Илья Исакович Аминов
Закаспийский Край в составе Российской Империи
Историко-правовое исследование
Монография

* * *

© Аминов И. И., 2018

© ООО «Проспект», 2018

Введение

Туркменистан и Россия, как известно, считают друг друга стратегическими партнерами. Между этими странами подписано 149 межгосударственных, межправительственных и межведомственных соглашений, затрагивающих важнейшие социальные сферы (машиностроение, телекоммуникацию, нефтегазовый комплекс и другие). При этом базовым документами столь продуктивного взаимодействия стал Договор о дружбе и сотрудничестве от 23 апреля 2002 г.[1] Однако эти отношения в недалеком прошлом не избежали трудных вопросов, конфликтов и недопонимания. Можно отметить акты этнической чистки, «мягкого геноцида» русскоязычного населения, смену алфавита с кириллицы на латиницу, понижение уровня среднего образования до девятилетнего, а высшего – до двухлетнего, полнейшую дерусификацию образования и информационного пространства на фоне пламенного туркменоцентризма, пронизывающего туркменскую идеологию, и, как следствие, – отток в Россию и другие страны прежде всего русского и русскоязычного населения в эпоху Туркменбаши.

Более поздние события – «Газовый конфликт» 2009 г., проблемы, связанные с прекращением действия двойного гражданства между Туркменистаном и Российской Федерацией, и др. – еще больше отдалили страны друг от друга. На стабильности российско-туркменских отношений сказывается также стратегия США на Каспии, обозначенном Вашингтоном в 1997 г. зоной американских национальных интересов[2], что, безусловно, угрожает исконным интересам России, проводившей независимую внешнюю политику в этом регионе.

Поскольку главные угрозы и риски национальной безопасности сегодня исходят не из внутреннего состояния страны, а в большей степени являются следствием процессов, происходящих за ее пределами, вызывает тревогу то, что в отгородившемся от современного мира нейтральном Туркменистане[3] растет активность организаций религиозно-экстремистского толка. Если учесть, что инфляция в Туркменистане составляет 10 %, а безработица – 60 %[4], то большинство малограмотной, лишенной возможности получить качественное образование и трудоустроиться молодежи – потенциальные адепты новоявленных духовных лидеров[5].

В этой связи представляется актуальным и значимым проведение комплексного, опирающегося на фундаментальные научные оценки и выводы историко-правового исследования процессов развития, сущности и трансформации российско-туркменских отношений, определение на этой основе перспективных для обоих государств направлений сотрудничества.

Значимость проведения историко-правового исследования российско-туркменских отношений обусловлена и тем, что закономерности возникновения, становления и развития различных цивилизационно-культурологических, социально-экономических, государственно-правовых явлений и процессов имеют в определенной степени универсальный характер. Поэтому положительный опыт взаимоотношений России и Туркменистана, как социально-политическая реальность, может быть применен в налаживании, построении и укреплении отношений между другими странами и народами.

Попытки описания и анализа взаимоотношений между Российской империей и туркменскими племенами предпринимались в России еще в XVIII–XIX вв. такими видными учеными, путешественниками, общественными и военными деятелями, как С. Г. Гмелин, Н. Н. Муравьев-Карсский, Г. С. Карелин, И. Ф. Бларамберг, М. Н. Галкин-Враский, К. Боде, И. О. Симонич, М. Алиханов-Аварский, Н. И. Гродеков, Г. И. Данилевский, И. Ибрагимов, А. Кун, А. Н. Куропаткин, П. М. Лессар, Ф. А. Михайлов, H. Петрусевич, К. М. Федоров, Н. В. Чарыков и другими. Большинство исследований этих авторов проводилось в контексте военной истории, военных действий русских войск, дипломатических сношений Российской империи с соседними государствами, или посвящалось мероприятиям имперской администрации в Закаспийском крае. При этом организационно-правовые формы этих мероприятий, нацеленные на адаптацию туркмен к новым социально-экономическим условиям, сотрудничество с имперской властью, рассматривались лишь фрагментарно.

В советский период особенности развития российско-туркменских связей стали предметом научного обобщения в трудах Л. С. Берга, М. Н. Дружинина, М. Н. Тихомирова, X. Агаева, М. Аннанепесова, Г. И. Карпова, А. К. Каррыева, Л. Каррыева, Д. Ф. Масловца, А. А. Рослякова, А. Г. Соловьева, З. Г. Фрейкина. Однако изложение проблемы в работах вышеупомянутых авторов носило, как правило, историко-этнографический, экономико-географический, этно-политический характер, а организационно-правовые аспекты затрагивались лишь косвенно.

Непосредственно правовые вопросы, касающиеся отдельных сторон российско-туркменских отношений (правовой, судебной и налоговой систем, надзорной деятельности, административно-территориального устройства и управления Закаспийским краем) стали предметом исследования у авторов как досоветского (Ф. К. Гирс, А. – Г. А. Давлетшин, А. Ломакин, К. К. Пален, Я. Таиров), так и советского (А. Хайтлиев, В. А. Кадыров, О. Кулиев) времени. Их работы имеют безусловную научную ценность, а проблемы, поставленные в них, нуждаются в дальнейшей исследовательской разработке.

В зарубежной историографии внимание к российско-туркменским отношениям в той или иной степени уделяли Е. Е. Бэкон, Н. Дэлхофф, Х. Каррере, Х. Д. Лэнсделл, Р. Пирс, Л. Тиллет и другие историки и политологи, рассматривавшие в основном вопросы религиозной совместимости и культурное взаимодействие российского (советского) и туркменского народов.

Определенный вклад в изучаемую проблему внесли исследования отечественных историков и юристов начала XXI в.: О. И. Брусиной, С. Л. Воронцова, В. В. Дубовицкого, Ш. Х. Кадырова, В. В. Корнеева, Н. Н. Лисицыной, Г. Е. Маркова, О. А. Никонова, К. Е. Размахова, Ю. И. Семенова, В. В. Соколова, Ф. Т. Тухтаметова, В. Н. Шкунова и др. В этом ряду особо выделяются труды крупного современного историка и этнографа Шохрата Ходжаковича Кадырова, которые составляют не только основу исторической правды о взаимоотношениях двух народов, но и методологическую базу научных изысканий в этом направлении.

Таким образом, в имеющихся публикациях российских и зарубежных авторов содержится богатый материал по становлению и развитию российско-туркменских отношений в самых разных областях жизнедеятельности, политики, экономики, культуры. Однако организационно-правовой ракурс этих связей остается малоразработанным, что подтверждается отсутствием целостного монографического исследования, защищенных кандидатских или докторских диссертаций. Автором выявлены лишь отдельные публикации, посвященные адаптации обычного права туркмен к законам Российской империи, а также становлению и развитию законодательства Туркменской ССР в контексте существовавшего законодательства Советского Союза.

Вышеперечисленные обстоятельства дают основание считать организационно-правовые особенности российско-туркменских отношений, сложившиеся на территории Закаспия в XVIII – начале XX веке, уникальным историческим опытом, имеющим большое значение для юридической теории и практики, способным благотворно повлиять на улучшение российско-туркменистанских (межгосударственных) связей, исходя из реалий сегодняшнего дня и образованием независимого государства Туркменистан.

Глава 1
Государственно-правовая политика Российской империи в отношении закаспийского региона

1.1. Этническая характеристика Закаспийского края до вхождения в состав России

Закаспийская область Российской империи, образованная в мае 1881 г.[6], и окончательно оформившаяся к 1890 г., простиралась между восточными берегами Каспийского моря и западными границами Хивинского ханства и Бухарского эмирата. На севере она доходила до Уральской области, а на юге до Ирана и Афганистана (см. рис. 1).

Рис. 1. Закаспийская область Российской империи

Начиная с II тысячелетия до н. э. земли Закаспия входили в состав различных государственных образований: царств, ханств, эмиратов, империй. Этнические перемещения древних и средневековых народов периодически меняли национально-этнический и социально-политический облик этого региона Средней Азии. К концу XVIII в. большая часть территорий Закаспийского края была заселена уже преимущественно предками современных казахов и туркмен, включенными в чрезвычайно сложные, разветвленные системы племен и родов, которые в той или иной степени находились в зависимости от Ирана, Хивинского и Кокандского ханств, Бухарского эмирата. В пределах упомянутого географического пространства живут и сегодня потомки этих племен, имеют свой диалект и основной регион расселения. Так факт деления современного туркменского общества на племена отражен на государственном флаге, гербе и в гимне независимого Туркменистана.

Казахи Закаспийского края, которые в дореволюционных документах именовались ордынцами, адаевцами, киргизами, будучи представителями Младшего жуза (административно-территориальная общность), занимались преимущественно скотоводством, кочуя на Мангышлаке (Мангистауская область Республики Казахстан) и побережье Красноводского залива (Балканский велаят Туркменистана). Казахи Младшего жуза, в отличие от Средней и Старшей орды, первыми приобщились к Российской государственности: установили дипломатические отношения (1718 г.); получили опеку от Анны Иоановны (1731 г.), после переходе через Урал (1787 г.) и утвержденного Павлом I разрешения (1801 г.) стали отчасти кочевать в Заволжье на законных основаниях. Для обеспечения российского присутствия на Мангышлаке в 1846 г. было воздвигнуто Новопетровское укрепление (ныне Форт-Шевченко).

Районирование территорий расселения туркмен в таком виде, в каком оно обозначилось к концу XVIII столетия, было значительно сложнее в географическом, социально-этническом и политическом отношении и не везде укладывалось в границах будущей административной единицы Российской империи – Закаспийской области. На севере и западе региона (ныне территории Мангистауской области Казахстана, Дашогузского и Балканского велаятов Туркменистана) имелись благоприятные условия для кочевого скотоводства. Здесь издавна проживала одна из крупнейших племенных групп в составе туркменского народа – йомуды, а также более мелкие племенные группы (ата, човдур, емрели, игдыр, абдал). Орошаемые же земли северных территорий были заселены преимущественно этнически иными народами – сартами, узбеками, таджиками. Ханы Хивы издавна претендовали на обладание землями туркменских племен. Однако ханская деспотическая власть на эти труднодоступные и климатически суровые места обитания туркмен распространялась лишь номинально. Многочисленные и воинственные племена туркмен-йомудов далеко не всегда ее признавали, а в период политических кризисов и междоусобных войн решительно противились Хиве и диктовали ей свою волю, влияли на выбор правителя и характер вводимых им законов. Со стороны же хивинских властей было «принято за правило держать туркмен, что называется в черном теле в уверенности, что бедность их образумит, заставит бросить кочевой образ жизни и осесть между узбеками»[7].

Карательные действия ханской армии против непокорных туркмен продолжались с кратковременными перерывами почти до установления вассальной зависимости Хивинского ханства от России.

В конце XVIII столетия в северных предгорьях Копетдага, в оазисах Теджена и Мургаба (территории Ахалского и Марыйского велаятов современного Туркменистана) укоренилось еще более многочисленное и непокорное туркменское племя – текинцы (теке). Здесь они вытеснили или подчинили себе по праву сильного более слабые туркменские племена (карадашлы, аннаули, мурчалы, алили, салор, сарык и др.), а также ирано-нетуркменское население (курдов, белуджей, кизилбашей, персов, афганцев, арабов)[8]. С одной стороны, все подчиненные текинцами племена оказались от них в политической зависимости, с другой – стали невольно приучать кочевников-текинцев к земледельческой и ирригационной культуре. В условиях интенсивно орошаемого земледелия здешние благодатные земли затрагивали политические интересы правителей Ирана, Хивы и Бухары. Тем не менее, туркменам-теке удавалось лишь формально подчиняться этим государствам. В вопросах внутреннего жизненного уклада они сохраняли полную самостоятельность и самобытность. Не случайно территорию расселения этого племени обычно называли «вольной Туркменией».

Между политическими и торговыми центрами Бухарского эмирата – городами Чарджуй и Керки (территория Лебапского велаята современного Туркменистана), несколько столетий проживала еще одна многочисленная туркменская племенная группа – эрсари. Здесь, на приамударьинских землях юга и юго-востока Туркмении, издавна привычным занятием для них наряду со скотоводством было земледелие. Несмотря на то что политически туркмены-эрсари находились в зависимости от Бухарского эмира, конфликты с Бухарой были для них частым явлением.

Крайний юго-запад Туркменистана – долины и предгорья западного Копетдага, бассейны рек Гургена и Атрека, степи Мазандерана и Астрабада (северных окраин Ирана) в основном заселяли наиболее мирные и практически оседлые племена – туркмены-гоклены, а в Сумбарской долине их соседи – туркмены-нохурли. Среди них, а также на сопредельных землях, частично расселялись туркмены-йомуды, а также остатки более мелких племен с примесью иранского элемента (огурджали, икдыр, пухурли, мургали) и, наконец, туркменизированные племена, ведущие по преданию свое происхождение от потомков арабских завоевателей: ших, сеид, ходжа, махтум и др. Большая часть туркмен этого края занималась земледелием. В политическом отношении они находились в вассальных отношениях с иранскими шахами. Однако в периоды нашествий иноземцев иранские власти зачастую были неспособны защитить своих подданных, включая туркмен. Нередко притеснения туркменских племен со стороны шахской администрации вызывали острые внутренние конфликты (восстания гокленов), которые неизменно жестоко подавлялись[9].

Таким образом, в эпоху, предшествующую подчинению Российской империи, туркмены занимали обширную территорию, часть которой входила в состав Бухарского эмирата, другая – в состав Хивинского ханства, а третья (самая большая часть) состояла из пустынных пространств Каракумских песков, солончакового и песчаного Каспийского побережья, предгорий Копетдага, Парапомиза и речных долин Мургаба и Теджена. Именно эта третья часть, равная 560 698 км², охватывавшая практически треть территории Туркестана (1 592 728 км²)[10], войдет в последней четверти XIX века в состав собственно русских владений, образовав Закаспийскую область Российской империи. Данная территория и поныне составляет основную большую часть нынешнего государства Туркменистан.

На таком общественно-политическом фоне складывались и развивались отношения России с коренным населением Закаспия. Это был длительный процесс, медленно протекавший в сложных условиях переплетения интересов местных племен с интересами России, Ирана, Хивы и Бухары. Обращая свои взоры на Россию, туркменские племена мечтали о политической стабильности, надеялись обеспечить мирную жизнь с помощью могущественной державы, оградить себя от произвола и бесконечных притязаний со стороны соседний государств[11]. Подобная ориентация в наибольшей степени предопределила процесс присоединения территорий расселения туркмен к Российской империи. Об этом свидетельствуют многократные просьбы, обращенные к русскому монарху в 1745, 1767, 1798, 1810, 1811, 1813, 1819, 1846 гг. в покровительстве и подданстве[12].

1.2. Пророссийская ориентация прикаспийских туркмен

Постоянные притеснения соседних государств, а также экономическая заинтересованность в регулярной торговле с русскими купцами, особенно в обмене продуктов скотоводства на хлеб, стимулировало западных туркмен настойчиво искать политического покровительства России. Данный процесс особенно усилился в XVIII столетии, когда на туркменские племена увеличился нажим с севера Хивинского ханства и калмыцкой верхушки, а с юга, особенно в годы правления Надир-шаха Афшара (1736–1747 гг.), – иранских завоевателей. И хотя постсоветские историки и политики Туркменистана отрицают факты устремленности прибрежных туркмен добровольно войти в состав России, исторические документы свидетельствуют об обратном. Наиболее ярко данный процесс иллюстрирует одно из писем туркменских старшин Мангышлака, где ими сообщается, что «где б трухменский (т. е. туркменский – А. И.) народ ни был, все придут и будут в подданстве, для тогоде, что кроме России неоткуда пропитания ждать»[13].

Число же прикаспийских туркмен, прибывающих в Россию, в поисках лучшей жизни, начиная с XVIII в., неуклонно росло. В 1740 г. на Ставрополье насчитывалось 15990 туркмен из племен игдыр и човдур. Многие из них позднее смешались с калмыками, татарами и их родственниками – ногайцами[14]. В последующие годы массовый приход и расселение туркмен човдурского объединения отмечается близ Астрахани. Вместе с човдурами в астраханские степи откочевывают туркмены родов абдал, арабачи, бозаджи, бурунджик, союнаджи. Часть из них осела на Северном Кавказе между Тереком и Кумой до побережья Каспийского моря[15]. Правительство, стремясь сохранить этническую идентичность туркмен, не относило их ни к татарам, ни к калмыкам, вело учет численности по уездам, предоставляло возможность участвовать в «выборах судей и прочих выгодах»[16]. Так, в высочайше утвержденной должностной инструкции Главному приставу при кочующих в Астраханской губернии народах, вменялось в обязанность доставлять «в скорости сколько можно верное и точное описание» о «…происхождении их, исповедании и обычаях… кем управляемы были… о промыслах и достатке, как и кто из них с каким народом более в связи находится»[17].

Первым законодательным актом, надолго определившим этнические границы кочевок ногайцев, калмыков и туркмен, стало высочайше утвержденное «Положение об отводе земель калмыкам и другим народам, кочующим в губерниях Астраханской, Кавказской и частью Саратовской» от 19 мая 1806 года[18]. Поскольку туркмены, по сравнению с другими кочевыми народами, были более склонны к оседлости, к этому времени в Астрахани были созданы такие населенные пункты, как Фунтово (1793 г.), Атал (1813 г.). В разные годы возникли подобные поселения и в Ставрополе: Летняя Ставка, служившая резиденцией туркменского пристава (1854 г.), Зимняя Ставка, где размещался помощник пристава (1860 г.), Большой Барханчик, Куликовы копани, Кучера (1863 г.), Шарахалсун и Озек-суат (1865 г.). Позднее были образованы Айгур, Эдильбай, Башанта и др. В 1845 г. в Ставропольской губернии проживало 13 440 туркмен[19]. Многие из них, пользуясь дарованным высшей властью самоуправлением, замещали должности сельской администрации, добросовестно исполняли царские повинности: несли службу, охраняя границы от киргиз-кайсаков, осуществляли подвоз продовольствия для войск Азово-Моздокской линии, выставляли вооруженных людей в качестве стражи и т. д.

Туркмены, свершившие преступления против других народов, отправлялись «в ближайшее Земское начальство» для дальнейшего суда на основании общих законов Российской империи[20]. Мелкие гражданские и уголовные дела внутри рода (племени) разбирались местными судами «на основании заведенных у них правил»[21].

