имеет большое значение с точки зрения техники конституционного регулирования. Выстраивание нормативного содержания Конституции России на базе юридических конструкций «права народа — права и обязанности человека и гражданина — права и обязанности государства и его органов» позволило бы обеспечить стройность и непротиворечивость Основного закона, логичность его структуры и «перетоков» юридической энергии, создать механизм взаимодействия коллективных и индивидуальных прав, а также взаимодействия народа и государственного механизма.

При этом взаимосвязь прав российского народа и основных прав, свобод и обязанностей человека и гражданина в Конституции страны должна проявляться в определенном соответствии, которое существует между основами конституционного строя, закрепленными в первой главе Конституции РФ, и институтом прав, свобод и обязанностей человека и гражданина, закрепленным во второй ее главе. Конституция должна закреплять только те права и свободы человека и гражданина, осуществление которых реально гарантировано конституциональным строем нашей страны.

Иначе говоря, все социальные возможности народа, его права, выраженные непосредственно или как принципы конституционного строя, должны преломиться, найти свое отражение в правах человека и гражданина⁹¹. И наоборот — права человека и гражданина, имеющие всеобщий и общезначимый, а не личный характер, необходимо формулировать как принцип конституционного строя.

В-третьих, евразийская теоретическая конструкция природы социальных общностей, диалектики взаимосвязи и взаимодействия народа и отдельных личностей, а также их прав дает возможность объективно и взвешенно оценить ставшее конституционной нормой и фактически общепринятым в нашей юридической литературе постулатом положение ст. 2 Конституции России о том, что права и свободы человека являются высшей ценностью.

Обращаясь к вопросу о распространенном в науке и на практике толковании ст. 2 Конституции в таком ключе, что речь должна идти о приоритете прав и интересов личности перед государством, профессор С. А. Авакьян справедливо отмечает, что «на самом деле никакого приоритета перед государством нет и быть не может. Ведь государство — это организация всех граждан данной страны. Государство — единственный из политических организмов, который представляет всех граждан, уважение к конкретной личности, безусловно, должно быть, но она от этого не возвышается над совокупным объединением граждан, характеризуемым как общество и представляемым государством»⁹². Названный автор отметил еще один аспект уязвимости формулировки ст. 2 Конституции РФ: закрепляемая в ней конституционная норма о правах и свободах человека «должна быть дополнена еще одной: личность имеет обязанность перед государством; личность обязана считаться с интересами государства»⁹³.

Соглашаясь с приведенными высказываниями, отметим особо, что превращение прав и свобод человека в высшую ценность вольно или невольно принижает коллективные права тех социальных объединений, которые с участием человека создаются в любом обществе. Речь идет о правах семьи, территориального сообщества как субъекта местного самоуправления, трудового коллектива, нации, народа в целом⁹⁴. При всем понимании, что именно человек, личность, является первичной клеточкой любого социального организма, трудно согласиться с ситуацией, когда ради реализации прав конкретного человека должны страдать интересы и права жителей города, района, более крупных коллективов.

Поэтому, как уже отмечалось выше, более правильно в Конституции вести речь о гармоничном сочетании прав и свобод человека и гражданина с правами народа, нации, государства, а не постулировать их большую или меньшую ценность.

Конституционный тезис о высшей ценности прав и свобод человека и гражданина некорректен и в силу того, что последние при всей их значимости являются правовыми категориями, т. е. инструментальными ценностями. К тому же их наличие в той или иной стране само по себе еще не трансформируется в достойный уровень жизни человека, в его благополучие и процветание, т. е. не делает человека счастливым. Можно провозглашать в Конституции страны какие угодно права, но ничего не делать для их практической реализации. Более правильно говорить, что одной из высших ценностей является социально-полезная цель — обеспечение достойного уровня жизни человека, как и народа в целом.

И, наконец, последнее. Тезис о правах и свободах человека и гражданина как высшей ценности государства некорректен еще и потому, что, как уже подчеркивалось, разрывает важнейшее для правового государства и правопорядка в обществе единство прав, свобод и обязанностей человека и гражданина. Мало того что это единство образует основу юридического механизма действия права и механизма правового регулирования вообще, оно является выражением баланса свободы и ответственности личности, без которого невозможно существование и гражданского общества, и демократического государства.

Одним из важнейших теоретических постулатов в евразийском понимании категории «народ» является представление о нем не только как о совокупности ныне живущих совершеннолетних граждан, обладающих избирательными правами, но и как о некоем особом существе народного духа, который складывается из мертвых, живых и еще не рожденных, из общего естественного пути народа как общины сквозь историю⁹⁵. Значительный вклад в обоснование названного выше тезиса евразийцев внес и Н. С. Трубецкой. Народ им рассматривался как «психофизическое целое в соединении его с физическим окружением» или «симфоническая многочеловеческая личность», универсальным принципом которой является самопознание⁹⁶. Особенность такой личности заключается в многовековом периоде существования, в течение которого происходят постепенные изменения этой личности, так что результаты народного самопознания одной эпохи составляют лишь исходный пункт всякой новой работы самопознания. О конкретных результатах самопознания народа можно говорить только в том случае, если «его духовная природа, его индивидуальный характер находят себе наиболее полное и яркое выражение в его самобытной национальной культуре и эта культура гармонична, т. е. определенные ее части не противоречат друг другу»⁹⁷. При этом наиболее важными являются социальные личности самой широкой функциональной полноты (семья, народ, государство)⁹⁸.

Интерпретация этой идеи через призму конституционно-правового измерения также дает возможность сформулировать несколько существенных для современной науки конституционного права позиций. Прежде всего, речь должна идти о том, что одной из ведущих идей конституционно-правового развития любой страны, в том числе и Российской Федерации, как уже отмечалось выше, должен быть принцип преемственности. Народ, как социальная общность первичного порядка и основной субъект социально-политических отношений, в наибольшей степени концентрирует, воплощает в себе идею преемственности, сохранения традиций, уклада и культуры страны. В этой связи крайне важную роль для государственно-правового развития России играют положения преамбулы действующей Конституции. Как никакая другая часть Конституции России, преамбула подчеркивает политико-правовую преемственность, соединяя в себе прошлое, настоящее и будущее в единое целое. Уже в первой части говорится: «Мы, многонациональный народ Российской Федерации, соединенные общей судьбой на своей земле…» Конституция указывает на связь поколений, общность участи, доли, судьбы как основной фактор единства России, обращенный как в прошлое, так и в настоящее и будущее.

С точки зрения идеи конституционно-правовой преемственности большое значение имеет положение преамбулы о необходимости сохранять «исторически сложившееся государственное единство» страны. Конституция при этом прямо ориентирует на учет в дальнейшем развитии российского федеративного государства всех предшествующих этапов государственно-правого развития нашей родины, включая и существование Российской империи, и опыт Союза ССР. А с учетом того, что в последующих частях преамбулы речь идет об общепризнанных принципах равноправия и самоопределения народов, представляются антиконституционными попытки ряда политиков и ученых обосновывать целесообразность отказа от национально-территориального принципа федеративного устройства России с заменой его на чисто территориальную организацию ее субъектов.

Наконец, принципиальное значение для конституционно-правовой преемственности имеет формулировка преамбулы о необходимости чтить «память предков, передавших нам любовь и уважение к Отечеству, веру в добро и справедливость», которая вновь обращена к предшествующим этапам развития нашей страны и констатирует выполнение задачи — формирование у российского народа любви и уважения к Отечеству и передача этих чувств нынешнему поколению россиян. В единстве с формулой «ответственность за свою Родину перед нынешним и будущим поколениями» это положение преамбулы Конституции вновь подводит нас к классической триаде правопреемства, предполагает диалектическое единство прошлого, настоящего и будущего.

Акцентируя внимание на содержащемся в преамбуле Конституции РФ 1993 г. мощном потенциале конституционно-правовой преемственности, будем иметь в виду, что вводная часть Конституции России не является набором политических деклараций и положений, она представляет собой совокупность так называемых специальных, специализированных норм конституционного права, также имеющих общеобязательный характер и наивысшую юридическую силу.

Самостоятельное конституционно-правовое значение имеет понимание народа не только как совокупности ныне живущих граждан страны, действующих избирателей, но и как будущего поколения россиян. Один из аспектов этой проблемы отмечает В. Д. Зорькин, когда пишет о праве на природные ресурсы нашей страны будущих поколений россиян⁹⁹. Действительно, вряд ли может соответствовать Конституции России политика государства, направленная на безудержную эксплуатацию имеющихся в стране природных богатств, стремление получить максимальный доход от разработки недр любой ценой и при отсутствии современных технологий¹⁰⁰.

Соответствующие изменения, включая и законодательный уровень, должны затронуть и сферу экологии, социальной политики, демографии, региональной политики и др. Конституционно выраженные интересы будущих поколений российского народа должны защищаться в рамках внешней политики государства при отстаивании территориальной целостности страны, проведении переговоров о линии государственной границы, разграничении территориальных вод исключительных экономических зон нашей страны¹⁰¹.

§ 4. Евразийство и грани современной российской государственности (конституционно-правовое измерение)

Современное российское государство, как, впрочем, и государство на предшествующих исторических этапах своего развития, представляет собой исключительно многогранное явление. Взаимодействие с иными общественными институтами, сферами общественной жизни накладывает отпечаток на государственную машину, заставляет ее создавать особые механизмы, инструменты, обеспечивающие решение соответствующих задач. Происходят и необходимые структурные, содержательные изменения в природе и социальном назначении государства.

Обозначенных выше граней государственности много, они разноплановы, взаимоизменяются в зависимости от времени существования, различаются по характеру организационно-правового и структурного обеспечения, объему затрат на реализацию соответствующих функций и т. д. Наибольший интерес представляют основные системообразующие грани государства, определяющие его наиболее глубинные, сущностные характеристики. К их числу, безусловно, относится та грань российской (и любой) государственности, которая определяет его взаимодействие с народом, образовавшим данное государство. Эта грань государственности прежде всего дает представление о том, как устроена государственная власть в той или иной стране, насколько народ участвует в управлении, политике, принятии ключевых решений по основным вопросам государственной и общественной жизни, в какой мере демократичен существующий в стране политический режим. При гармоничном выстраивании отношений по линии «государство — власть — народ» речь может идти о народном государстве, народовластии, самоуправлении народа.

Важнейший аспект в понимании государства, образующий одну из его граней, связан с его взаимоотношениями с проживающими на его территориях этническими общностями — нациями, народностями, этническими и этнографическими группами. Эта проблема наиболее актуальна для России, на территории которой, как известно, проживают представители 170 народов. Еще одна важная грань любого, в том числе и российского, государства связана с характером его взаимоотношений с правом. Речь идет об ответе на главный вопрос: насколько само государство, прежде всего верховная власть, связано в своих действиях правом либо оно ставит себя выше им же принятых законов? Насколько принимаемые законы соответствуют началам справедливости, гуманизма? При положительном ответе на эти вопросы есть основания говорить о правовом государстве.

Наконец, существует еще одна чрезвычайно важная характеристика государства, воплощенная в такой его грани, которая отражает его взаимоотношения с человеком, личностью, коллективами людей. Суть этой проблемы состоит в том, какие условия создает государство для жизнедеятельности человека, гармоничного развития личности, какие обеспечивает предпосылки для ее достойного существования. Речь идет о социальном характере государства, его способности быть государством не для чиновника, а для конкретного человека.

Вполне очевидно, что выделение перечисленных (и иных) граней государства весьма условно, относительно. В реальной жизни они переплетены, взаимосвязаны и органично взаимодействуют. Одни и те же государственные органы, виды государственной деятельности одновременно могут быть направлены на раскрытие, реализацию нескольких качеств, граней государственности. Вместе с тем распознание, выделение различных граней, признаков, характеристик государства дает возможность не только продвинуться в исследовании природы современных государственно-правовых институтов и явлений, но и глубже и полнее оценить общее состояние развития российской государственности, перспективы и направления ее модернизации, роль отраслей национального законодательства в обеспечении таковой.

В ходе исследования этой сложной и комплексной проблемы российского государствоведения возникает ряд первоочередных вопросов: каков перечень наиболее значимых граней российской государственности? какие из этих граней государственности первичны, а какие — вторичны, производны от них? как эти грани между собой соотносятся, взаимодействуют? как в них выражено начало не только дифференциации, но и интеграции? можно ли говорить о них как о системе?

Некоторые ответы на эти вопросы можно найти в действующей Конституции РФ. Детальное изучение ее первой главы дает возможность определить довольно обширный перечень граней российской государственности, которые рассматриваются учеными-конституционалистами как основы конституционного строя¹⁰², основы общественного устройства государства¹⁰³, система конституционных принципов¹⁰⁴. Статья 1 Конституции говорит, что Россия является демократическим федеративным правовым государством с республиканской формой правления; ст. 2 характеризует Россию как государство, в котором человек, его права и свободы являются высшей ценностью; ст. 3 Конституции закрепляет народный суверенитет как принцип российского государства и регламентирует механизм народовластия; ст. 4 Основного закона устанавливает принцип государственного суверенитета России; ст. 5 Конституции определяет состав Российской Федерации, детализирует принцип федеративного устройства; в ст. 6 Конституции идет речь о таком признаке российской государственности, как гражданство; ст. 7 Конституции закрепляет социальный характер российского государства; ст. 8 и 9 Конституции ведут речь о едином экономическом пространстве России, свободном передвижении товаров, услуг и финансовых средств, поддержке конкуренции, свободе экономической деятельности, равной степени признания и защиты частной, государственной, муниципальной и иных форм собственности как принципах экономической системы государства, о роли земли и других природных ресурсов как об основе жизни и деятельности народов России; ст. 10 закрепляет принцип разделения властей на законодательную, исполнительную и судебную; ст. 11 Конституции определяет органы федерального и регионального уровней, осуществляющие государственную власть в России; ст. 12 устанавливает наличие местного самоуправления в России; ст. 13 учреждает признание в России принципа идеологического и политического многообразия; ст. 15 устанавливает верховенство Конституции и закона, а также приоритет общепризнанных принципов и норм международного права, конкретизируя принцип правового государства.

Приведенный перечень свидетельствует о том, что проблема граней, черт, признаков российской государственности является предметом рассмотрения не только науки общей теории государства и права, но и науки конституционного права и составляет основу такого раздела последней, как «Теория конституционного государства».

Легко заметить, что закрепленный к Конституции РФ 1993 г. перечень граней и признаков российской государственности неоднозначен по своему характеру, что справедливо привело к попыткам выделить основополагающие, родовые принципы, основы конституционного строя. Так В. В. Невинский, обобщая соответствующие конституционные нормы, в качестве основополагающих основ конституционного строя выделяет принципы: высшей ценности человека, его прав и свобод; демократического государства; федеративного государства; правового государства; республиканской формы правления; социального государства¹⁰⁵. Соответствующий перечень, набор признаков российской государственности в целом можно признать достаточно полным, отражающим реальные и наиболее значимые грани нашего государства. При этом, безусловно, должны быть учтены изложенные соображения о необходимости гармоничного сочетания прав и свобод человека и гражданина с правами народа, нации и других социальных общностей и коллективов.

Использование категорий «конституционный строй», «основы конституционного строя», «конституционные принципы» дает возможность серьезно продвинуться в исследовании граней российской государственности. При этом, на наш взгляд, необходимо сделать ряд оговорок. Прежде всего, нельзя в полной мере согласиться с утверждением, что «конституционный строй — это форма (способ) организации государства, которая обеспечивает подчинение его праву и характеризует его как конституционное государство»¹⁰⁶. Если вторая часть высказывания академика О. Е. Кутафина (о конституционном государстве) глубока и перспективна¹⁰⁷, то при всей значимости роли государства в обществе вряд ли возможно весь конституционный строй свести к этому политическому институту, не заметить, что Конституция выступает как Основной закон не только государства, но и общества. В частности, в содержании гл. 1 речь идет об экономической системе, о политических партиях, других общественных объединениях, об идеологии, о местном самоуправлении и об иных негосударственных институтах, статус которых определяется Конституцией 1993 г.

Далее. Вряд ли можно согласиться и с тем, что конституционный строй — это лишь форма (или способ) организации государства¹⁰⁸. Даже простое перечисление приведенных выше конституционных признаков, граней государства дает основание говорить, что в Конституции дана характеристика не только формы, но и сущности государства, его содержания, осуществляемых им функций. Конституция должна обеспечить комплексный, системный подход в характеристике государства. Следует согласиться и с Ю. А. Тихомировым, что «до сих пор в трактовке государства преобладает элементный подход. А это приводило и приводит к преувеличенной оценке роли одного элемента — публичной власти, к недооценке других элементов и, естественно, к утрате их системных связей и взаимных влияний»¹⁰⁹. Далее автор отмечает, что государство как сложнейшая социальная система состоит из нескольких элементов: это граждане (народ, нация, население), это публичная (государственная) власть, это территория и ее границы, это государственные ресурсы (налоги, бюджет, собственность), это установление правового порядка, это официальное представительство в мировом сообществе. Каждый элемент представляет собой своего рода подсистему со своими собственными частями. Связи между элементами — устойчивые и подвижные, и их забвение чревато государственными ошибками¹¹⁰.

