Ю.А. Реент, А.В. Жигалев

Исправительно-трудовая система Советской России в довоенный период (1921–1940 гг.)

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.8

ББК 67.409

Р33

Изображение на обложке Michal Unar/Shutterstock.com

Авторы:

Реент Ю. А., доктор исторических наук, профессор, профессор кафедры философии и истории Академии права и управления Федеральной службы исполнения наказаний, почетный работник высшего профессионального образования Российской Федерации, эксперт РАН;

Жигалев А. В., старший оперативный дежурный дежурной службы Псковского филиала Академии права и управления Федеральной службы исполнения наказаний.

Рецензенты:

Анохин Ю. В., доктор юридических наук, доцент (Барнаульский юридический институт МВД России);

Горожанин А. В., доктор юридических наук, профессор (Самарский юридический институт ФСИН России);

Лебедев В. Б., кандидат исторических наук, доцент (ЦОУВР ФСИН России).

В монографии содержится анализ становления и деятельности пенитенциарной системы советского государства в социально-политической обстановке двадцатилетия, охватившего период от завершения гражданской войны до преддверия Великой Отечественной войны. Переход от тюремной к исправительно-трудовой системе, последовавшее за этим резкое изменение в подходах к формированию карательных механизмов в области исполнения уголовных наказаний на рубеже 20-х и 30-х годов прошлого века до сих пор исследованы далеко не в полной мере.

Важным аспектом данной работы представляется освещение комплекса проблем, связанных со становлением исправительно-трудовой системы СССР как элемента социально-экономической базы государства. Политическая, экономическая и духовная нестабильность первых лет советской власти вскоре сменилась комплексом специфических особенностей тоталитарного государства. Репрессии, охватившие страну во второй половине 1930-х годов, перечеркнули все достижения, наработанные в пенитенциарной области ранее.

Книга предназначена как для специалистов уголовно-исполнительной системы, так и для всех интересующихся проблемами государства и права, отечественной социально-политической истории.

УДК 343.8

ББК 67.409

© Реент Ю. А., Жигалев А. В., 2017

© ООО «Проспект», 2017

Введение

Кардинальные изменения во всех сферах жизни нашего общества в конце прошлого века потребовали по-новому взглянуть на многие отрасли правоохранительной деятельности. Российское государство было поставлено перед необходимостью выработки новой идеологии «тюремного дела». Прежняя концепция уже не устраивала, а слепо копировать опыт развитых стран не представлялось возможным в силу многих причин.

Зарождается и совершенствуется новая пенитенциарная доктрина не на пустом месте. Опыт советской эпохи не может и не должен быть забыт. В то же время оценки доставшегося нам исторического и организационно-правового наследия не должны оставаться политизированными и однобокими. Известная всему миру аббревиатура ГУЛАГ стала символом жестоких репрессий, но ситуацию все-таки не следует упрощать и абсолютизировать.

Анализ имевших место в 20-е годы прошлого века тенденций развития карательных структур СССР свидетельствует о наличии интересных поисков и находок в организации исполнения уголовных наказаний. В ряде случаев можно говорить об удачных попытках организации деятельности общих мест лишения свободы на основе идей восстановления нарушенных прав, справедливости, исправления и перевоспитания. Такое наследие, как позитивный пример, не должно быть забыто. Отрицательный опыт также не подлежит забвению, поскольку, как отмечал Д. Сантаяна, «тот, кто не помнит своего прошлого, осужден на то, чтобы пережить его вновь».

Мы знаем, что кризисная криминогенная ситуация, сложившаяся в России после Гражданской войны, способствовала активному проникновению преступного мира во многие сферы жизни. Это стало серьезной социальной проблемой, поскольку представляло собой реальную угрозу интересам и безопасности государства. Изучение данного феномена является насущной необходимостью, так как и сегодня требуется осознание причин таких явлений, поиск средств их преодоления. Актуальным представляется и анализ деятельности пенитенциарной системы в условиях развития рыночных отношений. Здесь также есть исторические параллели между периодом НЭП и современностью.

По-прежнему важен анализ зарождения и причинно-следственных связей в процессе перерождения карательных структур СССР из органов поддержания правопорядка в механизм подавления любого инакомыслия, нагнетания всеобщего страха и повиновения, наблюдавшихся в 1930-е годы. В этой связи наряду со структурными преобразованиями исправительно-трудовой системы, организацией режимных мероприятий, труда и быта в учреждениях большой интерес представляют реализуемые в тот период социально-правовые основы организации культурно-массовой и политико-воспитательной работы с заключенными. Все это на сегодняшний день чрезвычайно слабо отражено в историко-правовых исследованиях карательного механизма СССР в области исполнения уголовных наказаний на рубеже 20-х и 30-х годов прошлого века.

Важным аспектом данной работы представляется освещение комплекса проблем, связанных со становлением исправительно-трудовой системы как элемента социально-экономической, производительной базы государства. Политическая, экономическая и духовная нестабильность первых лет советской власти в начале 1930-х годов сменилась комплексом специфических особенностей тоталитарного государства. Пик репрессий наступил во второй половине 1930-х годов, но особый интерес представляют и исследования условий, предшествующих этому.

На наш взгляд, степень научной разработанности избранной проблемы в отечественной историко-правовой науке до сих пор еще чрезвычайно низка. Имеется небольшое число исследований общего состояния правоохранительной деятельности в рассматриваемый период, карательных органов некоторых регионов либо разработки деятельности отдельных специализированных структур (ВЧК — ОГПУ, органов милиции). В данной же постановке проблема еще не исследовалась.

Для того чтобы дать объективную оценку сложившейся в 1920–1930-е годы прошлого века отечественной исправительно-трудовой системы, следует внимательно разобраться во всех социально-политических и организационно-функциональных перипетиях, связанных с правовым регулированием деятельности мест лишения и ограничения свободы. Их общий генезис тесно связан с историей пенитенциарной системы в целом и отдельных ее этапов в частности. Среди основоположников указанного направления историко-правовой мысли следует назвать С. В. Познышева, Н. С. Таганцева, И. Я. Фойницкого, А. А. Пионтковского, Н. М. Ядринцева, М. Н. Гернета и др.¹ Последний, помимо общеизвестных исследований царской тюрьмы, немало работ посвятил и современной ему исправительно-трудовой системе России².

Значительный интерес представляют труды авторов, работавших в 1920-е — первой половине 1930-х годов. Понимание того, что работники пенитенциарной системы должны иметь в распоряжении свой профессиональный печатный «рупор», реализуется в издании ежемесячного журнала НКВД РСФСР «Административный вестник». Среди первых авторов публикаций по исправительно-трудовому праву стали сотрудники ГУМЗ Е. Г. Ширвиндт, Ю. Ю. Бехтерев, В. Р. Якубсон, М. А. Кесслер, А. Ф. Шестакова, Б. С. Утевский, Ф. М. Миллер и др.³ Вышли из печати первые специализированные учебники и монографии⁴.

Непосредственными разработчиками и организаторами новой, советской пенитенциарной политики явились Е. Ширвиндт, Б. Утевский, А. Сольц, С. Файнблит и др.⁵ В частности, актуальными представляются исследования Б. С. Утевского о влиянии Уголовного кодекса на карательную практику. Сравнивая УК РСФСР 1922 и 1926 годов, он отстаивал линию на замену лишения свободы мерами социальной защиты без содержания под стражей. В общедоступной форме официальная позиция большевиков на лагерную систему позже была отражена в книге «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина. История строительства» (М., 1934), подготовленной под редакцией М. Горького, Л. Авербаха и С. Фирина. Впрочем, она во многом носила пропагандистский характер.