Несмотря на многочисленные примеры внушительной миграции и оседания туркменских родов на территории Российской империи, в истории государства и права остается нерешенным вопрос: какие силы противодействовали туркменам Восточного Прикаспия принять российское подданство в массовом и организованном порядке? Почему на протяжении 70 лет XIX столетия одни представители туркменских племен и родов снова и снова просили о российском подданстве, другие же грабили русские суда и караваны, уводили русских людей в плен и рабство? Ответы содержат архивные материалы и законодательство Российской империи[22].

С целью выяснить «сущее имеют они, трухменцы, желание подданства ея императорского величества»[23] еще в 1745 г. на Мангышлак прибыло русское судно под командованием капитана В. Копытовского. По заметкам, оставленном в журнале этой экспедиции и другим документам видно, что хивинские туркмены ожесточенно боролись против объединенных сил персидского наместника и узбекских феодалов. Получив от Надир-шаха ультиматум предоставить людей для службы в шахской армии, туркмены людей «не дали, объявя им, что они люди вольные и при Хиве кочуют своею волею»[24].

Четверо старшин Мангышлака, доставленные в Астрахань капитаном Копытовским, на аудиенцию с губернатором Татищевым заявили не только от имени мангышлакских туркмен, но и от имени туркмен Хивы и Балханских гор, что русского подданства желают не только они, но и другие племена. Архивные документы также подтверждают массовое стремление туркмен нести «службу нерушимо» и в верности русскому престолу присягнуть на Коране[25].

В январе 1746 г. старшины туркмен Мангышлака (Камбар-бек, Кара батыр, Онбеги, Чапык Нияз батыр) посетили Петербург, где были приняты самой императрицей Елизаветой Петровной. Несмотря на то, что в Петербурге старшин хорошо содержали и «учинили им награждение», в российском подданстве им было все же отказано[26]. Однако важным моментом последующего указа Елизаветы Петровны следует признать то, что астраханскому губернатору было предписано, чтобы во время посещения Мангышлака русские купцы «обо всем адресовались к ним, четырем старшинам, а не к другим к кому»[27].

В конце 60-х гг. XVIII в. наблюдается заметное оживление в российско-туркменских отношениях, вызванное сильным давлением на мангышлакских туркмен со стороны адаевских казахов во главе с Нурали-ханом, требовавшим от туркмен грабить вместе с казахами караваны, идущие из России и обратно. Они заявляли, что с Россией находятся во вражде и угрожали, что в случае неповиновения изрубить кибитки туркмен. Последние, как стало известно, не согласились, «учинили баталию» и уберегли российских купцов от разбоя.

В своем письме Екатерине II туркмены писали о враждебных действиях Нурали-хана и своем желании избавиться от засилья казахских ханов. С этой целью в Астрахань была направлена депутация из трех старшин от абдальского рода с просьбой о принятии его в подданство и постройке на Мангышлаке крепости[28]. Депутация, прождав целый год в Астрахани, ответа не получила. Позже Коллегия иностранных дел, ссылаясь на мнение астраханского губернатора, доложила Екатерине II о том, что из-за недостатка пресной воды и других «неспособностей местности» там заложить крепость не представляется возможным. А потому «от принятия в подданство Вашего императорского величества трухменцев… никакой пользы быть не может»[29]. Это касалось не только мангышлакских, но и других туркмен, живущих на восточном побережье Каспийского моря.

Не смотря на имеющиеся трудности и невыгодность строительства фортификаций на Мангышлаке, поиски продуктивных контактов с Россией продолжались. В конце 1801 – первой половине 1802 гг. в Петербург ко двору Александра I направились сразу две туркменские депутации: одна через Оренбург от имени казахского хана Пиргали (сына Нурали-хана), считавшегося правителем туркмен Мангышлака, а вторая – через Астрахань от имени старшин четырех родов туркмен-абдалов[30]. Первая депутация, стремилась получить преимущества во взаимоотношениях с Россией по сравнению с туркменами и другими соседями, вторая, нежелавшая иметь своим правителем Пиргали-хана, пыталась поддерживать с Россией традиционно сложившиеся прямые связи только через своих доверенных лиц.

В различные инстанции от имени этих депутаций поступило множество прошений. В них выражались просьбы о принятии российского подданства, строительства укрепления в Тюб-Карагане для развития торговли. Несмотря на то, что 9 мая 1802 г. грамотой Александра I туркменам-абдалам было предоставлено российское подданство, правителем над ними все же был назначен Пиргали-хан. В декабре 1802 г. в Оренбурге состоялась церемония утверждения Пиргали туркменским ханом. Официальным актом императора ему вменялось в обязанность быть верным престолу «и означенный подданный наш туркменский народ содержать в порядке и на благо правосудием по закону и обыкновением той земли довольствовать»[31].

Однако, за месяц до этого мангышлакские туркмены в своем обращении к министру иностранных дел отказались признать власть Пиргали-хана. Они ссылались на его неспособность быть ханом, обвиняли в причастности к разорению и убийству туркмен[32]. Кроме того, отказ повиноваться Пиргали-хану они обосновывали тем, что его депутация не представляет интересов мангышлакских туркмен, что составлена из его близких родственников, каракалпаков и беглых игдыров – всех тех, кто может принести непоправимый «вред государству»[33]. Верховная власть на опасения туркменской депутации отреагировала вручением ей отдельной грамоты о принятии ее и всех туркмен абдальского рода под высочайшее покровительство[34]. Через несколько месяцев со всех мангышлакских туркмен, принятых в российское подданство, были сняты продовольственные ограничения[35].

В начале XIX в. политический контакт с Россией пытается установить новая группа туркмен. В 1811 г. к астраханскому губернатору с прошением о принятии в русское подданство и переселении в пределы России обратились старшины откочевавших из Хивы човдуров. Явное и зачастую жестокое притеснение со стороны ханского правительства стало главной причиной их бегства из Хивы. Через год эта депутация, посетив вновь Астрахань, сообщила, что к ним примкнули еще 3600 семей из других туркменских племен. Однако вскоре выяснилось, что у туркмен имеется около 1 млн. голов скота и вопрос об их переселении в северокавказские степи стал не выполнимым. К тому же часть туркмен заявила, что она не ищет общего переселения, а только покровительства России[36]. Так завершился очередной порыв туркмен к принятию российского подданства, что свидетельствует об устойчивом намерении опереться на сильного соседа.

В начале XIX столетия в связи с обострившимися отношениями с Ираном, российское правительство проявило интерес к туркменам Закаспия, находящимся во враждебных отношениях с пограничными персидскими провинциями. По этой причине с мая по сентябрь 1805 г. дипломатическим корпусом стала вестись активная служебная переписка о возможном стратегическом союзе России с текинцами, йомудами, гокленами в войне против Ирана. В донесении российского консула в Иране Скибиневского сообщалось об изъявлении туркменами готовности участвовать в войне против Каджаров.

Восстание против каджарской деспотии поднялось в мае 1813 г. на юго-восточном побережье Каспийского моря и охватило североиранские провинции – Астрабад, Хорасан, Мазандеран. Повстанцы обратились за помощью к России, для чего в местечко Гюлистан (Карабах) прибыла депутация из четырех туркменских старшин. Одновременно с депутацией к главнокомандующему на Кавказе Н. Ф. Ртищеву прибыли послы от Фатх Али-шаха для переговоров о заключении мира. Во время переговоров с шахскими посланниками генерал Ртищев воспользовался присутствием туркмен как средством дипломатического давления[37]. Иранская сторона, очевидно, сочтя, что срыв переговоров может привести к открытию «второго фронта» в закаспийских степях, вынуждено согласилась со всеми российскими условиями. Однако после подписания Гюлистанского мирного договора с Ираном (24 октября 1813 г.) генерал-лейтенантом Ртищевым в военной помощи туркменским повстанцам было отказано[38]. Так, миссия прикаспийских туркмен потерпела неудачу, а депутация вернулась с письмом на имя предводителя восставших туркмен Хаджи-Сеид Мухаммеда, лишенным нужного смысла. Эти события привели к разрыву российско-туркменских отношений на целых 6 лет[39].

Прерванные с 1813 по 1819 гг. дипломатические отношения России с туркменами Юго-Западного Туркменистана возобновились усилиями главнокомандующего на Кавказе А. П. Ермолова. В одном из своих писем вице-канцлеру К. В. Нессельроде Ермолов критиковал генерала Ртищева за прекращение связей с прикаспийскими туркменами и настаивал «не ослаблять приверженности к Российской державе храброго того народа»[40]. В этот период данная связь осуществлялась не только через Астрахань, но и Кавказ, куда был перенесен центр этих отношений. Однако решительные действия А. П. Ермолова в налаживании дружественных связей с туркменами натолкнулись на серьезные препятствия, вызванные политическими разногласиями с центральным правительством[41].

Александр I и его министры не поддержали инициативу кавказского наместника, разъяснив ему, что Россия «не променяет дружбу Персии на какой-то участок земли»[42]. А граф К. В. Нессельроде в одном из своих писем Ермолову выразил стремление монарха «видеть в Персии… господственную власть на прочном основании… оказывать (ей) помощь в случае надобности, дабы помощью высочайшего российского двора персидский двор был бы подкрепляем»[43].

Уверенный в своей правоте, А. П. Ермолов продолжал доказывать в правительственных кругах необходимость развития не только торговых связей с туркменами, но и ставил вопрос о необходимости присоединения к России всего восточного побережья Каспийского моря. В своем письме вице-канцлеру от 21 апреля 1820 г. он убеждал, что обитающие на восточном побережье йомуды – сильное и независимое от Ирана и Хивы племя. Для успешного развития торговли с Хивой, Бухарой и Северной Индией где-то в районе Красноводска необходимо построить укрепленную торговую факторию с гарнизоном в 1000 человек и мощной крепостной артиллерией, защитить ее рвом и валом. Ермолов полагал, что поскольку влияние Ирана на туркмен не распространяется далее р. Гурген, сооружение в Красноводском заливе укрепления не повлияет на отношения с Ираном, и не нарушат «приязненного к Персии расположения»[44].

В результате настойчивых усилий кавказского наместника на одном из заседаний учрежденного 29 июня 1820 г. Комитета по азиатским делам был рассмотрен «проект относительно учреждения теснейших сношений между Россией и туркменцами». Комитет единодушно признал предложения Ермолова полезными и своевременными и решил представить свое заключение по этому вопросу на утверждение Александра I[45]. Однако из анализа заключения следует, что Комитет не ставил вопроса о принятии прикаспийских туркмен в российское подданство, что полностью устраивало и Александра I, и графа Нессельроде, как главу Министерства иностранных дел и последующих кавказских наместников.

Архивные материалы второй четверти XIX в. обнаруживают факты, препятствующие развитию взаимоотношений России с прибрежными туркменами, как со стороны шахских, так и российских властей одновременно. Правители североиранских провинций, прямо попирая права прикаспийских туркмен на ловлю рыбы, применяли против них различные санкции. Так, губернатор Мазандерана Мамедкули-Мирза в апреле 1826 г. распорядился отдать на откуп астраханскому купцу и рыбопромышленнику Мир-Багирову рыбные места на Каспии, принадлежавшие прибрежным туркменам, сроком на 10 лет с ежегодной выплатой 1650 руб[46]. В ответ на это возмущенные туркмены обратились с письмом к астраханскому губернатору, где указали на незаконность действий мазандеранского правителя. Из послания видно, что рыбопромысловые участки восточного Каспия с давних пор принадлежали прибрежным туркменам. «Култук наш, рыба наша, рыбу ловим мы, рыбу продаем мы… и что шах-заде до оного дела нет» – с раздражением писали они губернатору Астрахани[47].

В связи с разрывом дипломатических отношений и войной с Ираном, Россия в 1826–1828 гг. поддержала справедливые притязания прибрежных туркмен и вплоть до 1830 г. рыболовные промыслы оставались в их пользовании[48]. Туркманчайский договор 1829 г., заменив собой Гюлистанский, завершил русско-иранскую войну 1826–1828 гг. Было подтверждено исключительное право России держать военный флот на Каспийском море (ст. VIII), а русским купцам – свободно торговать на всей территории Ирана (ст. X)[49].

В результате таких политически успехов Россия упрочилась не только на Кавказе, но и в Западной Туркмении, что одновременно усилило российское влияние на прибрежных туркмен[50]. Однако официальной политикой Николая I с его глубокой приверженностью принципам легитимизма по-прежнему оставалось сохранение и укрепление шахского престола в Иране. Делалось это, прежде всего, для того, чтобы предотвратить распадение персидской монархии, которое имело бы последствием, пользуясь терминологией министра иностранных дел К. В. Нессельроде, «множество затруднений»[51], оборонного, торгового и дипломатического характера.

Вместе с тем в правительственных кругах понимали, что подобная политика может оттолкнуть туркмен от России, «так как по сие время туркмены всегда надеялись на покровительство наше, то внезапное содействие наших судов в пользу персиян может привести их в совершенное недоумение, и иметь гибельные последствия…»[52].

В 30-е годы XIX в., судя по запискам, оставленным российским посланником есаулом Лалаевым, среди коренного населения юго-западной Туркмении зародилось массовое движение за присоединение к России. Позиция Лалаева корреспондируется с огромным количеством архивных документом[53] о переменах в политических взглядах прибрежных племен, о том, что они становятся единодушны в вопросе о принятии российского подданства[54].

Летом 1836 г. в селении Гасан-Кули «Общим советом казиев и почтеннейших людей» – представителями 20777 туркменских семей был принят документ исключительной важности – «Прошение йомудского племени к царскому правительству о добровольном присоединении к России». Этот документ отражал факторы, определяющие стремление прикаспийских туркмен к переходу в российское подданство, а именно, – обеспечение внешней безопасности, прекращение родовых распрей. Представляют особый интерес следующие строки йомудских старшин: «Мы сильны числом и храбростью, но слабы согласием, умом и порядком. Нам надобно великого покровителя, который бы из всех йомутов сделал одну душу и тело. Тогда мы будем страшны соседям и тогда к нам пристанут все другие племена туркменские»[55].

«Прошение» отражало также причины экономического характера. Подчеркивая взаимовыгодную и беспошлинную торговлю с Россией, его авторы стремились избавить своих соплеменников от необходимости приобретать нужные товары и продовольствие на рынках Хивы и Ирана.

Со своей стороны, представители йомудских семей обещали: «служить государю и быть послушными», сопровождать русских торговцев в места русско-иранской торговли, отдавать на откуп рыбные промыслы только русским купцам, а в случае конфликта России с Ираном, выставлять десять тысяч конницы и т. д.[56]. Определяя границы так называемого «Йомудстана» к востоку и юго-востоку от Каспийского моря, старшины и казии намеревались создать вассальное России туркменское княжество, к которому, с их слов, «пристанут все другие племена туркменские»[57].

Однако и в этот период стремление прибрежных туркмен к массовому переходу в русское подданство не встретило одобрения Петербурга. Одна из помех – противодействие западных держав, особенно Англии, другая – обострение отношений с Тегераном и Хивой. В мае 1937 г. Николай I дал устное согласие на просьбу каджарского правительства в том, чтобы пространство к северу от речки Карасу вплоть до Атрека было объявлено принадлежащим Ирану. Это означало, в сущности, признание юго-западных туркмен иранскими подданными[58]. Вскоре за сближение туркмен с Россией многие их селения были разорены иранскими карателями[59].

В 1838 г. туркменские старшины вновь обратились к губернатору Оренбурга В. А. Перовскому с просьбой о принятии их в российское подданство. По этому случаю, губернатор направил письмо вице-канцлеру, в котором делился своими соображениями. Перовский считал, что удовлетворить просьбу старшин сейчас означает обострить отношения с Хивой: «Только под действительным покровительством России туркмены могли бы устрашить Хиву, иначе каждое прошение их вступить в подданство России, если дойдет, хотя по темным слухам, до Хивы, может только послужить во вред просителям»[60]. Поэтому губернатор решил воздержаться от официального и положительного ответа[61]. В 1839 г. Перовский вернулся к этой теме и запросил у вице-канцлера разрешения на возобновление переговоров по поводу принятия туркмен в российское подданство[62].

Когда по просьбе Ирана в 1840 г. в Астрабадском заливе было учреждено постоянное крейсерство, перед русскими моряками были поставлены задачи: с одной стороны не допускать обострения отношений с Ираном из-за туркмен, а с другой, для успокоения туркмен обещать им свое покровительство. Такая двойная политика неблагоприятно отразилось на развитии отношении прикаспийских туркмен с Россией.

Материалы архивов, всесторонне освещают деятельность руководства крейсерства, обнаруживают решительные меры в отношении морских пиратов, до того беспрепятственно грабивших соседние берега. Характерен в этом отношении приказ капитана Е. В. Путятина об истреблении в 1842 г. отрядом военных судов туркменских киржимов, стоявших в заливе Гасан-Кули[63]. Вскоре вслед за крейсерством учреждается русская военно-морская база на о. Ашур-Ада (на русских картах до XIX в. – о. Евгений), что было вызвано усилившимися провокациями английских агентов в Персии и Средней Азии.

Последующий период, вплоть до высадки русских войск на Красноводском полуострове (1869 г.), наиболее насыщен попытками правителей Ирана и их английских покровителей разжечь вражду между туркменами и Россией. Так, по прямому подстрекательству мазандеранского правителя Мехти Кули Мирзы некий Черкез-хан и его сторонники совершили нападение на русские торговые суда и фактории. Это обстоятельство возымело отрицательные последствия, отразившиеся на ходе российско-туркменских переговоров.

Для урегулирования конфликта и прекращения стычек к туркменским берегам был послан капитан I ранга Н. К. Краббе, получивший от управляющего морским министерством великого князя Константина приказ «действовать относительно туркмен не одною силою», а в нужных случаях «убеждениями, лаской, связями»[64]. Поворот к мирному урегулированию отношений лег в основу дальнейшей деятельности командиров русских военных судов на Каспии. Для разрешения спорных вопросов, как свидетельствуют документы, они нередко прибегали к посредничеству главного духовного лица прикаспийских туркмен – Таган-кази. Обращение к нему, как правило, сопровождалось просьбой о разъяснении прибрежным туркменам необходимости противодействовать шайкам морских пиратов и сотрудничать с Россией. В этих целях Таган-кази огласил свою правовую позицию (фетву), согласно которой стражники освобождались от наказания за кровь (хун) в случае убийства кого-либо из участников разбойных нападений. Эти меры способствовали установлению порядка и спокойствию среди туркмен, которые в большей своей массе стали себя вести, «как подобает русским подданным»[65]. С помощью старшин Кадырмухаммеда, Худайберды, Гельды-хана, Нияздурды, Нурали-хана, Сеид-мухаммеда был установлен строжайший надзор за торговлей туркмен с Россией и Ираном[66].