Все перечисленные Ю. А. Тихомировым элементы (подсистемы) российского государства в том или ином виде нашли свое отражение в Конституции России. Вместе с тем представляется, что системный характер носит и связь между гранями российской государственности, получившими отражение и закрепление в конституционных принципах (признаках). В литературе отмечалось то обстоятельство, что речь должна идти о «системе конституционных принципов», характеризующих основы конституционного строя, обеспечивающих его целостное, логично структурированное восприятие¹¹¹. Заметим, что их сердцевину составляют конституционные признаки российского государства. Однако детального исследования системной связи граней российской государственности и их взаимодействия (за редким исключением¹¹²) не производилось. А главное состоит в отсутствии ответа на вопрос: какая из перечисленных граней государственности является ведущей, основной, системообразующей?

Необходимые теоретические предпосылки для ответа на этот вопрос могут быть найдены при анализе евразийского учения о государстве. Обращаясь к его методологическим основам, исследователи правильно отмечают, что, в отличие от этатистов, евразийцы не считали государство самоценным явлением, отрицали первичность государства по отношению к бытию народа¹¹³. «Благополучие хозяйственное и государственное, — писал П. Н. Савицкий, — есть не более как условие, само по себе бессильно разрешить проблему „человеческого счастья“»¹¹⁴. Применительно же к анализу граней, черт государственности важна следующая мысль Н. С. Трубецкого: «Если государство обладает некоторыми индивидуальными чертами, то черты эти всегда заимствованы им от определенного народа и присущи в конце концов не государству как таковому, а народу, создавшему данное государство. Поэтому государство не имеет такого настоящего самобытного личного бытия, какое имеет народ, а имеет лишь бытие вторичное и личные признаки, так сказать, „отраженные“»¹¹⁵.

Соответствующий подход позволил евразийцам распространить аксиоматику своего учения о культуре на область государственной жизни. Ведь если бытие народа первично, а государства — вторично, то культурная уникальность народов порождает различия в их политико-правом развитии. Потому и нельзя утверждать, что существуют такие универсальные модели, как, например, правовое государство. Напротив, необходимо изучать иные культурные общности, полагая их как равные себе, а не замыкаться на внутриевропейских политических обобщениях¹¹⁶.

При таком методологическом подходе вполне логичным и оправданным является стремление евразийцев, прежде всего Н. Н. Алексеева, сформулировать образ идеального, совершенного государства, опираясь на народные представления о государстве, его религиозные, нравственные, правовые и политические воззрения, традиции, сформировавшиеся в глубинных пластах народного бытия. Такой подход позволял им выходить за пределы формально-догматического анализа как признаков государства, так и составляющих его элементов (власть, население, территория и др.), глубоко исследовать социоподоснову всех государственных и правовых институтов.

Анализ евразийской доктрины дает возможность утверждать, что авторами выделялись следующие основные грани (характеристики) совершенного государства: во-первых, это государство должно быть идеократическим; во-вторых, оно должно быть гарантийным; в-третьих, оно должно быть народным (демотическим); в-четвертых, оно должно быть государством правды; в-пятых, оно должно быть общеевразийским, федеративным. Все остальные характеристики российской государственности в евразийском понимании так или иначе поглощаются перечисленными выше комплексными, глобальными признаками.

Нетрудно заметить, что ряд перечисленных выше граней государственности, выделенных евразийцами, имеет вполне современный понятийный эквивалент. Например, демотическое государство — это государство народовластия, самоуправления народа, народного суверенитета. Государство правды — евразийская версия правового государства. Общеевразийское государство — российское многонациональное федеративное государство. К подробной характеристике соответствующих граней российской государственности мы обратимся позднее.

В значительной мере не вписываются в общепринятые рамки современного государствоведения евразийские характеристики государства как гарантийного и идеократического. Остановимся на их описании более подробно.

Одной из центральной идей евразийцев о государстве и праве является учение о гарантийном государстве, которое в трудах основоположников этой доктрины ассоциируется с образом совершенного государства¹¹⁷.

Являясь одной из ключевых категорий евразийского учения, сам термин «гарантийное государство» несет в себе элемент неопределенности, что обусловливает необходимость его содержательного наполнения с точки зрения ответа на вопросы о том, что гарантируется и каким образом обеспечивается. Отвечая на эти вопросы, один из основоположников государственно-правовой теории евразийства — профессор Н. Н. Алексеев — отмечает: «Государство именуется гарантийным прежде всего потому, что обеспечивает осуществление некоторых поставленных целей и задач, что оно является государством с положительной миссией. Гарантийное государство противопоставляется, следовательно, государству релятивистическому, не ставящему перед собой никаких положительных целей, не имеющему никакой постоянной программы, не руководящемуся никакими стабилизированными принципами»¹¹⁸. По мнению Н. Н. Алексеева, государственный релятивизм отчетливее всего наблюдается в системе государства либерального, которое выступает только в роли «ночного сторожа», а также формально демократического, в котором принцип государственной деятельности определяется более или менее случайным партийным большинством, сложившимся при одной политической обстановке и могущим измениться в диаметрально противоположную сторону в любых других конкретных условиях¹¹⁹.

Определяя природу гарантийного государства, Н. Н. Алексеев полагал, что оно, как служащее известной идеи, может быть названо также государством идеократическим. Вместе с тем, по его убеждению, гарантийное государство отнюдь не должно быть государством доктринальным, т. е. таким, которое руководствуется определенным, стремящимся к совершенной цельности философским или религиозным миросозерцанием, насильно внушает это миросозерцание гражданам и принуждает их к исповеданию известного рода системы идей доступными государству средствами¹²⁰. Гарантийное государство отличается от доктринального тем, что в нем обеспечивается проведение в жизнь некоторых положительных социальных принципов, некоторой стабилизированной социально-политической программы, которая может рассчитывать на всеобщее признание со стороны людей весьма различных философских, научных и религиозных убеждений.

В трудах евразийцев сформулировано содержание положительной программы деятельности гарантийного государства, раскрытие которой позволяет разъяснить их представление о сути данного феномена. По мнению Н. Н. Алексеева, гарантийное государство:

1) ставит своей целью освободить людей от жестокостей личной борьбы за существование путем создания максимально развитой материально-технической базы жизни, организации интенсивного производства необходимых благ и установления наиболее удобной системы распределения их для удовлетворения всех основных потребностей граждан, создания среднего уровня зажиточной жизни и окончательной ликвидации нищеты и бедности (принцип материальной интенсификации жизни);

2) рассматривает материальную базу как средство для создания подлинно духовной культуры и, помимо труда, необходимого для удовлетворения основных потребностей, организует соразмерное количество труда прибавочного, весь общественный доход с которого государство обязуется употреблять на культурное строительство, на удовлетворение и развитие духовных потребностей граждан (принцип подчиненной экономики);

3) не отрицая внутренней «негативной» свободы человека, его личного самоопределения — ставит своей целью создание наиболее благоприятных внешних условий, обеспечивающих такое положение, при котором свобода эта не была использована в целях чисто отрицательных. Государство создает максимальное количество культурных и духовных благ, предпочтение и выбор которых предоставляется свободе всех и каждого (принцип положительной свободы);

4) отрицая всякую принудительную нивелировку, уравниловку как между отдельными людьми, так и между отдельными племенами и национальностями — стремится к созданию высшей культуры, которая воплощала бы идею общечеловеческого достоинства и в то же время максимально служила бы проявлению национальных, племенных и местных особенностей населения евразийского культурного мира (принцип организации культуры как сверхнационального целого на многонациональной основе);

5) будучи не только регулятором социальной жизни, но и возбудителем различных жизненных потенций, обеспечивающих движение и развитие общества — стремится к вовлечению в экономическое, политическое, социальное и культурное строительство возможно большего количества граждан (принцип демотизма)¹²¹.

Евразийская концепция гарантийного государства исходила из особой важности закрепления этой идеи в Основном государственном законе — Конституции. Причем в качестве ядра Конституции евразийцы рассматривали Декларацию обязанностей государства, что логично вытекало из самой идеи гарантийного, т. е. обеспечивающего, государства¹²².

Неразрывной частью концепции гарантийного государства, его экономической базой стала проблематика государственно-частной системы хозяйства в надклассовом обществе¹²³. При этом евразийцы выделяют три типа социальной организации с точки зрения взаимоотношения государственных и частных начал:

1) государство всецело берет на себя задачу социального обеспечения, совершенно устраняя из нее всякую частную деятельность;

2) государство устраняется от социального обеспечения, предоставляя его частной инициативе;

3) государственная и частная деятельность сосуществует рядом как две отдельные сферы¹²⁴.

Евразийцы же утверждали четвертый тип социальной организации гарантийного государства, а именно государственно-частную систему социального обеспечения экономики, при котором организация и руководство социальным обеспечением лежит на государстве и осуществляется на плановой основе. «Плановое хозяйство и предоставляемая личности свобода выбора хозяйственных форм — вот два, по внешности противоречивых, а по существу вполне согласуемых принципа, на которых евразийство строит свою систему»¹²⁵. Однако государство не только не упраздняет частных обществ и учреждений, а, наоборот, поощряет их существование и возникновение. Оно предоставляет свободу деятельности частным учреждениям. Там, где они уже ведут работу, государство не устанавливает своих учреждений. Одновременно с этим государство руководит всей социальной работой, включая и сферу частной инициативы¹²⁶.

Экономическую свободу в гарантийном государстве евразийцы понимали не только в плане свободы предпринимательства, возможности осуществления частной хозяйственной деятельности, но и как «освобождение угнетенных и эксплуатируемых путем нравственного, правового и государственного регулирования собственности», при этом собственность должна быть ограничена началом общественного служения. Эгоизм собственника должен быть смягчен его внутренней дисциплиной и требованиями, предъявленными к нему обществом. Таким образом, допуская существование частной собственности в руках частных предпринимателей для ее хозяйственной эксплуатации, евразийцы ставили частнопредпринимательскую инициативу на службу интересам всего народа, а не только для получения прибыли любой ценой¹²⁷. В этой формуле присутствуют моменты, утверждающие и частную инициативу, и объективные благо целого, но в то же время она упраздняет, по мнению евразийцев, хозяйственные коллизии либерализма и марксизма¹²⁸. Понятие собственности должно строиться не индивидуалистически, не из индивидуализма, которому потом аналогизируется государство, но политически, т. е. из симфонического целого, которое и утверждает всякое индивидуальное право¹²⁹. Евразийцы считали, что именно функциональное значение должен получить и рабочий, и капиталист, а государство, охраняя необходимую для экономической жизни сферу свободной инициативы и конкуренции, должно регулировать и контролировать ее с точки зрения интересов целого¹³⁰.

В целом же многие идеи евразийцев имеют важное значение для понимания проблемы граней, признаков современного государства. Прежде всего очевидно, что в представлении евразийцев гарантийное государство — комплексная категория, включающая социальный, экономический, социокультурный, политический, организационно-управленческий и правовой аспекты. Вместе с тем евразийское учение возвращает идее государства присущую ей внутреннюю целостность¹³¹, делает акцент на понимании государства прежде всего в качестве организованной формы культурной жизни населения, народа¹³².

При всем комплексном, многоплановом, многогранном понимании гарантийного государства по своей сути оно прежде всего должно рассматриваться как государство социальное, поскольку и экономика (собственность), и политика, и управление, и право подчинены одной задаче — созданию условий для гармоничного духовного развития личности. Основные постулаты евразийства, выдвинутые основоположниками этого учения как в области историософии, геополитики, так и в теории государства и права, органично увязываются главной философской идеей — идеей бытия (состояния и деятельности) симфонической (соборной) личности, соборного субъекта¹³³. Такая личность является своеобразным стержнем евразийского государства.

Системность, органичность гарантийного государства основана на его сути как государства социального. Демотическое государство не может не быть, на наш взгляд, и государством социальным. Государство и как союз правды не может не обеспечить всем гражданам среднего достатка в существовании. Иными словами, речь идет о праве на достойное существование, на определенный социальный статус.

Возвращаясь же к проблеме иерархии граней, черт российской государственности в ее современной интерпретации, отметим суждение профессора Б. С. Эбзеева, который полагает, что именно принцип «демократическое государство» занимает «доминирующее положение во всей системе принципов, составляющих основы конституционного строя Российской Федерации, а во многом носит и универсальный характер, поскольку в большей или меньшей степени охватывает своим содержанием все иные принципы и присутствует в каждом положении Конституции»¹³⁴. И действительно, на первый взгляд, есть все основания говорить, что демократия, как политическая составляющая государственности, первична, тем более само государство есть прежде всего политическая категория, часть политической системы общества. От того, кому принадлежит политическая (государственная) власть, каковы взаимоотношения государства с народом, какова роль последнего в управлении страной, во многом зависит прочность данного государства, его текущая и стратегическая политика. Вместе с тем нельзя не учитывать, что, говоря о демократии, власти, политике, мы затрагиваем важнейшие категории общественной жизни, но категории, как уже было отмечено выше, инструментального порядка, прежде всего олицетворяющие средства решения задач более общего, глубинного свойства — создание нормальных условий для жизнедеятельности и воспроизводства человека — исходной клеточки любого социального организма. Понятие демократии, как правильно отмечает Б. С. Эбзеев, используется Основным законом для характеристики созданного в России государства, его формы, включая три его основные стороны — форму правления, форму государственного устройства и политический режим¹³⁵. Очевидно, что за пределами этого подхода остается вопрос о сущности государства, содержании его деятельности, социальном назначении.

На наш взгляд, не может претендовать на роль системообразующего, стержневого принципа и положение ст. 2 Конституции РФ о том, что высшей ценностью являются права и свободы человека. Безусловно, роль этого принципа, конституционного постулата в демократической трансформации России трудно переоценить. Вместе с тем научная объективность, а также приведенные выше аргументы не позволяют придать этой конституционной формулировке универсальное значение.

Права и свободы человека и гражданина не могут быть основой, системообразующей гранью российского государства еще и потому, что являются частью более общего конституционного принципа — демократизма государства. Степень демократизма государства проявляется не только в форме его правления, государственного устройства и в политическом режиме, сколько в реальных правах, свободах конкретного гражданина.

Ответ на вопрос, какая из граней, черт российской государственности является основополагающей, не может быть получен без обращения к определению и анализу сущности государства как социального явления. Именно сущность образует глубинное качество явления, без которого оно теряет свою определенность. Сущность фиксирует в родственных явлениях постоянное, главное на самом высоком уровне обобщения¹³⁶. Изучение литературы по общей теории государства дает возможность констатировать, что сущность современного государства заключена в сочетании им как узкоклассовых и групповых интересов господствующей верхушки, так и общенациональных потребностей всего общества, всего государственно организованного народа¹³⁷. Таким образом, имеет место своеобразное развитие сущности государства, оно выступает не только как машина классового подавления, но и как инструмент поддержания общественного порядка, выполнения общих задач. Социальную природу государства можно охарактеризовать только с учетом противоречивых задач государства, того, что оно является связующей силой цивилизованного общества, а не только машиной подавления угнетенного класса¹³⁸. При этом «главная функция государства — обеспечение целостности и сохранности общественного организма, которую оно объективно не может не ставить выше любых эгоистических интересов входящих в него групп. В противном случае ему грозит саморазрушение»¹³⁹.

Удельный вес двух названных выше задач государства (осуществление интересов господствующего класса, слоя и реализация общесоциальных функций, решение общих дел), формы и методы их осуществления (мягкие и жесткие), технология их решения и т. д. — все это на разных этапах исторического развития существенным образом изменялось. Существенные различия были связаны и с особенностями исторического развития отдельных государств. Вместе с тем общая тенденция последнего времени базируется на росте общественного благосостояния, развитии производительных сил на базе современных технологий и состоит в известном ограничении политического принуждения и насилия, преобладании общих дел и общесоциального регулирования в интересах всего населения страны, а также в качественном изменении характера этих общих дел, перевесе в их содержании мер по социальной поддержке и защите населения. Подобная трансформация сущности государственной организации приводит к появлению государства нового типа — социального государства, основная задача которого — не просто ведение общих дел, а обеспечение достойных условий существования каждого человека, гражданина этой страны.