С середины 1930-х годов пенитенциарные исследования в СССР становятся закрытой темой. Теоретические предложения выдвигают не ученые и практики, а политики. Пожалуй, впервые в обобщенном виде имеющие отношение к исследуемой проблеме документы были собраны в изданиях: А. А. Герцензон и др. «История советского уголовного права» (М., 1947); «Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР: 1917–1952 гг.» (М., 1953) и «Сборник нормативных актов по советскому исправительно-трудовому праву» (М., 1959). До этого, да и в значительной мере после того, в общедоступном информационном поле долгое время отмечается почти полное затишье.

В 1960–1980-е годы исследование организации и деятельности тюремно-лагерной системы СССР неспециализированными органами официально не поощрялось. На подавляющей части соответствующих документов стоял гриф «секретно» либо «для служебного пользования». Поэтому разработкой проблемы в основном занималось небольшое число ведомственных научных работников МВД⁶.

На волне демократических преобразований в конце горбачевской «перестройки» это направление исследований необычайно активизировалось. В частности, публикуются авторы, чьи труды впервые увидели свет за границей (Ж. Росси, Р. Конквест⁷). Правда, многие из зарубежных исследований грешат односторонностью в оценке событий, стремлением сгустить краски ради эффекта в читательской среде или в угоду определенным политическим силам.

Среди наиболее известных подобных авторов можно отметить уже упомянутого Р. Конквеста, ставшего широко известным после публикации книг «Великий террор» (1969) и «Жатва скорби» (1986). В первой из них он сообщает, что умерших от голода в Советском Союзе с 1932 по 1933 год было 5–6 млн человек и половина из них будто бы являлись жителями Украины. Но в 1983 году, в разгар раздутой президентом США Р. Рейганом кампании «СССР — империя зла», Конквест «распространил» голод до 1937 года и увеличил число жертв до 14 млн. По опубликованным сведениям М. Соуса, взятым из газеты Guardian от 27 января 1978 года, в прошлом Конквест состоял агентом отдела дезинформации британской разведки (Информационного исследовательского отдела)⁸, что во многом характеризует специфику и направленность его публикаций.

Из современных изданий зарубежных авторов, высоко оцененных специалистами, следует назвать объемную монографию Энн Эпплбаум, вышедшую в серии «Библиотека Московской школы политических исследований»⁹. Книга отмечена Пулитцеровской премией и признается самым документированным исследованием эволюции советской репрессивно-лагерной системы от ее создания до демонтажа. Собранные автором устные и письменные мемуары жертв концлагерей, архивные документы представляют уникальный по полноте портрет сталинской машины дегуманизации. Особое внимание автор уделяет быту, нравам, межличностным взаимоотношениям в недрах ГУЛАГа. По мнению специалистов, ценность труда Энн Эпплбаум состоит и в том, что она доказала необходимость продолжить всестороннее исследование темы сталинских репрессий и обслуживавшей эти репрессии карательной машины.

На рубеже ХХ и ХХI веков серьезный вклад в разработку проблемы внесли отечественные независимые исследователи. Особенно отличились в этом добровольные сотрудники общества «Мемориал» и Международного фонда «Демократия», подготовившие поистине фундаментальные справочники и собрания нормативно-правовых актов¹⁰. Жаль, что нередко плоды этих трудов некоторые правозащитники пытаются использовать в целях интерполяции характеристик исправительно-трудовой системы прошлого на современную уголовно-исполнительную систему¹¹.

Репрессивные аспекты деятельности советского государства и сегодня представляют большой научный интерес. Что же касается историко-правовых исследований советских пенитенциарных органов в 1920–1930-х годах, то они пока находятся в начальной стадии. Это в известной степени связано с имевшей место ранее недоступностью значительной части ведомственных документов. По мнению А. Г. Теплякова, «агентурная работа и кадры — вот главные чекистские тайны, которые до сей поры тщательно охраняются архивистами ФСБ и МВД». Неудивительно, что именно эти проблемы явились основными сюжетами его книги, призванной показать внутреннюю жизнь «органов» в наиболее жестокий период их работы¹².

Значимое место в подготовке представленного нами исследования заняло уникальное издание «История сталинского ГУЛАГа. Конец 1920-х — первая половина 1950-х гг.: собрание документов: в 7 томах» (М., 2004). По оценке не только писателя, но и крупнейшего знатока проблемы А. И. Солженицына, это — «важнейший вклад в понимание общей истории СССР». Развивая тему, лауреат Нобелевской премии подчеркивал, что содержащееся в этом труде множество «приводимых разнохарактерных, разнооттеночных документов… дают нам возможную на сегодня полноту информации», которую читатели, несомненно, воспримут с удовлетворением и острым интересом¹³.

Наиболее глубокий анализ событий, освещенных в нашей монографии и связанных со становлением и развитием советской УИС в 1920–1930-е годы, представлен нашими современниками из среды работников МВД¹⁴ и Минюста. Среди них выделяются работы Ф. Х. Ахмадеева, И. В. Упорова, А. И. Зубкова, В. Д. Сысоева и др.¹⁵ После введения в учебные программы высших учебных заведений Федеральной службы исполнения наказаний (ФСИН) России спецкурса «История УИС России» появились первые комплексные обзоры в данном направлении¹⁶. К юбилейным датам регулярно стали издаваться исторические очерки и сборники статей¹⁷.

Следует отметить значительный вклад в разрабатываемую проблематику авторов, на счету которых многие десятки крупных публикаций, в том числе монографии, учебники, учебные пособия. Это — доктора юридических наук, профессоры М. Г. Детков¹⁸, Л. П. Рассказов, С. И. Кузьмин, А. С. Смыкалин¹⁹. Безусловно, они входят в число специалистов, наиболее активно исследовавших историю органов и учреждений УИС России. К сожалению, преклонный возраст авторов дает о себе знать, а М. Г. Детков покинул этот мир. Тем не менее в меру сил большинство из них продолжают публиковаться. Так, у А. С. Смыкалина недавно вышло очередное издание монографии «Колонии и тюрьмы в советской России» (М., 2015).

Возрастает интерес к истории «раннего ГУЛАГа» и среди ученых, профессионально не связанных с правоохранительной системой. Эти авторы различны между собой, неодинаковы и темы их размышлений. Признаем, что в двух-трех фразах невозможно передать содержание научных публикаций. Отметим главное: в своей совокупности их труды охватывают важнейшие сферы и проблемы социально-политической жизни как отдельных учреждений, так и целой отрасли правоохранительной деятельности²⁰. К числу таких исследователей, безусловно, надо отнести и авторов книг: «Уголовно-исполнительная система России: цифры, факты и события» (Чебоксары, 1999) В. Г. Тимофеева; «Погружение во тьму» (М., 2007) О. В. Волкова; «ГУЛАГ. Экономика принудительного труда» (М., 2008) Л. И. Бородкина, П. Грегори, О. В. Хлевнюка и др.

Последнее десятилетие можно охарактеризовать как период активизации диссертационных исследований по освещаемой нами тематике. Характерно, что одинаковый интерес к ней проявляют специалисты по теории и истории права и государства, истории учений о праве и государстве (12.00.01) и специалисты по отечественной истории (07.00.02). Справедливости ради стоит отметить, что работ, охватывающих территорию всей РСФСР или СССР, выходит не много²¹. Однако региональные исследования, особенно выходящие за пределы европейской части России, представляются к защите с завидным постоянством²².

Нельзя сбрасывать со счетов и такой важный литературный пласт, каким являются художественные произведения. Пусть это не научные работы, но сегодня доподлинно известно, что, например, А. И. Солженицын при подготовке своего «Архипелага ГУЛАГ» использовал столько нормативных документов и воспоминаний очевидцев, что редкая монография сможет в этом с ним посоревноваться. Рассказы В. Т. Шаламова — сами по себе первоисточники, только облаченные в литературную форму. Особо усилилась разработка этого направления после распада СССР.