К середине XIX столетия около 115 тыс. прикаспийских туркмен – йомудов, човдуров, игдыров и абдалов, объединенные более чем в 23 тыс. кибиток, добровольно приняли подданство России[67]. Через девять лет их примеру последовали туркмены южных и северных областей Туркмении. В 1859 г. к начальнику Ашурадинской (астрабадской) морской станции прибыл представитель ахальских текинцев и от имени Нурберды-хана просил оказать помощь в борьбе против Хивы[68]. Несколько позже с подобной просьбой обратился Атамурад-хан – предводитель восставших хивинских туркмен. Для усмирения Хивы он пытался получить от России не только материальную и военную помощь, но и выпросить российское подданство для 6 тыс. своих соплеменников[69]. В прошении на имя Императора Всероссийского, поданного через оренбургское начальства, Атамурат-хан писал о давнишней мечте туркмен: «…чтобы пришел к нам царь со стороны Шагадама[70], основал бы город, устроил ярмарку и был бы этот город местом стечения всех туркмен, его верных друзей и подданных»[71].

Канун присоединения к России в истории российско-туркменских отношений характеризуется сложной политической обстановкой: усилением агрессивных действий Ирана и Хивы против южных и северных туркмен. Так, под Серахсом (1855 г.), под Кара-Кала (1858 г.), в Мерве (1861 г.) туркменам пришлось трижды выдерживать натиск соседних государств. С 1855 г. началась пятнадцатилетняя война между северными туркменами и хивинскими ханами. И хотя в этих сражениях объединенные силы туркменских племен успешно противодействовали войскам Ирана и Хивы, политическая обстановка диктовала необходимость решения судьбы туркмен иным образом. Наиболее дальновидные представители туркменских родов видели спасение в могуществе великой России[72].

С конца 50-х гг. XIX в. в правительственных кругах России вновь начались обсуждения планов по присоединению туркменских земель. Первоначально был поставлен вопрос о сооружении крепости и торговой фактории не в Красноводске, а значительно южнее, при устьях Атрека и Гургена. В представлении министра иностранных дел А. М. Горчакова Александру II от 8 августа 1858 г. было выражено опасение позициями других государств в оценке такого шага России как нарушение международного права. Горчаков предвидел, что главным препятствием к этому могло стать то, что Англия не будет «равнодушной зрительницей подобного предприятия»[73].

Министр Горчаков и российский посланник в Тегеране Н. А. Аничков, придерживаясь данного в 1837 г. Николаем I обещания признать границей Ирана р. Атрек, полагали, что любая крепость или торговая фактория могут быть заложены только к северу от Атрека. Кавказский наместник А. И. Барятинский напротив поддерживал идею занятия двух пунктов при устьях Атрека и Гургена, предложенную недавно образовавшимся Закаспийским торговым товариществом[74]. Он предлагал воспользоваться неоднократными просьбами атреко-гургенских туркмен о принятии в подданство России и «достигнуть предположенной цели, вовсе не давая нашему предприятию военного характера» с тем, чтобы не встревожить Иран и не возбудить с его стороны протесты и жалобы. Увлеченный своими планами, Барятинский даже предложил командующему Каспийской флотилией заблаговременно осуществить приготовления на случай занятия юго-восточного берега Каспийского моря[75].

Несовпадение мнений в выборе места для укрепления было обсуждено на особом совещании Комитета министров 2 и 9 января 1859 г. под председателем императора. Но прежде, чем основать крепость, было решено провести точную рекогносцировку прибрежной полосы Туркмении. В отношении принятия туркмен в подданство России, Комитет министров постановил, что «не только подданство, но и официально объявленное покровительство над туркменами было бы для нашего правительства неудобно». Иначе Россия возложила бы на себя ответственность за любые действия туркмен и оказалась бы в затруднительном положении[76].

В соответствии с решением Комитета министров летом 1859 г. для изучения местности была отправлена экспедиция под командованием полковника В. В. Дандевиля и капитана 2-го ранга Ивашинцева. Однако это лишь осложнило отношения русских и туркмен. Дандевилем была предпринята акция, целью которой стало «склонить туркмен силой, а не увещеваниями» и держать их под «постоянным страхом наказания за малейшую дерзость»[77].

Наместник Кавказа князь А. И. Барятинский, узнав, что экспедиция была задумана для устрашения туркмен, выразил опасение, что это может восстановить их против России, чем непременно воспользуются Иран и британские агенты для ухудшения ее положения в Азии. Такая несогласованность позиций, была вызвана тем, что оренбургские власти, поручившие организацию экспедиции Дандевилю, проявили безразличие к российско-туркменским связям, внесли разлад, нарушили их мирный характер в тот момент, когда «персидские власти и английские агенты, замечая возрастающее влияние отряда на туркмен» и видя расположенность большей части этого народа к России, «употребляют всевозможные интриги против станции»[78].

Государь, ознакомившись с результатами экспедиции, приказал «предполагаемое устройство укрепления с факторией на восточном берегу Каспийского моря на время отложить, ибо достижения сего имелось в виду миролюбивыми сношениями с туркменами»[79].

В 60-х гг. XIX в., когда Россия приступила к практической реализации планов присоединения всей Средней Азии, вопрос об основании укрепленного форта русской армии (УФРА) на побережье Красноводского залива стал вновь актуальным. В начале 1865 г. особым решением Комитета министров были установлены предварительные сроки его занятия – начало весны 1866 г.[80] Несмотря на устный договор 1837 г. о признании границей Ирана р. Атрек, персидские власти предъявляли притязания на владение всеми туркменскими землями и восточным побережьем Каспийского моря. В связи с этим российский посланник предложил, не вступая с правительством Ирана в переговоры по туркменскому вопросу, занять Красноводск, «дабы после представить свершившимся фактом»[81]. Однако, в связи с предстоящими военными действиями против Бухарского эмирата Александр II в августе 1865 г. приказал отложить на время занятие Красноводского залива. В то же время было дано указание соответствующим министерствам и ведомствам принять меры к развитию торговли и промыслов с тем, чтобы всемерно поощрять дружественные отношения с туркменами.

1.3. Завоевание и включение Ахалтекинского оазиса в государственно-правовое пространство России

К концу 1868 г. значительная часть обширных среднеазиатских территорий была включена в состав Российской империи. Сначала были завоеваны территории Сыр-Дарьинской, Ново-Кокандской линий и части Кокандского ханства[82], из которых 12 февраля 1865 г. была образована Туркестанская область[83], подчинявшаяся оренбургскому генерал-губернатору. Весной – летом 1866 г. к Туркестанской области были присоединены занятые русскими войсками города Ташкент, Ходжент и Зачирчикский край.

После обсуждения вопроса в «Особом комитете» о дальнейшем устройстве края был разработан проект учреждения двух областей Сырдарьинской с центром в г. Ташкенте, Семиреченской с центром в г. Верном и составления из них Туркестанского генерал-губернаторства с подчинением его в порядке высшего административного управления военному министерству. Проект был утвержден 11 апреля 1867 г. императором Александром II[84].

После присоединения всей территории Кокандского ханства и установления над Бухарским ханством российского протектората, оба ханства превратились в гарантированный рынок сбыта российских товаров и источник сырья для российской промышленности. Отношения между Бухарой и Петербургом определились двумя договорами: от 11 мая 1868 г. и от 28 сентября 1873 г. Все дальнейшие соглашения между двумя государствами заключались только по отдельным вопросам ведомственного характера, но по существу опирались на эти договоры.

В октябре 1869 г. с высадкой отряда полковника Н. Г. Столетова в Муравьевской бухте (Шагадам) было заложено основание города Красноводска – лучшей гавани и плацдарма, открывавших путь дальнейшему продвижению вглубь Туркмении и покорению Хивинского ханства[85].

После установления российского протектората над Хивинским ханством по Русско-хивинскому мирному договору 1873 г. завершился период активной завоевательной политики России. «Наше дело в Средней Азии, что касается собственно завоеваний, надо надеяться, – писалось на страницах журнала „Вестник Европы“, – теперь совершено окончательно, и эпоха наших походов, неизбежно приводивших к новым расширениям территории, окончательно закончена»[86]. Дальнейшее продвижение Российской империи вглубь этого региона обусловливалось, согласно позиции большинства отечественных ученых, необходимостью усмирить кочевые туркменские племена, не прекращавших набеги на русские границы. И все же туркмены, несмотря на свою воинственность и непокорность рассматривались Петербургом как наименее исламизированная, а, следовательно, и как менее инородная общность. Это служило серьезным основанием для державного оптимизма и вселяло уверенность в успехе последующего приобщения туркмен к российской государственности. Такая позиция еще более укрепилась на фоне военного покорения Коканда, Бухары и Хивы – среднеазиатских ханств, полных усобиц и религиозного фанатизма[87].

Что же касается характера завоевания и установления российской власти среди туркменских племен Ахалтекинского оазиса, то их формальное подданство среднеазиатским правителям, после установления российского протектората в Хиве и Бухаре не означало одномоментного присоединения к России. Туркменские земли и населявших их туркмен России еще предстояло подчинить российскому правопорядку. А поскольку туркменские племена на тот момент образовывали независимые этно-территориальные группы, процесс присоединения их земель к Российской империи был сложным и поэтапным.

Движение среди туркмен в пользу принятия русского подданства особенно усилилось после победоносного Хивинского похода 1873 г. В июне 1875 г. старшины некоторых текинских родов, собравшиеся в Геок-Тепе, обратились к правительству Российской империи «с изъявлением полной покорности от всего ахалтекинского общества»[88]. Сам Нурберды-хан был настроен в пользу соглашения с Россией[89]. Старейшинами было обещано прекращение грабежей караванов. Тех же, кто продолжит свой преступный промысел, было решено преследовать и казнить по приказанию ханов. В этих же целях был сформирован специальный карательный отряд из сотни всадников. Дореволюционные источники свидетельствуют о том, что во исполнение этого постановления было поймано и казнено 6 преступников[90]. В действительности же присоединение к России туркмен Ахала мыслилось не как полное подчинение имперской администрации, а как своего рода вассалитет с сохранением некоторых прав и обычаев[91]. Другие текинские роды, в которых господствовали настроения, враждебные к России, находились в Мерве. Они сплотились вокруг Каушут-хана.

Причины разногласий среди текинцев скрывались в разном территориальном положении Ахала и Мерва. Отдаленный от русских владений полосой труднопроходимой пустыни, Мервский оазис, превосходивший Ахал и территориально, и по численности населения в пять раз, претендовал на особый статус и мог лавировать между Персией, Афганистаном и Хивой в зависимости от политической конъюнктуры. Вместе с усилением позиции противников добровольного вхождения в состав России положение в Ахале резко изменилось. Маслахат Ахала принял решение оказать русской армии вооруженное сопротивление. Однако поскольку среди населения оазиса не было единства и его значительная часть, не желавшая воевать, начала переселяться в другие более спокойные районы – в Мерв, Теджен, маслахат обязал правителей Ахала насильно возвращать беглецов и конфисковывать их имущество[92].

Неповиновение оазиса русскому господству привело к тому, что земли, занимаемые туркменами-теке, стали своеобразным анклавом, врезавшимся в территорию Российской империи так, что сообщение между Красноводском и Ташкентом приходилось осуществлять через Оренбург. Кроме того, Ахалтекинский оазис оставался по-прежнему незамиренным, что позволяло его правителям, как в недалеком прошлом ханам Хивы и Бухары, пытаться обогатиться по налаживаемым после векового застоя торговым путям с помощью грабежа и работорговли[93].

К приходу русских население Ахалтекинского оазиса до 1878 г. управлялось четырьмя ханами, сообразно делению текинцев на четыре главных рода (сычмаз, бахши-дашаяк, векил и бек)[94]. Своеобразное ханство в ханстве составляло население крепостей от Кизыл-Арвата до Борме (Беш-Кала), которое также имело своего хана. Население Борме находилось под управлением Тыкма-Сердара, население крепости от Арчмана до Яраджи считалось собственностью семьи Нурберды-хана[95]. Резиденцией главных текинских ханов была крепость Геок-Тепе. Соседствующие с текинцами нохурцы и гоклены составляли самостоятельные племена.

В период экспедиций русских войск с 1879 по 1881 гг. произошло объединение ахалтекинцев под эгидой одного «правителя»[96]. Однако это объединение не было вызвано внутренним социально-экономическим развитием текинцев Ахала, не носило характер централизованной государственности. Оно являлось лишь вынужденной мерой организованного противодействия российским экспедиционным силам подержанной Британией.

Окончание русско-турецкой войны, в результате которой Россия по Сан-Стефанскому мирному договору от 3 марта 1878 г. получила на Балканах и Кавказе значительные выгоды, враждебно настроило государства, имеющие наряду с Россией прямые интересы на среднеазиатской границе. Берлинский международный конгресс, созванный в июле 1878 г. под председательством Бисмарка, наряду с балканским вопросом обсудил и положение дел в Средней Азии. Страны-участники и, главным образом, Англия с Австро-Венгрией, смогли добиться отмены Сан-Стефанского договора и лишения России полученных выгод. Кроме того, эти же державы подняли вопрос о вытеснении России из Средней Азии, включая Бухару, Хиву и Туркменские земли.

Данные события привели к тому, что со стороны среднеазиатской границы стала реально назревать опасность вооруженного конфликта. Перед Россией со всей остротой встал вопрос: или потерять Среднюю Азию, или продвинуться еще глубже в просторы Туркмении, укрепив, тем самым, прочность своих позиций на границах с Ираном и Афганистаном. В этих целях русское правительство решило вторгнуться в Ахал-Теке, а затем закрепить за собой Мервский оазис.

Поскольку подготовка и ход завоевания Россией Южного Туркменистана достаточно подробно описаны в многочисленных исследованиях отечественных историков, ограничимся лишь обобщениями в связи с нашей темой.

В апреле 1878 г. состоялось совещание под председательством Александра II, по итогам которого было единодушно решено не быть «совершенно пассивными на среднеазиатских границах». Напротив, для устранения угроз «возможных выступлений английского правительства… принять… надлежащие меры, как со стороны Туркестана, так и со стороны Каспийского моря»[97]. Дальнейшая активизация Англии (вторжение англо-индийских войск в Афганистан в ноябре 1878 г.; политическое давление на Персию, оказание помощи туркменам-теке в вооружении), а также частые нападения текинцев на русскую территорию[98] помогли российскому военному командованию Туркестанского края обосновать обращение к императору о необходимости скорейшего занятия Ахалтекинского оазиса.

В январе 1879 г. на очередном Особом совещании было решено сформировать к весне отдельный отряд, действие которого предполагалось ограничить лишь территорией Ахалтекинского оазиса. О многочисленных трудностях и опасностях предстоящего похода, можно судить по тому, что время следования отряда от Красноводска до земель Ахал-Теке указом Александра II было причислено к военной кампании[99]. Поскольку по первоначальному замыслу российского руководства военная операция имела целью лишь ослабить давление Англии на туркменские и сопредельные с ними земли, отряду воспрещалось приближаться к иранской границе и двигаться в сторону Мерва.

После смерти первого руководителя этой экспедиции генерал-адъютанта И. Д. Лазарева, военный отряд возглавил генерал-майор Н. П. Ломакин (1830–1902). Пренебрегая физическим состоянием отряда (пятидесятиградусная жара, обезвоживание, прогрессирующая дизентерия, лихорадка и т. д.), он предпочел действовать мгновенно и приступом взять Геок-Тепе – цитадель ахалтекинского сопротивления[100]. Несмотря на героизм русских солдат, крепостью овладеть не удалось. Сражение 1879 года вошло в историю Российской империи как Первая ахалтекинская экспедиция, ставшая самой крупной неудачей России за весь период покорения Средней Азии[101].

Провал экспедиции, болезненно воспринятый Петербургом, привел к опасению, что Англия в ответ вторгнется в Афганистан и начнет крупномасштабное наступление через туркменские земли вглубь Средней Азии. В январе – феврале 1880 г. на закрытых совещаниях в Петербурге правительство пришло к осознанию важности принятия безотлагательных мер. Военный министр Д. А. Милютин, считавший ранее опасения министра иностранных дел – A. M. Горчакова по поводу действий англичан преувеличенными, теперь признал, что британская наступательная тактика в Азии «с каждым годом получает дальнейшее развитие»[102].

Согласно принятым на совещаниях решениям, войскам туркестанского округа предписывалось занять крепость Геок-Тепе и установить надежную связь военных властей на Кавказе с Туркестанским генерал-губернаторством. Это по замыслу правительства лишило бы Британию возможности оказывать влияние на политику в Закаспии «по широкому фронту действий»[103].

Временно командующим войсками Закаспийского военного отдела был назначен генерал М. Д. Скобелев (1843–1882), получивший от Александра II полную самостоятельность в военном и административном отношении[104]. В разрешении вопросов и дел, превышающих права, присваиваемые Скобелеву специальной инструкцией[105], он подчинялся главнокомандующему кавказскою армией, от которого получал надлежащие указания и разрешения.

Поскольку покорение Ахалтекинского оазиса правительством рассматривалось с позиции дальнейшего приобщения текинцев к российской государственности, в должности начальника штаба экспедиции был утвержден полковник Н. И. Гродеков (1843–1913), обладавший обширными знаниями истории Средней Азии, этнографии, культуры и быта ее народов, участник многих экспедиций, автор научных трудов[106].

Операция по захвату Геок-Тепе готовилась с особой тщательностью. Командование многократно перепроверяло все, начиная от вооружения, боеприпасов, комплектования войск, надежности транспортных средств, заканчивая запасами продовольствия, воды, медикаментов, их регулярного подвоза с помощью местных верблюдовожатых, чей труд справедливо оплачивался. Началось строительство железной дороги от Красноводска вглубь Туркмении.

Активное участие во второй Ахалтекинской экспедиции приняли и российские моряки под командованием капитана 2 ранга С. О. Макарова (1848–1904), будущего знаменитого российского флотоводца. На личный состав Каспийской военной флотилии были возложены непростые задачи патрулирования прибрежной зоны, переброска войск, проведение рекогносцировочных работ, снабжения воюющей в песках русской армии оружием и боеприпасами[107].

При содействии российского посла в Персии И. А. Зиновьева удалось ослабить давление Англии на Тегеран, убедить шаха в том, что покорение Ахала не затронет интересов Персии. Напротив, эта акция поможет укрепить шахскую власть в северных провинциях его страны, где наибольшую тревогу всегда доставляли грабительские набеги воинственных туркмен.