В последние годы российские исследователи существенно продвинулись в разработке решения проблем социального государства. В равной степени этот вывод может быть распространен на представителей философии, экономической науки, социологии, политологии и юриспруденции¹⁴⁰. Вместе с тем в теоретическом фундаменте концепции социального государства зияет ряд существенных пустот. Одной из важнейших из них является слабая разработанность проблемы социальных отношений. А вместе с тем именно эти отношения и являются «первичной клеточкой» как социальной системы, так и социального государства. Именно эти отношения представляют интерес и для юридической науки, поскольку они — основной канал передачи «юридической энергии» Конституции и текущего законодательства в социальной сфере.

Социальные отношения имеют важнейшую, существенную особенность по сравнению с иными видами общественных отношений (экономическими, политическими, духовными). Она заключена в их двойственности, двуединой природе¹⁴¹. Социальные отношения могут рассматриваться не только в узком смысле слова — как сфера прямого воспроизводства человеческой жизни, охватывающая непосредственные условия и процессы обеспечения человеческого существования¹⁴². В этом своем качестве они выступают объектом конституционного регулирования наряду с экономическими, политическими и духовными отношениями, составляя вместе с ними горизонтальную структуру общества. Однако их специфика состоит и в интегральной, синтезирующей роли, охватывающей все отдельные виды человеческой деятельности. Именно в этом качестве социальные отношения и образуют вертикальную структуру объекта конституционного регулирования, обеспечивая единство экономических, политических и духовных сфер жизни общества применительно к основным социальным субъектам — личности, коллективам, этническим общностям и народу в целом.

Вопрос о роли социальных отношений в системе конституционного строя, его принципов не получил еще обстоятельной разработки¹⁴³. Однако ее анализ имеет важное значение не только для понимания основ конституционного строя, его принципов, но и для характеристики природы социального государства в Российской Федерации.

Выделение социальных отношений как особого вида взаимосвязей в рамках основ конституционного строя и объекта конституционного регулирования, во-первых, обогащает содержание данного объекта, который включает наряду с основными отношениями (экономическими, политическими, духовными) как собственно социальные отношения (условия труда, отдыха, социального обеспечения, образования и т. д.), так характеристику положения в обществе основных субъектов — личности, коллективов, этнических общностей, народа в целом. Во-вторых, такое выделение обосновывает включение в систему конституционного строя важнейших социальных общностей и коллективов, что является дополнительным аргументом в давнем споре отечественных ученых-юристов по поводу правосубъектности народа, наций, других социальных коллективов. В-третьих, выделение социальных отношений в структуре объекта конституционного регулирования и конституционного строя позволяет уточнить рамки, пределы регулирования экономических, политических и идеологических (духовных) отношений. Указанные отношения регулируются Конституцией России не в полном объеме, а только в плане определения ими условий жизнедеятельности основных социальных субъектов (личности, коллективов, общностей). Другими словами, Конституцией РФ регулируются социально-экономические, социально-политические, социально-культурные отношения.

Уяснение специфики социальных отношений дает возможность сделать вывод о необходимости понимания, толкования социального государства в узком и широком смыслах этого слова, отражающих двуединую природу социальных отношений.

В узком смысле этого слова социальное государство обеспечивает надлежащие условия для воспроизводства человека, его защиту, поддержку, достойное существование. Оно предлагает развитие таких наиболее близких и необходимых систем обслуживания его потребностей, как здравоохранение, образование, обеспечивает охрану труда и его достойную оплату, обусловливает создание социальных служб, государственную поддержку семьи, материнства, отцовства и детства, помощь инвалидам, пожилым людям, установление государственных пенсий, пособий и иных гарантий социальной зашиты.

В широком смысле слова это — государство, гарантирующее высокий уровень развития благосостояния личности и народа в целом, включая эффективную экономическую систему, народовластие, высокий уровень духовной культуры народа.

Речь, по сути, идет о том, что создание достойных условий существования человека невозможно без надлежащей экономической основы, демократического порядка управления, при котором воля народа гарантирует принятие соответствующих государственных (политических) решений в интересах всего общества, а также определенного (достаточно высокого) уровня духовной культуры. Таким образом, социальное государство в широком смысле включает не только социальную сферу, но и сопряженные с ней экономические, политические и духовные отношения, которые выступают в качестве факторов (и гарантов) ее устойчивого развития. Другими словами, генеральная функция государства — реализация общих дел — призвана создать объективные предпосылки достойного человеческого существования, к числу которых относятся не только природные условия, обеспечение жизни, здоровья человека и нормальной среды его обитания, но и социально-культурные условия (общая свобода, доступ к культурным ценностям, образованию, свобода творчества), экономические условия (частичная и иные формы собственности, свобода выбора занятий и т. п.), политические условия (доступ к управлению делами общества, реальное участие в нем, возможность влияния на принимаемые политические решения, гласность и т. д.)¹⁴⁴.

Нетрудно заметить, что изложенная выше концепция социального государства в широком смысле, по сути, совмещается с евразийской моделью совершенного гарантийного государства. Евразийская модель гарантийного государства в наибольшей степени олицетворяет идею комплексного понимания государственности, когда все сферы общественной жизни — экономическая, социальная (в узком смысле этого термина), политическая, духовно-нравственная — связаны единой положительной программой развития страны, когда все они тесно взаимодействуют и дополняют друг друга. Отсюда становится вполне очевидным, что построение подлинного социального государства невозможно без решения вопроса о собственности, об организации труда, без подлинного народовластия и полноценной культурной жизни народа. Сформулированные Н. Н. Алексеевым и перечисленные выше признаки, компоненты гарантийного государства¹⁴⁵ и свидетельствуют именно о такой цельной, охватывающей все основные сферы социальной жизни и интересы человека программе устройства общества и государства.

Приведенные выше теоретические положения дают возможность сформулировать ряд принципиальных позиций относительно сути, назначения и путей оптимизации современного конституционного закрепления основных, ведущих граней, признаков российской государственности.

1. Грани, признаки российской государственности, будучи закрепленными в гл. 1 Конституции России 1993 г., образуют не только значительную часть конституционного строя нашего государства, но и его сердцевину, а также характеризуют нашу страну в качестве государства правового и конституционного. Конституционный характер нашего государства определяется совокупностью качественных признаков, обеспечивающих его соответствие современным демократическим международным стандартам.

2. Есть все основания утверждать, что в настоящий момент при конституционном закреплении граней, признаков российского государства акцент сделан на характеристике его формы, перечислении элементов инструментального, но вторичного порядка. При всей значимости таких социально-политических явлений и соответствующих ценностей, как власть, права человека, республиканская форма правления, федерализм, государственный суверенитет, демократия, они призваны обеспечить решение задач более общего, глубокого свойства — обеспечение условий для достойной жизни человека, воспроизводство и продолжение человеческого рода.

3. Конституционное закрепление граней, признаков российской государственности должно быть комплексным, сбалансированным, обеспечивать характеристику не только формы, но и содержания, а также сущности нашего государства, его социального назначения. Эта задача может быть обеспечена за счет более детальной регламентации Конституцией РФ социальных отношений, их места и роли в системе основ конституционного строя России.

4. Конституционное государство в России по своей сущности — это прежде всего государство социальное, главное, основное назначение которого заключается не просто в решении так называемых общих дел, но и в обеспечении достойных условий существования каждого человека. Именно за счет этого и реализуется генеральная функция России как социального государства — гарантирование целостности и сохранности общественного организма, которую государство объективно не может не ставить выше любых эгоистичных интересов входящих в него групп. Вместе с тем в современных условиях российская государственность не утратила и своего классового назначения, она обеспечивает акцентированный учет политических интересов олигархической буржуазии.

5. Объективная логика конституционного регулирования, опирающаяся на необходимость первоочередного закрепления сущности российского государства как его главного, устойчивого признака, а также особая роль социальных отношений в системе основ конституционного строя вступает в противоречие с действующим текстом Конституции РФ 1993 г., в которой указание на социальную природу России отсутствует в числе первичных, основных признаков нашего государства, закрепленных в ст. 1 Основного закона, что невольно порождает мысль о вторичности этого признака¹⁴⁶. Положение усугубляется и тем, что конституционная характеристика Российской Федерации как социального государства «упрятана» в середине гл. 1 Конституции России.

6. Определение социального назначения российского государства, характеристика его в качестве государства социального, должно стать центральной идеей конституционного регулирования основ общественного и государственного строя. Это предполагает не только указание на социальное назначение российской государственности в виде служения народу в числе основных, первичных его признаков, но и развернутые определения современных функций государства в социальной сфере, более детальную и концептуально выверенную характеристику России как социального государства¹⁴⁷.

7. Представляется, что в процессе конституционного закрепления граней российской государственности должно быть отражено понимание России как социального государства не только в узком (как, собственно, проблем социальной сферы), но и в широком смысле, в единстве всех его инфраструктурных подсистем (экономической, политической, духовно-культурной). Подобный подход позволит придать концептуальное единство построению всей гл. 1 Конституции, посвященной основам конституционного строя. Экономические, политические отношения, духовно-культурная сфера регулируются Конституцией не сами по себе, а прежде всего в той мере, в какой они выступают в качестве факторов, гарантов, обеспечивающих главное, основное назначение государства — сохранение и развитие проживающего на его территории народа.

8. Превращение идеи социального государства (в широком ее толковании) в основной конституционный принцип¹⁴⁸ позволит не только подчеркнуть ее комплексный характер, неразрывную связь государства с экономической системой, социальной организацией общества, культурно-духовной сферой, но и вернет идее государства присущую ей внутреннюю целостность¹⁴⁹.

Социальный стержень российской государственности, его генеральное социальное предназначение определенным образом трансформирует все основные элементы государства как системы, требует определенного экономического уклада, политического устройства общества, организации духовной сферы жизни общества. Значительные отклонения элементов государства от общесистемного качества могут привести к отчуждению государственных институтов от народа, гражданского общества, к утрате ими своего основного назначения (служение народу) и в конечном счете к разрушению всего государственного механизма.

Глава II.
СОВРЕМЕННОЕ РОССИЙСКОЕ СОЦИАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВО И ПЕРСПЕКТИВЫ ВОПЛОЩЕНИЯ ЕВРАЗИЙСКОЙ ИДЕИ

§ 1. Конституционная концепция социального (гарантийного) государства в Российской Федерации

Проведенное выше исследование граней российской государственности с учетом евразийского научного наследия является важной методологической предпосылкой для более детального анализа отдельных признаков, элементов современной государственной организации российского народа. Как уже было отмечено выше, наиболее глубинные, сущностные взаимоотношения по линии «народ — государство» связаны с характеристиками последнего как государства социального (гарантийного).

На современном этапе общественного развития России научный и политический интерес к проблеме социального государства резко возрос. Одним из очевидных проявлений этого стала еще оставшаяся в памяти многих россиян борьба вокруг вопроса монетизации льгот и привилегий, затронувшая значительную часть населения страны. Главное же, однако, состоит в другом: от того, в какой мере тезис о социальном государстве станет реальным фактором государственной политики страны, во многом будут зависеть условия жизни миллионов людей, новые социально-политические тенденции и варианты развития современного российского общества.

Существуют и другие обстоятельства, определяющие крайне высокую степень актуальности продолжения обширных научных исследований теоретических проблем социальной роли российского государства и права. Во-первых, это вытекает из самой ситуации все еще длящегося переходного периода, отказа от одной модели общественного развития и попыток реализовать другую. Следует согласиться с В. Н. Лексиным в том, что, по сути, в настоящее время в России осуществляется не только переход от одной экономической системы к другой, но и «еще один, самый ощутимый для населения переход. Это — переход от прежнего „социалистического общенародного государства“ к современному социальному государству — неизменному в своей стратегической основе и чрезвычайно мобильному по формам и тактике реализации»¹⁵⁰. Само по себе это связано с выработкой новой методологии решения социальных проблем, стоящих перед государством и обществом, поиском эффективных механизмов, процедур и норм, обеспечивающих практическую реализацию новых принципов и подходов к социальной политике.

Во-вторых, возникает необходимость решения важнейшего вопроса преемственности в развитии российских государственных и правовых институтов в социальной сфере. Может быть, мы (и ученые, и политики) уже имеем необходимый исторический опыт и знания, чтобы помочь нашей стране избежать привычной схемы: в очередной раз разрушить все до основания и отбросить себя на десятилетия назад. Наверное, можно согласиться с мыслью о том, что серьезное науковедческое отношение к советскому этапу отечественной юридической (да и, пожалуй, всей общественной) науки — дело будущего¹⁵¹. Но уже сейчас налицо приметы затухания атмосферы «демократического угара», что создает предпосылки для спокойного серьезного анализа того, какие теоретические конструкции, государственные и правовые инструменты предшествующего исторического этапа можно успешно использовать в ходе строительства в России социального правового государства.

С другой же стороны, как показало проведенное выше исследование евразийской концепции гарантийного государства, вовлечение ее в современный научный оборот дает основание для вывода, что вклад отечественной науки в общемировую теорию социального государства более весом, чем принято полагать в настоящее время. Распад СССР, мировой системы социализма, смена общественного строя в России не только дали основания многим для крайне негативных и ненаучных оценок социалистической теории в целом, но и даже привели к выводу, что социализм не был особой, своеобразной формой социального государства. Оставляя в стороне эту дискуссию, отметим, что отечественная евразийская концепция гарантийного государства, сформированная на иной (нежели марксизм и капитализм) методологической основе, существенно обогащает представление человечества о способах, вариантах построения общества, основанного на социальной справедливости. Необходимо лишь надлежащим образом использовать, применить соответствующие знания.

В-третьих, следует согласиться с утверждением авторов фундаментального курса «Национальная идея России» о том, что «сегодняшние российские власти явно недооценивают огромный созидательный, пропагандистский и мобилизующий потенциал идеи социального государства»¹⁵². Реализация этого гуманистического и научного потенциала должна стать важнейшей задачей современной юридической науки, других отраслей научного знания о закономерностях развития общества и государства.

В-четвертых, отмечая значительный вклад российских ученых-юристов как в разработку фундаментальных теоретических проблем российского социального государства в целом, так и в проведение исследований отдельных проблем социальной сферы (социальная защита семьи, обеспечение занятости населения, социальная справедливость в трудовых отношениях и др.)¹⁵³, подчеркнем, что большая часть соответствующих работ написана в контексте привязки к западной модели правового социального государства. Выше мы уже отмечали, что не может быть единой универсальной модели правового государства для всех стран. Точно так же следует согласиться и с утверждением о том, что «социальные государства имеют множественные видовые варианты воплощения. Их специфичность определяется цивилизационным контекстом. Универсальная модель социальной государственности невозможна уже хотя бы по причине культурной разнородности самого феномена социальности»¹⁵⁴. Поэтому речь должна идти о разработке отечественной концепции социального государства (в том числе и в контексте его взаимосвязи с государством правовым), которая давала бы ответы о современной российской социальной практике, а не о простом переносе на российскую почву самых совершенных европейский конструкций. На наш взгляд, именно евразийская идея гарантийного государства содержит важные теоретические предпосылки для формирования отечественной концепции социального государства, что, конечно же, не исключает возможности творческого осмысления опыта иных государств, в том числе и западноевропейских.

И, наконец, в-пятых, мы должны принимать во внимание и крайнюю ограниченность, незначительность материальных, финансовых ресурсов, выделенных государством на решение социальных проблем. В этих условиях социальная политика должна быть исключительно продуманной, грамотной, а государственно-правовые институты и механизмы, действующие в социальной сфере, — эффективными и рациональными, чего невозможно добиться без серьезной научной проработки соответствующей проблематики.

И еще одно в известном смысле предварительное, вводное замечание. Говоря о социальном государстве, мы не можем забывать и о социальной роли права. Ни одна из функций российского государства не оказывает на природу и роль права такого мощного влияния, как его социальная функция, социальная природа. Но безусловно и другое: вопросы качества осуществления государственных и правовых функций в социальной сфере очень тесно сопряжены между собой¹⁵⁵. А это означает, что социальную роль права невозможно исследовать полно и объективно без учета изменений, происходящих в социальной природе и функциях государства.

Если кратко обратиться к историческому аспекту развития концепции социального государства, то необходимо отметить достаточно длительную эволюцию этого понятия. Мысль о том, что в число общих дел, которые призвано осуществлять государство, должна входить и социальная защита населения, начала распространяться в общественном сознании еще в конце XIX века. Первоначально воспринимаемая как некая современная модификация монаршей заботы о своих подданных, она реализовывалась в институте государственных пенсий, социальном страховании, контроле над бедностью и т. д. Перерастание капитализма в монополистическую стадию развития, сопровождавшееся усилением роли государства, обострение борьбы между трудом и капиталом, Октябрьская революция в России активизировали социальную функцию государства, его стремление не допустить острых социальных конфликтов.