Многочисленные литературные произведения заключенных формируют отдельную исследовательскую нишу, которую также надо исследовать. Любопытна в этом смысле работа иркутского фольклориста Н. М. Хандзинского «Блатная поэзия». Автор опередил своих коллег в том, что не сводил ее к одним песням, как это делал лидер отечественной фольклористики 1920-х годов Ю. М. Соколов, а наряду с ними рассматривал рисунки и литературное творчество заключенных. Его работа по 1930-м годам стала одним из крупных достижений в деле научного изучения тюремной субкультуры. Ее историко-правовые аспекты впоследствии отчасти нашли отражение в работах отечественных и зарубежных исследователей²³.

Благодаря практической направленности безусловный интерес вызывают материалы по истории УИС, публикуемые многими периодическими изданиями. В первую очередь следует назвать журнал «Преступление и наказание», номера которого, как правило, содержат специальную рубрику²⁴. Содержатся аналогичные публикации в ряде номеров журналов «Ведомости уголовно-исполнительной системы», «История государства и права», «Уголовно-исполнительная система: право, экономика, управление», «Отечественная история», «Отечественные архивы», «Человек: преступление и наказание», а также таких далеко не специализированных изданий, как «Карта», «Коммерсантъ»²⁵ и др.

Специально на освещение историко-правовых проблем в деятельности тюремного ведомства нацелены два новых издания. В Академии ФСИН России регулярно выходил в свет научно-публицистический альманах «Гуманитарно-пенитенциарный вестник», а в НИИ ФСИН России издают сборники научных статей по истории УИС²⁶. Известны отдельно взятые издания в специализированных вузах²⁷. К сожалению, о событиях 1920-х — начала 1930-х годов публикаций по-прежнему очень мало. В какой-то мере заполняют образовавшийся информационный вакуум издающиеся во многих регионах буклеты и книги об отдельных учреждениях и управлениях ФСИН России. Большинство из них лишь вскользь упоминают события, предшествующие большому террору второй половины 1930-х годов, но некоторые издания можно оценивать в качестве полноценных самостоятельных исследований в более широком хронологическом спектре ²⁸.

В ходе подготовки к празднованию 130-летия создания Главного тюремного управления, оцениваемого официальными органами как юбилей уголовно-исполнительной системы России, а также ряда последующих знаменательных событий прошла серия научно-теоретических и научно-практических конференций. В основном они носили узкоспециальную направленность, но все же во многих случаях формировались секции, где прозвучали доклады, выступления и сообщения, касавшиеся проблем становления и развития советской системы исправительно-трудовых учреждений²⁹. К сожалению, информация о таких научных форумах, как и о публикациях, изданных в регионах, по-прежнему зачастую не доходит до рядовых исследователей.

Считаем необходимым подчеркнуть, что объектом настоящего исследования выступают государственно-правовые и общественные отношения системы органов и учреждений, осуществлявших в советской России исполнение уголовных наказаний в виде лишения свободы. Предмет исследования составил комплекс организационных и правовых мер становления и дальнейшего развития исправительно-трудовой системы в общественно-политических условиях от нэповской до предвоенной России.

Исходя из этого констатируем, что хронологические рамки исследования распространяются на период с 1921 по начало 1941 года. Нижняя граница определяется завершением Гражданской войны, переходом к новой экономической политике (НЭП). Именно в это время начинается разработка первых Уголовного и Уголовно-исполнительного кодексов, реализация новой, советской пенитенциарной политики. Верхний хронологический рубеж — 1941 год — связан с перестройкой всего государственного механизма управления на военный лад. Безусловно, этот исторический период был далеко не однороден. 1930 год нам интересен как время создания ГУЛАГа и ликвидации НКВД РСФСР. 1934 год знаменателен ликвидацией организационного дуализма исправительно-трудовой системы, состоявшего в параллельном существовании двух независимых структур, подчиненных соответственно ОГПУ СССР и Наркомюсту РСФСР. Созданный в 1934 году НКВД СССР объединил все лагерные учреждения и общие места лишения свободы под свое начало.

К числу наиболее важных целей монографического исследования следует отнести анализ основных этапов становления и развития, а также направлений и форм деятельности отечественной пенитенциарной системы в годы НЭПа и периода последующих репрессий с участием учреждений ГУЛАГ НКВД СССР.

Гипотеза исследования заключается в предположении, что рост издержек бюрократизации государственного аппарата, усиление жесткого администрирования, особенно ярко ощущаемого в деятельности исправительно-трудовой системы, способствовали формированию в СССР 1920–1930-х годов двух подсистем принудительного труда, которые должны были опираться на собственные, не пересекающиеся с другими ресурсы. Однако гипертрофированная централизация власти вынудила сконцентрировать все места лишения свободы в одном ведомстве, всецело зависимом от реализуемых политических доктрин.

Для достижения поставленных целей представляется необходимым решить ряд общих и частных задач. Среди них:

— исследовать правовую базу, организационную структуру и компетенцию государственных институтов советской России, призванных исполнять уголовное наказание в виде лишения свободы в конкретных общественно-исторических условиях;

— проанализировать предпосылки пенитенциарных реформ и уяснить природу изменений, происходивших в центральных органах и низовых учреждениях НКВД, НКЮ, ГПУ — ОГПУ;

— показать механизм управления системой исполнения наказаний на центральном и местном уровнях с учетом существовавших социально-классовых и иных идеологических установок;

— выявить особенности использования труда заключенных в 1920-е и 1930-е годы в целях социально-экономического развития народного хозяйства СССР;

— определить место и роль исправительно-трудовой системы среди других карательных структур советской России;

— исследовать деятельность общественных организаций и формирований осужденных в местах лишения свободы.

Естественно, для реализации поставленных задач важно владеть современными методологией и методами исследования. Базовым способом изучения всех явлений и процессов, касающихся данной научной проблемы, избрана диалектическая методология, которая позволяет отразить взаимосвязь теории и практики, форм и содержания предмета исследования в процессе их развития и качественных изменений, отражаемых как в нормативно-правовом поле, так и в практике его реализации.

В исследовании широко использовался метод историзма, предусматривающий сбор полной и объективной информации, последовательное изучение конкретных этапов развития советской исправительно-трудовой системы. Важным методом оценивался и структурно-функциональный подход к изучению органов и учреждений, исполнявших наказание в виде лишения свободы. Это позволило рассматривать их как государственный институт, имевший постоянно эволюционирующее строение, развивавший многочисленные и разносторонние внутренние и внешние служебные, трудовые, правовые и общественные связи.

В этой связи трудно переоценить важность применявшихся формально-юридического, сравнительно-правового, формально-логического и других методов. Изучение проблемы велось с позиций сравнительно-исторического анализа, что подразумевает освещение событий в их последовательности и взаимообусловленности, в строгом соответствии с реальной исторической обстановкой, сложившейся социально-экономической и политико-идеологической атмосферой в государстве и обществе.

Комплексный характер работы определил необходимость исследования конкретных вопросов, расположенных на стыке проблем истории государства и права, теории права и государства, истории государственного управления России. Теоретическую основу исследования составили как общие работы по теории государства и права, так и труды по различным отраслям исторической и историко-правовой науки, уголовному и уголовно-исполнительному праву.

Значительное влияние на формирование мировоззренческих и историко-теоретических позиций авторов оказали работы А. А. Пионтковского, Н. М. Ядринцева, С. В. Познышева, М. Н. Гернета, Е. Ширвиндта, Б. С. Утевского, А. Сольца, С. Файнблита, З. А. Астемирова. Из современных исследователей теоретических и исторических проблем становления и развития исправительно-трудовой системы советской России базовыми явились труды М. Г. Деткова, Г. М. Ивановой, С. И. Кузьмина, Л. П. Рассказова, О. В. Волкова, Л. И. Бородкина, М. Б. Смирнова, А. И. Кокурина, Н. А. Стручкова, И. В. Упорова, А. И. Зубкова, В. Г. Тимофеева, Ю. П. Титова и др.