Умелая тактика Зиновьева позволила добиться согласия шаха на продажу для армии Скобелева крупных партий продовольствия, обеспечить русские войска проводниками и транспортом. Одновременно русское правительство проявило готовность пойти на уступки Тегерану, пересмотреть условия коммерческой конвенции к Туркманчайскому договору 1828 г., изменив в пользу Персии размеры пошлин на ввозимые из России товары[108]. Однако установление лояльных отношений с Персией лишь отчасти смягчили условия похода российских войск в Геок-Тепе. Вторая ахалтекинская экспедиция (1880–1881 гг.) оказалась самой трудной из всех среднеазиатских операций[109].

Несмотря на то, что выступления туркмен подавлялись с бескомпромиссной жестокостью (сжигались селения непокорных, уводился скот с пастбищ, брались в заложники представители племенной элиты), местное население оказывало отряду Скобелева ожесточенное сопротивление.

Приказом № 99 от 15 июня 1880 г. командующего военной экспедиции вводилась смертная казнь для всякого, кто «не состоя на… службе… будет схвачен… войсками, на… военной линии с оружием; под страхом предания полевому суду русским запрещалось выдавать туркменам, как не служащим, так и джигитам, казенные ружья и патроны, а также дарить им огнестрельное оружие; объявлено всем родам, что за всякого русского, убитого или раненого на пути от Чекишляра до Бами, будет торжественно повешен один из сидящих на лодке „Тюлень“ представителей того рода, который произведет нападение»[110]. В подтверждение того, что время ультиматума прошло, 15 июня был учинен суд над захваченными текинскими шпионами. Двое были приговорены к расстрелу, остальные высланы «в Баку до полного умиротворения края»[111].

Жесткая политика Скобелева, а также успехи, достигнутые русскими войсками на пути продвижения к Ахал-Теке, оказались эффективными. Тринадцатого июня к начальнику экспедиции прибыли посланцы от нохурских старшин с просьбой о скорейшем занятии селения Арчман. В письме сообщалось, что «они рады служить русскому государю и надеются на помощь, которую окажут им русские против текинцев»[112].

Анализ деятельности генерала Скобелева как военного администратора и политика на пути следования к Геок-Тепе приводит к выводу, что желание некоторых представителей туркменских племен оказывать помощь российским войскам объясняется не только страхом перед текинцами. Своими действиями Скобелев демонстрировал стремление «совершенно сравнять их (коренных жителей, лояльных к русским, – авт.) положение во всех отношениях» с русскими поданными. В этом Скобелев видел главную силу России в Средней Азии. Так в своем приказе от 15-гo сентября 1880 г. № 297 он писал: «Из рабов мы стремимся сделать людей. Это важнее всех наших побед»[113].

Бои за крепость Геок-Тепе шли в течение трех недель. Несмотря на то, что мусульманское духовенство непрерывно поддерживало воинственное настроение населения, уверяя в скорой помощи со стороны всего мусульманского мира, в январе 1881 г. крепость была взята. «В память блестящих подвигов, оказанных войсками… в делах с текинцами во время обложения укрепленной позиции Геок-Тепе и при взятии штурмом этой позиции…» была учреждена специальная медаль с надписью «за взятие штурмом Геок-Тепе 12 января 1881 года» для ношения на груди на георгиевской ленте[114].

После того, как 27 марта Скобелеву сдался Тыкма-сердар – самое влиятельное лицо во вновь покоренном крае и главный защитник Геок-Тепе, Скобелев объявил Туркменскую войну оконченной. К уцелевшим в песках воинам, ожидавшим своей участи, Скобелев направил «прокламацию к народу Ахала», в которой сообщалось, что «жизнь, семейства и имущество изъявивших покорность будут в полной безопасности»[115].

Давая оценку деятельности начальника экспедиции по установлению мира и спокойствия в регионе, отметим, что после захвата крепость Геок-Тепе была отдана Скобелевым «„в пользование войск“ (на разграбление) в течение четырех дней»[116]. В отношении военных трофеев начальником экспедиции устанавливались следующие правила:

«1) Отбитые у неприятеля… верблюды, бараны и рогатый скот составляют военную добычу, которая распределяется приказом по войскам.

2) Вообще вся добыча, состоящая из кибиток, хлеба… дров и предметов, которые генерал Скобелев признает полезными для службы, считается казенным имуществом.

3) Лошади составляют собственность отбившего»[117].

Виновные в нарушении этого приказа предавались военно-полевому суду, как за грабеж.

Стоимость всего того, что после взятия крепости досталось русским войскам, включая ковры, паласы, ткацкие станки, запасы шерсти, посуда, женские украшения из серебра и полудрагоценных камней, оценивалась примерно в 6 млн. руб[118].

Объясняя своим оппонентам причину столь жесткого отношения к побежденному противнику, Скобелев говорил: «…это особенность азиатской войны… Если бы я не разрешил разграбления Геок-Тепе, то азиаты не считали бы себя побежденными. Разрушение и разграбление должны сопровождать победу, иначе они не будут считать ее победой»[119].

В своих воспоминаниях полковник Гродеков внес свои уточнения: «Погром был именно в таких размерах, о которых Скобелев мечтал еще в Петербурге: он поразил не только воображение уцелевших взрослых, но наверно останется в памяти будущих поколений, у которых должен был принять легендарные размеры. Только при таком разгроме текинцы, не признававшие до сих пор над собой никакой власти, могут сделаться для нас удобными подданными»[120].

Однако действия генерала не следует сравнивать с узаконенным разбоем. После того, как 6 февраля бомбардир 3-й подвижной батареи Л. Титов в нетрезвом виде ворвался в кибитку и совершил убийство одного из членов текинской семьи, по приговору военно-полевого суда Титов был расстрелян[121].

В целом же со стороны русских войск текинские семьи встретили гуманное отношение. По приказу Скобелева во избежание бесчинств касательно женщин и детей, семьи защитников крепости в количестве 5 тыс. человек были собраны в одном помещении под охраной часовых. На следующий день был сформирован попечительский совет для снабжения этих семей предметами первой необходимости. В военном госпитале Красного Креста открылось специальное отделение для оказания помощи женщинам[122]. Весть о человечности русских разнеслась по становищам побежденного неприятеля, оказав на него сильнейшее впечатление. Ведь по обычаям мусульман, он не привык видеть со стороны победителя ничего, кроме тотального истребления[123]. С приходом русских, со слов генерала, наступало «время полной равноправности и имущественной обеспеченности для населения, раз и навсегда признавшего наши законы»[124].

После взятия Геок-Тепе для окончательного умиротворения края генералом Скобелевым были высланы отряды во главе с полковником Куропаткиным. Один из отрядов занял без боя крепость-поселение Асхабад – будущий административный центр завоеванной области, другой, прошел более 100 верст на север с целью возвратить население в оазис, распространяя воззвание следующего содержания:

«Объявляю всему ахалтекинскому населению, что силою войск великого моего Государя крепость ваша Геок-Тепе взята и защитники ее перебиты… Войска могущественного белого Царя пришли сюда не разорять жителей Ахал-Текинского оазиса, а, напротив, умирить и водворить в них полное спокойствие с пожеланием добра и богатства»[125].

Важным принципом установления мира и спокойствия в регионе, стала объявленная военным командованием амнистия всем сражавшимся против России. Им возвращались земли и уцелевшие дома, оказывалась медицинская помощь. Сдача оружия осуществлялась в добровольно-принудительном порядке, задержанные с оружием текинцы приговаривались к расстрелу.

В целях укрепления российской власти во вновь завоеванном крае, наряду с принципом гуманности, генералом Скобелевым был выдвинут и другой принцип – завоевания доверия и дружбы простого народа. В одном из своих приказов он писал: «В Закаспийском крае, чем скорее мы отстанем от вполне ложной системы ласкательства разных казиев, ханов… и сблизимся с массой бедного народа, тем лучше для нас… я придаю важность созданию отношений добрых и доверчивых между нами и населением»[126]. Привилегии местной аристократии, основанные на патриархальных обычаях и богатстве, по мысли Скобелева, должны были уступить место законам, обязательным для всех[127].

Занимая непримиримую позицию к оказавшим сопротивление туркменам, которые должны были в первое время после поражения испытать всевозможные лишения[128], генерал вместе с тем приказал помочь некоторым влиятельным семьям, чтобы положить начало формированию среди текинцев пророссийски настроенных лиц[129].

Стремление привлечь на свою сторону национальную элиту заставило командование после окончания 2-ой Ахалтекинской кампании быть терпимым даже к врагам России. Известно, что атабаевский старшина, обвинявшийся в тайных сношениях с текинцами и передаче им военных секретов русской армии, был освобожден из-под стражи и получил одну из должностей по сельскому управлению[130]. Эти и другие действия Скобелева, направленные на формирование лояльной местной знати, приведут в дальнейшем к прочному утверждению российской власти на вновь завоеванных территориях[131].

Придавая большое значение правильно организованному управлению, начальник экспедиции остановил свой выбор всего на пяти наиболее способных офицерах, наделив их широкими полномочиями. В процессе формирования управленческого аппарата в Закаспии Скобелев предпочитал видеть «как можно меньше русских чиновников», но тех, кто был назначен на должность, обязывал быть «полубогами»[132]. Инструкция, написанная для них генералом собственноручно, содержала те положения, что не утратили своей актуальности и в годы окончательного формирования Закаспийского края:

– следовать по возможности азиатским обычаям;

– земли мелких землевладельцев оставить в пользовании покоренного населения, но обложить налогом;

– земли крупных землевладельцев, сдающих землю в аренду, конфисковать;

– для населения установить воинскую повинность, что позволит резко сократить размер взимаемых с него податей;

– жителям объявить наложение контрибуции, но в случае лояльности и верной службы ее простить[133];

– ослабить власть духовенства, изъяв вакуфные земли в казну до разъяснения права собственности;

– оседлые общины делить на аксакальства, кочевые – на волости. Для управления ими назначить авторитетных коренных жителей и т. д.[134]

В этих семи лаконично сформулированных пунктах инструкции нашли отражение общественно-политические взгляды генерала Скобелева, как крупного государственного деятеля, на будущее Туркмении в составе огромного евразийского, многонационального, централизованного государства, гарантирующего своим подданным четкий набор прав и одновременно требующего от них надлежащего исполнения обязанностей.

По мере того как имперское правление стало вносить в край элементы стабильности, справедливости, законности, немалое число его жителей делало свой выбор в пользу адаптации и сотрудничества, нежели сопротивления. Уже к маю 1881 г. были выданы свидетельства на 1700 кибиток.

Осуществив план подчинения Ахалтекинского оазиса, ознаменовавшее практически завершение военного покорения Средней Азии, Петербург временно приостановил дальнейшее продвижение войск в сторону Мерва. Это был своеобразный маневр, посредством которого правительство, с одной стороны, хотело «успокоить» английских политиков, обеспокоенных продвижением русских, а с другой – получить возможность более тщательно изучить положение в Мерве, чтобы выработать в соответствии с этим наиболее правильную тактику. Заняв осторожную позицию в этом вопросе, русские дипломаты совместно с военными приступили к налаживанию политико-экономических контактов с Мервским оазисом[135].

1.4. Организационно-правовые особенности присоединения восточных оазисов Южного Туркменистана

В мае 1881 г. Ахалтекинский оазис был включен в Закаспийский военный отдел, позже преобразованный в Закаспийскую область с центром в Асхабаде. Однако водворение мира не решало вопроса о государственной принадлежности соседних с Ахалтекинским оазисом территорий. Туркменские племена Тедженского, Мервского и Пендинского оазисов еще сохраняли свою независимость. При этом часть этих земель, прежде всего оазисы Пенде и Мерва, персидский шах считал своими владениями. Претензии Персии на туркменские земли поддерживала предприимчивая англо-индийская администрация. На практике принадлежность туркменского населения как подданных России или Персии в районе, примыкавшем к реке Атрек с севера, оставалось неопределенной. Такая практика сложилась потому, что Атрек для кочевников этого края никогда не служил естественной границей. Туркмены свободно переходили Атрек и постоянно меняли места кочевий по обоим берегам.

Поскольку наиболее неопределенным было положение на территории между Ахалтекинским и Мервским оазисами, это дало возможность пограничным персидским землевладельцам и чиновникам тотчас после падения Геок-Тепе сделать попытку захвата части туркменских земель, и, в первую очередь, таких селений как Каахка, Душак, Серахс и Теджен. Однако решительное противодействие местного населения пресекло эту акцию и продемонстрировало шахским чиновникам, что в этой части туркменской степи они никогда не имели власти, тем более сейчас, когда у шаха есть такой непобедимый соперник как русский царь. Данные настроения наиболее лаконично выразили самые влиятельные сторонники «мирной партии» в Мерве – Махтум-Кули-хан и его сводный брат Мамед-Юсуф-хан в письме к старшине Сеид-Назар-юзбаши в Каахку: «Текинцы теперь убедились, что кроме русских, они ни с кем не сойдутся»[136].

Персидские власти ответили отводом воды от атрекских селений и заявили, что их жители, должны подчиняться исключительной шахской воле. Туркмены и до этих событий, искавшие русского покровительства, из опасения репрессий со стороны персидских властей, вели лишь тайные переговоры с русским командованием. Многочисленные обращения атрекских туркмен завершились заключением между Россией и Ираном 9 декабря 1881 г. по инициативе администрации Закаспийской области пограничной конвенции, где ст. IV вменяла в обязанность Тегеранского правительства следить за правильным водопользованием населения, живущего на иранском берегу пограничной реки Атрек[137].

Были предприняты и иные меры для разрядки напряженности на пограничных территориях. Статья VI конвенции обязывала персидское правительство запретить вывоз из северных провинций Ирана оружия и военных принадлежностей и следить за тем, «чтобы оружие не проникало… к туркменам, живущим на персидской территории»[138]. Несмотря на эти и другие договоренности, туркмены нередко целыми селениями бежали на российскую территорию, предпочитая подчиняться царскому военному командованию, чем персидским гражданским властям[139]. Сказывалось и то обстоятельство, что русские военачальники в регионе проводили курс религиозной терпимости, который, по мнению П. П. Литвинова, «вряд ли был свойственен многонациональным и поликонфессиональным державам»[140]. Шиитские (персидские) же религиозные авторитеты всячески демонстрировали неуважение к туркменам – исконным суннитам[141].

Руководство русских войск, пользуясь тактикой осторожных, но последовательных шагов, к 1882 г. овладело ближними подступами к Мерву. Каахка, Душак, Теджен по желанию коренного населения присоединились мирным путем. Лишь иранские феодалы провинции Хорасан, по оценке английского публициста Ч. Марвина, были недовольны «умиротворением степи». Иранское же правительство и население этой провинции искренне радовались прекращению набегов текинцев. В Лютфабаде на глазах изумленного репортера «жители дружелюбно встретили русских казаков, обмениваясь с ними визитами, как со старыми знакомыми»[142].

После занятия русскими войсками селений Каахка и Душака временной границей межу Ахалтекинским оазисом и Мервом стала река Теджен. Теперь Мервский оазис от русских передовых постов стал отгораживать лишь небольшой участок, проходимой без особых трудностей пустыни. Вопрос о дальнейшем занятии Мерва имел первостепенное значение, поскольку оккупация этого города афганскими или персидскими войсками поставила бы под угрозу все границы Российской империи в южном, т. е. среднеазиатском направлении. Создавалась тем самым опасность и для Кавказа.

Сношения русского командования в Ашхабаде с представителями мервких туркмен приняли конструктивный характер уже весной 1881 г. В активной переписке между этими сторонами отразилась не только тенденция самой родоплеменной верхушки к установлению личных контактов с имперскими властями, но и общая тяга мервского населения к принятию русского подданства. Одновременно в письмах сообщались важные сведения о положении дел в Мерве. Российскому правительству некоторыми старшинами предлагались посреднические услуги, уточнялся маршрут и пункты снабжения[143].

Несомненным мотивом в пользу присоединения Мерва к России стали неразрывные межродовые связи оазисов Ахала и Мерва. Уже летом 1881 г. генерал П. Ф. Рерберг (1835–1912) отправил в Мерв «почетных ахальцев», вернувшихся в Ашхабад в сопровождении «почетных мервцев». Но первая встреча не принесла желаемых результатов. Благоприятный момент настал лишь в конце 1881 г., когда были достигнуты определенные успехи в отношениях с мервцами. Русским властям удалось заключить с туркменами некое подобие договора о сотрудничестве и покровительстве[144]. Прибывшие из Мерва старшины влиятельных туркменских родов от имени всех жителей города обещали не поднимать оружия против русских, прекратить разбои и грабежи караванов и окрестных селений, в том числе и персидских. Они обязывались никогда более не заниматься работорговлей, достойно принимать русских должностных лиц, за надлежащую плату предоставлять охрану и перевозочные средства для караванов купцов разных национальностей и курьеров.

В договоре русское военное командование акцентировало внимание на политическом требовании к туркменам. Согласно пунктам договора жителям Мерва запрещалось принимать посланцев других правительств, кроме русских, что позволяло надеяться на некоторое ослабление активности английских агентов и сведения к минимуму антирусской пропаганды в Закаспийском крае.

С российской стороны были взяты следующие обязательства: «1) не нарушать ни религии, ни обычаев, ни порядка управления, ныне в Мерве существующих; 2) не назначать в Мерве особых русских начальников; 3) не налагать на мервцев никаких податей; 4) оказывать мервским туркменам в русских пределах то же покровительство, которое со стороны русского правительства оказывается подданным бухарского эмира и хивинского хана»[145].

Некоторые из этих условий были положены в основу полномасштабного и полноценного договора между Россией и Мервом после созыва 1 января 1884 г. народного схода (генгеша) с участием всех родовых старшин, обсудившего мервские дела. Несмотря на то, что генерал Скобелев настаивал на военном покорении Мервского оазиса, отмечая, что «решение народного собрания обязательны отдельным членам этой республики лишь настолько, насколько это им выгодно, ибо нет власти, которая заставила бы всех повиноваться»[146], русское правительство, больше склонилось к мирному решению мервского вопроса. Такая позиция обуславливалась прежде всего тем, что инициатива организации и проведения генгеша, исходя из донесений начальника Закаспийской области генерала А. В. Комарова (1830–1904), исходила от самой Гюль-Джемал и членов ее семьи – Махтум-Кули-хана и Мухаммед-Юсуф-хана (вдовы и сыновей Нурберды-хана)[147]. Кроме того, еще до этих событий мервским ханам, приглашенным на коронацию императора Александра III, была продемонстрирована такая мощь российской армии, что ханы сочли свое сопротивление русским совершенно бесполезным.