Однако о превращении социальной политики в главное направление деятельности государства как о реальности заговорили лишь во время Второй мировой войны. Один из импульсов исходил из Великобритании, где впервые в официальном документе и появилось понятие социального государства. Речь идет об известном плане Бевериджа, предложенном британским парламентом лейбористскому правительству в 1942 году и ставшем моделью для многих государств послевоенной Европы. Как отмечает немецкий историк Г. Риттер, «произошел переход от социального страхования рабочих к всенародному страхованию»¹⁵⁶.

В США идея социального государства была воспринята позднее, чем в странах Европы. «Средний американец», т. е. господствующий в Америке тип общественного сознания, предпочитал веру в собственные силы, основанную на глубоко укоренившемся в американском обществе принципе индивидуализма¹⁵⁷. В период после окончания Второй мировой войны вплоть до распада мировой системы социализма и СССР развитие идеи социального государства и практики реализации социальной функции государства во многом происходило в режиме идеологического противостояния и соревнования двух общественных систем. При этом идеологическая зашоренность отечественной юридической и общественной науки явно препятствовала серьезному и объективному анализу западной концепции и практики социального государства¹⁵⁸.

Создание полноценной теории российского социального государства, а тем более выработка национальной социальной доктрины современной России, невозможно без ответа на фундаментальные вопросы о природе современного гражданского общества, целях его развития и взаимодействия с политической системой, государством, системой местного самоуправления. Очевидно, что одни юристы без помощи философов, социологов и политологов не в состоянии решить эту проблему. Вместе с тем позиция юридической науки в этом вопросе носит не прикладной, а во многом определяющий характер, поскольку формирует потребность в научных знаниях иных отраслей обществоведения, необходимых для всестороннего понимания природы социального государства.

Формирование концепции российского социального государства органично сопряжено с ответом на вопрос о сущности такого государства. На наш взгляд, не является удачным предложенное Ж. Х. Македонской определение сущности социального государства как «формы практической реализации конституционного и социального права посредством осуществления социальной политики»¹⁵⁹. Это определение слишком абстрактно, формально, не раскрывает природы явления.

Трудности в определении сути социального государства вполне объяснимы и обусловлены рядом обстоятельств. Во-первых — неоднозначностью и широтой самого слова «социальное»¹⁶⁰. Во-вторых, как уже отмечалось выше, это связано со сложностью и неразработанностью концепции социальных отношений и социальной сферы. Последняя занимает чрезвычайно обширное пространство общественной жизни и характеризуется значительным разнообразием относящихся к ней явлений. Социальные же отношения, как уже отмечалось, не только олицетворяют непосредственные условия и процессы обеспечения человеческого существования, но и опосредуют различные явления общественной жизни, складываются между социальными общностями, вторгаются во все виды их деятельности (экономическую, политическую, культурную). В последнем понимании они являются, так сказать, синтетическими, охватывающими все отдельные виды человеческой деятельности¹⁶¹. Наконец, нельзя не учитывать, что социальные отношения и социальная сфера находятся в постоянной динамике, развитии, отсюда очень сложно сформулировать четкие пределы социальной функции государства, в том числе и российского.

Известным подспорьем для формулирования понятия социального государства является обобщение зарубежной литературы, в основном германской, поскольку именно в Германии концепция социального государства была разработана наиболее обстоятельно.

Авторство термина «социальное государство», по мнению многих ученых, занимающихся данной проблематикой, принадлежит известному государствоведу и экономисту Лоренцу фон Штейну (1815–1890). Он полагал, что «идея государства заключается в восстановлении равенства и свободы, в поднятии низших, обездоленных классов до уровня богатых и сильных», что государство должно осуществить экономический прогресс всех его членов, так как развитие одного является условием и следствием развития другого, и в этом смысле мы говорим об общественном и социальном государстве¹⁶².

Авторы учебника «Государственное право Германии» выделяют три аспекта, три ответа на вопрос о сущности социального государства. Первый связан с пониманием социального в самом общем плане, не подразумевающем каких-либо оценочных суждений; социальное здесь равнозначно общественному, или связанному с обществом. Термин «социальное государство» в этом смысле означает, что государство несет ответственность за существование общества. При этом они полагают, что важно избежать крайностей в вопросе о мере этой ответственности (чего не удалось в российских условиях, когда маятник качнулся от жесткого господства государства над обществом к либеральному государству, исполняющему лишь роль «ночного сторожа»).

Другая интерпретация обращается к трактовке слова «социальное» как указанию на общественный статус человека, его связь с обществом. Термин «социальное государство» в таком смысле подчеркивает существование обязанностей индивида по отношению к другим людям и обществу в целом. За этой трактовкой скрывается тревога за то, как бы маятник не качнулся от тоталитарного подчинения к несвязанности индивида никакими общественными узами.

Однако наиболее полно суть явления, по мнению авторов учебника, отражает третий подход, третья трактовка, согласно которой социальное государство — это организация, помогающая слабому, стремящаяся повлиять на распределение экономических благ в духе принципов справедливости, чтобы обеспечить каждому достойное существование. Сторонники такого подхода обратились к обыденному пониманию слова «социальное» и связали государственность с конкретно-историческим политическим движением, преследующим социальные цели. К такому решению проблемы подталкивали как требования времени, так и неспособность сформулировать хоть какие-то рекомендации относительно направления, в котором должно развиваться общество. В результате были даны ответы на вопросы о том, как обеспечить ответственность государства за развитие общества (в духе первой, самой общей трактовки социального государства) и в какой мере, с какой целью должен быть связан с обществом индивид (в соответствии со второй трактовкой, подчеркивающей социальные обязанности). Таким образом, третья трактовка социального государства восприняла идеи и первой, и второй¹⁶³.

В качестве же основных элементов социальной государственности немецкие государствоведы выделяют: достойный человека прожиточный минимум, смягчение и устранение социального неравенства, развитое социальное обеспечение, общий подъем благосостояния¹⁶⁴.

Обращаясь к отечественной юридической, да и, пожалуй, к общественной, науке в целом, отметим несколько подходов к пониманию социального государства.

Один из них связан с известным отождествлением социального государства с государством в целом. Основой этой позиции является суждение, что любое современное государство выполняет известные социальные функции, играет определенную социальную роль. Авторы подобной точки зрения вопрошают: почему число государств, обеспечивающих гражданам социальную защиту и поддержку в меру собственных возможностей и представлений о социальной справедливости, на порядок меньше тех, которые публично назвали себя социальными? Если вопрос только в мере «социальности» и если эта мера не определена, то «асоциальных» государств, видимо, вообще не удастся найти¹⁶⁵.

Представляется, что с таким мнением о социальном государстве трудно согласиться. Во-первых, само по себе самообозначение государства в качестве социального (пусть даже с использованием текста Конституции) мало что значит, ибо на первый план могут выступить соображения идеологического, пропагандистского характера. К тому же для всех очевидна дистанция между юридической нормой и ее практическим воплощением. Во-вторых, мера социальности, конечно же, играет важную роль, но вряд ли можно говорить о размытости, неопределенности критериев этой социальности. Социальные условия жизни человека носят во многом универсальный характер во всех странах, что дает возможность вырабатывать во многом общие социальные стандарты качества жизни, отражаемые в том числе и в международно-правовых актах, реальное выполнение которых свидетельствует о социальном характере государства. Есть масса других экономических и финансовых показателей (объем ВВП, направляемого в социальную сферу, уровень оплаты труда, размер прожиточного минимума, размер пенсий и социальных пособий, показатели налогообложения и т. д.), совокупность которых дает четкое представление о социальном характере государства.

В-третьих, при трансформации обычного государства в социальное происходят как функциональные, так и качественные, структурные изменения. Речь идет не только о более развитой структуре социального обслуживания и обеспечения населения, но и о системе государственных и муниципальных органов власти, которые в целом получают новое качество — становятся важнейшим звеном механизма реализации социальной политики государства. При этом данный механизм включает не только государственные, но и общественные звенья. Принципами социальной ответственности должны быть охвачены и все уровни бизнес-сообщества (социальная ответственность крупного, среднего и малого бизнеса за развитие социального рыночного хозяйства), общественные организации и объединения граждан (политические партии, профсоюзы, страховые союзы, иные отраслевые саморегулируемые организации и т. д.). Наконец, соответствующие изменения должны затронуть и саму личность, которая в своей жизнедеятельности не только должна надеяться на помощь государства (патернализм), но и сама приложить максимум усилий к обеспечению достойного существования для себя и своих близких. Социальное государство, наконец, предполагает и наличие системы развитых социальных стандартов, в том числе воплощенных и в правовых нормах, что приводит к появлению обширного и кодифицированного социального законодательства и устойчивой практики его применения.

Достаточно распространенным для российской юридической науки является понимание социального государства как страны, которая проводит социальную политику, направленную на социальную защиту и социальное обеспечение населения¹⁶⁶. Такого рода подход во многом базируется на определении социального государства, предложенном ст. 7 Конституции РФ. Оно сводится к перечислению известного набора функций государства в социальной сфере, направленных на обеспечение достойного уровня жизни граждан. Не вдаваясь в детальную характеристику ст. 7 Основного закона (это будет сделано ниже), отметим, что, во-первых, Конституция лишь указывает на основные направления социальной политики государства; во-вторых, отсутствуют качественные показатели, общие стандарты, достижение которых должно свидетельствовать о социальном характере государства; в-третьих, перечень социальных функций далеко не полон¹⁶⁷, и, наконец, в-четвертых, непонятно, каким образом социальный характер государства обеспечивается, гарантируется в экономическом, финансовом и политическом аспектах¹⁶⁸.

Таким образом, речь, по сути, идет о социальном государстве как об определенной программе деятельности в социальной сфере, не подкрепленной экономическими, финансовыми и политическими механизмами достижения результатов, социальными стандартами жизнедеятельности граждан, ответственностью государственных органов за проводимую социальную политику.

Ранее уже были отмечены две общетеоретические предпосылки, играющие, на наш взгляд, важнейшую роль в формировании научной концепции социального государства. Первая из них связана с двуединой природой социальных отношений, пониманием их и в узком, и в широком значении, позволяющим рассматривать государство не только как инструмент политики в социальной сфере, прежде всего в области воспроизводства человеческой жизни, так называемого «социального репродуктирования»¹⁶⁹, но и более широко — как политический механизм, обеспечивающий на демократической основе экономическую, финансовую, правовую, социально-культурную политику определенного качества, позволяющую гарантировать и достойный уровень жизни граждан, и их духовное развитие.

Вторая теоретическая предпосылка связана с евразийским научным наследием, она сформулирована его представителями в виде концепции гарантийного и, по сути, социального государства. Нельзя не отметить единство обоих подходов в части широкого понимания содержания категории социального государства, несводимого к общераспространенному пониманию последнего лишь как инструмента осуществления политики в социальной сфере. В противоположность современному истолкованию социального государства в России как в значительной степени программной нормы евразийцы основной акцент делали на поиск инструментов, средств, механизмов, обеспечивающих реализацию соответствующих норм, программ. Отсюда и название нового совершенного государства — гарантийное.

Названный подход не просто актуален для современной российской действительности. Расхождение между конституционными положениями и реальной практикой — одна из главных проблем нынешней России. Нашей стране крайне необходимо создать систему разнообразных политических, юридических, идеологических, морально-нравственных, социально-психологических гарантий, превращающих норму Конституции о социальном государстве в непререкаемый правовой постулат. Поэтому изначально в само понимание сути социального государства необходимо заложить идею о достойном уровне жизни граждан как об атрибутивном свойстве российской государственности, а не как о некоем благом пожелании.

При широком подходе к пониманию социального государства правильно должна быть оценена роль гражданского общества. Как уже было отмечено выше, сам механизм социального государства предполагает сочетание государственных и общественных звеньев (органы государства, органы муниципальных образований, политические партии, реализующие социальные программы, а также общественные организации и объединения граждан и т. д.). Традиционно важную роль в построении социального государства играют профессиональные союзы, за исключением соглашательских. Как правильно отмечает академик В. Л. Макаров, необходим поиск мер для раскрепощения воли народа, чтобы общество само снизу строило социальное государство¹⁷⁰. В этом процессе должны быть задействованы семья, община, иные местные сообщества, отдельная личность. В данном же контексте должен быть рассмотрен вопрос и о социальной ответственности бизнеса. Компании, в особенности крупные корпорации, должны заботиться о своих работниках, обеспечивая их не только техническими условиями труда, но и пакетами социальных услуг, условиями для отдыха и т. д. В этой связи представляется сомнительной получившая еще недавно широкое распространение практика отказа бизнеса от учреждений социального профиля, сбрасывания их на плечи муниципальных образований и т. д¹⁷¹..

Для понимания сути социального государства принципиален вопрос о сочетании ответственности социального государства и самой личности. Как известно, одним из обязательных элементов социального государства является обеспечение каждому (прежде всего гражданину страны) прожиточного минимума, достойного человека. «Каждый, кто не в силах самостоятельно добыть себе средства к существованию и не получает при этом никакой посторонней помощи, имеет право на личную и материальную поддержку, которая соответствует его специфическим потребностям, побуждает к самопомощи, обеспечивает участие в общественной жизни и гарантирует достойное человека существование», — гласит § 9 Общей части Кодекса социальных законов ФРГ. Вместе с тем, и это важно подчеркнуть, ответственность социального государства за обеспечение человеку достойного существования, как правило, вторична. Социальное государство руководствуется исходным представлением, согласно которому каждый взрослый имеет возможность и обязан зарабатывать на содержание себя и своей семьи.

Это обстоятельство имеет принципиально важное значение для России. Оно дает прочную теоретическую основу для преодоления укоренившейся в России системы государственного патернализма, предполагающего возложение всей полноты ответственности за социальную сферу на государство. Все ждут, что кто-то принесет, сделает, накормит, подаст. Обязанность социального государства оказывать услуги и поддержку населению не должна быть понята как замена государственной опекой экономической свободы, хозяйской и предпринимательской активности членов общества. Для сегодняшней российской социальной политики важно обеспечить максимально благоприятные условия для того, чтобы граждане своими усилиями достигали материальный достаток для себя и своей семьи.

С учетом этого обстоятельства должны быть внесены и соответствующие коррективы в социальные программы государства (государственный приоритет программам занятости, обеспечение реальной поддержки фермерского хозяйства, поддержка малого бизнеса, выделение солидных ассигнований для переподготовки, перепрофилирования активного, трудоспособного населения и т. д.).

Вполне очевидно, что для обеспечения достойного материального уровня населения в социальном государстве необходима эффективно работающая экономика¹⁷². Однако дело не только в этом. В условиях социального государства серьезные изменения претерпевает сама рыночная экономика, которая трансформируется в социально-ориентированную рыночную экономику. Не ставя задачу отобрать хлеб у наших экономистов, хотелось бы отметить в этой связи одно существенное обстоятельство. Социальная рыночная экономика невозможна без вмешательства государства в сферу рыночных отношений, масштабы которой определяются объемом и содержанием социальных обязанностей государства. Анализ этого вмешательства (несмотря на значительные различия в опыте ряда стран) дает основания для выделения своего рода планирующей, управляющей, распределяющей, контролирующей деятельности современного социального государства. Так, опыт ФРГ показывает, что государство формирует бюджет федерации, ежегодно предусматривает треть его расходов на социальные нужды (с привлечением средств земель, общин, юридических и физических лиц прямо или косвенно на социальные нужды идет свыше половины всех расходов); влияет на ценообразование, условия труда в различных сферах, социально-демографическую политику; а главное, обеспечивает сочетание экономической свободы (т. е. гарантированности собственности, свободы конкуренции, профессиональной занятости и потребления) с государственным регулированием рыночных отношений на основе закона. И дело не только в том, что в СССР был накоплен достаточно серьезный опыт реализации многих из этих функций, который не востребован до настоящего времени. Современная конституционная концепция России как социального государства не содержит категории «социальная рыночная экономика», что на практике позволяет уходить пресловутому маятнику в сторону безудержного либерализма (опыт Е. Гайдара, А. Чубайса, нынешних правых). А это прямо противоречит конституционному постулату о России как о социальном государстве. Представляется, что соответствующее конституционно-правовое оформление статуса социальной рыночной экономики позволило бы серьезно подкрепить и конституционную формулу о России как о социальном государстве.

Суммируя все изложенное выше, можем сформулировать следующую дефиницию: социальное государство в широком смысле этого слова — это демократический социально-политический властный механизм, обеспечивающий (гарантирующий) через систему закрепленных в законодательстве стандартов, сочетание социальной ответственности как государства, так и личности достойный (высокий) уровень жизнедеятельности и воспроизводство как основных коллективных субъектов общества (народов, наций, социальных групп), так и отдельных индивидуумов на основе социально-ориентированной рыночной экономики и высокого уровня культурного развития.