Значимыми для настоящего исследования являются положения, опубликованные в трудах зарубежных авторов Ж. Росси, Р. Конквеста, Э. Эпплбаум, П. Грегори, Е. Даниелсона, Т. Эммонс и др. Для изучения особенностей реализации государственного принуждения в форме лишения свободы в Советской России до начала «большого террора» важными оказались исследования А. В. Агаркова, И. А. Апетер, Ф. Х. Ахмадеева, А. Н. Дугина, А. А. Ильягуевой, И. И. Кизикова, А. Н. Маланкина, А. Я. Малыгина, А. С. Смыкалина, В. И. Титкова и др.

Источниковую базу монографии можно разделить на нормативные и индивидуальные акты. К первым в нашем случае относятся: а) нормативные акты высших органов государственной власти РСФСР и СССР; б) руководящие партийные документы РКП(б) — ВКП(б); в) ведомственные циркуляры, приказы, инструкции НКЮ, НКВД РСФСР и СССР, ВЧК, ГПУ и ОГПУ; г) нормативные акты местных органов государственной власти. Основу индивидуальных актов составили постановления президиумов губисполкомов, приказы и распоряжения отделов и подотделов НКЮ, подотделов принудительных работ, постановления распределительных комиссий, коллегий мест заключения, наблюдательных комиссий и др.

Большинство официально опубликованных законов и подзаконных актов, регламентировавших деятельность советской пенитенциарной системы, удалось почерпнуть в фондах четырех центральных и шести региональных архивов³⁰. Особое место занимают документы Государственного архива Российской Федерации (далее — ГА РФ). Большой интерес представляют не только фонды собственно ГУЛАГа, но и НКВД, НКЮ, Прокуратуры, СНК РСФСР и СССР. Отдельные документы взяты из Российского государственного архива социально-политической истории (РГА СПИ). Фотоматериалы позаимствованы из фондов Российского государственного архива кинофотодокументов (г. Красногорск) и Центрального государственного архива кинофотофонодокументов Санкт-Петербурга.

Материалы Центрального архива Федеральной службы безопасности РФ (ЦА ФСБ РФ) и Архива Президента Российской Федерации (АП РФ), используемые в данном труде, цитируются по уникальному изданию, вышедшему в 2004 году. Это собрание документов в семи томах — «История сталинского Гулага. Конец 1920-х — первая пол. 1950-х гг.».

Первый том, подготовленный под редакцией известного французского исследователя советского государства Николы Верта и крупного российского архивиста С. Н. Мироненко, нацелен на выявление документов, связанных с организацией массовых репрессий в 30-х — начале 50-х годов прошлого века. Второй том более интересен тем, кто пытается разобраться в структурно-кадровой иерархии, существовавшей в «архипелаге ГУЛАГ». Том 3 посвящен производственной деятельности, основанной на рабском труде заключенных. Том 4 содержит богатый статистический материал по количеству спецконтингента, содержавшегося в местах лишения свободы. Том 5 посвятили проблеме спецпереселенцев, том 6 — массовым волнениям в лагерях, формированию специфической субкультуры этих мест. Том 7 объединил материалы ГАРФ с источниками, находившимися долгие годы в Гуверовском институте войны, революции и мира (США).

Источниковая база также пополнялась из сборников нормативных актов по советскому исправительно-трудовому праву³¹, собрания узаконений Российской Советской Федеративной социалистической республики (далее — СУ РСФСР), Свода законов и узаконений Союза ССР. Ценными источниками явились стенографические отчеты Всероссийских съездов работников пенитенциарного дела, административных работников, регулярно издававшиеся Бюллетень НКВД РСФСР и «Еженедельник советской юстиции», справочники и статистические сборники. Уточнить некоторые спорные факты, понять особенности исследуемого исторического периода позволили также мемуарные источники, материалы периодической печати исследуемого периода.

Научная новизна монографии заключена в том, что предложен авторский взгляд на проблемы историко-правового и сравнительного анализа причин и условий возникновения, а также оценку эффективности реализации отдельных нормативных актов, работы конкретных ведомств, учреждений, имевших прямое отношение к организации исполнения наказаний в виде лишения свободы в этот своеобразный отрезок истории нашей Родины. В работе рассмотрена эволюция широкого комплекса мест лишения свободы с учетом специфики их ведомственной принадлежности, соответственно, к НКВД РСФСР, ГПУ — ОГПУ, НКЮ РСФСР и в период формирования и становления НКВД СССР. Большинство приведенных в монографии фотодокументов впервые вводятся в научный оборот.

Научная новизна труда выражается также в следующих положениях:

— сложившийся в годы Гражданской войны карательный аппарат, несмотря на попытки реформирования, по-прежнему в основе своей имел тюремную систему царской России, чуть модернизированную Временным правительством, и характеризовался отсутствием четкой видовой структуры учреждений, изолирующих преступников от общества;

— передача всех мест лишения свободы в 1922 году в подчинение НКВД РСФСР обусловлена не практической или экономической целесообразностью, а субъективными предпосылками и борьбой за рычаги власти;

— пенитенциарная система советской России в 1920-е годы в основных своих проявлениях реально преследовала цели гуманизации исполнения уголовных наказаний;

— ужесточение режима содержания заключенных изначально распространялось лишь на осужденных по политическим статьям, не затрагивая уголовников из пролетарских слоев населения, но даже это положение социально-классовой доктрины соблюдалось не везде и не всегда;

— в исследовании раскрыты организационные и правовые особенности исполнения наказаний на примерах конкретных регионов и учреждений;

— создание и развитие лагерей особого назначения — начало крупномасштабного экономического эксперимента, вызванного планами индустриализации и коллективизации страны;

— распространенное мнение об экономической несостоятельности советской лагерной системы для 1930-х годов не следует абсолютизировать: без специфической организации производственной деятельности мест лишения и ограничения свободы СССР не смог бы стать второй экономикой мира;

— вскрываются отдельные сильные и слабые стороны одновременного сосуществования двух независимых систем исполнения наказаний в виде лишения свободы (общие места лишения свободы и лагерные учреждения);

— отдельные направления культурно-массовой и воспитательной работы, проводимой в исследуемом периоде в тюремно-лагерных учреждениях, явились новаторскими для своего времени и могут быть востребованы в современных условиях в связи с начавшейся реформой уголовно-исполнительной системы России;

— в научный оборот впервые введены отдельные архивные и служебные материалы, вопросы униформологии, документальные источники³².

Служебные удостоверения сотрудников пенитенциарных учреждений³³

Подводя итог, хотелось бы привести непреложную истину: быть гражданином своего Отечества, не зная его истории, как и истории своих предков, если возможно, то только в качестве самого негативного примера. Как верно заметил бывший председатель Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации, председатель Российского исторического общества С. Е. Нарышкин, массовый интерес к истории зачастую оживляется в периоды общественных переломов. И нередко пытаются черпать в ней аргументы представители даже противоположных взглядов и духовных ориентиров. «Но, находя их там с одинаковым успехом, оказываются вынуждены создавать свою историю заново. Возможно, в этом и заключается одна из важнейших функций исторической науки — стимулировать развитие. Но вслед за новыми спорами ученых на сцену выходят идеологи. И тогда “упражнения с прошлым” уступают место соревнованию за будущее»³⁴.