Прошение о принятии мервцев в подданство России было отвезено в Асхабад четырьмя ханами и 24 старейшинами. Состоявшаяся 31 января 1884 г. в Асхабаде торжественная встреча мервской делегации завершилась принятием присяги «на верность царю». Несмотря на то, что военачальники всячески стремились подчеркнуть, что Мерв подчинился в силу выдвижения боевого отряда к реке Теджен, однако даже официальное заявление, сделанное от имени Александра III генералом Комаровым в Асхабаде и обращенное к мервским старшинам, свидетельствует, что правительство согласилось дать мервцам «гарантии и условия, на которых они отныне вступают в русское подданство»[148].

Условия, данные Мерву, представляли собой своеобразную жалованную грамоту, которая была выдана «снисходя к прошению, поданному четырьмя ханами и двадцатью четырьмя избранными народом старшинами от каждой большой канавы». Так, решение генгеша в представлении царских чиновников превратилось в прошение, «всемилостивейше» одобренное монархом. Однако за верноподданнической формулировкой «условий» обнаруживаются и некоторые требования, выдвинутые туркменами Мерва (см. прилож. 2).

«Условия» состояли из 10 пунктов, шесть из которых (2, 4, 6, 8, 9 и 10) могли включать те пожелания, которые были выдвинуты мервскими представителями, остальные, по-видимому, были составлены российской стороной. В пункте 1 «условий» объявлялось о принятии в российское подданство всех туркмен ответвлений отамыш и тохтамыш, живущих в Мерве и Теджене. Пункт 2 включал заверение в том, что мусульманское вероисповедание туркмен «остается неприкосновенным». При этом указывалось на то, что среди царских подданных «миллионы мусульман» никогда не были притесняемы в отношении религиозных чувств. В пункте 3 устанавливалось занятие Мерва русским отрядом. Пункт 4 наряду с назначением в Мерв русского офицера предусматривал «для общего управления народом» и право ханов заведовать «каждым из четырех племен Мерва». За это им назначалось «приличное содержание». Пункт 5 провозглашал сохранение суда «по вере и обычаям народным», но под общим руководством начальника Мервского округа. Пункты 6 и 7 определяли ответственность за измену, разбой, грабежи и другие уголовные преступления против русских и казенного имущества, запрещали аламанство, торговлю невольниками. Пункт 8 провозглашал равенство туркмен в правах с остальными русскими подданными. В пункте 9 на туркмен налагалась обязанность очистить все колодцы на караванных путях и обеспечить безопасное следование караванов в Хиву и Бухару «как по этим дорогам, так и в Персии и Афганистан до границ Мерва». Последний, 10 пункт гласил, что количество стражников (фераджиев), какое жители Мерва должны выделить для службы при начальнике и ханах, будет установлено впоследствии.

При переговорах с мервскими посланниками наиболее существенным для туркмен оказался вопрос о сохранении их внутреннего политического устройства, т. е. автономии Мерва. Этим требованиям казалось бы отвечало сохранение в руках ханов права «заведования» четырьмя родами Мерва установление судопроизводства «по вере и обычаям народным», т. е. по адату и шариату. Но реализация этой привилегии мервских туркмен в сочетании с другими условиями вступала в противоречие. Так, должность ханов из выборной превратилась в назначаемую с оговоркой: «Порядок замены настоящих ханов определится впоследствии. Но Никто не будет назначен вновь ханом иначе, как по представлению начальника области».

Таким образом, начальнику Мервского округа, фактически передавалась вся власть над Мервом. Даже обещание судить «по вере и обычаям народным» фактически также не могло быть полностью выполненным, поскольку ряд уголовных дел подлежал юрисдикции имперских судов. На это прямо указывал пункт 6: «Виновные в измене, разбое, грабеже и других уголовных преступлениях против русских и казенного имущества судятся и наказываются по русским законам».

Пункт 7 «Условий», посвященный запрету аламанства и работорговли, излагался уклончиво и кратко: «Захват в плен кого бы то ни было и продажа людей на будущее время строго запрещается». Видимо, в данном вопросе правительство шло на смягчение «условий», понимая невозможность его жестко контролировать. Осложнял ситуацию и пункт 9, посвященный безопасности следования караванов «в Персии и Афганистан до границ Мерва». В опубликованном виде это условие возлагало на мервцев обязанность обеспечить безопасность пути караванов в Персию и Афганистан, что выполнить было невозможным. Вероятнее всего, формулировка пункта 9 была намеренно неясной, поскольку в момент составления «условий», согласно позиции акад. М. Н. Тихомирова, было невозможным определить, какие территории, примыкающие к Мервскому оазису, отойдут к России, а какие останутся во владении Ирана и Афганистана[149].

Запрещение аламанства и работорговли на практике привело к безоговорочному преследованию этих явлений на всей территории Закаспийской области. И это среди пунктов выдвинутых условий наиболее прогрессивная сторона деятельности имперской администрации.

Принимая пункты этого документа, царское правительство, прекрасно осознавало то, что после ввода войск в Мерв позиции сторонников войны с Россией будут подорваны до основания, а распоряжение Мервским оазисом перейдет к командованию в Асхабаде. Однако положение в Мерве в первые годы после его мирного присоединения к России значительно отличалось от того, какое сложилось в Ахалтекинском оазисе, где власть военных и гражданских чинов над населением была значительно шире.

Охарактеризовать отношение к российской власти каждого социального слоя Мервского оазиса в своих мемуарах пытался российский дипломат Н. В. Чарыков (1855–1930). Согласно его заключению, все торговое, ремесленное и крестьянское население по отношению к русской власти было настроено доброжелательно. И хотя некое недоверие исходило от мусульманского духовенства, сам главный мулла Мерва, которого Чарыков охарактеризовал как не очень влиятельного человека из-за невысокой религиозности туркмен, был настроен по отношению к русским положительно[150].

Крайняя враждебность наблюдалась со стороны тех мервцев, что жили за счет разбоя (аламана). Но эта проблема была решена принятием аламанщиков Ахала и Мерва на русскую службу. Практически не меняя внешней формы этой деятельности, изменили ее суть и характер с отрицательного на положительный. Самые инициативные из бывших аламанщиков, – писал Чарыков, – стали служить России в рядах конной милиции[151]. Другой же видный специалист по Средней Азии Д. Н. Логофет, пятнадцать лет спустя, характеризуя туркменскую милицию, напишет, что в сущности текинцы со своими сердарами «стали вольным казачеством в Закаспийских степях»[152].

В целом следует отметить, что мирное вхождение русских в Мерв служило примером умелого сочетания не только дипломатической выдержки и такта, военной мощи, но и экономической целесообразности. Так, благодаря расчетливости и организаторским способностям генерала Комарова, это присоединение обошлось казне всего в 240000 руб., то есть по оценке самого генерала, «меньше, чем средней руки дом в Петербурге». Между тем, в пределы Российской империи было включено «около 100000 квадратных верст территорий значительной экономической ценности». Справедливо также подчеркнуть установление здесь в самые короткие сроки безопасности и порядка[153]. Возглавил администрацию Мервского округа один из главных инициаторов мирного присоединения этих земель к Российской империи подполковник М. Алиханов-Аварский (1846–1907).

В международном плане присоединение Мерва к России вызвало новую волну антирусских настроений, выражавшуюся в большом количестве провокационных публикаций, парламентских выступлений, уличных демонстраций. Ситуация в этом оазисе «породила новую головную боль у англичан, названную британским политиком той эпохи, герцогом Аргайлом „мервностью – mervous-ness“ по аналогии с нервозностью „nervousness“»[154]. Опасение, что оккупация Мерва русскими станет началом наступления на Герат, а потом и Индию, отождествило интересы Англии с одним из активных участников конфликта – Афганистаном.

Однако на столь эмоциональном фоне были слышны и разумные голоса государственных деятелей Западной Европы, которые утверждали, что меры по присоединению оазисов вполне обоснованы со стороны России и к числу угроз для Великобритании отнесены быть не могут никоим образом[155].

Так, на прочитанной в британском Королевском Объединенном институте оборонных исследований (Royal United Service Institution) почетным секретарем королевского Азиатского общества А. Кестом лекции было заявлено, что Англия не в силах остановить наступательных походов Российской империи, поскольку «силою обстоятельств Россия вынуждена… идти вперед», пока «не произойдет встреча между русскими и англичанами. Во всяком случае, завоевателям Синда и Пенджаба не годится делать упреки покорителям среднеазиатских ханств и Закаспийского края»[156].

24 апреля 1884 г. посол Великобритании в Петербурге Э. Торнтон сообщил министру иностранных дел России Н. К. Гирсу, что британское правительство готово принять предложения, вынесенные русским правительством на обсуждение в 1882 г. Основное дополнение состояло в требовании размежевания границ на месте с участием афганской стороны.

Министр иностранных дел России 3 мая 1884 г. сообщил о согласии назначить своего комиссара, который вместе с представителем Великобритании мог бы установить границы, удовлетворяющие оба правительства. Афганскому же представителю, не вошедшему в состав комиссии как полноправной стороне, разрешалось присутствовать при работах только в качестве эксперта.

Английское правительство, согласившись с предложением российской стороны, предложило представителям обоих государств встретиться в октябре 1884 г. в Серахсе, на левом берегу реки Герируд (Теджен). При этом Англия настаивала на том, чтобы разграничения были начаты от Герируда в направлении к Хаджа-Салеху на Амударье. Такое требование мотивировалось беспокойством афганского эмира по поводу присоединения Мерва и предполагаемой возможностью дальнейшего продвижения русских войск в направлении Афганистана, что могло быть устранено лишь установлением границы на пространстве между реками Амударьей и Герирудом. Этим «актом» англичане дали понять эмиру, что Лондон помнит интересы Афганистана.

В своем меморандуме от 25 мая 1884 г. английское правительство сообщило, что афганская территория должна простираться до пункта, расположенного вблизи Серахса. Такое заявление английских правящих кругов ясно доказывало наличие неуменьшающихся британских интересов в регионе. Лондон не оставлял надежд, что и после размежевания афганские и туркменские земли послужат площадкой для распространения английского влияния на среднеазиатские окраины Российской империи[157].

Не желая дальнейших осложнений, правительство Российской империи, оказалось вынужденным приступить к работе по разграничению не от Амударьи, а от Герируда. Вместе с тем английскому кабинету было заявлено официально, что все многочисленное туркменское племя сарыков, живущих от Иолотани до пограничных постов Афганистана, должно быть подчинено влиянию русских, а эмир афганский Абдурахман – должен отказаться от всяких претензий на отмеченные территории.

Требование русского правительства, не допускавшего при разграничении разъединения туркмен-сарыков, объяснялось тем, что присоединение Мервского оазиса должно было повлечь за собой дальнейшее продвижение царских войск на юг, вверх по Мургабу, в Иолотанский и Пендинский оазисы, населенные туркменами этого племени. Без занятия этих территорий и сооружения здесь укреплений Мерв и Серахс оставались бы под угрозой нападений и аламанских набегов из соседних провинций Персии и Афганистана.

Напротив, англо-индийское правительство, которое располагало в этот период преобладающим влиянием в Афганистане, добивалось присоединения южной части Туркмении к Афганистану, желая создать здесь свой плацдарм, угрожающий Мерву.

Туркменские племена, соседствующие с Мервским оазисом, были не только ментально тесно связаны с его жителями, но и поскольку ввозили из этого оазиса недостающий им хлеб, всецело экономически зависели от них. Более того, оставшись без поддержки многочисленного населения Мерва, они не могли самостоятельно обезопасить себя от пограничных чиновников-управителей[158]. Этими причинами были вызваны просьбы сарыков Иолотани и других близлежащих районов о принятии их в русское подданство наравне с мервцами.

В апреле 1884 г. жители Иолотанского оазиса добровольно приняли русское подданство. Русский военный инженер и дипломат П. М. Лессар (1851–1905) по этому случаю отмечал: «Видно было, что в Иолотане приходу русских радовались более искренне, чем в Мерве»[159].

Туркмены-сарыки оазиса Пенде (крайний юг современного Марыйского велаята) также не желали признать власть Афганистана. По приказанию эмира Абдурахмана правитель Герата направил против сарыков вооруженный отряд, угнавший у них 20 тыс. баранов. Туркменам было объявлено, что если они не уплатят установленный афганским правительством налог, то стада им возвращены не будут. Но и такие меры не помогли афганским властям «убедить» сарыков. Летом того же 1884 г. к России был присоединен и Пендинский оазис.

Попытка афганских войск при поддержке Британии сохранить свое влияние в Пендинском оазисе посредством вооруженного сопротивления 18 марта 1885 г. была остановлена благодаря победе русских войск у селения Ташкепри[160]. Для решения так называемого «афганского кризиса», вызванного аннексией Южного Туркменистана Россией и столкновением русских и афганских отрядов в Пенде, было заключено мирное соглашение, подписанное в Лондоне 10 сентября 1885 г.[161]

После того как русские владения сомкнулись на востоке с британскими, обозначив современную туркмено-афганскую границу, территория Закаспийской области в основном определилась. Англичане потерпели в туркменских землях крупное политическое поражение и в решающий момент новых колониальных переделов оказались изолированными в этом регионе.

В ходе разграничения территории между Россией и Ираном (соглашения 1869, 1881, 1894 гг.) около ⅔ населения туркменских племен йомудов и гоклен стали подданными иранского шаха. Тем не менее, туркменам по взаимной договоренности властей России и Ирана позволялось кочевать в пределах территории обоих государств. Примерно 9 месяцев туркменские племена пасли свои стада в Закаспийском крае, а после перемещались в Астрабадскую провинцию Ирана на зимовку.

Заботами русских властей для устранения трудностей, с учетом бытовых и хозяйственных связей туркмен, а также чтобы не препятствовать передвижению кочевников, вскоре были созданы переходные пункты в Яглы-Олуме, Койне-Касыре, Кызыл-Имаме, Чатлы, Сангудаге, Гоудане, Каахке, Фирюзе, Хивеабаде и другие.[162]

С 1881 г. началась новая история туркмен. Россия признала неоспоримым право проживания туркмен в оазисах Прикаракумья, их доминирование на большей части Туркменистана без риска быть втянутыми в войны за эту территорию с Ираном, Бухарой и Хивой. Несмотря на то, что административно-политическое деление туркмен между Закаспием, Хивой и Бухарой было сохранено, границы Закаспия с туркменскими районами Хивы, Бухары и Северо-Восточного Ирана были условными. Россия смогла распространить свое влияние также на соседние земли, в том числе на Астрабадскую провинцию Ирана. Здесь в начале XX в. проживало около 100 тыс. туркмен, на 150 тыс. туркмен, живущих в Хивинском ханстве, на 200 тыс. туркмен, подвластных эмиру Бухары[163]. Общее число жителей в Закаспийской области по подсчетам 1885 г. несколько превышало 200 тыс. человек[164].

Несмотря на то, что контроль России над хивинским ханом, считавшим себя с согласия русских «уездным начальником», был особенно сильным[165], часть туркмен хивинского ханства приняла российское подданство, вероятно, не позднее 1885 г. Об этом сообщается в письме представителей эрсаринского племени, живших во владениях Бухарского эмира, с просьбой о российском подданстве[166]. Об этом же свидетельствует и тот факт, что в некоторых городах Закаспийской области (Асхабаде, Красноводске, Мерве) служили хивинские старейшины, назначенные туркестанским генерал-губернатором. Ими составлялись списки туркмен – хивинских подданных, постоянно или временно проживавших в подведомственных им селениях, которым выдавались паспорта[167].

Просьба же туркмен-эрсари о получении русского подданства[168] была отклонена по ряду причин. Во-первых, эрсари, как и все жители Бухарского эмирата, хотя и управлялись эмиром Бухары, но находились под властью России. Во-вторых, у русской власти не было оснований покровительствовать эрсари, поскольку значительная часть этого племени имела привилегии, в сравнении с узбеками. Она находилась на службе у эмира, поддерживала порядок в Керкинском и Чарджуйском бекствах эмирата, освобождалась от некоторых налогов[169].

В 1895 г. в состав Империи вошел Памир, ознаменовав завершение российских завоеваний в Средней Азии. С тех пор Азиатские границы России остались неизменном виде вплоть до 1917 г.

Глава 2
Становление и развитие административно-правового статуса Закаспийского края

В энциклопедическом словаре Брокгауза и Эфрона история возникновения и образования Закаспийской области названа историей развития господства России на восточном берегу Каспийского моря и окончательного водворения русских в Средней Азии[170]. Начиная с 1834 г. – года основания Ново-Александровского укрепления в урочище Кизыл-Таш, в районе залива Кайдак на восточном берегу Каспийского моря по приказанию оренбургского военного губернатора генерала В. А. Перовского вплоть до революционных событий 1917 г., последовательное овладение Российской империей Закаспийским краем продлилось 83 года. За это время закаспийские земли по очереди входили в состав трех генерал-губернаторств (Оренбургского, Кавказского, Туркестанского) и один раз пользовались административной самостоятельностью. Данное обстоятельство позволило нам выделить соответственно четыре периода развития административно-правового статуса этого края: 1) «оренбургский» (1834 – февраль 1870 гг.); 2) «кавказский» (февраль 1870 – февраль 1890 гг.); 3) период «самостоятельности» (февраль 1890 – июль 1899 гг.); 4) «туркестанский» (июль 1899 – октябрь 1917 гг.)[171]. Данная периодизация помогает вычленить все ценное, позитивное, что имело место в прошлом и может с успехом быть использовано в наше время.

2.1. Оренбургский период Закаспийских владений Российской империи

Одним из важнейших событий «оренбургского периода» развития Закаспийского края (1834–1870 гг.) стал перенос в 1846 г. военным губернатором В. А. Обручевым Ново-Александровского укрепления из-за неудобства его расположения на полуостров Мангышлак к Тюб-Караганскому заливу, наиболее защищенному от всех ветров. В июне новое укрепление было названо Новопетровское, снабжено общим для всех российских крепостей флагом[172], а в последствии переименовано в Форт-Александровский. Переименование было вызвано необходимостью внесения более ясного отличия от укрепленного пункта Петровское (будущая Махачкала), находившегося на западном берегу Каспийского моря[173].

Форт-Александровский вскоре вместе с прилегающей к нему территорией образовал Мангышлакское приставство. С этого года Россия прочно утвердилась на восточном побережье Каспийского моря. Сооружение укрепления способствовало развитию торгово-экономических и политических связей России с туркменами и другими народами Средней Азии. К середине XIX столетия некоторые из прикаспийских туркмен наряду с мангышлакскими казахами, добровольно приняли российское подданство[174].