§ 2. Конституционная модель социального государства в Российской Федерации

Важное методологическое значение для российской концепции социального государства имеет правильное понимание сочетания социальных и правовых аспектов российской государственности. В литературе справедливо отмечается, что социальное правовое государство может рассматриваться как исторически обусловленный синтез двух составляющих: правового и социального начал¹⁷³. Именно правовые средства прежде всего обеспечивают основную задачу социального государства — достижение общего блага, социального компромисса.

Вместе с тем в публикациях многих российских ученых наблюдается стремление обеспечить слияние, совмещение понятий «правовое…» и «социальное государство», при этом понятие «социальное» рассматривается лишь как характеристика правового государства. Сильное влияние на такого рода понимание социальной и правовой составляющих оказала норма ст. 20 (абз. 1) Конституции ФРГ, где термин «правовое государство» употреблен как единое имя существительное, а термин «социальное» — как прилагательное к нему¹⁷⁴.

С подобным подходом согласиться нельзя, и дело не только в терминах. Правовая государственность (так же как и федеративная форма государственного устройства, республика, демократия и т. д.) является лишь средством, организационным принципом достижения общего блага, что составляет суть социального государства. Кстати, как уже отмечалось, социальное начало доминирует и над экономикой, обусловливая многие ее характеристики. Первичность социального начала в устройстве государства определяется и приоритетностью социальных целей как при формировании стратегии общественного развития, так и в деятельности всех ветвей государственной власти.

Из названного подхода вытекает необходимость использования для реализации социальных программ общества не только правовых, но и всех иных инструментов социального регулирования поведения людей (корпоративных норм, норм морали, нравственности, обычаев и т. д.), что имеет серьезное практическое значение. Отсюда вполне закономерно, что высшим мерилом эффективности правовых средств является их социальная ценность, полезность для общества. В этом смысле вполне можно согласиться с утверждением Н. В. Новгородцева, что «социальное государство становится высшей стадией развития государства правового»¹⁷⁵.

Поэтому представляется, что формула ст. 7 Конституции РФ, закрепляющая социальную природу Российской Федерации как отдельную составляющую характеристики российской государственности, более удачна, нежели чем соответствующая норма (ст. 20, абз. 1) Конституции ФРГ.

Идея социального государства нашла свое достаточно развернутое закрепление в Конституции РФ 1993 г. Само по себе это обстоятельство достаточно примечательно. Будучи по своему содержанию Конституцией праволиберального толка, Основной закон РФ тем не менее достаточно подробно определяет цели и задачи государства в социальной сфере. Объяснение этому заключено, на наш взгляд, в двух взаимосвязанных обстоятельствах. Во-первых, формула ст. 7 Конституции — это известная дань исторической традиции России, где всегда были востребованы идеи социальной взаимовыручки, соборничества, коллективизма. Именно Россия первой пошла по пути строительства особой модели социального государства — государства социалистического типа со всеми его плюсами и минусами. Во-вторых, авторы конституционной реформы не могли не учитывать, что социалистические идеи разделяло довольно большое число граждан России, голоса которых были важны для поддержки Конституции на Всероссийском голосовании 1993 г.

Вместе с тем в ходе подготовки и обсуждения проекта Конституции РФ высказывались и точки зрения, направленные на крайне резкое неприятие идеи социального государства. В частности, представитель Российской конфедерации свободных профсоюзов Н. В. Соловьев полагал, что «под видом социального государства… протаскивается тоталитарное государство»¹⁷⁶. А. А. Собчак дошел до того, что увязал конституционное закрепление этого принципа с идеологией фашизма. Он утверждал, что само слово «социальный» появилось в конституциях у национал-социалистических режимов, затем оно было включено в соответствующие конституции как результат компромисса. «Так возникло понятие „социальное государство“»¹⁷⁷. Отмечая абсурдность этих доводов, Б. С. Эбзеев совершенно справедливо пишет, что данный подход игнорирует как исторические факты, так и конституционно-правовое содержание этого принципа и основную тенденцию европейского конституционализма, начало которой было положено Веймарской конституцией Германии 1919 г., но никак не германским национал-социализмом¹⁷⁸.

В обоснование необходимости отказа от закрепления в Конституции России принципа социального государства ряд тезисов выдвинул С. С. Алексеев. Во-первых, по его мнению, включение принципа социального государства в Конституцию означает утрату ее «последовательно демократического передового содержания», которое он связывает с закреплением в Основном законе лишь прав человека, а не каких-либо общих положений¹⁷⁹. Далее, он считал, что положение о социальном государстве означает возврат к «советскому видению Конституции». По его мнению, «социальное государство — это уже идеологический подход, потому что социальное государство представляет собой социал-демократическое видение всей этой материи»¹⁸⁰. И наконец, в-третьих, по мнению С. С. Алексеева, закрепление в Конституции идеи социального государства означает приравнивание фундаментальных прав человека к социально-экономическим правам, хотя, это принципиально разные категории¹⁸¹.

К последнему тезису маститого учения мы обратимся чуть ниже. Два же основных суждения автора весьма уязвимы как с теоретической точки зрения, так и с позиций мировой конституционной практики.

Тезис С. С. Алексеева, что Конституция России должна стать «конституцией человека» и посвятить ему первые же статьи текста, при всей его привлекательности серьезным, концептуальным образом сужает предмет конституционного регулирования, обедняет задачи Основного закона страны. Личность во всех ее качествах (человек, гражданин, иностранец, лицо без гражданства) — важный, но не единственный субъект конституционных отношений. Важную роль в политической жизни страны выполняют и другие субъекты (государство, поселенческие и трудовые коллективы, политические партии, общественные объединения и т. д.). Кстати, именно от их эффективной деятельности во многом зависит степень реализации основных прав и свобод человека и гражданина.

В связи с данной дискуссией важную мысль высказал Б. С. Эбзеев. По его мнению, любое общество является синтезом двух основных начал — индивидуального (права человека) и коллективного. Оба эти начала играют одинаково важную роль в организации социума в целом. Именно поэтому любая гипертрофия либо индивидуального, либо коллективного начала чревата чрезвычайно негативными последствиями. Идея социального государства, как полагает Б. С. Эбзеев, является по существу не чем иным, как «выражением коллективного начала в организации нашего общества, выражением социальной роли государства»¹⁸².

Что же касается «общих положений», содержащихся в Конституции России, то без них не обходится ни один конституционный акт в мире. Причем их задача (главным образом положений, содержащихся в главе «Основы конституционного строя») состоит не только в том, чтобы дать концентрированное представление об обществе и о государстве, в котором мы живем. Эти нормы-принципы — часть правовой системы и выполняют важные функции в правовом регулировании общественных отношений¹⁸³.

Весьма уязвимы и аргументы С. С. Алексеева по поводу того, что включение принципа социального государства в текст Конституции связано с идеологизацией этого документа, возвращением к советскому прошлому. Совершенно очевидно, что любая Конституция современности — это не только юридический, но и политический документ; она несет в себе серьезный идеологический потенциал¹⁸⁴. И это очевидно, поскольку зафиксированная в ней модель развития общества не может не базироваться на определенной системе общественных взглядов, теорий и т. д. Идеологическими постулатами современной российской Конституции является концепция политического плюрализма, разделения властей, идея верховенства прав и свобод человека и гражданина, идея правового государства¹⁸⁵. Другое дело, что Основной закон страны не должен жестко навязывать идеологию одного из классов, какой-либо социальной группы, пусть даже находящихся у власти, а исходить из принципа свободы выбора политических и идеологических ценностей, не подпадающих под запрет Конституции РФ (ст. 13, ч. 5).

Не так прост вопрос о советском прошлом. Согласиться с подходом профессора С. С. Алексеева — значит, в очередной раз отказаться от исторической преемственности в развитии общества и государства, разрушить все до основания, начать с нуля. К сожалению, либеральные реформаторы 1990-х годов пошли по этому пути в экономике. Итоги уже известны. Можно только предполагать, что было бы со страной, если бы полностью были ликвидированы институты социальной защищенности населения, уходящие своими корнями в советский период. Конституционная норма о России как о социальном государстве в этом плане сыграла важную стабилизирующую роль, стала известным сдерживающим фактором против полного обнищания и социальной катастрофы для малоимущих слоев населения.

Нельзя не отметить и другое обстоятельство. Несмотря на очевидную теоретическую близость концепций социализма и социального государства, официальная советская идеология, как уже отмечено выше, не воспринимала тезис о социальном государстве, считала его порождением только буржуазного государства и права. Поэтому следует согласиться с Б. С. Эбзеевым, который пишет, что «в идее социального государства, в той форме, в какой она получила свое выражение в проекте конституции (1993 г. — Ю. С.), нет ни социализма, ни капитализма, ни какого-либо иного -изма»¹⁸⁶.

Конституционное регулирование социальных отношений в истории отечественного конституционализма носило разноплановый характер и во многом было связано с историческим типом государства.

Для первого, социалистического этапа конституционного строительства характерна не только открытая поддержка определенных классов и слоев общества¹⁸⁷, но и негативное, дискриминационное отношение к классовым противникам. Например, по Конституции РСФСР 1918 г «эксплуататорские элементы», хотя и формально являлись гражданами государства, были лишены политических прав и тем самым фактически отстранены от участия в государственной, общественно-политической деятельности, поставлены «вне народа». В свою очередь, эта же Конституция предоставила политические права российских граждан иностранцам — выходцам из трудящихся¹⁸⁸. Кроме того, в конституциях была четко прописана историческая роль каждого из основных элементов социальной структуры: ведущая роль рабочего класса и союзническая — колхозного крестьянства и трудовой интеллигенции. Классовый подход не исчерпал себя даже тогда, когда было построено общенародное государство и была сформирована новая историческая общность людей — советский народ¹⁸⁹.

Вместе с тем в условиях советского социалистического государства, в особенности на этапе построения общенародного государства, в конституциональном законодательстве был закреплен весьма высокий уровень социальной защиты и поддержки граждан, по некоторым позициям недостигнутый и в настоящее время.

Регулирование социальных отношений действующей Конституцией России исходит из принципа отказа от государственной поддержки какой-либо идеологии. Его основное назначение — обеспечение социальной стабильности, согласия в обществе по принципиальным вопросам, профилактика социальных конфликтов, создание сбалансированной системы распределения общественных тягот и благ. Это регулирование должно обеспечить в стране определенное равновесие между социальными группами населения, их взаимопонимание¹⁹⁰. Ядро этого регулирования в конституционном праве России составляют нормы и положения о социальном характере современного государства.

В силу многообразия и разноплановости социальных отношений в современной России в их регулировании участвует не только названная выше ст. 7 Конституции страны. Есть все основания говорить о совокупности конституционных норм, которые действуют в данной сфере и образуют соответствующий институт конституционного права¹⁹¹. Вполне очевидно, что совокупность норм, регулирующих социальные отношения, представляет собой не случайный набор нормативных предписаний, а определенное системное единство, предполагающее как дифференциацию этих норм в зависимости от степени обобщенности, видов социальных связей, времени их существования и т. д., так и их объединение для придания такому регулированию относительно законченного, завершенного вида. Это дает основания для поиска определенной логической схемы, модели, используемой в целях регулирования блока социальных отношений, закрепления социальной природы российского государства¹⁹².

Понятие «конституционная модель регулирования», на наш взгляд, имеет универсальное значение, поскольку применима для определения внутренней логики конституционного отражения самых разнообразных явлений социальной практики. Наряду с общей логикой построения Конституции определенного государства в конкретный период его развития, существует некое структурное построение и взаимосвязь норм Основного закона при воздействии на отдельные виды, группы общественных отношений (между личностью и государством, по поводу устройства государства и функционирования звеньев государственного механизма и т. д.). В связи с этим соответствующая категория все чаще находит свое применение в науке конституционного права¹⁹³.

Таким образом, конституционная модель — это определенная схема, формула, объединяющая совокупность норм Конституции в целях регулирования однородной группы общественных отношений. Очевидная близость категорий «конституционная модель регулирования общественных отношений» и «конституционно-правовой институт» не исключает их известного различия. Если конституционно-правовой институт — это совокупность норм, регулирующих однородную группу общественных отношений, то конституционная модель — это логическая схема, формула взаимосвязи этих норм, используемая законодателем для придания упорядочиванию данных социальных связей законченного вида. Если однородность общественных отношений — объективная предпосылка существования конституционно-правовых институтов, то конституционная модель — это определяемая законодателем субъективная логика расположения соответствующего нормативного материала. При этом с помощью конституционной модели упорядочиваются и более объемные нормативные образования (совокупности конституционных институтов, подотрасли права и т. д.).

Современная конституционная модель российского социального государства сформирована под влиянием многих факторов, которые оказали разноплановое воздействие, в том числе и на волю участников конституционного совещания. В их числе — существовавшая в тот период концепция социального государства, подготовленная группой российских ученых и включившая саму рекомендацию о необходимости закрепления в Конституции страны соответствующей идеи¹⁹⁴. Важную роль сыграли цивилизационные, исторические традиции российского общества, опыт социализации личности в нашей стране, менталитет и правовые установки российских граждан, особенности российского конституционализма. Нельзя не принимать во внимание и зарубежные, прежде всего западные, либеральные конституционные модели, под сильным воздействием которых находилась значительная часть российской элиты¹⁹⁵.

Конституционная модель социального государства, содержащаяся в Конституции России 1993 г. и рассматриваемая в теоретическом аспекте, может характеризоваться и как соответствующая конституционная концепция. Именно концептуальные основы и обеспечивают внутреннюю логику, непротиворечивость, связанность отдельных норм, регулирующих социальные и иные сопряженные с ними общественные отношения. Очевидно, что важным компонентом любой социально-политической концепции является и определенная идеология как совокупность ценностных ориентаций и представлений об обществе и о путях его развития.

Содержательная характеристика российской концепции конституционного регулирования социальных отношений, конституционной модели социального государства предполагает выделение нескольких уровней, блоков этого процесса. Первый из них — закрепление самого принципа (понятия) социального государства. Часть 1 ст. 7 Конституции устанавливает, что Российская Федерация является социальным государством, «политика которого направлена на создание условий, обеспечивающих достойную жизнь и свободное развитие человека». Примечательно, что именно личность, человек является объектом, мерилом социального государства. Условия его жизни, измеряемые качественными характеристиками «достоинство» и «свобода», являются основными критериями социального государства (что также подчеркивает обобщающий, синтетический характер социальных отношений). Как уже отмечалось, норма ч. 1 ст. 7 Конституции о Российской Федерации как о социальном государстве во многом носит программный характер, говоря о его создании не как о свершившемся факте, а, скорее, как о цели, которую еще предстоит достигнуть.

Второй и третий уровень (блок) конституционного закрепления принципа социального государства связан с конкретными видами социальных отношений, требующими относительно обособленного, самостоятельного регулирования. Второй уровень — это определение основных функций, направление деятельности России как социального государства (п. 2 ст. 7 Конституции). По сути, в данном контексте можно вести речь и об основных элементах социального государства в Российской Федерации.

В числе первоочередных элементов социального государства Конституция России выделяет регулирование труда. В рамках ст. 7 Конституции оно осуществляется в двух аспектах — охрана труда и гарантирование государством минимального размера оплаты труда. Важнейшая функция социального государства — охрана здоровья людей, без чего невозможен не только труд, но и полноценное существование человека. Значительное внимание уделено одному из важнейших субъектов социальных отношений — семье. Речь идет не только о государственной поддержке семьи, но и о поддержке материнства, отцовства, детства, т. е. основных составляющих социальной ячейки общества.

Как уже отмечалось выше, важнейшей функцией социального государства является поддержка тех членов общества, которые в силу объективных причин социально уязвимы и не могут на равных конкурировать с другими гражданами страны (пожилые, больные, дети, иждивенцы, безработные и др.). Конституционная характеристика РФ учитывает названный аспект концепции социального государства. Часть 2 ст. 7 Конституции говорит о государственной поддержке не только материнства, отцовства и детства, но и инвалидов и пожилых граждан, а также о развитии системы социальных служб, об установлении государственных пенсий, пособий и иных гарантий социальной защиты населения.

Общий анализ положений ч. 2 ст. 7 Конституции дает основание для вывода, что основные параметры теоретической модели социального государства нашли свое отражение в Основном законе страны. При этом важное значение имеет правильное толкование конституционных категорий «система социальных служб», т. е. социальное обслуживание населения, и «гарантии социальной защиты».

На наш взгляд, для правильного понимания соотношения этих категорий следует учитывать природу социальных отношений как сферы непосредственного воспроизводства жизни человеческого общества. В этой связи система социального обслуживания населения и представляет собой социальную систему общества в динамике, призванную обеспечить необходимую для любого человека инфраструктуру, которая включает медицинское обслуживание, общественное питание, здравоохранение, жилищно-коммунальное хозяйство и т. д. Что же касается системы социальной защиты, то в ней не нуждается каждый российский гражданин, она, например, не нужна олигархам, людям с большим доходом. Ее задача в том и состоит, чтобы через специальные гарантии оказывать поддержку тем людям, которые в ней нуждаются.