Известно, что правовые институты, к которым, безусловно, относится и пенитенциарная система, до последнего служат устаревшим формам правления, а «закон остается подчас единственным оружием наведения порядка в бурлящем и плохо контролируемом социуме». История государства и история права неотделимы друг от друга. К сожалению, в поворотные для страны времена нередко ученые замолкают. Но общество должно знать как об успехах и достижениях, так и о допущенных ошибках и просчетах. История — «не самый плохой советчик, но лишь при условии, что ею не манипулируют, а помнят»³⁵. Полагаем и надеемся, что данное исследование также внесет свою скромную лепту в развитие историко-правовой науки. С учетом критического отношения к сложившимся в прошлом и устоявшимся идеологическим штампам оно может способствовать лучшему пониманию происходящих социально-политических процессов в свете имеющейся исторической аргументации.

Глава I.
Становление карательного механизма РСФСР в области исполнения уголовных наказаний в 1920-е годы

§ 1-1. Зарождение исправительно-трудовой системы Советской России, ее состояние и структура

Система исполнения наказаний любого общества является прямым или несколько искаженным отражением социально-политической системы, сложившейся в государстве. Молодая Советская Россия в этом смысле не явилась исключением. Новые органы власти были провозглашены практически повсеместно, но действительно властными полномочиями обладали далеко не все из них. Тюремная система имелась, но на самом деле лишь по инерции продолжал подавать признаки жизни комплекс учреждений, входивший в Главное управление местами заключения Министерства юстиции Временного правительства. Совет Народных комиссаров переподчинил это ведомство Наркомату юстиции Советской России (далее — НКЮ). Практически одновременно создается Тюремный отдел, возглавленный И. З. Штейнбергом. Постановлением II Всероссийского съезда Советов от 28 октября 1917 года была отменена смертная казнь³⁶.

16 января 1918 года обновленное Главное управление местами заключения (ГУМЗ) издало первый циркуляр, предписывающий разобраться на местах с оставленным ему наследием. Выяснилось, что материально-техническая база находится в плачевном состоянии. Еще в худшем положении оказалось состояние судебной системы и административного управления. Штат тюремного персонала был заполнен лишь частично, но нередко и количество заключенных приближалось к числу служащих. Одним словом, пенитенциарный механизм фактически не работал.

Система наказаний Советской России не ограничивалась только несовершенной сетью тюремных учреждений. Необычайного развития достиг комплекс воздействий, не связанных с лишением свободы. Среди них можно назвать: предупреждение; общественное порицание (в публичном заседании суда); доведение до сведения трудового коллектива о преступлении, совершенном их сотрудником; выговор; строгий революционный выговор; принудительное политическое воспитание; помещение на видном месте приговора или же специальное издание опровержения ложных сведений; лишение вещевых карточек; исключение из объединения; возмещение причиненного ущерба; общественные принудительные работы; принудительные работы на рудниках (для капиталистов-саботажников); перевод на тяжелые принудительные работы без лишения свободы в том же предприятии или вне такового на срок до 6 месяцев; направление в штрафную часть; направление на фронт (для военнослужащих); лишение (поражение) всех или некоторых политических прав (на срок или без срока) и др.³⁷ Разумеется, что все это было попыткой каким-то образом компенсировать отсутствие действенной тюремной системы.

Еще в апреле 1918 года после переезда правительства из Петрограда в Москву ГУМЗ был преобразован в Карательный отдел НКЮ³⁸. По мере создания аналогичных органов губернского уровня³⁹ к сентябрю 1921 года принимается решение о переименовании его в Центральный карательный отдел, структурно подразделявшийся на девять отделений. Наименование каждого из них дает представление о направлениях деятельности:

— 1-е отделение — выработка воспитательно-трудовых и карательных мер, профессиональное обучение, кадровая работа;

— 2-е отделение — распределение осужденных по территориям и видам режимов содержания;

— 3-е отделение — создание производственной базы в местах лишения свободы;

— 4-е отделение — организация земледельческих колоний и сельскохозяйственное обучение;

— 5-е отделение — организация врачебно-санитарного дела;

— 6-е отделение — продовольственно-вещевое и материально-боевое обеспечение;

— 7-е отделение — строительство и эксплуатация капитальных сооружений;

— 8-е отделение — организация конвойной службы, финансовое обеспечение;

— 9-е отделение — организация надзора и попечения над лицами, отбывшими наказания⁴⁰.

Представляется важным отметить, что под термином «карательная политика» понимается не только практика деятельности исправительно-трудовой системы⁴¹. Мы разделяем точку зрения М. Г. Деткова, полагавшего, что уголовная политика составляет лишь часть карательной политики. В. И. Зубкова трактовала ее как «часть государственной политики в области борьбы с преступностью, которая осуществляется средствами и мерами уголовного, уголовно-процессуального и уголовно-исполнительного законодательства в связи с совершением преступления, привлечением к уголовной ответственности, назначением наказания и его исполнением»⁴². Тем не менее подчеркнем, что в исследуемом нами периоде под карательной политикой понимали, прежде всего, ее уголовно-исполнительный аспект, что и отразилось в названии центрального тюремного ведомства.

Несмотря на все тяготы Гражданской войны и «военного коммунизма», положительный организационно-управленческий опыт накапливался. Это позволило подготовить и в ноябре 1920 года утвердить Положение НКЮ «Об общих местах заключения РСФСР». Территория бывшей Российской империи в тот период напоминала лоскутное одеяло. Помимо регионов, где сохранялась власть Советов, действовали разномастные мелкобуржуазные, военные, марионеточные правительства. Ни одно не обходилось без тюремных учреждений. И везде в их деятельности складывалась собственная специфика. Позже, после вытеснения противника силами Красной Армии, юрисдикция советских нормативных актов восстанавливалась, но элементы сложившейся правоприменительной практики на уровне традиций, наработанных навыков и привычек, безусловно, оставались. Все это сказывалось на формировании тюремной системы большевистской России. А она характеризовалась большой аморфностью: вроде бы и имелась какая-то общая структура, но на местах все было очень индивидуально.

В качестве примера можно рассмотреть так называемые общие места лишения свободы. Они подразделялись на множество разновидностей: арестные дома, дома заключения, обычные и переходные исправительно-трудовые дома, ремесленные, фабричные и сельскохозяйственные колонии, изоляторы специального назначения, пересыльные тюрьмы. Отдельно существовали трудовые дома для несовершеннолетних (от 14 до 16 лет), для рабоче-крестьянской молодежи (от 16 до 20 лет), колонии для туберкулезных, психических и других больных, спецбольницы⁴³. Чтобы не допустить непомерной путаницы при организации режимов содержания, всех заключенных подразделили всего лишь на три категории:

— на осужденных за умышленные преступления (носившие корыстный характер);

— на осужденных за неумышленные преступления (или не носившие корыстный характер);

— на рецидивистов⁴⁴.

Для несовершеннолетних преступников вводилось две категории: рецидивисты и все остальные.

Но организационная пестрота на этом не исчерпывалась. Так, 15 апреля 1919 года в системе НКВД была введена новая организационная форма — лагеря принудительных работ⁴⁵. Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем (далее — ВЧК) учредила концентрационные лагеря⁴⁶. Красная Армия также обзавелась автономными от других ведомств местами лишения свободы. В частности, Центральная коллегия по делам пленных и беженцев (Центропленбеж) Наркомата по военным делам РСФСР располагала сетью концентрационных лагерей для военнопленных, где на момент ее создания 27 апреля 1918 года содержалось до 2,2 млн человек⁴⁷. Все это «разнообразие» приводило к распылению сил и организационной неразберихе⁴⁸.