В административном отношении Форт-Александровский с территорией окружающей его состоял в ведении властей сначала Оренбургской губернии, а с 1868 г. – Уральской области Оренбургского генерал-губернаторства.

В этот период стали закладываться основные принципы будущей административной политики в Закаспии, о чем свидетельствуют справки из дел канцелярии Оренбургского генерал-губернатора Н. А. Крыжановского о занятии восточного берега Каспийского моря[175], письма военного министра Милютина Крыжановскому об установлении связей с туркменскими племенами[176] и другие документы[177]. В них, наряду с необходимостью налаживания свободного сообщения от Красноводского залива до Амударьи и учреждения на полуострове Даржа торговой фактории, были высказаны соображения о механизме адаптации к новым социальным условиям туркменских племен Закаспия, которые, как известно, наносили своими набегами немалый вред не только Персии, но и русским коммерческим судам. В документах отмечалось, что главным побуждением к такой разбойничьей жизни у туркмен служила крайняя бедность и невозможность иметь постоянную работу, обеспечивающую существование…[178] С учетом особенностей этих земель предлагалось:

– построить заводы, учредить от острова Ашур до Тюб-Карагана рыболовные промыслы и заняться разработкой минералов;

– наиболее влиятельным ханам платить достойное жалованье, сделать из них что-то вроде приказчиков, предоставив комиссионерства;

– бедных занять трудом, а прочих приучить к торговле, открыв в Красноводском заливе торговые поселения (фактории);

– снискать доверие и дружелюбие у местного населения, воздерживаясь от насильственного установления над ними власти;

– убедить туркмен, что запрещаемые разбои и грабежи повлекут за собой неизбежное наказание виновных[179].

Эти меры, по мнению военного руководства, должны были снять необходимость в строительстве особых укреплений, в снабжении их вооруженными людьми, усиленном конвоировании движущихся караванов в Хиву. Предполагалось, что прямая заинтересованность в развитии торговли в этом крае сможет заставить местное население оберегать учрежденные фактории[180]. После достижения таких результатов планировалось продолжить налаживание отношений с более отдаленными от моря туркменами и другими народами в степях, разделяющих Каспийское море от долины Амударьи. Следует отметить, что главной задачей, которая ставилась перед закаспийской администрацией этого периода, стала не удачная экспедиция и захват новых территорий, а содействие отечественной торговле, привлечение к ней коренного населения, предупреждение всяких столкновений[181].

В «оренбургский период» активно обсуждался вопрос о правовых основаниях разработки нефтяных, серных, соляных приисков, рыбных и других промыслов. Так, Комиссия, учрежденная для рассмотрения предложений предпринимателей П. С. Кокорева и В. А. Савельева о развитии на восточном берегу Каспийского моря торговли и промышленности, в составе Н. Крыжановского, А. Бутовского, П. Торнау, Н. Стремоуха, В. Дандевиля, В. Тернера, К. Гутковского и В. Полторацкого нашла необходимым оставить в неприкосновенности право собственности на земли в руках тех туркмен, кому она принадлежала до занятия территорий Красноводского залива и ближайших к нему островов; предполагалось развитие промышленности в туркменских заливах на основе добровольных сделок с местным населением, создания надлежащих условий для аренды или покупки земли. Для точнейшего же определения порядка свидетельствования актов о сделках русских с туркменами предлагалось предоставить генерал-губернатору оренбургского края, с учетом местных условий, разработать особую инструкцию[182].

Решения этой комиссии, как и многие другие, опровергают сформировавшуюся в исторической литературе советского периода позицию, согласно которой широкие права, данные генерал-губернатору К. П. Кауфману в 1867 г. в Туркестане, а впоследствии и М. Д. Скобелеву в Закаспии на ведение как внутриполитических, так внешнеполитических дел были обусловлены лишь колонизаторскими задачами царского правительства в регионе[183]. Подобные права, как видим, были впервые получены еще Оренбургским генерал-губернатором Н. А. Крыжановским (1865 г.). Они обусловливались желанием центрального правительства оперативно разрешать возникающие проблемы в налаживании мирных отношений с местным населением. При этом действия российской военной администрации в Средней Азии в 1864–1865 гг. наглядно продемонстрировали невозможность эффективного руководства среднеазиатской политикой напрямую из Петербурга[184]. Организация такой деятельности со стороны российской военной администрации в Закаспии особенно ярко проявится во втором, «кавказском периоде» налаживания российско-туркменских отношений.

Следует отметить, что отдаленность Мангышлака от ведения властей Оренбургского генерал-губернаторства, способствовала сохранению на полуострове прежней, «родовой» или так называемой дистаночной системы управления. Во главе образованных в 1866–1867 гг. двух верхней и нижней дистанций стояли преданные Российской империи казахские султаны и бии[185]. Дистанции делились на аулы, возглавляемые выборными старшинами.

Начальники дистанций, а также аульные старшины собирали подати, разбирали мелкие судебные дела, надзирали за поведением населения. Но поскольку дистанции создавались без учета родового деления, это вело к ослаблению управления по родам.

По изданному 21 октября 1868 г. «Временному положению об управлении в степных областях Оренбургского и Западно-Сибирского генерал-губернаторств»[186], полуостров Мангышлак выделился в отдельное Мангышлакское приставство в составе Уральской области Оренбургского генерал-губернаторства[187]. Вся же сеть местного управления была последовательно подчинена приставу в лице военного чиновника. Это стало новым шагом по устранению прежней местной аристократии от власти, ослаблению в жизни местного населения родовых начал и фактическому слиянию Мангышлака с прочими частями России.

Поскольку на территории Мангышлакского приставства проживало значительно больше казахов-адаевцев, нежели прибрежных туркмен, это приставство стало делиться на три казахские (Мангышлакскую, Бузачинскую, Усть-Уртскую) и отдельную Туркменскую волости. Через определенное время в связи с естественным приростом населения, Мангышлакская волость стала делиться на Мангышлакскую и Тюб-Караганскую, а Бузачинская – на 1-ую Бузачинскую и 2-ую Бузачинскую. Распределение жителей по упомянутым административным единицам было неравномерным. В каждой из них насчитывалось от 1100 до 1600 кибиток, а во 2-ой Бузачинской – до 2000[188]. Территория каждой волости определялась естественными границами. На управителей этих волостей возлагались полицейско-административные функции, как и в других областях Оренбургского и Туркестанского генерал-губернаторств.

Коренное население Мангышлакского приставства занималось в основном скотоводством и вело кочевой образ жизни. Однако, наряду с административным центром Фортом-Александровским, здесь еще в 1849 г. государственными крестьянами из Саратовской губернии и казаками Оренбургского войска было основано рыбацкое поселение Николаевское. Именно эти переселенцы положили начало рыбохозяйственному и торговому освоению западных территорий края[189].

После того как в конце 1869 г. кавказскими войсками под командованием полковника Н. Г. Столетова в Муравьевской бухте (Шагадам) было образовано укрепление Красноводск, Россия получила твердую опору на суше южнее Мангышлака. С основанием Красноводска сфера русского влияния значительно расширилась, охватив не только население Мангышлака, но и племена южных йомудов и гоклен. Они давно тяготели к России, видя в ней избавительницу от притеснений Ирана. Их симпатии проявлялись в том, что все русские экспедиции находили проводников среди красноводских, челекенских, гюргенских туркмен, стремившихся быть в дружбе и союзе с Россией. Основание Красноводска упорядочивало плавание на Каспии, укрепляло торговые связи России с Ираном и туркменами. Теперь можно было ожидать, что и Хива проявит большую сговорчивость. Наконец, основание Красноводска открывало новую страницу в истории исследования Туркменистана[190].

16 января 1870 г. Особый комитат по делам, касающимся Каспийского моря, принял решение о военно-административном управлении Красноводском и планах его превращения в опорный пункт проникновения России в Среднюю Азию. Согласно решению было образовано Красноводское управление из пунктов, занятых на берегу Красноводского залива. Второго февраля 1870 г. последовал высочайший указ Александра II: «Нынешний Мангышлакский уезд (или приставство) с Фортом-Александровским, входящие в состав Уральской области Оренбургского генерал-губернаторства отделить от сего последнего так, чтобы граница Оренбургского края шла от залива Мертваго Култука к Аральскому морю по северной окраине Усть-Урта. Уезд этот поставить в прямую зависимость от наместника кавказского»[191].

Таким образом, царским указом Красноводское управление было преобразовано в приставство с подчинением начальнику штаба главнокомандующего Кавказской армией, а Мангышлакское приставство для подавления угрожавшего здесь в это время восстания казахов передавалось из Уральской области Оренбургского генерал-губернаторства в ведение командующего войсками Дагестанской области. Каждое из этих приставств управлялось начальником стоявшего в нем военного отряда. Таким образом, территория восточного побережья Каспийского моря фактически оказалась в управлении двух независимых друг от друга администраций.

Поскольку приставство не являлось общепринятой единицей в системе административного деления Российской империи, его внедрение означало то, что на данной территории, находящейся в зоне погранично-стратегических интересов, устанавливалась военно-полицейская власть[192]. Этот управленческий опыт Россия приобрела еще в период Русско-Кавказской войны (1763–1864 гг.). В 1800 г. Коллегией иностранных дел для управления «замиренными» землями Северного Кавказа был учрежден институт приставов во главе с главными приставом, подчинявшимся Коллегии иностранных дел. Приставам вменялось в обязанность обходительно и вежливо обращаться с населением, добиваться доверия с его стороны; знать права и обычаи каждого из управляемых ими народов. После передачи приставской системы в военное ведомство, к упомянутым выше задачам были добавлены: удержание кочевых и горских народов в повиновении; принятие незамедлительных мер в ситуациях противодействия российской администрации, обеспечение сбора налогов и прочих повинностей. Несмотря на определенные недостатки в деятельности этого института, приставства утверждали авторитет российской власти, обеспечивали необходимый общественный порядок, участвовали в разрешении частноправовых споров при содействии светских и духовных лиц, пользующихся народным доверием. Среди важнейших обязанностей пристава были задержание и препровождение горцев, подозреваемых в совершении тяжких уголовных преступлений, к начальникам укреплений, комендантам военных крепостей для передачи их в военные суды и разбирательства дел по законам Российской империи[193]

Действия приставского управления как прочного инструмента самодержавной власти на восточном берегу Каспия оказались не менее эффективными. Наряду с вышеперечисленными обязанностями, им осуществлялась рекогносцировка красноводского отряда вокруг Балханских гор к берегам Атрека, создавались укрепленные посты в Молла-Кара и Чикишляре, вводились мирными средствами новые порядки среди населения. Должное отношение к его продовольственным и иным нуждам способствовало все большему распространению власти российской администрации среди местных жителей. Однако отсутствие согласованности в действиях двух приставств исключало возможность разрешения целого ряда общих вопросов, таких как: избрание пути для постоянных сношений с азиатскими рынками со стороны Каспийского моря и его охрана; определение места для главного склада в торговле со среднеазиатскими ханствами и Ираном; организация военного содействия операциям в Туркестане в случае каких-либо новых политических осложнений и т. д. Многие эти проблемы были решены в кавказский период становления и развития правового статуса Закаспийских владений Российской империи.

2.2. Закаспийский край в период подчинения кавказской администрации

Несмотря на то что, начиная с февраля 1870 г., весь восточный берег Каспийского моря вступил в ведение Кавказа, ознаменовав начало второго (кавказского) этапа административно-территориального строительства в этом крае, оба приставства, образующие русские владения в Закаспии, не имели прямой связи между собой. Мангышлакское с центром в Форте-Александровском находилось в ведении дагестанского военного губернатора, а Красноводское с центром в Красноводском укреплении подчинялось начальнику штаба главнокомандующего кавказской армией[194]. Для согласованного управления этими территориями Временным положением о военном управлении в Закаспийском крае, утвержденным «в виде опыта» 9 марта 1874 г. и введенным приказом по военному ведомству от 15 марта того же года был создан Закаспийский военный отдел.

В пункте первом Положения устанавливалось, что «Закаспийский край в пределах от Мертвого Култука на юг до реки Атрек и от восточного берега Каспийского моря до западной границы Хивинского ханства составляет в военном и административном отношении Закаспийский военный отдел»[195], подчинявшийся в военном и административном отношении главнокомандующему Кавказской армией[196]. О широте передаваемых полномочий можно судить хотя бы по тому, что право определять, «какой период времени должен быть зачислен за кампанию войскам Закаспийского отдела», совершающим рекогносцировку Атрека и Узбоя в условиях лишений, трудностей, постоянных нападений со стороны воинственного коренного населения, высочайшим повелением было предоставлено Главному кавказскому начальству[197].

Следует отметить, что Атреком и Узбоем рекогносцировочные действия отряда не ограничивались. Поскольку восточные рубежи Закаспийского военного отдела были обозначены неясно: «до западной границы Хивинского ханства», а пределы Хивинского ханства в пустыне оставались неопределенными, к землям, зависевшим от Закаспийского военного отдела, при желании можно было причислить Ахалтекинский и даже Мервский оазисы.

Название этого нового образования носило не совсем привычный для административного деления характер. Закаспийский военный отдел должен был ведать Закаспийской областью, но слово «область» употреблялось во Временном положении только для обозначения территории.

Для разработки системы административного управления в туркменские земли был командирован полковник Генерального штаба, член «Степной» комиссии А. П. Проценко. Центром Отдела стало Красноводское укрепление, которому вместе с Фортом-Александровским было присвоено право города со льготами и преимуществами, допущенными для городских поселений в степных областях Оренбургского и Туркестанского генерал-губернаторства.

В анализируемый период на территории Туркмении впервые вводился административный порядок, регламентировались права и обязанности местного населения. Запрещались продажа в рабство, отсечение рук и другие жестокие наказания. При этом население в основном сохраняло свои обычаи, религию, быт, получало бесплатную медицинскую помощь. Мирные условия жизни в присоединенном крае способствовали постепенному сближению с Россией коренного населения, уставшего от бесчисленных конфликтов с хивинцами, бухарцами, иранцами.

В эти годы было положено начало становлению административных структур региональной власти, активному сотрудничеству традиционных институтов коренного населения и строевых офицеров военного министерства занимающих должности начальников уездов (округов) и приставств.

Управление Закаспийским военным отделом как в военном, так и в административном отношении было сосредоточено в руках начальника, назначаемого на эту должность и увольняемого приказами императора. По военной части он действовал как командующий войсками, расположенными в пределах отдела, а по административной – пользовался правами губернатора. При начальнике отдела имелось управление. Местом пребывания начальника отдела и его управления стал г. Красноводск.

Руководство Закаспийского военного отдела и Ашурадинской (астрабадской) военно-морской базы, находясь в подчинении кавказского наместника, было обязано обо всем докладывать императору, и от него получать указания. В случае необходимости они обращались к местным властям Империи, а начальник военно-морской базы по вопросам, касающимся крейсерства у персидского прибрежья, – в Морское министерство, в русскую миссию и консульство в Персии.

Коммерческий агент, находившийся в непосредственном подчинении Министерства финансов, и взаимодействующий с кавказским, туркестанским, оренбургским и астраханским руководством, русской миссией и консульствами в Персии, доносил обо всем министру финансов и получал от него приказания[198]. Кроме того, в Инструкции агенту Министерства финансов в Красноводске, высочайше одобренной 24 апреля 1870 г. имелось предписание. Для содействия развитию торговли во вновь занятых пунктах на восточном берегу Каспийского моря и для привлечения к торговле туркмен необходимо: «разбирать споры… заверять акты, пресекать контрабанду, взыскивать таможенные пошлины и собирать сведения о местных условиях и производительных силах края»[199].

Деятельность органов управления на этом этапе регламентировалась циркулярами и распоряжениями генерал-губернатора (Кавказского наместника) и начальника Закаспийского военного отдела, «Временными правилами об общественном управлении для аульных обществ и слобод» 1870, 1879 гг.[200], «Временным положением об управлении Закаспийским краем» 1874 г.[201], которые касались устройства казахов Мангышлакского приставства, но не распространялись вначале на туркмен Красноводского приставства из-за отсутствия у них русского подданства. Внедрение нового административного устройства среди населения территорий, условно входящих в состав Красноводского приставства, предусматривалось осуществить по мере их фактического подчинения российской власти.

Коренное же население, принявшее российское подданство, стало делиться по «Временному положению» на волости и административные аулы. Распределение кочевников по волостям и аулам предусматривалось производить, сообразуясь с местными удобствами для управления населением, порядком кочевания или пользования земельными угодьями, а где необходимо и с родовым его делением.

Поскольку «Временное положение» не определяло границ Закаспийского военного отдела к юго-востоку, инициируя тем самым военные власти, в 1877 г. боевой отряд занял Кизил-Арват – крайний северо-западный пункт Ахал-Текинского оазиса. Однако из-за трудностей, связанных, прежде всего, с продовольствием и водой был вынужден в том же году оставить этот пункт и вернуться в Красноводск.

К осени 1878 г. русские войска окончательно утвердились на Атреке до пределов Кара-Кала и занялись устройством укрепленных пунктов в Чате – при впадении реки Сумбар в реку Атрек и Чикишляре – при морском посту. Начальники укреплений, командуя находящимися в них войсками, одновременно вели наблюдение за окрестным оседлым и кочевым населением.

Рапортом от 15 апреля 1879 г. начальник Закаспийского военного отдела доносил командующему Кавказской армией, что им в составе отдела учреждены в виде временной меры приставства в Чате и Чикишляре. В том же месяце начальником была получена депеша об утверждении этих приставств с одновременным указанием о подчинении населения имперской власти[202]. Так в результате распространения и утверждения этой власти мирным путем завершилось образование Закаспийского военного отдела в составе четырех приставств – важный этап в установлении здесь нового административно-территориального устройства. Закаспийский военный отдел стал опорным пунктом проникновения вглубь Закаспия и, прежде всего, завоевания Ахалтекинского оазиса, население которого не признавало русскую власть. Без занятия этой позиции Кавказ и Туркестан были бы разъединены, а остающийся между ними промежуток стал бы объектом скорейшего столкновения интересов России и Англии[203].