Невозможно также согласиться с позицией, что положения ст. 7 Конституции РФ не порождают юридических обязательств для государства и других субъектов конституционного права, носят лишь прогностический характер. Подобные взгляды стали одной из причин того, что «работа по созданию действенных организационно-властных государственных механизмов социальной защиты населения ведется непоследовательно и противоречиво, создание таких механизмов отстает в своем развитии от реальных потребностей, а возникающие противоречия между усложняющимися социальными проблемами и слабыми организационными возможностями системы управления социальной защитой населения своевременно не разрешаются»¹⁹⁶. При этом трудно себе представить лоскутный, разношерстный характер конституционного текста, одни части которого выступают как правовые, а другие — как политические, моральные и тому подобные нормы. Картина для правоприменителя была бы удручающей.

Третий уровень, блок конституционной регламентации социальных отношений и закрепления принципа социального государства — определение в качестве основных прав человека и гражданина достаточно широкой группы юридических возможностей индивидуума в социальной сфере. Конституция, в частности, устанавливает: право свободно распоряжаться своими способностями к труду, выбирать род деятельности и профессию (п. 1 ст. 37); право на труд в условиях, отвечающих требованиям безопасности и гигиены, на вознаграждение за труд без какой бы то ни было дискриминации и не ниже установленного федеральным законом прожиточного минимального размера оплаты труда, а также право на защиту от безработицы (ч. 3 ст. 37 Конституции). В России признается право на индивидуальные и коллективные трудовые споры с использованием установленных федеральным законом способов их разрешения, включая право на забастовку (ч. 4 ст. 37). В Основном законе закреплено право на отдых (п. 5 ст. 37), право на социальное обеспечение по возрасту, в случае болезни, инвалидности, потери кормильца, на воспитание детей (ст. 39) и др¹⁹⁷.. В стране обеспечивается право на государственные пенсии и социальные пособия, устанавливаемые законом (ч. 2 ст. 39 Конституции России).

Ключевыми правами граждан в социальной сфере является право на жилище (ст. 40), право на охрану здоровья и медицинскую помощь (ст. 42), право на благоприятную окружающую среду, достоверную информацию о ее состоянии и на возмещение ущерба, причиненного здоровью или имуществу экологическим правонарушением (ст. 42), право на образование (ст. 43).

Важную социальную значимость имеют и другие права и свободы человека, закрепленные в Конституции России, например право на жизнь, рассматриваемое в широком плане, а не только как возможность избежать незаконного осуждения к смертной казни (ч. 2 ст. 20), право на свободное использование своих способностей и имущества для предпринимательской и иной не запрещенной законом экономической деятельности (ст. 34), право частной собственности и ее наследования (ст. 35).

С концепцией социального государства тесно связаны и нормы Конституции, устанавливающие государственные гарантии равенства прав и свобод человека и гражданина независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения, места жительства, отношения к религии и др. (ч. 1–3 ст. 19 Конституции РФ). Все это свидетельствует о том, что российское государство не только обеспечивает формальное равенство гражданина в правах пред законом и судом, но и способствует реализации принципа фактического равенства по ряду основных критериев. Правильно отмечает Н. С. Бондарь: «…конституционный принцип равенства, вторгаясь в сферу реализации приобретенных социальных прав… получает возможность самообогащения, наполнения социальным содержанием, и на этой основе — преодоления в определенной мере формально-юридической ограниченности…»¹⁹⁸

Да и, собственно, само включение в число основных прав и свобод социально-экономических прав человека и гражданина означает признание государством и обществом необходимости обеспечения для всех определенного минимума социальных благ. Лишь за его пределами начинается дифференция в уровне жизни граждан в зависимости от экономических, образовательных и иных факторов, от уровня способностей, качества труда и т. д.

В отечественной юридической литературе сложились различные подходы к вопросу о юридической природе социальных и экономических прав человека и гражданина РФ. Так, М. В. Баглай полагает, что в нашей стране «экономические, социальные и культурные права являются не столько юридическими нормативами, сколько стандартом, к которому должно стремиться государство в своей политике»¹⁹⁹. Кроме того, он проводит различие по юридической обязательности для государства правовых норм внутри этой группы. Например, право частной собственности является бесспорным, а вот право на отдых или социальное обеспечение представляет собой, «субъективное право, конкретное содержание которого вытекает из действующего отраслевого законодательства»²⁰⁰.

Другие юристы вообще отрицают за социальным государством право устанавливать тот или иной порядок регламентации общественных отношений, так как оно, социальное государство, «связано неотчуждаемостью и приоритетом прав и свобод человека и гражданина» и такое ограничение необходимо для того, чтобы не допустить удовлетворения «социально-экономических прав одних в ущерб политических, экономических и духовных свобод других членов общества»²⁰¹.

Сравнительно часто все социальные права и свободы человека делятся на два поколения. В основе такого деления лежит не только историческое развитие института прав и свобод человека, а во многом деление людей на «первосортных» и «второсортных». Первое поколение — это естественные и неотчуждаемые права человека; второе поколение — это права социально слабых членов общества, производные от деятельности государства (т. е. «октроированные» права). Права второго поколения берутся комментаторами в кавычки, так как они — не права, а привилегии, и в этом их сущностное отличие от прав первого поколения²⁰².

Подобного ряда взгляды не являются новыми для мировой науки конституционного права и конституционной практики. Глубинным основанием для такой постановки вопроса является то, что до настоящего времени ни в Конституции США, ни в конституциях большинства зарубежных стран социально-экономические права не закреплены в качестве основных (фундаментальных) прав, обеспеченных конституционной защитой²⁰³. В США термин «социально-экономические права» не стал общепринятым и используется, как правило, в научной литературе, но не в повседневной юридической практике. Об этих правах говорят не как о имеющих естественно-правовое происхождение, а как о «позитивных» правах, основанных лишь на законе²⁰⁴. Сформулированная в период «нового курса» Ф. Рузвельта и «прогрессивной эры» — периода начала ХХ века, когда в США был проведен ряд социальных реформ (антитрестовское законодательство, регулирование транспортных тарифов, прогрессивное налогообложение, охрана окружающей среды и др.), позиция Верховного Суда США, направленная на признание и судебную защиту социально-экономических прав граждан США, была основана лишь на судебной доктрине, ряде общих конституционных принципов, содержащихся в Основном законе США, а также достаточно развитом социальном законодательстве²⁰⁵. Во многом похожую позицию занимает и Европейский суд по правам человека²⁰⁶, воспринявший в этом вопросе традиции американского конституционализма.

Вместе с тем Конституция России не содержит оснований для деления прав человека на два поколения. Статьи 37–43, закрепляющие социальные права, относятся к каждому, к основным правам человека. Социальные права имеют такую же естественную природу, что и политические и гражданские права. Степень реализации социальных прав человека является главным показателем общественного прогресса, главным элементом функционирования социального государства. Права человека и гражданина в социальной сфере являются неотъемлемой частью основных прав и свобод.

При этом нельзя не учитывать принципиальные различия конституций США и РФ. Американская Конституция, как известно, принята в 1787 году, была ярким олицетворением начального этапа развития конституционного права, она была призвана лишь отвоевать у государства определенную сферу личной свободы человека и гражданина, оградить ее от государственного вмешательства. С тех времен прошла целая историческая эпоха. Без активной роли государства невозможно нормальное функционирование ни одной сферы общественной жизни, в том числе и социальной. Активная социальная политика, обширные социальные функции, реальная социальная поддержка населения требовали коренного пересмотра Конституции США в соответствии с новыми реалиями. Вместе с тем уровень социальных гарантий в решающей степени зависит от состояния экономики, эффективности внешней политики, качества управления. Ни одно государство не в состоянии гарантировать стопроцентную устойчивость и стабильность своей экономики. Высок риск не справиться со взятыми на себя социальными обязательствами. Все это в совокупности с доктриной «жесткой Конституции» привело к тому, что усиление социальной роли государства находило свое отражение лишь на уровне текущего законодательства и эволюции доктрины и практики Верховного суда США. То обстоятельство, что социально-экономические права граждан не стали частью конституций не только США, но и многих развитых стран, нужно искать не в юридических изъянах этих прав, каких-то особенностях механизмов их реализации, а в нежелании правящей элиты взять на себя конституционно-правовую ответственность за социальное благополучие страны.

Конституция РФ 1993 г. — продукт иного исторического этапа развития конституционализма. Она не только впитала в себя названные выше изменения теории и практики развития текущего законодательства США и других западных стран, но и не могла не учесть традиции отечественного конституционализма, в том числе советского периода, а также новые тенденции развития гуманитарного права, включая принятие таких важных международных документов, как Всеобщая декларация прав человека 1948 г., Европейская конвенция о защите прав человека и основных свобод 1950 г., Международный пакт об экономических, социальных и культурных правах 1966 г., Международный пакт о гражданских и политических правах 1966 г., Европейская конвенция о социальном обеспечении 1972 г., Европейская социальная хартия 1961 г., Европейский кодекс социального обеспечения 1964 г. и др., для которых закрепление развернутой системы социальных прав стало обычным явлением.

Утверждение о равнозначности и неделимости всех прав и свобод является официальной позицией ООН. В «программе действий» Венской декларации, принятой на Всемирной конференции по правам человека, отмечается, что «…все права универсальны, неделимы, взаимозависимы и взаимосвязаны. Все государства, независимо от их политических, экономических, культурных систем, несут обязанность поощрять и защищать все права человека и основные свободы»²⁰⁷. К такой же позиции постепенно приходит и Европейский суд по правам человека, а также Конституционный Суд РФ²⁰⁸.

Материально-финансовая составляющая как условие реализации социальных прав свойственна и другим правам, в частности политическим (реализация права на выборы и референдум также связана с затратами государства, как и право на социальное пособие по безработице).

Права человека и гражданина в социальной сфере, как уже отмечено, стали неотъемлемой частью общепризнанных принципов и норм международного права и уже в силу этих причин являются частью правовой системы России.

Другое дело, что права человека и гражданина в социальной сфере до сих пор несут на себе серьезную идеологическую нагрузку и у правящей элиты, контролирующей процесс составления Конституции, всегда есть потребность приукрасить истинное положение дел, а значит, прибегнуть к красивым, объемным, но сложно применяемым на практике формулировкам. В то время как именно при формулировании социальных прав нужно обеспечить максимальную точность для определения их юридического содержания, адекватного экономическим возможностям общества и государства.

В качестве четвертого уровня конституционного закрепления концепции социального государства, на наш взгляд, выступают нормы ст. 71, 72, 75 Конституции РФ, осуществляющие разграничение полномочий между федеральным центром и органами власти субъектов РФ, в том числе и в социальной сфере. Так, например, пп. «е» и «ж» ст. 72 Конституции относят к совместному ведению России и ее субъектов такие отрасли социальной сферы, как общие вопросы воспитания, образования, науки, культуры и спорта, а также координацию вопросов здравоохранения, защиту семьи, материнства, отцовства и детства, социальную защиту, включая социальное обеспечение.

Наконец, пятый уровень конституционного регулирования социальных отношений связан с организацией и функционированием институтов местного самоуправления в Российской Федерации. Конституция РФ специально не акцентирует внимания на социальных функциях местного самоуправления, но они объективно вытекают из его конституционной природы и задач, так как по сути органы местного значения оказывают населению большой спектр социальных услуг, дополняя деятельность государственных органов в этой сфере²⁰⁹.

Оценивая в целом конституционную модель социального государства с точки зрения ее концептуальной проработанности, отметим, что в Конституции РФ в целом созданы достаточно прочные правовые гарантии социальной защищенности граждан. Концепция социального государства получила в Конституции РФ весьма объемное, целостное закрепление. Совершенно справедливо социальное государство рассматривается Конституцией как одна из основ конституционного строя России. Достаточно детально охарактеризована социальная функция государства, а уровень социальных прав и гарантий граждан вполне соответствует высоким мировым и европейским международным стандартам.

Вместе с тем российская конституционная модель социального государства, рождавшаяся в период острого конституционного кризиса, политических споров, в условиях переходного периода от одной социальной системы к другой, до последнего времени была не лишена и существенных недостатков, конструктивных изъянов. Особую проблему создает и то обстоятельство, что реальные процессы, происходящие в России, не всегда соответствуют конституционным нормам и критериям социального государства.

Конституционная модель российского социального государства, как уже отмечалось, во многом ориентирована на программный, векторный характер положений Основного закона страны в части ее социальной политики. С точки зрения юридического наполнения этой модели в ней практически не представлены конституционные обязанности государства по реализации социальных стандартов и прав граждан в соответствующих сферах. Действующая Конституция не восприняла заложенных в евразийском учении и рассмотренных выше положений о гарантийном государстве и декларации обязанностей государства как сердцевине основного закона демократического государства, главный смысл которых — создать прочный политико-правовой механизм реализации конституционных предписаний о правах и свободах граждан. И прежде всего — в социальной сфере.

Реализованная в Конституции 1993 г. модель социального государства исходит из зауженного понимания его содержания, рассматривая его лишь как механизм реализации социальных функций. При этом не предлагается создание прочных политических, экономических и социально-культурных гарантий для обеспечения устойчивой и справедливой социальной политики. Между тем такую политику может обеспечить государство, реально выражающее волю народа и способное опереться на его поддержку (общенародное демократическое государство), а также гарантирующее суверенитет народа в экономической сфере и обеспечивающее высший уровень духовного развития общества. Предложенная евразийцами модель гарантийного государства, осуществляющего регулирование социальных процессов на основе механизмов народовластия и опираясь на соответствующую экономическую и духовно-нравственную среду, дает гораздо больше возможностей для обеспечения высокого уровня жизни народа, социальной и политической стабильности в обществе.

Наряду с концептуальными изъянами российской конституционной модели социального государства может быть отмечен и ряд конкретных направлений ее усовершенствования. Конституция не содержит четких указаний о методах осуществления социальных функций государства, формах обеспечения социальных прав человека. О том, что российское государство выполняет функцию обеспечения занятости, можно говорить лишь опосредованно. Так, в Российской Федерации признаются и гарантируются права и свободы человека, гражданина, в том числе права на свободное использование своих способностей для предпринимательской и трудовой деятельности. Следовательно, государство обязано гарантировать человеку реализацию прав. Но ничего не говорится о том, что государство напрямую обязано обеспечивать занятость населения и создавать рабочие места. Такая же ситуация с правом на защиту от безработицы.

Функция сглаживания социального неравенства не нашла развернутого отражения в тексте российской Конституции. Говорится только об установлении минимального размера оплаты труда, хотя данная функция является едва ли не главной для современного демократического социального государства.

Конституция РФ не учитывает некоторые тенденции современного развития конституционного законодательства демократических стран. В частности, это закрепление:

— социальной функции частной собственности, положения о которой содержатся в конституциях, например, ФРГ, Испании, Индии;

— социально-ориентированной рыночной экономики (Германия, Польша и др.);

— положения о социальной справедливости (Бразилия, Египет, Ирландия, Португалия);

— правового равенства людей, социальных, этнических и иных общностей, вносящих вклад в развитие общества, с одновременной государственной политикой по выравниванию их фактического положения;

— экономической и политической состоятельности различных слоев населения и представляющих их объединений (Египет, Португалия, Куба, Бразилия);

— социальной ответственности различных слоев населения и властных структур, в том числе во время трудовых и иных конфликтов;

— социально-экономического (с политическими целями) арбитража государства²¹⁰.

Социальной консолидации нашего общества способствовало бы возведение в конституционный ранг категорий «общее благо», «общая польза». В более полном и точном закреплении в Конституции РФ нуждается ряд положений ратифицированной Российской Федерацией Европейской социальной хартии. Весьма слабо выражена социальная направленность в компетенции ряда федеральных органов власти (президент, парламент)²¹¹.

Размыты пределы ответственности государства за обеспечение благополучия граждан и ответственности самих индивидуумов. В частности, не зафиксирована обязанность человека трудиться, беречь свое здоровье, заботиться об общем благе, как это зафиксировано, например, в ст. 4 Конституции Итальянской Республики («Каждый гражданин в соответствии со своими возможностями и по своему выбору обязан осуществлять деятельность и выполнять функции, способствующие материальному или духовному прогрессу общества») или в ст. 82 Конституции Республики Польши («Обязанностью польского гражданина является верность Польской Республике, а также забота об общем благе»). Государство в свою очередь не обременено обязанностями по сглаживанию социального неравенства и обеспечению занятости.

Конституция оправдывает свое социальное назначение, удовлетворяет социальные нужды лишь тогда, когда ее принципы и нормы претворяются в жизнь, включаются в общественную практику, когда они осуществляются в деятельности людей, организаций, в общественных отношениях. Вместе с тем при всех изъянах российской конституционной модели социального государства основная стратегическая проблема его построения в России заключена в значительном расхождении конституционных норм с практикой, реальной социальной политикой, проводимой в нашей стране.