Важнейшим шагом в деле систематизации учреждений, исполняющих наказание в виде лишения свободы, стало утверждение Положения Наркомата юстиции от 15 ноября 1920 года «Об общих местах заключения РСФСР»⁴⁹. Правда, к тому времени учреждения НКЮ уже не являлись исключительными лидерами в пенитенциарной системе. Так, в 1921 году там действовало 26 сельхозколоний и 15 ферм, тогда как в НКВД к началу 1922 года — соответственно 32 и 28. Кроме того, на декабрь 1921 года в 120 трудовых лагерях принудительных работ НКВД содержалось от 30 до 60 тыс. заключенных. Немаловажно, что 44,1% осужденных было направлено туда органами ВЧК, и только 24,5% — народными судами⁵⁰. Как и в общих местах заключения надзиратели трудовых лагерей были вольнонаемными. Их численность определялась из расчета: на 400 осужденных — 5 старших и 20 младших надзирателей, на каждые последующие 100 заключенных — 4 младших и 1 старший. Все они подчинялись коменданту лагеря. Внешнюю охрану осуществляли сотрудники милиции из расчета 1 милиционер на 15 заключенных. Сотрудники милиции не подчинялись коменданту лагеря, а только согласовывали с ним свои действия.

После окончания Гражданской войны стал проводиться в жизнь принцип, гласивший, что в обществе, строящем социализм, нет наказаний, а есть только меры социальной защиты советского государства от неустойчивых элементов, случайно попавших на преступный путь, которых нужно не наказывать, а исправлять путем перевоспитания. В соответствии с этим в 4 разделе Уголовного кодекса РСФСР (в редакции 1922 и 1926 годов) говорится только о мерах социальной защиты, а не о наказаниях, применяемых в отношении лиц, совершивших правонарушения; само же слово «преступление» исключается. Именно тогда тюрьмы переименовали в исправительно-трудовые дома. Изданный в 1924 году Исправительно-трудовой кодекс был призван регулировать правила содержания лиц, лишенных свободы и направленных в места заключения.

Переход к мирному социалистическому строительству в первые годы НЭП позволил сформировать мнение, что применение карательных мер в отношении преступников входит в задачи внутреннего управления, постановка пенитенциарного дела находится на правильном пути, и что НКВД имеет более мощную административную структуру, чем ведомство НКЮ. Как видно, предполагалось, что «правильный путь» карательной политики мог обеспечить только НКВД.

Первые попытки объединить места лишения свободы НКВД и НКЮ РСФСР были сделаны еще в 1920 году⁵¹. Преобразование ВЧК в ГПУ послужило ВЦИК поводом для принятия решения от 9 февраля 1922 года о передаче мест лишения свободы в НКЮ⁵². Однако 25 июля того же года СНК РСФСР под давлением Ф. Э. Дзержинского переподчинил все тюремно-лагерные учреждения НКВД РСФСР. 19 сентября 1922 года глава Государственного политического управления (далее — ГПУ) направил в Политбюро ЦК РКП(б) специальное письмо с обоснованиями целесообразности передачи тюрем из ведения НКЮ в ведение НКВД.

Представитель НКВД РСФСР на V Всероссийском съезде заведующих отделами губернских (областных) управлений (1922 год) заявил: «НКЮ за четыре года не сумел не только усовершенствовать полученный им в довольно приличном состоянии тюремный аппарат, но во многом допустил его разрушение и, в частности, почти совсем растерял уездные тюрьмы»⁵³. Достаточно скоро, хотя и не без борьбы, на основании постановления Совета Народных комиссаров от 25 июля 1922 года все места лишения свободы были сосредоточены в одном ведомстве — НКВД РСФСР. В частности, из НКЮ туда перешел Центральный исправительно-трудовой отдел и ГУМЗ, а НКВД до этого обладал только Главным управлением принудительных работ. Для руководства объединенными местами лишения свободы уже 12 октября 1922 года в составе комиссариата учредили Главное управление мест заключения во главе с Евсеем Густавовичем Ширвиндтом⁵⁴. Впрочем, борьба за это ведомство не прекратилась и позже. Вплоть до 15 декабря 1930 года, когда республиканские НКВД были ликвидированы.

Фото 1. Е. Г. Ширвиндт — начальник ГУМЗ с 1922 по 1930 год

Временное положение о Главном управлении местами заключения РСФСР (ГУМЗ) и его местных органах, утвержденное 3 ноября 1922 года, возложило на этот главк при НКВД РСФСР руководство всеми пенитенциарными учреждениями, где содержались лица, отбывающие наказание по приговорам судов и постановлениям органов ВЧК, а также подследственные заключенные, числящиеся за судебными учреждениями, следственными органами и органами ГПУ (ст. 51 Уголовного Кодекса). Организация принудительных работ без содержания под стражей также вошла в число полномочий ГУМЗ.

Правда, арестные дома на тот период остались в ведении милиции. Однако в Дополнении к Временному положению о Главном управлении местами заключения РСФСР и его местных органах от 4 апреля 1923 года, подписанного заместителем наркома НКВД А. Г. Белобородовым, начальником ГУМЗ республики Е. Г. Ширвиндтом и заместителем начальника Управления милиции РСФСР Петровым, было обозначено, что арестные дома все же следует передать в ведение местных органов ГУМЗ. Таким образом, они вошли в общую сеть исправительно-трудовых учреждений с реорганизацией их в зависимости от контингента подлежащих содержанию в них заключенных⁵⁵. Арестные дома продолжали окарауливать сотрудники милиции, а для выполнения остальных охранных функций в Главном управлении создали Отдел конвойной стражи республики, входивший в состав войск ГПУ.

Во главе ГУМЗ назначался начальник, а само ведомство подразделялось на следующие структурные подразделения:

I) Секретариат.

II) Административно-пенитенциарный отдел с подотделами:

а) распределительным,

б) административным,

в) культурно-просветительным,

г) учетно-статистическим.

III) Отдел работ и эксплуатации предприятий с подотделами:

а) техническим,

б) сельскохозяйственным,

в) эксплуатационным.

IV) Отдел хозяйства и снабжения с подотделами:

а) материальным,

б) счетно-финансовым.

V) Конвойная стража республики⁵⁶.

Штат Главного управления местами заключения НКВД РСФСР с 3 ноября 1922 года был установлен из 113 человек, а в 1924 году его сократили до 66⁵⁷. Губернские и областные места заключения были включены в состав соответствующих управлений в качестве подотделов и назвали губернскими (областными) управлениями местами заключения. Во главе каждого из них поставили начальника, осуществлявшего надзор за местными учреждениями лишения свободы и строительством новых; наблюдение за выполнением конвойными частями губернии их специальной службы, без вмешательства в строевую и административно-хозяйственную работу; распоряжение отпускаемыми кредитами⁵⁸. В целом это были небольшие по численности аппараты. Так, например, Владимирское губернское управление местами заключения в конце 1922 года включало только 5 человек: заведующий, делопроизводитель, 2 младших делопроизводителя и машинистка⁵⁹. В большинстве из регионов структура управлений была аналогичной.

В итоге на общем балансе ГУМЗ НКВД РСФСР оказалось (в скобках указано количество мест в учреждениях того или иного типа, а также реальное число содержавшихся там заключенных):

— исправительно-трудовые дома — 159 (38 тыс. мест / 47 тыс. заключенных);

— дома предварительного заключения — 54 (9 тыс. мест / 11 тыс.);

— места заключения без закрепленного названия — 17 (4,5 тыс. / 6 тыс.);

— пересыльные, карантинные и другие специальные места заключения — 3 (1,9 тыс. / 2 тыс.);

— изоляционные тюрьмы — 2 (0,28 тыс. / 0,2 тыс.);

— сельскохозяйственные колонии — 29 (4,8 тыс. / 2,6 тыс.);

— трудовые дома для несовершеннолетних — 4 (0,5 тыс. / 0,3 тыс.);

— трудовые колонии — 1 (0,05 тыс. / 0,03 тыс.);

— концентрационные лагеря — 56 (24,7 тыс. / 10,0 тыс.);

— тюремные больницы — 5 (1 тыс. / 0,8 тыс.).