После завоевания в вначале 1881 г. Ахалтекинского оазиса – территории от Кизыл-Арвата до Гяурса равной 28 тыс. квадратных верст[204], высочайшим указом Александра III от 6 мая 1881 г. было объявлено об образовании Закаспийской области из земель туркменов текинского рода и Закаспийского военного отдела[205]. Полная экономическая неразвитость и неустройство Области во всех отношениях, неопределенность ее пределов с Туркестанским генерал-губернаторством, вызвали необходимость также подчинить ее ведению администрации Кавказа. Объяснение этому можно найти, прежде всего, в том, что именно с Кавказа Область получила основную часть войск, и именно с Кавказа ей скорее и удобнее могла бы и впредь оказываться поддержка самого боеспособного военного формирования. Но были и иные причины, связанные с необходимостью оперативного воздействия со стороны богатого войсками и вооружением Кавказа через восточный берег Каспийского моря на среднеазиатские ханства и заинтересованную в них Англию.

С присоединением Ахалтекинского оазиса к России на «землях текинского рода» вскоре последовало внедрение нового административно-территориального порядка. Первоначально оазис находился в непосредственном ведении командующего экспедиционными войсками в качестве отдельной административно-территориальной единицы. Это было вызвано тем, что утверждение «спокойствия» на этой, только что присоединенной территории, было невозможно обеспечить со стороны руководства Закаспийского военного отдела, находящегося в Красноводске.

27 января 1881 г. был назначен заведующий населением Ахалтекинского оазиса с подчинением его командующему экспедиционными войсками. Управление заведующего находилось сначала в Геок-Тепе, а затем было перенесено в Асхабад. Это управление стало заниматься водворением покорившегося населения с выдачей ему билетов на свободное проживание в избираемых местах, назначением старшин в каждое селение, организацией рассмотрения жалоб и споров среди населения и т. д. Несмотря на то, что населению было объявлено, что порядок разбора споров остается в прежнем виде, в особо важных случаях предписывалось обращаться не к хану, а к царскому начальнику[206]. Таким образом, покоренные ханы Ахала постепенно смещались от прежнего положения «правителей».

В июле 1882 г. было утверждено «Временное положение об управлении Закаспийской областью», которое затем в 1890 г. было пересмотрено. Выделяя главное в этих проектах, отметим, что в отличие от туркестанских положений, нормативные акты по управлению закаспийскими землями наиболее предметно определяли права и обязанности всей администрации края, как военной, так и местной, а также особый правовой статус туркменского населения в составе Российской империи. Из этого следовал отказ от навязывания общероссийских законодательных норм. Представители патриархальной знати, как подданные цивилизованного государства, уравнивались перед законом со своими соплеменниками и прочим населением.

Существенно отличалась позиция российской военной администрации и в отношении традиционных институтов власти населения. Она стремилась не только использовать в своей деятельности вековые обычаи туркмен, но и предусматривала их систематизацию. Это привело к тому, что система управления в Закаспийской области органично впитала в себя как правовые нормы коренных жителей, так и отдельные элементы административного устройства Российской империи[207].

Местное управление русским населением, пока еще малочисленным, представленным в основном семьями чиновников здешней администрации, купцами, рабочими рыбных промыслов, сосредоточенных в Форте-Александровском, Красноводске, рыбацких поселках на островах и полуостровах Каспия, осуществлялось на основании общеимперских законов.

Несколько иначе, чем в Туркестанском генерал-губернаторстве осуществлялся процесс формирования законодательных основ управления Закаспийской областью. Определяя жизнеспособность принципов, лежащих в основе тех или иных нормативных документов, военное руководство выносило основные положения нормативных актов на предварительное обсуждение местного населения посредством распространения прокламаций, привлечения на свою сторону влиятельных ханов и старшин[208]. При этом центральные власти не только учитывали особые условия добровольного вхождения отдельных туркменских племен в состав России, идя им на политические уступки (Мерв, Теджен[209]), но и при обсуждении проектов управления Закаспийской областью охотно соглашались на расширение ее правового статуса, чего не скажешь в отношении Туркестанского генерал-губернаторства, ограниченного компетенцией многих министерств и ведомств.

Подобная деятельность правительственных органов в Закаспийском крае объяснялась не только степенью того сопротивления, которое в недалеком прошлом оказывали российским войскам некоторые туркменские племена. Сказывалось административное подчинение края Кавказскому военному округу. Во-первых, руководство Кавказа, накопило немалый опыт управления подвластными народами. Во-вторых, высокий статус наместничества позволял проводить здесь более самостоятельный курс, нежели в Туркестане[210], решать все вопросы, которые не требовали издания новых законов, определять к службе, перемещать и увольнять чиновников, производить в чины, награждать, назначать им пенсии (за исключением чинов Госконтроля, Госбанка и судебного ведомства). В-третьих, на посту кавказского наместника, равно как и главнокомандующего с 1862 по 1881 гг., находился великий князь Михаил Николаевич – младший брат императора Александра II.

Эти обстоятельства придавали руководству Закаспийской области совершенно особый статус среди коллег иных областей в Центральной Азии. Более того, начиная с 1884 г., кавказское руководство предоставило начальству Закаспийской области почти во всех делах фактическую самостоятельность[211].

Следуя неуклонно главному правилу – не вторгаться в сферу внутренней жизни туркмен, администрация Закаспия предприняла первые шаги по организации местных судов и установлению возможно однообразных правил судопроизводства для всех туркменских племен. Это вменялось в обязанность администрации Приказом по Военному ведомству 1882 г. за № 206 (Временное положение об управлении области). К такому выводу можно также прийти исходя из следующей формулировки: «уездные начальники следят, чтобы суд и расправа у туземцев отправлялись по установленным для сего правилам»[212].

Не считая нужным вводить какие-либо новые правила, администрация приняла за основание к устройству туркменских народных судов §§ 40 и 44 Приказа по Военному ведомству 1874 года № 95. При этом ставилась задача создать такой суд, который не противоречил бы требованиям российской администрации и соответствовал народным формам судопроизводства[213].

Несмотря на то, что Временным положением 1874 г. устанавливался народный суд для казахского населения, вследствие типовой схожести казахского суда с туркменским маслахатом, стало возможным §§ 40 и 44 данного приказа применить и ко вновь покоренным туркменам. Эти суды приняли за общее правило не брать к производству тех дел, что возникли до занятия края русскими.

С начала образования Закаспийской области (6 (18 мая) 1881 г.), Область стала делиться на Ахалтекинский округ, Красноводское и Мангышлакское приставства[214]. Мангышлакское приставство осталось в неизменном виде, т. е. в таком, в каком оно было в составе бывшего Закаспийского военного отдала. В Красноводское (несколько раньше) вошли территории и население бывших Красноводского, Чикишлярского и Чатского приставств, о. Челекен вместе с другими островами и земли по Атреку. Ахалтекинский округ объединил земли и население Ахалтекинского оазиса от Кизил-Арвата до аула Гяурс.

Новое деление привело к образованию белее укрупненных административно-территориальных единиц в составе Закаспийского края. В 1882 г. округ и приставства были преобразованы в уезды, существовавшие тогда по всей России. Через два года были образованы два округа: Мервский (делившийся на Иолотанское и Серахское приставства) и Тедженский. В 1885 г. в Мервском округе образовалось Пендинское приставство, а еще через год в Ахалтекинском уезде – Атекское приставство[215].

В Иолотанском, Серахском и Пендинском оазисах некоторое время сохранялась власть ханов. Им принадлежало автономное право требовать от аульных старшин и народа исполнения их приказаний, касающихся воды и земли, разбирать мелкие жалобы и случаи нарушения общественного порядка. Все приказания и распоряжения, полученные как от вышестоящего руководства, так и собственные, приставы должны были передавать населению только через посредство ханов и без крайней необходимости не изменять их решений[216].

На месте мертвой пустыни, образованной в 90-х годах XVIII в., когда бухарским эмиром была разрушена Султанбентская плотина, было учреждено Мургабское государево имение, вошедшее в состав Мервского округа в 1887 г. Мургабское имение с его новейшим ирригационным сооружением должно было стать образцом искусственного орошения для других областей Средней Азии, примером правильного хлопководства, принести местному населению значительные заработки. Через десять лет это имение выделилось в самостоятельную административную единицу[217], и стало управляться особым байрамалийским приставом, подчиненным в административном отношении начальнику Области. Байрамалийский пристав пользовался правами равными с начальниками округов (уездов)[218].

Таким образом, в конце «кавказского периода» территория Закаспийской области определялась в полной мере. Она граничила на севере с Гурьевским и Темирским уездами Уральской области, на северо-востоке и востоке – с Аральским морем, Хивинским ханством и Бухарским эмиратом, на юге и юго-востоке – с Афганистаном и Персией, на западе – на всем протяжении омывалась Каспийским морем.

В 1888 г. Комитетом министров было принято решение, высочайше утвержденное 4 марта того же года, об отделении Закаспийской области от Кавказского военного округа[219]. Осуществление в дальнейшем сношений начальника Закаспийской области с теми или иными министерствами через Кавказское руководство правительство посчитало неэффективным. Кроме того, обширность территории, необходимость специального наблюдения за границами и населением области, разбросанность местных военных сил и учреждений, дальность и затруднительность внутренних коммуникаций и другие вопросы, требовавшие непосредственных и быстрых сношений местной администрации с центральным правительством, обусловили выделение Закаспийской области в отдельный административный и военный регион с прямым подчинением военному министерству.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Федеральный закон «О ратификации Договора о дружбе и сотрудничестве между Российской Федерацией и Туркменистаном» от 9 нояб. 2002 г. № 135-ФЗ (действующая редакция, 2016) // СЗ РФ. 11 нояб. 2002 г. № 45. Ст. 4437.

Вернуться

2

См.: The National Security Strategy of The United States of America. March 2006 // The White House, Washington.

Вернуться

3

Согласно специальной резолюции Генеральной Ассамблеи ООН, за Туркменистаном с 1995 г. закреплен статус нейтрального государства. Принципы нейтралитета закреплены в ст. 6 Конституции Туркменистана. См.: Конституция Туркменистана (принята XIV сессией Верховного Совета (Меджлиса) Туркменистана XII созыва) // Национальная газета. 1992.

Вернуться

4

[Электронный ресурс] URL: http://www.chrono-tm.org/2017/03/uroven-bezrabotitsyi-v-turkmenistane-dostigaet-60-radio-azatlyik/ (дата обращения 20.07.2017).

Вернуться

5

См.: Новоселов С. В. От «отца всех туркмен» до «покровителя» – что изменилось? // Каспийский регион: политика, экономика, культура. 2015. № 1(42). С. 240.

Вернуться

6

Именной, данный Сенату «О присоединении к Империи занятой нашими войсками территории туркменов текинского рода и об образовании из нее и земель Закаспийского военного отдела области Закаспийской, со включением оной в состав Кавказского военного округа». 6 мая 1881 г. ПСЗРИ-3. Т. 1 (1 марта – 31 декабря 1881). СПБ, 1885. № 142.

Вернуться

7

РГВИА. Ф. Гл. штаба. Азиатская часть. Д. 178. Л. 28.

Вернуться

8

См.: Карпов Г. И. Родоплеменной состав туркмен: рукопись дис. … канд. истор. наук // Библ. им. А. М. Горького, МГУ, 1942. С. 167–169.

Вернуться

9

Народы средней Азии и Казахстана / под ред. С. П. Толстова. М: Изд-во Академии наук СССР, 1962–1963. Т. 2. С. 18–19.

Вернуться

10

См.: Первая Всеобщая перепись населения Российской империи 1897 года. (Губернские итоги). СПб., 1903–1905; Турчанинов Н. В. Население Азиатской России. Статистический очерк // Азиатская Россия. СПб., 1914. Т. 1. С. 79.

Вернуться

11

Корнеев В. В. Деятельность органов военного управления Российской империи по государственному строительству в Центрально-Азиатском регионе: дис. … канд. истор. наук. М., 2000. С. 34.

Вернуться

12

Каррыев А., Мошкова В. Г., Насонов А. Н., Якубовский А. Ю. Очерки из истории туркменского народа и Туркменистана в VIII–XIX вв. / Под ред. члена-корр. АН СССР А. Ю. Якубовского. Ашхабад, 1954. С. 63.

Вернуться

13

Присоединение Туркмении к России: сб. архивных документов / под ред. к. ю. н. А. Ильясова. Ашхабад: Академия наук Туркменской ССР, 1960. С. 4.

Вернуться

14

Дурдыев М., Кадыров Ш. Туркмены мира. Историко-демографический обзор. Ашхабад: Харп, 1991. С. 38

Вернуться

15

Гундогдыев О. Прошлое туркмен / под общ. ред. проф. А. Джикиева. М.: Интерстамо, 1998. С. 174.

Вернуться

16

См.: Именной, данный правящему должность генерал-губернатора саратовского и кавказского Потемкину «Об устройствах Кавказской губернии и области Астраханской». 9 мая 1785 г. // ПСЗРИ-1. Т. 22 (1784–1788). СПб., 1830. № 16194. С. 390. П. 13.

Вернуться

17

См.: ПСЗРИ-1. Т. 27 (1802–1803). СПб, 1830. № 20271. С. 145.

Вернуться

18

См.: Именной, данный Сенату «О назначении земель калмыкам и другим кочующим народам в губерниях Астраханской и Кавказской». 19 мая 1806 г. // ПСЗРИ-1. Т. 29. 1806–1807. СПб, 1830. № 22135. С. 283–309.

Вернуться

19

Гундогдыев О. Указ. соч. С. 174.

Вернуться

20

Высочайше утвержденное положение Комитета министров «О совершении над преступниками из туркменцев, осужденными к ссылке в Сибирь и освобожденными от телесного наказания по всемилостившему манифесту, ввиду их единоземцев всего обряда, при наказании установленного». 26 марта 1827 г. // ПСЗРИ-2. Т. 2. 1827. № 990. С. 313–316.

Вернуться

21

Высочайше утвержденная инструкция Главному приставу при кочующих в Астраханской губернии кабардинцах, трухменцах, нагайцах, абазинцах и прочих народах. 19 мая 1802 г. // ПСЗРИ-1. Т. 27. 1802–1803. СПб., 1830. С. 144–145.

Вернуться

22

См.: Именной «Об отдаче в арестантские роты хивинцев и других азиатцев, прорывающихся в пределы наши для грабежа» // 6 августа 1848 г. ПСЗРИ-1. Т. 23 (1848). Ч 1. СПб., 1849. № 22487. С. 509.

Вернуться

23

Русско-туркменские отношения в XVIII–XIX вв. (до присоединения Туркмении к России): сб. архивных документов. Ашхабад: Издательство Академии наук Туркменской ССР, 1963. С. 68–69.

Вернуться

24

Журнал капитана В. Копытовского // Красный архив. 1939. Т. 2. С. 220–237.

Вернуться

25

Там же. С. 74.

Вернуться

26

РГАВМФ. Ф. 212. Оп. 3. Д. 5. Л. 39–40.

Вернуться

27

АВПРИ. Ф. Трухменские дела. 1745. Оп. 133/1. Д. 3. Л. 2–2 об., 10–11, 55–56.

Вернуться

28

Русско-туркменские отношения… С.109.

Вернуться

29

Там же. С. 109–112.

Вернуться

30

АВПРИ. Ф. Гл. архив I–8, 1801. Д. 2. Л. 21–23, 92–93, 154–155.

Вернуться

31

Высочайшая грамота «О принятии трухменского народа в подданство России и об утверждении управляющего сим народом Пиргали султана ханом». 9 мая 1802 г. // ПСЗРИ-1. Т. 27. 1802–1803. СПб, 1830. № 20260. С. 137–140.

Вернуться

32

Русско-туркменские отношения. С. 151.

Вернуться

33

Там же. 152.

Вернуться

34

Грамота, данная трухменским абдальского отделения старшинам и народу, обитающему при Мангышлаке «О всемилостивейшем принятии их в покровительство его императорского величества». 16 апреля 1803 г. // ПСЗРИ-1. Т. 27. 1802–1803. СПб., 1830. № 20714. С. 542–543.

Вернуться

35

Именной, данный астраханскому гражданскому губернатору князю Тенишеву «О дозволении трухменцам из Мангышлака, принятым в российское подданство, покупать потребное количество для продовольствия их хлеба в Астрахани по вольным ценам». 30 июля 1803 г. // ПСЗРИ-3. Т. 27. 1802–1803. СПб., 1830. № 20871. С. 808–809.

Вернуться

36

Русско-туркменские отношения. С. 195.

Вернуться

37

РГВИА. Ф. 483. ВУА (коллекция). Оп. 1. Д. 147. Л. 158–159.

Вернуться

38

Аннанепесов М. Укрепление русско-туркменских взаимоотношений в XVIII–XIX вв. С. 136–138.

Вернуться

39

Веселовский Н. И. Очерк историко-географических сведений о Хивинском ханстве от древнейших времен до настоящаго. Спб., 1877. С. 283.

Вернуться

40

Русско-туркменские отношения… С. 195–196.

Вернуться

41

Записки Н. Н. Муравьева-Карского // Русский архив. 1888. № 11. С. 399–400.

Вернуться

42

Внешняя политика России XIX – начала XX в. Т. 1 (IX). М., 1974. С. 125.

Вернуться

43

Там же. Т. 2. (X). М., 1976. С. 226.

Вернуться

44

АВПРИ. Ф. Главный архив II-18, 1819–1869. Оп. 8. Д. 1. Л. 52–54.

Вернуться

45

Русско-туркменские отношения… С. 229–231.

Вернуться

46

АВПРИ. Ф. Главный архив I-9, 1836–1864 гг. Д. 5. Л. 25–26.

Вернуться

47

Русско-туркменские отношения. С. 255–263.

Вернуться

48

Аннанепесов М. Укрепление русско-туркменских взаимоотношений в XVIII–XIX вв. / ответ. ред. А. А. Росляков. Ашхабад, 1982. С. 171

Вернуться

49

Материалы к истории персидской войны 1826–1828 гг. // Кавказский сборник. Тифлис, 1908. Т. 27. С. 219.

Вернуться

50

Под стягом России: сб. архивных документов. М., 1992. С. 317.

Вернуться

51

Симонич И. О. Воспоминания полномочного министра. 1832–1838 гг. М., 1967. С. 43.

Вернуться

52

Цит. по: Аннанепесов М. Указ. соч. С. 188.

Вернуться

53

Русско-туркменские отношения… С. 291–310.

Вернуться

54

Бларамберг И. Ф. Топографическое и статистическое описание берега Каспийского моря от Астрабада до мыса Тюб-Караган // ЗИРГО, 1850. Кн. 4. С. 104.

Вернуться

55

Русско-туркменские отношения. С. 306.

Вернуться

56

Там же.

Вернуться

57

Путешествия Г. С. Карелина по Каспийскому морю. Т. 10. С. 291–292.