§ 3. Социальная политика современного российского государства

Современная государственная политика в социальной сфере, практика реализации соответствующих конституционных норм является, на наш взгляд, наиболее существенным выражением кризиса конституционных основ социального государства в Российской Федерации. Другими словами, конституционализация социальной политики, т. е. степень проникновения и реального влияния даже далекой от идеала конституционной модели, конституционной концепции социального государства в России на социальную практику, не может не вызывать серьезной тревоги.

В современной литературе однозначной оценки соответствия социальной политики российского государства конституционным целям и задачам не дано. Одни ученые считают, что такая политика отсутствует, ибо человек и целые социальные слои просто выпали из либеральной монетаристской схемы реформ. Другие полагают, что социальная политика есть, но она слабая, бессистемная, невнятная, запаздывающая, имеет вынужденный, ситуативный характер. Третьи убеждены, что осуществляются продуманные, исключительно сильные действия в интересах очень узкого слоя людей²¹². На наш взгляд, каждая из этих оценок затрагивает одну из граней современной социальной политики России. Во всяком случае, эта политика неадекватна нуждам широких социальных слоев и не способствует реализации соответствующих конституционных гарантий. Закрепление в Конституции РФ социально-экономических прав граждан в качестве общеобязательных и непосредственно действующих еще не означает их последовательного осуществления на практике. Многие конституционные положения расходятся с социальной действительностью. Отвечая на вопрос, можно ли Россию назвать социальным государством, В. Зорькин утверждает, что с полной ответственностью можно заявить, что пока нет. С момента принятия Конституции России в 1993 году это направление государственной политики во многом остается лишь на бумаге. Государство в 1990-х годах фактически ушло из тех сфер, где его участие жизненно необходимо²¹³.

Безусловно, нельзя утверждать, что в сложившихся условиях государство не делало попыток снизить отрицательные последствия перехода к рынку. Но разного рода льготы, компенсации, специальные выплаты и пособия вводились нередко без учета материального положения и реальных возможностей людей по обеспечению собственного благополучия. В результате в обществе нарастало социальное иждивенчество, ограничивались возможности для оказания помощи тем, кто действительно в ней нуждается.

Понимание ущербности такого рода курса в социальной сфере привело органы государственной власти страны к осознанию необходимости выработки нового подхода к социальным проблемам. Однако в очередной раз была проигнорирована потребность в создании научно обоснованной, внятной, цельной стратегии социальной политики. Реформы пошли по простому пути замены денежными выплатами льгот, что было закреплено в Федеральном законе от 22 августа 2004 г. № 122-ФЗ²¹⁴.

В принципе, в условиях господства рыночных отношений, известной неупорядоченности и запутанности системы льгот и компенсаций инвентаризация их перечня, а также замена их части на денежные выплаты была не лишена здравого смысла. Вместе с тем при этом были допущены грубые просчеты в технологии проведения соответствующих реформ, в одностороннем и упрощенческом подходе к сложной системе социальных гарантий для лиц, нуждающихся в государственной поддержке, а также имеющих льготы с учетом профессиональной деятельности.

В чем же заключались основные недочеты программы монетизации льгот, поставившей страну на грань глубокого социального кризиса?

Во-первых, шаги по монетизации льгот стали внешним выражением более глубокой тенденции — быстрого и необоснованного ухода государства из социальной сферы. Оставляя пока в стороне вопрос о необходимости переходного периода для выстраивания новой системы социальных отношений, особо подчеркнем, что в современных условиях без государства в принципе невозможно гарантировать как выполнение функций воспроизводства человека, обеспечения его выживаемости, так и готовность ответить на любые вызовы, неопределенности, присущие развитию общества (природные и социальные катаклизмы, стихийные бедствия, экологические катастрофы, акты терроризма). Разница между либерально-рыночной моделью социальной роли государства (США) и моделью социально-рыночных отношений (Норвегия, Швеция, ФРГ, Финляндия и др.) состоит не столько в том, присутствует ли государство в социальной сфере. Речь идет о мере такого присутствия, а также о субъектах, ориентированных на оказание социальных услуг и социальной помощи населению. Если во втором случае государство большинство вопросов замыкает на себе, то в первом случае его роль совместима с деятельностью коммерческих и некоммерческих структур (профессиональные союзы, фонды, страховые компании, институты местного самоуправления).

Во-вторых, представляется ущербным подход, когда полагают, что денежные ресурсы в состоянии решить любую проблему в социальной сфере, заменить любые социальные гарантии и услуги. Это невозможно даже при создании самой эффективной системы расходования социальных денег при условии их достаточности. Если в продаже нет инсулина, отсутствуют ортопедические мастерские и не производится набор в начальные классы средних школ, то социальные деньги отдельного гражданина не решат соответствующих проблем. Сама суть социального государства — наличие доступной для граждан разветвленной системы социальных услуг, институтов социального обслуживания граждан, обеспечивающих в натуральной форме жизненные потребности населения.

В-третьих, соответствующим законом, во всяком случае в его первоначальной редакции, был заложен неэквивалентный подход: предлагаемый уровень компенсации денежными выплатами явно не соответствовал реальной стоимости тех льгот, которых лишались граждане. По ряду позиций наблюдалась и неадекватная замена льгот в натуральном выражении. Например, предложенные законодательные изменения понизили уровень медицинского обслуживания лиц, пострадавших в результате катастрофы на Чернобыльской АЭС. Ранее они подлежали бесплатному обязательному страхованию по специальной программе. Закон же предусмотрел не бесплатное обязательное страхование, а обязательное медицинское страхование в рамках Программы государственных гарантий оказания гражданам РФ бесплатной медицинской помощи. В итоге названные лица стали получать медицинскую помощь практически на общих основаниях.

Впоследствии, после активных выступлений граждан в защиту своих прав, прошедших практически по всей России, авторы проекта монетизации были вынуждены существенно увеличить соответствующие денежные выплаты, однако это не изменило негативного отношения подавляющего большинства граждан к реформированию системы льгот.

В-четвертых, в ходе реализации программы монетизации так и не была предложена ясная и доступная методика разделения льгот на те, что планируется заменить денежной компенсацией (ежемесячной денежной выплатой), и те, что по-прежнему будут предоставляться в натуральном выражении; не была отработана методика расчета суммы ежемесячной денежной выплаты, призванной компенсировать определенный набор, варьирующийся для каждой категории льготников, а также методика расчета каждой составляющей этой суммы, каждой из льгот, которые планировалось этой суммой компенсировать.

В-пятых, монетизация льгот существенным образом (зачастую необоснованно) ограничила права субъектов РФ в сфере социальной политики, резко сократилась доля налогов, которые пополняли региональную казну, выросли объемы финансовых средств, перераспределяемых через федеральный бюджет. Властная вертикаль при этом, безусловно, укрепилась. Но когда центр сам перераспределяет все ресурсы, это лишает регионы стабильных источников доходов, усиливает их зависимость от теневой политики и в целом способствует росту иждивенчества. Как правильно отмечают авторы исследования «Федеральный центр и региональная политика: взаимодействие на поле социальной политики», проведенного Институтом социологии РАН, быть бедными регионами в России сейчас куда проще и выгоднее, чем быть богатыми, а новая система взаимоотношений между центром и регионами требует от их руководителей не инициативы, а умения выстраивать особые отношения с первыми лицами государства и федеральными чиновниками²¹⁵.

И, наконец, в-шестых, при оценке программы монетизации льгот российскими учеными, политологами, политиками общим местом стала критика технологии ее проведения. При этом отмечалась спешка, торопливость авторов реформы, приведшая к прямым нарушениям регламента Государственной Думы Федерального Собрания РФ.

Конечно, непопулярные реформы, так или иначе затрагивающие права граждан в социальной сфере, с большими издержками и со скрипом идут и в других странах. Вместе с тем в стране, претендующей на демократический характер осуществления политической власти, столь глубокие противоречия между смыслом, текстом Конституции и значительным числом шагов реформаторов-«монетаристов» недопустимы. Речь идет не только о ст. 7 Конституции РФ. Не в полной мере соблюдены требования ее ст. 2, 55, в соответствии с которыми признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина являются обязанностью государства, в связи с чем в Российской Федерации не должны издаваться законы, отменяющие или умаляющие права и свободы человека и гражданина. Были проигнорированы и требования ряда постановлений Конституционного Суда РФ, включая принцип поддержания доверия граждан к закону и действиям государства, который предполагает сохранение разумной стабильности правового регулирования и недопустимость внесения произвольных изменений в действующую систему норм, а также предоставление гражданам возможности, в частности посредством установления временного регулирования, в течение некого разумного переходного периода адаптироваться к вносимым изменениям²¹⁶.

Изложенная выше ситуация с монетизацией льгот является далеко не единственным примером отступления органов власти от требований Конституции. Так, с момента принятия Конституции РФ 1993 г. Правительство России систематически нарушало требование ст. 7 и ст. 21 Основного закона об обеспечении достойного уровня жизни человека, а также требования Международной организации труда и ст. 421 Трудового кодекса РФ, которыми установлено, что МРОТ (минимальный размер оплаты труда) не должен быть ниже прожиточного минимума. Еще совсем недавно, на 1 июля 2017 года, МРОТ в России составлял 7,8 тыс. руб., а среднероссийский прожиточный минимум — около 11 тыс. руб. При этом около 5 млн россиян получали зарплату на уровне минимального размера оплаты труда, официально подпадая под графу «бедность». Следует принять во внимание, что многие получатели такой «зарплаты» имели детей, родителей-пенсионеров и т. д. И лишь начиная с 1 января 2019 года МРОТ был установлен федеральным законом в размере не ниже величины прожиточного минимума, который в настоящее время составляет 12 тыс. 130 руб.²¹⁷

Нельзя не учитывать также, что в странах, которые куда беднее России, минимальная оплата труда значительно выше: в Румынии — 201 долл., в прибалтийских республиках — 330 долл., в Португалии — 735 долл.

Интересно отметить, что Правительство России при поддержке Государственной Думы умудряется использовать МРОТ с целью уменьшения реальной заработной платы отдельных категорий низкооплачиваемых работников. Внеся изменения в Трудовой кодекс России (в ст. 129, 130, 132, 133, 143) Правительство и Государственная Дума отказались от практики обеспечения соответствия тарифной ставки I разряда минимальному размеру оплаты труда, предусмотрев право федеральных, региональных и муниципальных работодателей самим устанавливать самую низкую тарифную ставку по своему усмотрению, обеспечивая соответствие заработной платы МРОТ за счет специальных доплат. В итоге МРОТ перестал быть базовой ставкой для начисления заработка, приобрел лишь компенсирующее значение, а низкооплачиваемые категории работников потеряли существенную часть реальной оплаты труда²¹⁸.

Серьезные изъяны в репутации России как социального государства создают факты отказа Правительства нашей страны от выполнения своих обязательств в социальной сфере. Речь идет о менее масштабных, чем, например, финансовый кризис 1998 года, связанных с отказом российского государства от выплат по ГКО, но весьма важных для рядовых, малообеспеченных граждан случаях. Так, весной 2015 года не была произведена и выплачена положенная по закону индексация ежемесячных денежных выплат инвалидам и чернобыльцам. Отказ от выплаты долгов пенсионерам по индексации их страховой пенсии с 2015 года стал началом наступления Правительства на действующую систему страхового пенсионного обслуживания населения. Индексация была в 2017 году заменена «беззаявительной корректировкой» размеров страховой пенсии, что предполагает максимальную прибавку (в случае начисления трех пенсионных баллов) в сумме чуть более 200 руб.²¹⁹ Следует учесть, что эти и другие странности вокруг пенсионного обеспечения граждан РФ происходят при наличии у страны довольно значительного по объему Фонда национального благосостояния, который, как отражено в Бюджетном кодексе РФ, «представляет собой часть средств федерального бюджета, подлежащих обособленному учету и управлению в целях обеспечения софинансирования добровольных пенсионных накоплений граждан РФ, а также обеспечения сбалансированности (покрытия дефицита) бюджета Пенсионного фонда РФ». В нарушение базовых целей образования фонда его активы тратятся не на обеспечение достойного пенсионного обслуживания граждан, а на другие цели, и прежде всего на докапитализацию крупнейших банков: в период кризиса 2008 года (деньги банками так и не были возвращены), в декабре 2014 года. Кроме того, значительные средства ушли на самоокупаемые инфраструктурные проекты и другие цели. При этом со стороны Государственной Думы отсутствует реальный парламентский контроль как за эффективностью использования соответствующих бюджетных средств, так и за их возвратом в Фонд национального благосостояния.

Названные выше просчеты (если сказать мягко) в социальной политике России не могли не сказаться на общем положении дел в социальной сфере. Прожиточный минимум не регламентирован Конституцией России и устанавливается государством произвольно и в весьма ущербном виде, с игнорированием прав человека на достойное здравоохранение и образование, культурную жизнь. Приравнивание минимального заработка к довольно куцему прожиточному минимуму одного человека лишает работников с низкими заработками не только права на достойный человека уровень жизни, но и права на кров и семью, создает условия для вымирания нации. При этом бедное население находится в состоянии материальной депривации (лишений) и социального отторжения общества вследствие отсутствия доступа к самому необходимому (жилище, минимальный уровень сбережений, полноценное питание). В состоянии материальной депривации и социального отчуждения в настоящем может находится 2/3 населения станы²²⁰. Число граждан, имеющих доходы ниже прожиточного минимума, в 2016 году достигло 19,8 млн человек. Как свидетельствуют материалы Росстата, по сравнению с 2015 годом оно выросло на 1,5%. Согласно опросу РАНХ и ГС, почти 40% населения России денег хватает только на еду. По мнению вице-премьера Ольги Голодец, бедность, которая фиксируется в России, является уникальной, поскольку это бедность работающего населения²²¹.

В России сложилась неоправданная по всем меркам дифференциация заработной платы, которая приводит к недопустимому уровню расслоения населения. Ели в начале 1990-х годов заработная плата отличалась максимум в 2–3 раза, то сейчас уже в 6–7 раз, а на уровне предприятий — и того больше, зачастую в сотни раз. Следствием данной тенденции является целый ряд негативных явлений: усиление неоправданной фрагментации социальной структуры общества на множество все более изолированных друг от друга слоев и групп, углубление индивидуализации поведения, снижение общественной солидарности и взаимопонимания, маргинализация значительных слоев населения²²². Все это приводит к чрезвычайно опасной для социальной стабильности ситуации, когда 2% населения владеют 89% собственности страны, а на 98% остается лишь 11%. Снова начинает возрастать задолженность работодателей по выплате заработной платы, официальный показатель которой превышает 10 млрд руб.,²²³ а реальный значительно выше, поскольку многие наемные рабочие не обращаются в соответствующие органы, боясь последующих увольнений. Также надо учитывать, что в экономике страны по-прежнему процветают серые схемы оплаты труда.

Правительство России практически не прилагает усилий к исправлению ущербной для социального государства политики. При разработке бюджета на 2018–2020 годы были заложены такие показатели развития социальной сферы, как, впрочем, и экономики, которые сами по себе исключали бы движение вперед, способствовали бы выводу страны из состояния застоя и деградации. В нем, в частности, были заложены бюджетные ассигнования по разделу «Социальная политика»: в 2018 году — 4,7 трлн руб., в 2019-м — 4,7 трлн руб. и 2020 году — 4,87 трлн руб. Ассигнования на социальную политику в 2020 году в рублевом выражении будут меньше, чем в 2018-м, а это неизбежно приведет к дальнейшему снижению уровня жизни. Расходы на образование, здравоохранение, культуру, кино, спорт и СМИ упали в бюджете с 11,4% всех расходов в 2011 году до 8,1% и продолжили падать до 7,5% в 2020 году. За 2017 год в стране ликвидировано 400 станции скорой помощи, 12 тыс. больничных коек, 1 тыс. больничных организаций, заметно выросли заболеваемость и смертность. Почти 15 тыс. населенных пунктов не имеют учреждений медицинской помощи. Последующие корректировки с момента принятия ныне действующего бюджета в связи с эпидемией коронавируса несколько смягчили внебюджетное финансирование ряда проектов, его антисоциальную направленность, но не изменили его сути.

Серьезными ударами по социальному благополучию россиян стало повышение пенсионного возраста (для мужчин — с 60 до 65 лет, а для женщин — с 55 до 60 лет), а также резкие падения показателей экономического развития в связи с коронавирусной пандемией.