По числу заключенных они делились на 4 разряда: 1-й разряд (свыше 500 заключенных) насчитывал 40 учреждений, 2-й разряд — 73, 3-й — 90, 4-й (менее 100 заключенных) — 127⁶⁰. В целом же о них можно судить по статистическим материалам, размещенным в табл. 1.

Принятый в 1922 году Уголовный кодекс (УК) РСФСР состоял всего лишь из 218 статей, четверть из которых относились к общей части. Общая часть кодекса регулировала пределы его действия, универсальные начала применения наказаний, определение меры, рода, вида наказаний и других так называемых «мер социальной защиты», порядок отбывания заключения. В более совершенной форме основные направления карательной политики удалось сформулировать позже — в Исправительно-трудовом кодексе РСФСР, принятом Всероссийским Центральным исполнительным комитетом (далее — ВЦИК) 16 октября 1924 году⁶¹. В частности, кроме мест исполнения наказаний, связанных с лишением свободы, в этот период насчитывалось 54 дома предварительного заключения для содержания подследственных. Предусматривалось обязательное раздельное содержание подследственных от заключенных, мужчин от женщин, несовершеннолетних от взрослых и др.⁶² О каре или возмездии не шло даже и речи.

Таблица 1

Места лишения свободы НКВД РСФСР (на июль 1922 года)⁶³

№

Вид мест заключения

Кол-во
учрежд.

Кол-во
заключенных

1

Исправительно-трудовые дома

159

47175

2

Дома предварительного заключения

54

11339

3

Изоляторы

2

207

4

Сельскохозяйственные колонии

29

2653

5

Трудовые дома для несовершеннолетних

4

310

6

Трудовые колонии

1

31

7

Концентрационные лагеря

56

10005

8

Тюремные больницы

5

821

9

Места заключения без специального
названия

17

5939

10

Пересыльные, карантинные и другие учреждения

3

2.079

Итого:

330

80559

Классификация карательных учреждений, введенная Временной инструкцией «О лишении свободы, как мере наказания, и о порядке отбывания такового» от 23 июля 1918 года и дополненная Положением об общих местах заключенных РСФСР от 15 ноября 1920 года⁶⁴, достаточно быстро устарела. Поэтому в постановлении ВЦИК от 16 октября 1924 года, утвердившем Исправительно-трудовой кодекс, перечень мест лишения свободы был откорректирован. Он включал в себя:

— исправдома (для лишения свободы на срок свыше 6 месяцев),

— дома заключения (для лишения свободы на срок до 6 месяцев, а также для лиц, состоявших под следствием и осужденных с не вступившими в законную силу приговорами),

— арестные дома,

— тюрьмы,

— пересыльные тюрьмы,

— изоляторы.

Кроме того, для несовершеннолетних правонарушителей из числа рабоче-крестьянской молодежи учреждались трудовые дома для возрастной категории 14–16 лет и отдельно для возрастной категории 16–20 лет⁶⁵. С 1928 года формируются школы фабрично-заводского ученичества (ФЗУ), а к началу 1931 года основная часть трудовых домов для несовершеннолетних преобразуются в школы ФЗУ особого типа, появились и трудовые коммуны ОГПУ СССР⁶⁶. Для больных преступников были созданы специальные колонии, больницы и учреждения психиатрической экспертизы.

Исправительно-трудовой кодекс РСФСР (1924 год) определил основные цели деятельности мест лишения свободы. Их учреждали для:

а) приспособления преступника к условиям общежития путем исправительно-трудового воздействия, соединенного с лишением свободы;

б) предотвращения возможности совершения дальнейших преступлений (ст. 3)⁶⁷.

Особо хотелось бы обратить внимание на специальные сельскохозяйственные и фабрично-заводские колонии облегченного типа, предназначавшиеся для лишения свободы на срок не свыше 5 лет для осужденных из числа трудящихся. Это были в полном смысле пенитенциарные учреждения. Перед ними ставилась задача профессионального обучения и подъема трудовой квалификации заключенных, что предусматривало предоставление значительных льгот успешно обучающимся и обучающим. Любопытно, что количество заключенных в этот период было меньше, чем общее число штатных мест в тюремно-лагерных учреждениях. Впоследствии превышение норматива в 1,5–2 раза стало неписаной нормой.

Для координации исправительно-трудовой деятельности на местах создаются губернские и областные управления местами заключения, преобразованные с 1923 года в соответствующие инспекции⁶⁸. Большинство регионов обладало небольшим количеством подчиненных им учреждений. Так, на декабрь 1923 года в Пермской губернии действовали исправдом и домзак в Перми, Чердынский домзак, Кунгурский, Осинский, Оханский, Сарапульский и Усольский исправдома⁶⁹. В Рязанской губернии на 1 октября 1924 года имелось 5 мест лишения свободы: исправительно-трудовой дом и 4 дома заключения общим лимитом наполнения в 957 мест (реально в них содержалось 1558 человек).

Переполнение мест лишения свободы становилось обыденным явлением. Например, в Сарапульском и Барнаульском исправительно-трудовых домах превышение реальной численности заключенных по сравнению со штатной достигало 300%⁷⁰. Владимирский губернский исправтруддом был рассчитан на 900 человек, а за год через него проходило до 3,5 тыс. заключенных⁷¹ (см. фото 2).

Фото 2. Оформление женщин во II Московский женский исправительный дом, находящийся на территории Новоспасского монастыря. 1924–1926 годы⁷²

В общей сложности население мест лишения свободы с 1922 по 1925 год выросло от 58 129 до 98 620 человек, что на тот момент оценивалось недопустимо высоким приростом⁷³. По другим сведениям, а именно — из докладной записки Народного Комиссара внутренних дел РСФСР А. Белобородова от 19 февраля 1925 года № 5147/5, известно, что в местах заключения, рассчитанных на 73 тыс. мест, содержалось около 101 тыс. человек. Исходя из нормативно выделяемых средств, около 30 тыс. арестантов должны были питаться за счет остальных⁷⁴.

Отсутствие доступа к архивным документам затрудняет выяснение численности заключенных в системе ОГПУ. Согласно опубликованным оценкам, первоначально — в 1923–1924 годах, она была невелика и не превышала 7000 человек, что составляло около 10% от числа заключенных в ГУМЗе РСФСР⁷⁵.

В конце 1923 года на Всероссийском съезде пенитенциарных работников были заложены основополагающие принципы исправительного воздействия на осужденных посредством «трудового воспитания». 2-я сессия ВЦИК 11-го созыва 16 октября 1924 года утвердила Исправительно-трудовой кодекс РСФСР, который закрепил эти принципы на законодательном уровне⁷⁶.

Исправительно-трудовой кодекс 1924 года содержал основополагающие положения для организации производственной деятельности мест заключения. Все работы в них стали строиться на принципах хозрасчета, освобождаясь от всех государственных и местных налогов и сборов. Деньги, заработанные заключенными, хранились на их текущих счетах по месту исполнения наказания (ст. 74 ИТК). Получаемая от работ осужденных прибыль распределялась:

а) 40% — на расширение производства места заключения;

б) 12,5% — на улучшение пищи заключенных;

в) 15% — в комитет помощи освобождаемым заключенным;

г) 20% — в пенитенциарный фонд Главного управления местами заключения РСФСР;

д) 12,5% — в фонд инспекции мест заключения на выдачу премиального вознаграждения сотрудникам, занятым организацией и руководством производства (ст. 79 ИТК).

Таким образом, приоритетной статьей расходов являлось развитие производства в местах заключения. Именно туда направлялась основная часть прибыли. Однако обеспечить эффективное функционирование производств в местах лишения свободы удавалось редко. Среди главных причин можно назвать большую текучесть кадров, в первую очередь — переменного состава.