Вернуться

58

Аннанепесов М. Укрепление русско-туркменских взаимоотношений в XVIII–XIX вв. С. 187–188.

Вернуться

59

Симонич И. О. Воспоминания полномочного министра, 1832–1838 гг. С. 108–109.

Вернуться

60

АВПРИ. Ф. Главный архив I-9, 1832–1848 гг. Д. 12. Л. 51 об.

Вернуться

61

Там же. Л.52.

Вернуться

62

ГАОО. Ф. 6. Оп.10. Д. 4778. Л. 28.

Вернуться

63

Русско-туркменские отношения… С. 365–367, 482–487.

Вернуться

64

Военная энциклопедия: в 18 т. / под ред. В. Ф. Новицкого и др. СПб.: Т-во И. Д. Сытина. 1911–1915. Т. 10. С. 231.

Вернуться

65

Русско-туркменские отношения… С. 431–432.

Вернуться

66

Там же. С. 431–433.

Вернуться

67

История Туркменской ССР… Т. 1. Кн. 2. С. 104.

Вернуться

68

Галкин М. Н. Журнал экспедиции. С. 117 // АВПРИ. Ф. Главный архив I-9. Оп. 8.

Вернуться

69

Русско-туркменские отношения… С. 522, 530.

Вернуться

70

Название колодцев, у которых построен Красноводск.

Вернуться

71

Терентьев М. А. Завоевание Средней Азии. Т. 1–3. СПб., 1903. Т. 2. С.46.

Вернуться

72

АВПРИ. Ф. Главный архив I-9. Оп. 8. 1837–1843. Д. 12. Л. 49.

Вернуться

73

Русско-туркменские отношения… С. 454–455.

Вернуться

74

РГВИА. Ф. ВУА. Д. 18297. Л. 2–4.

Вернуться

75

Русско-туркменские отношения… С. 458–461.

Вернуться

76

Аннанепесов М. Укрепление русско-туркменских взаимоотношений в XVIII–XIX вв. С. 244.

Вернуться

77

АВПРИ. Ф. Главный архив I-9. Оп. 8. Д. 1858–1860. Д. 12. Л. 23–32.

Вернуться

78

Русско-туркменские отношения… С. 475.

Вернуться

79

Там же. С. 492–493.

Вернуться

80

Там же. С. 507.

Вернуться

81

Там же. С. 508–510.

Вернуться

82

Кокандское ханство окончательно упраздняется в 1876 г., после подавления очередного антирусского восстания. В этом же году из ханства образуется особая Ферганская область.

Вернуться

83

См.: Именной, объявленный Сенату Военным министром, распубликованный 2 марта «Об образовании Туркестанской области». 12 февраля 1865 г. // ПСЗРИ – 2-е. Т. 40. Отд. 1. 1865. СПб., 1867, № 41792.

Вернуться

84

ПСЗРИ-2. Т. 42 (1867). Отд. 1. СПб., 1871. № 44831.

Вернуться

85

Присоединение Туркмении к России. Док. № 1, 4, 7, 10 и др.

Вернуться

86

Внутреннее обозрение // Вестник Европы. 1873. Т. 6. Кн. 1. С. 361.

Вернуться

87

Батунский М. А. Россия и ислам: в 3 т. М., 2003. Т. 2. С. 387.

Вернуться

88

История Туркменской ССР. Т. 1. Кн. 2. С. 122.

Вернуться

89

Тихомиров М. Н. Присоединение Мерва к России. С. 36.

Вернуться

90

Куропаткин А. Туркмения и туркмены. С. 45–46.

Вернуться

91

Тихомиров М. Н. Присоединение Мерва к России. С. 37.

Вернуться

92

Гродеков Н. И. Война в Туркмении. Т. 3. С. 139–140.

Вернуться

93

Цит. по: Кнорринг Н. Н. Белый генерал. М., 1992. С. 153–154.

Вернуться

94

Присоединение Туркмении к России. С. 190, 486.

Вернуться

95

Там же. С. 191.

Вернуться

96

Кулиев О. Административно-территориальное устройство Туркменистана (начало XX в. – 1980 г.) / отв. ред. А. В. Головкин, В. А. Кадыров. Ашхабад: Ылым, 1989. С. 12.

Вернуться

97

История внешней политики России. Вторая половина XIX в. / под ред. В. М. Хевролиной. М., 1997. С. 121.

Вернуться

98

РГВИА. ВУА. Д. 69279 (2); РГВИА. ВУА. Д. 6927 (2).

Вернуться

99

ПСЗРИ-2. Т. 54 (1879-18 февраля 1880). Отд. 1. СПб., 1881. № 59432. С. 174.

Вернуться

100

ЦГИА. Ф. 1. Д. 213. Л. 160–181; Алиханов-Аварский М. Закаспийские воспоминания, 1881–1885 // Вестник Европы. 1904. № 5. Сентябрь. СПб.

Вернуться

101

Гундогдыев О. Туркменистан глазами европейских авторов XIX – начала XX в. Хрестоматийный сборник. Ашгабат. 2008. С. 29–31.

Вернуться

102

История внешней политики России. Вторая половина XIX в… С. 122.

Вернуться

103

Там же. С. 124.

Вернуться

104

См.: Гродеков Н. И. Война в Туркмении. Т. 3. С. 68.

Вернуться

105

Там же. Т.1. Прил. С. 67–68.

Вернуться

106

Варсонофьев В. В. Теория и практика национальной политики в русской армии // Этносоциум. 2015. № 8 (86). Ч. 1. С. 44.

Вернуться

107

РГА ВМФ. Фонд адмирала Ф. В. Дубасова. Ф. 9. Оп. 1. Ед. хр. 1057.

Вернуться

108

Гродеков Н. И. Война в Туркмении. Т.3. С. 123.

Вернуться

109

Лисицына Н. Н. Закаспийский край в англо-русских отношениях (1880-е – 1907 г.): дис. … канд. истор. наук. М., 2006. С. 89.

Вернуться

110

Туркестанский край: сб. мат-лов для истории его завоевания / собрал п-к А. Г. Серебренников. Ташкент, 1912–1916. Т. 8. С. 148.

Вернуться

111

Там же. С. 149.

Вернуться

112

Там же. С. 143.

Вернуться

113

Приказы генерала М. Д. Скобелева (1876–1882) / под ред. А. Н. Маслова. СПб.: Тип. Суворина. 1882. С. 117.

Вернуться

114

ПСЗРИ-2. Т. 55 (19 февраля 1880-28 февраля 1881). Ч. 1. СПб., 1884. № 61881. С. 924.

Вернуться

115

Гродеков Н. И. Указ. соч. Т. 4. С. 12.

Вернуться

116

Письмо Скобелева к Петрусевичу 23 нояб. 1880 г. // Гродеков Н. И. Война в Туркмении. Т. 3. С.121.

Вернуться

117

Маслов А. Н. Завоевание Ахал-Теке. Очерки из последней экспедиции Скобелева: мат-лы для топографии и характеристики Скобелева. СПб., 1887. С. 149.

Вернуться

118

См.: Гродеков Н. И. Указ. соч. Т. 3. С. 160.

Вернуться

119

РГВИА ВУА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 6940. Л. 5.

Вернуться

120

Предписания генерала Скобелева полковнику Козелкову 20 дек. 1880 г. № 8642 // Гродеков Н. И. Война в Туркмении. Т. 3. С. 186.

Вернуться

121

Присоединение Туркмении к России. Док. 264.

Вернуться

122

Гродеков Н. И. Указ. соч. Т. 4. С. 5.

Вернуться

123

Шайкин В. И. Четыре награды за храбрость: исторический очерк. Рязань, 2013. С. 130.

Вернуться

124

Цит. по: Маслов А. Н. Завоевание Ахал-Теке. С. 170–171.

Вернуться

125

Там же. С. 178–179.

Вернуться

126

Приказы генерала М. Д. Скобелева (1876–1882). С.134.

Вернуться

127

Шайкин В. И. Указ. соч. С. 96.

Вернуться

128

Скобелев М. Д. Слово белого генерала. Слово современников. Слово потомков. М.: Русский миръ, 2000. С. 90.

Вернуться

129

Гродеков Н. И. Война в Туркмении. Т. 4. С. 21.

Вернуться

130

Тихомиров М. Н. Присоединение Мерва к России. М., 1960. С. 62.

Вернуться

131

Попов В. В. Государственная национальная политика России в XIX веке (военно-исторический аспект на материалах Закавказья, Сев. Кавказа и Средней Азии): дис. … д-ра истор. наук. М., 1997. С. 43.

Вернуться

132

Гродеков Н. И. Указ. соч. Т. 4. С. 27.

Вернуться

133

Не обозначив размер контрибуции, Скобелев, во-первых, оставил за собой право ее потребовать, во-вторых, усилил русское влияние в Ахалтекинском оазисе.

Вернуться

134

Там же. С. 25.

Вернуться

135

Присоединение Туркмении к России. Док. № 333, 343, 344, 345 и др.

Вернуться

136

Тихомиров М. Н. Присоединение Мерва к России. С. 88.

Вернуться

137

РГВИА ВУА. Д. № 580/с. Л. 119–123; Мартиросов С. З. Из истории англо-русского соперничества в Средней Азии в связи с присоединением Туркмении к России. Ашхабад, 1966. С.21.

Вернуться

138

Текст конвенции 9 дек. 1881 г. напечатан также в кн. Н. И. Гродекова «Война в Туркмении». Т. 4. С. 107–111.

Вернуться

139

Тихомиров М. Н. Указ. соч. С. 65.

Вернуться

140

Литвинов П. П. Государство и ислам в Русском Туркестане (1885–1917) (по архивным материалам). Елец, 1998. С. 58.

Вернуться

141

Юлдашбаева Ф. Х. Колониальная политика английского империализма в Афганистане и Средней Азии в последнюю четверть XIX в. // Труды Среднеаз. гос. ун-та им. В. И. Ленина. Вып. 94. Кн. 14. Ташкент, 1957. С. 82.

Вернуться

142

См.: Тихомиров М. Н. Указ. соч. С. 71.

Вернуться

143

Присоединение Туркмении к России. Д. № 333, 343, 344, 345 и др.

Вернуться

144

Там же. Д. № 323.

Вернуться

145

ЦГАТ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 5130.

Вернуться

146

Россия и Туркмения в XIX в. С. 198.

Вернуться

147

Вестник Европы. 1904. Сент. С. 111.

Вернуться

148

См.: Пален К. К. Отчет по ревизии Туркестанского края. СПб. 1910. Т. 13. С. 324.

Вернуться

149

См.: Тихомиров М. Н. Присоединение Мерва к России. С. 74–77.

Вернуться

150

Сharykow N. V. Glimpses of High Politics. Р. 171.

Вернуться

151

Там же. С. 184.

Вернуться

152

Логофет Д. Н. На границах Средней Азии. Путевые очерки в 3х кн. Кн. 1. Персидская граница. СПб.: Издание В. Березовского, 1909. С. 105.

Вернуться

153

Чарыков Н. В. Мирное завоевание Мерва (из воспоминаний о походе генерала А. В. Комарова в 1885 г.) // Исторический вестник. 1914. № 11.

Вернуться

154

Риштия С. К. Афганистан в XIX веке. М., 1958. С. 370.

Вернуться

155

Лисицына Н. Н. Закаспийский край в англо-русских отношениях… С. 87.

Вернуться

156

РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Дела за 1884 г. Д. № 4. Л. 4–5.

Вернуться

157

Hopkirk P. The Great Game: On Secret Service in High Asia. Oxford: Oxford University Press, 2001. Р. 78–79.

Вернуться

158

История Туркменской ССР. Т. 1. Кн. 2. С. 136.

Вернуться

159

Лессар П. М. Юго-Западная Туркмения (земли сарыков и салоров). СПб, 1885. С. 12.

Вернуться

160

Рапорт Комарова от 30 марта 1885 г. // Афганское разграничение. Ч. II. С. 287–305.

Вернуться

161

См.: Сборник договоров России с другими государствами. 1856–1917. М.: Гос. изд-во полит. лит., 1952. С. 264–266.

Вернуться

162

ЦГАТ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 8256. Л. 32, 37.

Вернуться

163

Карпыч В. Из истории возникновения ТССР // Туркменоведение. № 10–11. Октябрь – ноябрь. 1928. С. 37–52.

Вернуться

164

Тихомиров М. Н. Указ. соч. С. 172.

Вернуться

165

Россия и Туркмения в XIX в. С. 210.

Вернуться

166

Там же. С. 268.

Вернуться

167

ЦГАТ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 527. Л. 13.

Вернуться

168

РГВИА. Ф 400. Д. 60. 1885. Л. 2.

Вернуться

169

См.: Россия и Туркмения в XIX в… С. 268–270.

Вернуться

170

Закаспийская область // БЭС Брокгауза и Эфрона. СПб., 1890–1907. С. 157.

Вернуться

171

См. подробнее: Аминов И. И. Этапы развития правового статуса Закаспийской области в составе Российской империи (1834–1917 гг.) // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. Тамбов, 2013. С. 13–14.

Вернуться

172

ПСЗРИ-2. Т. 21 (1846). Ч. 1. СПб., 1847. № 20151. С. 635.

Вернуться

173

ПСЗРИ-2. Т. 33 (1858). Ч. 1. СПб., 1860. № 33256. С. 712–713.

Вернуться

174

История Туркменской ССР… Т. 1. Кн. 2. С. 104.

Вернуться

175

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 99. 1881. Л. 17.

Вернуться

176

Там же. Л. 50–53.

Вернуться

177

РГВИА. Ф. 400. Д 28. Л. 56–66.

Вернуться

178

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 99. 1881. Л. 18.

Вернуться

179

Присоединение Туркмении к России. С. 34.

Вернуться

180

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 99. 1881. Л. 19.

Вернуться

181

Присоединение Туркмении к России. С. 41.

Вернуться

182

РГВИА. Ф. 403. Д. 99. 1881. Л. 80-128.

Вернуться

183

См.: Халфин H. A. Присоединение Средней Азии к России. С. 226; История народов Узбекистана. Ташкент, 1947. Т. 2. С. 255–256.

Вернуться

184

См.: Инструкция Александра II М. Д. Скобелеву от 15 марта 1880 г. // Гродеков Н. И. Война в Туркмении. Т. 1. Прил. 9. С. 63–68.

Вернуться

185

История Казахской ССР. Алма-Ата, 1957. Т. 1. С. 398.

Вернуться

186

Именной, данный Сенату, распубликованный 4 ноября «О преобразовании управления киргизскими степями Оренбургского и Сибирского ведомств и Уральским и Сибирским казачьими войсками». 21 окт. 1868 г. // ПСЗРИ – 2-е. Т. 43. Ч. 2. СПб., 1876. № 46380. С. 364–365.

Вернуться

187

История Казахской ССР. Алма-Ата, 1957. Т. 1. С. 385–386.

Вернуться

188

Турсунова М. С. Казахи Мангышлака во второй половине ХIХ века. Алма-Ата, 1978. С. 121.

Вернуться

189

Федоров К. М. Закаспийская область. Издание К. М. Федорова. Ашхабад, 1901. С. 180–181.

Вернуться

190

Фрейкин З. Г. Туркменская ССР. Экономико-географическая характеристика. М., 1957. С. 92.

Вернуться

191

Обзор Закаспийской области за 1899 г. С. IV.

Вернуться

192

Кулиев О. Административно-территориальное устройство Туркменистана. С. 9.

Вернуться

193

Арсанукаева М. С. Государственно-правовая политика Российской империи в Чечне и Ингушетии (XIX – начало XX вв.): дис. … д-ра юрид. наук. М., 2010. С. 357–358.

Вернуться

194

РГВИА. Ф. 483. Оп. 1. Д. 115. Л. 133.

Вернуться

195

ПСЗРИ-2. Т. 49. Отд. 1. 1874. СПб., 1876. № 53233. С. 334.

Вернуться

196

См.: Обзор Закаспийской области за 1899 г. С. IV.

Вернуться

197

ПСЗРИ-2. Т. 51 (1876). Ч. 2. СПб., 1878. № 56330. С. 160.

Вернуться

198

Присоединение Туркмении к России. С. 40.

Вернуться

199

РГВИА. Ф. 400. Азиат. часть. Д. 6819. 1870. Л. 227.

Вернуться

200

См.: Уставы о службе гражданской // СЗРИ. Т. 3. СПб., 1857.

Вернуться

201

ПСЗРИ-2. Т. 49. Отд. 1. 1874. СПб., 1876. № 53233.

Вернуться

202

См.: Присоединение Туркмении к России. С. 410–411.

Вернуться

203

Кноринг Н. Н. Белый генерал. М., 1992. С. 153–154.

Вернуться

204

Присоединение Туркмении к России. С. 496.

Вернуться

205

РГВИА. Ф. 400. Д. 23-1881. Л. 129.

Вернуться

206

Присоединение Туркмении к России. С. 492.

Вернуться

207

См.: Высочайше утвержденное «Временное положение об управлении Закаспийской областью». 6 февр. 1890 г. // ПСЗРИ-3. Т. 10. Отд. 1. 1890. СПб., 1893. № 6576.

Вернуться

208

См.: Прокламация генерала Лазарева текинцам верхнего и нижнего Ахала // Гродеков Н. И. Война в Туркмении. Т. 2. Прил. 45.

Вернуться

209

См.: Условия или гарантии, данные представителям Мерва // Тихомиров М. Н. Присоединение Мерва к России. Прил. 1. С. 209–210.

Вернуться

210

Корнеев В. В. Деятельность органов военного управления Российской империи по государственному строительству в Центрально-Азиатском регионе. С. 44.

Вернуться

211

Исторический обзор деятельности Комитета министров. Т. IV, СПб., 1902. С. 93–94.

Вернуться

212

ПСЗРИ-3. Т. 10. Отд. 1. 1890. СПб., 1893. № 6576. С. 74.

Вернуться

213

ПСЗРИ-2. Т. 49. Отд. 1. 1874. СПб., 1876, № 53233. С. 337.

Вернуться

214

ЦГАТ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 5146. Л. 1–2.

Вернуться

215

ЦГАТ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 5227. Л. 10–15.

Вернуться

216

Кулиев О. Административно-территориальное устройство Туркменистана. С. 16.

Вернуться

217

Пален К. К. Отчет по ревизии Туркестанского края… Т. 4. С. 148–150.

Вернуться

218

Тихомиров М. Н. Указ. соч. С. 174.

Вернуться

219

ЦГАТ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 4990. Л. 2, 3.

Вернуться