Подводя итог краткой характеристике содержания современной социальной политики российского государства, отметим, что она не только противоречит конституционной концепции и модели социального государства, отраженной в Основном законе России 1993 г., но и не согласуется с положениями ст. 22, 23, 25 Всеобщей декларации прав человека от 10 декабря 1948 г., предусматривающими, что «каждый человек как член общества имеет право на социальное обеспечение и на осуществление необходимых для поддержания его достоинства и для свободного развития его личности прав в экономической, социальной и культурной областях через посредство национальных усилий и международного сотрудничества и в соответствии со структурой и ресурсами каждого государства», что «каждый работающий имеет право на справедливое и удовлетворительное вознаграждение, обеспечивающее достойное человека существование для него самого и для его семьи, и дополняемое, при необходимости, другими средствами социального обеспечения», что «каждый человек имеет право на такой жизненный уровень, включая пищу, одежду, жилище, медицинский уход и необходимое социальное обслуживание, который необходим для поддержания здоровья и благосостояния его самого и его семьи, и право на обеспечение на случай безработицы, болезни, инвалидности, вдовства, наступления старости или иного случая утраты средств к существованию по независящим от него обстоятельствам». Примечательно, что в Декларации тысячелетия ООН и Программе действий Форума тысячелетия, принятой 8 сентября 2000 года, отмечено, что в социальной сфере необходимы целенаправленные действия по перераспределению богатств и земли, по созданию справедливых механизмов социальной защиты. Для этого формируется открытая, предсказуемая, недискриминационная финансовая система, открытый политический процесс, подразумевающий активное участие граждан в принятии и обсуждении законов, касающихся непосредственно их прав²²⁴. Примечательна ситуация с обобщенным показателем уровня жизни населения, каковым является так называемый индекс развития человеческого потенциала, включающий такие основные компоненты, как продолжительность жизни, валовой национальный продукт (ВНП) на душу населения, уровень образования. В начале 1990-х годов, т. е. уже не в лучшее для СССР время, мы занимали по этому показателю 31–34-е место среди стран мира. Сейчас Россия находится в восьмом десятке.

§ 4. Перспективы конституционализации законодательства Российской Федерации в социальной сфере

Вполне естественно возникает вопрос: каким же должен быть выход из создавшейся ситуации? На наш взгляд, возможно два пути решения проблемы: радикальный и эволюционный.

Первый путь изменения ситуации — путь радикальных экономических и политических реформ — во многом опирается на предложенную евразийцами и изложенную выше широкую концепцию понимания социального государства, охватывающего своим содержанием не только собственно социальную сферу, но и производные от нее экономические, политические и духовно-культурные отношения и процессы. Вполне очевидно, что социальное государство должно базироваться на прочной экономической основе в лице эффективно работающего промышленно-производственного и сельскохозяйственного комплекса. Можно ли надеется на стабильное выполнение российским государством социальных стандартов и при этом уповать лишь на сохранение высоких цен на энергоносители и — одновременно — на «добрую волю» нефтяных и газовых магнатов²²⁵. Соответствует ли стандартам социального государства экономика страны, когда владельцы практически 80% крупной собственности имеет офшорную и иные зарубежную «прописку»?

Во многом парадоксальная ситуация сложилась и с политической системой общества. Правящая более десяти лет в стране партия «Единая Россия», как уже было показано выше, допустила существенное снижение жизненного уровня населения, рост бедности, падение рождаемости, деградацию стандартов образования и здравоохранения. Но при этом не только сохранила свою власть, но и практически удвоила свое представительство в Государственной Думе в ходе прошедших в марте 2017 года выборов. В этой связи также возникает вопрос: можно ли создать социальное государство и обеспечить стабильное поддержание высокого уровня жизни граждан в условиях, когда народ не имеет реальных рычагов воздействия на политическую власть, а последняя попросту игнорирует соответствующие нормы Конституции страны?

Реалистичное понимание сути социального государства невозможно и без достижения определенного качества духовно-культурной сферы. Речь идет не только о том, чтобы идеология социальной солидарности и социальной ответственности охватила все основные слои общества, высших должностных лиц, все уровни бизнес-сообщества, работников всех сфер и т. д. Задача гораздо более сложная. Характерная для социального государства идея массового потребления, общего благосостояния (при всей их важности) не должна оттеснять проблему высокого духовного, культурного уровня развития личности. Как полагал один из основоположников идеи гарантийного (социального) государства евразиец Н. Н. Алексеев, оно должно базироваться на принципе подчиненной экономики, при котором материальная база рассматривается лишь «как средство для создания подлинно духовной культуры». Помимо труда, необходимого для удовлетворения основных потребностей, организуется «соразмерное количество труда, прибавочного, весь общественной доход с которого государство обязуется употреблять на культурное строительство, на удовлетворение и развитие духовных потребностей граждан…»²²⁶.

Подлинное достоинство личности, как ключевое звено концепции социального государства, «предполагает создание таких условий, в которых каждый человек имел бы действительную и равную со всеми другими людьми возможность творчески пользоваться всем богатством человеческой культуры — интеллектуальной, эстетической и нравственной. Человеческое достоинство немыслимо в условиях, когда труд является не первой потребностью жизни, но лишь средством для жизни»²²⁷.

Таким образом, наиболее действенным путем создания реального социального государства в России является опирающаяся на его широкую трактовку радикальная трансформация экономической системы нашей страны, превращение ее в социально-ориентированное рыночное хозяйство, обеспечивающее устойчивую материальную базу для исполнения социальных обязательств государством, создающим достойный уровень материальной жизни народа. Необходима трансформация политических институтов страны для обеспечения реального народовластия, создания ответственного перед народом правительства, проводящего подлинную социальную политику в интересах всех общественных групп и граждан страны. Наконец, необходима трансформация общественного сознания, нравственности, духовной культуры в целях утверждения ценностей социального государства: социальной справедливости, солидарности, уважения к людям вне зависимости от их материального положения, человеческого достоинства и подлинной свободы.

Определенные позитивные результаты может принести и использование второго варианта движения по пути реального построения социального государства. Его суть — обеспечение реальной конституционализации социальной политики, полная реализация основных положений конституционной концепции социального государства²²⁸. На наш взгляд, конституционализация социальной сферы в России — сложный, многомерный политико-правовой процесс, обеспечивающий рост влияния Конституции страны на социальную сферу в целом, а также проводимую органами государственной власти всех уровней и муниципальными органами социальную политику, рост ее воздействия на содержание социального законодательства и правоприменительную практику, приведение в соответствие с Конституцией процесса финансирования социальной сферы и т. д. Рассмотрим кратко содержание, основные направления реализации этого процесса.

Прежде всего, он предполагает углубленную теоретическую разработку на основе толкования Конституции сформулированной в ее нормах концепции (модели) социального государства. Конституционная концепция (доктрина) социального государства должна быть, на наш взгляд, положена в основу Национальной социальной доктрины России как комплексного документа, определяющего состояние и стратегию развития социальной сферы нашей страны на ближайшую и отдаленную перспективу²²⁹. Принятие этого документа и придание ему после широкого обсуждения в российском обществе правового статуса через утверждение Федеральным Собранием позволит детализировать конституционные принципы социального государства, определить направления социальной политики, основные объемы, источники и приоритеты их финансирования, начать работу по упорядочиванию законодательства России, регулирующего сферу социальных отношений, с единых концептуальных позиций и др. Подготовка и принятие этого документа будет иметь важное социально-психологическое значение для российского общества, поскольку граждане будут осведомлены о ближайших планах государства в отношении образовательного процесса, пенсионного обслуживания, развития здравоохранения и т. д., что позволит укрепить доверие к власти, усилить социальную стабильность и безопасность.

Крайне важное направление процесса конституционализации социальных отношений — сближение Конституции и законодательства РФ в социальной сфере, повышение его компактности, эффективности. Реализация концепции социального государства требует качественно иного уровня нормативного правового регулирования соответствующих отношений и процессов. Данная сфера очень сложна для правовой регламентации прежде всего из-за многомерности самих социальных отношений, которые, как уже отмечалось, носят интегративный, синтетический характер. Поэтому к их упорядочению, опосредованию причастны очень многие отрасли российского права. В силу названных причин можно говорить о преждевременности развиваемого в некоторых работах тезиса о формировании в России социального права как новой отрасли российского права.

Основная задача реформы социального законодательства РФ — приближение его к конституционной модели социального государства, превращение соответствующих норм Основного закона в непосредственно действующее право. Важно обновленное законодательство напитать правовыми позициями Конституционного Суда РФ, выработанными в ходе рассмотрения им дел, касающихся законодательства о социальной сфере.

Существенное направление развития социального законодательства в рамках процесса конституционализации социальной сферы связано и с его комплексной инвентаризацией, сохранением социально ценных норм, способных действовать в новых условиях, связано с устранением засоренности законодательства недействующими правилами поведения, ликвидацией пробелов, которые возникли в связи с появлением новых групп социальных отношений, а также со сближением норм национального права с нормами международного права (в частности, Европейской социальной хартией, актами ООН, МОТ, Совета Европы) и децентрализацией правового регулирования и формирования полноценного социального законодательства субъектов РФ. Сейчас законотворческий процесс явно отстает от потребностей практики: внесение изменений в принятые нормативные правовые акты усложняет действующее законодательство, а законодательное оформление процесса формирования новых институтов социального государства идет медленно, в результате в социальной сфере отсутствует целый ряд концептуальных законов.

В ходе оптимизации законодательства о социальной сфере должно быть обращено внимание на четкость категориального, инструментального аппарата. Как правило, в ходе регулирования социальных отношений широко используются понятия «меры социальной поддержки», «меры социальной защиты», «социальные гарантии» и др. Однако их единообразное законодательное определение, не допускающее неоднозначного и произвольного толкования в различных нормативных актах, отсутствует. С правовой точки зрения ситуация, когда смысл основополагающих понятий остается неясным, что делает возможным их произвольное использование, толкование и изменение, недопустима. Ведь речь, по существу, идет о несовпадающих подходах законодателя к определению категорий граждан и предоставляемых им социальных благ, что влияет на реализацию их конституционного права на социальное обеспечение, гарантированное ст. 39 Конституции РФ. Законодательство в социальной сфере должно основываться на строго определенном, логически ясном, юридически, экономически и социально обоснованном категориальном аппарате.

Нельзя не отметить еще одно обстоятельство, имеющее важное значение для развития системы социального законодательства. Предметом уже упомянутого Федерального закона № 122-ФЗ должно было стать приведение законодательства в соответствие с Федеральными законами «О внесении изменений и дополнений в Федеральный закон об общих принципах организации законодательных (представительных) и исполнительных органов государственной власти субъектов Российской Федерации» и «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации». Однако в нем содержатся и иные нормы, например концептуально меняющие Закон РФ о социальной защите граждан, подвергшихся воздействию радиации вследствие катастрофы на Чернобыльской АЭС, Федеральные законы о социальной защите граждан, подвергшихся воздействию радиации вследствие аварии в 1957 году на производственном объединении «Маяк» и сбросов радиоактивных отходов в речку Теча, о социальной защите граждан, подвергшихся радиационному воздействию вследствие ядерных испытаний на Семипалатинском полигоне, о социальном обслуживании граждан пожилого возраста и инвалидов, о социальной защите инвалидов в Российской Федерации, о государственной социальной помощи.

Таким образом, данный закон изменил не только суть отдельных нормативных актов, относящихся к сфере социального законодательства, но во многом — концепцию построения и функционирования всей системы социального законодательства как таковой. Последняя же была создана в основном либо по отраслям социальной сферы (законодательство об образовании, о науке, культуре, здравоохранении, спорте и т. д.), либо по субъектному признаку (законодательство о социальных гарантиях пенсионеров, инвалидов, несовершеннолетних и т. д.). Заложенные же в анализируемом законе масштабные изменения сферы социального законодательства проигнорировали соответствующие подходы, до настоящего времени вносят известную путаницу в его систему, которая и так не отличается ясностью и доступностью для правоприменения.

Существует необходимость в координации законотворческого процесса в социальной сфере с законотворческим процессом в других сферах и ресурсным обеспечением формирующихся институтов социального государства, которая может быть достигнута путем выработки единой концепции реформирования законодательства в социальной сфере. Последняя в свою очередь должна стать важнейшей частью Национальной социальной доктрины РФ. Более высокий уровень систематизации законодательных актов соответствующего профиля видится в формировании комплексной отрасли социального законодательства, активным центром которой должны стать либо кодифицированный Федеральный закон «Об основах социальной политики государства в период реформ», либо Основы законодательства о социальном обеспечении, либо Социальный кодекс РФ. Такой акт мог бы свести воедино социальные гарантии и льготы, которые в настоящее время все еще представляют собой не вполне упорядоченную совокупность норм, разбросанных по многочисленным законам и подзаконным актам²³⁰.

В качестве одного из направлений конституционализации социальной сферы необходим комплекс организационно-правовых средств, обеспечивающих трансформацию социальной ответственности как качественной характеристики социального государства в ответственность юридическую, в том числе конституционно-правовую.

Выше уже было показано, что исполнительная власть в России, как, впрочем, законодательная и муниципальная, достаточно спокойно относится к принятию управленческих и нормотворческих решений, ущемляющих стандарты социальной поддержки граждан, закрепленные в Конституции РФ. С другой стороны, многие меры социальной поддержки пожилых людей существуют лишь на бумаге. Так, из числа опрошенных граждан 77,8% лиц в возрасте от 55 до 60 лет, 69,6% лиц в возрасте от 61 до 70 лет и 76% лиц в возрасте от 71 до 80 лет отметили, что существующее законодательство не действует, воплощение его на практике в полном объеме затруднено «из-за отсутствия эффективных механизмов реализации, финансового обеспечения, социального контроля и ответственности за неисполнение принятых законов»²³¹.

Не претендуя на анализ общих проблем повышения эффективности механизма реализации социального права, отметим лишь, что важную роль в изменении общей ситуации в лучшую сторону могло бы сыграть более широкое применение мер конституционно-правовой ответственности к субъектам, нарушающим положения Конституции России о социальном характере нашего государства. Это прежде всего меры конституционной ответственности перед народом как субъектом суверенитета (политическая ответственность правящей партии, связанная с отказом от поддержки на очередных выборах в связи с крахом социальных проектов), выражение недоверия должностным лицам и отзыв депутатов (там, где он предусмотрен законодательством), обращения граждан в высшие органы государственной власти с требованием привлечения к ответственности должностных лиц за провал с выполнением социальных программ и т. д. Приличным набором мер конституционной ответственности по отношению к неэффективно работающим органам и должностным лицам исполнительной власти располагают и Государственная Дума России, и представительные органы в субъектах РФ, и муниципальных образованиях. Речь идет о возможности выражения вотума недоверия Правительству за срыв социальных программ, об отрицательной оценке деятельности Правительства при проведении его отчетов перед Государственной Думой, о проведении полноценных депутатских расследований причин ухудшения уровня жизни отдельных категорий россиян с предложением развернутых мер по исправлению ситуации. В силу роли главы государства как гаранта соблюдения Конституции, прав и свобод человека и гражданина решающее значение для исправления ситуации могло бы сыграть использование мер конституционно-правовой ответственности по отношению к должностным лицам, недобросовестно исполняющим свои обязанности в социальной сфере. К сожалению, практика последних 20 лет не знает ни одного примера, когда бы министр или руководитель иного федерального органа власти был бы освобожден от исполнения своих обязанностей за провалы в сфере социальной политики.

Наконец, важную роль в конституционализации социальной сферы призван сыграть Конституционный Суд России. Его деятельность даст возможность углубить понимание конституционной концепции социального государства в России, четче сформулировать его критерии и характеристики, ускорить внедрение международных стандартов социального государства в законодательство и правоприменительную практику нашей страны, сориентировать развитие правовой системы России и судебной практики в направлении реализации социальных прав и свобод граждан России.

Серьезным испытанием для Конституционного Суда России могло бы стать рассмотрение им вопроса о соответствии Конституции страны предложенного Правительством и поддержанного с известными коррективами Президентом Закона о повышении пенсионного возраста в Российской Федерации. Неприятие этого закона практически всем взрослым населением страны было подкреплено ссылками на ч. 2 ст. 55 Конституции страны, устанавливающую запрет на издание в Российской Федерации законов, отменяющих и умаляющих права и свободы человека и гражданина, что ставит Конституционный Суд в весьма сложное положение.

Глава III.
РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ В КОНТЕКСТЕ ЕВРАЗИЙСКОЙ КОНЦЕПЦИИ НАРОДНОГО (ДЕМОТИЧЕСКОГО) ГОСУДАРСТВА

§ 1. Евразийское учение о народном (демотическом) государстве

Одним из принципов евразийского гарантийного государства Н. Н. Алексеев называл принцип демотии, участия народа в своей собственной судьбе. Можно с полным основанием утверждать, что центральным звеном евразийского учения о государстве является обоснование его народного характера, идеи реального (гарантированного) служения общему благу. Отвергая как либерально-демократический (буржуазный) тип государственного