Для организации напряженной работы осужденных у сотрудников учреждений стимулов явно недоставало. Рост числа заключенных требовал увеличения охраны и количества обслуживающего персонала, но денег на это взять было негде. Например, служащим Нижегородского исправительно-трудового дома, как и в других аналогичных учреждениях губернии, не выдавали заработную плату с июня по октябрь 1922 года. Но даже когда позже выплаты производились, сотрудники отмечали, что «на выплачиваемые деньги нет возможности прокормить семью»⁷⁷. В итоге персонал либо увольнялся, либо исполнял обязанности «спустя рукава», а среди заключенных наблюдался рост краж, драк и убийств, возросло число побегов.

Если в домах заключения, находившихся на бюджетном финансировании, зарплата надзирателя в 1924 года составляла 27,6 рубля в месяц (что было ниже уровня доходов разнорабочего), то в провинциальных местах лишения свободы, находившихся на местном финансировании, нередко оклады составляли только 18 и даже 10 рублей⁷⁸. Понятно, что в таких условиях массовых примеров служебного рвения ожидать не приходилось.

1926 год знаменателен тем, что впервые в пенитенциарных учреждениях НКВД России была проведена перепись. Она показала, что из содержавшихся 103 683 осужденных 52% получили сроки заключения менее одного года⁷⁹. В период исполнения наказаний их могли направлять в командировки, в другие места лишения свободы. На основании постановления ВЦИК от 21 апреля 1925 года крестьян на время полевых работ отпускали домой, и эти дни шли в зачет срока⁸⁰. С учетом всех отвлечений, за такое время не всегда можно было научить даже азам профессии. Следовательно, оставался только неквалифицированный, малооплачиваемый труд.

Чрезвычайно низким оставалось материально-техническое оснащение учреждений. На заключенного приходилось менее 2 кв. м общей площади камеры. Помещения не всегда отапливались. После многочисленных инспекций мест лишения свободы высокопоставленный представитель Наркомюста РСФСР М. Славин был вынужден официально заявить: «Кроме ½ фунта хлеба и легкой похлебки, заключенные ничего не получают»⁸¹. Более того, качество хлеба было таково, что оно являлось причиной несварения желудка, кровавого поноса и даже смерти.

И все же, несмотря на произошедшее объединение, единого блока учреждений, созданных для исполнения наказаний в форме лишения свободы, создать так и не удалось. Все они подразделялись на две больших и достаточно специфических части. Первая структура, включала учреждения лагерного типа. О них речь пойдет в следующем разделе. Вторая же структура, объединявшая общие места свободы, функционировала в рамках главных управлений мест заключения (ГУМЗ) республиканских НКВД. Состоявшие в их подчинении учреждения были подвергнуты ревизии и сведены в три группы:

а) места лишения свободы для лиц, осужденных на срок до трех лет;

б) места лишения свободы для подследственных;

в) пересыльные пункты.

Осужденных на срок от года до трех направляли в специализированные сельскохозяйственные и промышленные колонии. Тех, кто был осужден на срок до 1 года, принудительно привлекали к труду по месту жительства. Правовым основанием тому послужило постановление ВЦИК и СНК от 26 марта 1928 года «О карательной политике и состоянии мест заключения»⁸². Окончательно решение об ограничении минимального срока заключения одним годом было закреплено постановлением ЦИК и СНК от 20 мая 1930 года, изменившим ст. 28 УК РСФСР 1926 года⁸³.

Этот период стал пиковым моментом в практике предоставления преимуществ методам воспитания, а не наказания осужденных. Необходимо отметить, что исправительно-трудовую повинность осужденные, как правило, должны были исполнять по основному месту работы. Отбывание исправительных работ в иных местах назначалось судом только в особых случаях. Из заработной платы таких граждан обычно удерживалось до 20–25%, а оставшаяся часть выдавалась на руки, либо возвращалась после истечения срока наказания.

Несмотря на то что возможности использования принудительных работ без содержания под стражей были широки, на практике они нередко реализовывались лишь в малой степени. Например, по признанию сотрудников Наркомата юстиции РСФСР, в Кабардино-Балкарской автономной области бюро принудительных работ совершенно бездействовали: «Эти приговоры остаются только на бумаге, и приговорить к общественным работам все равно, что приговорить условно»⁸⁴. Впрочем, даже в стационарных условиях областного изолятора дела обстояли не лучше. Несмотря на создание там ряда мастерских (слесарной, столярной и сапожной), парников, конюшни, по результатам проверки выяснилось, что использование заключенных в исправительно-трудовых целях было организовано «безобразно плохо». Реально из 577 заключенных удалось занять на работах только 287 человек⁸⁵.

В целом можно заключить, что вся эта система была рассчитана на содержание малоопасных преступников и правонарушителей. Оценивая ее масштабы, отметим, что в конце 1920-х годах по РСФСР отбывали наказание в форме принудительных работ без содержания под стражей около 300 тыс. человек⁸⁶.

Исправительно-трудовой кодекс РСФСР (1924 год) дал определение режима содержания осужденных. В местах заключения он основывался на сочетании обязательного труда и культурно-просветительной работы и должен был быть лишен всяких признаков мучительства. Запрещалось применение физического воздействия к заключенным, кандалов, наручников, карцера, одиночного заключения, лишения пищи, а также осуществление свиданий через решетку.

По числу заключенных все места лишения свободы делились на четыре группы. Учреждения 4-го разряда были рассчитаны на содержание до 100 штатных мест, 3-го разряда — от 100 до 250, 2-го разряда — от 250 до 500, 1-го разряда — свыше 500⁸⁷. Всего без учета мест заключения автономных и союзных республик в ГУМЗ НКВД РСФСР к октябрю 1924 года содержались 77 784 человека, в октябре 1925 года — 92 947, июле 1926 года — 122 665⁸⁸. Правда, осенью 1927 года по амнистии, приуроченной к десятилетию Октябрьской революции, было освобождено около 51 000 человек⁸⁹.

И все же, если материально-бытовые условия в местах лишения свободы, действительно, были далеки от идеалов даже того времени, то режим содержания заключенных общих мест лишения свободы повсеместно был достаточно мягким. Их условия работы и оплата труда соответствовали нормам, утвержденным профсоюзами для вольнонаемных рабочих⁹⁰.

Особо подчеркнем, что это утверждение не относилось к осужденным из числа «классовых врагов». Хотя первоначально для граждан, «признанных для советского строя опасными», Декрет СНК от 21 марта 1921 года «О лишении свободы и о порядке условно-досрочного освобождения заключенных» предполагал максимальный срок наказания лишь 5 лет лишения свободы. Однако уже через год он был увеличен вдвое⁹¹. Позже было принято решение построить для этой категории заключенных 15 изоляторов специального назначения, режим содержания в которых приближался к каторжному. Весной 1925 года Верхнеуральский, Суздальский, Тобольский, Челябинский и Ярославский политизоляторы были подчинены Тюремному отделу ОГПУ. Там сложились уже иные, более строгие подходы работы с осужденными.

Наряду с этим не следует упускать из виду организацию перемещений осужденных. 30 октября 1925 года ЦИК и СНК СССР приняли совместное постановление «О конвойной страже Союза ССР», на основании которого создано Центральное управление конвойной стражи СССР, подчиненное непосредственно Совету Народных комиссаров СССР. Начальник Центрального управления конвойной стражи назначался СНК СССР по согласованному представлению Народных комиссариатов внутренних дел союзных республик⁹². Первым из них стал Е. Г. Ширвиндт. Комплектование конвойной стражи, а также снабжение ее всеми видами довольствия было возложено на органы Народного комиссариата по военным и морским делам. Была проведена организационная перестройка конвойных команд по принципу Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА), то есть — взвод, рота, батальон, полк. Все войска были сведены в две дивизии и шесть отдельных бригад общей численностью 14 802 человека⁹³.

Финансирование мест лишения свободы, в зависимости от уровня подчиненности, возлагалось на уездный, губернский или республиканский (общегосударственный) бюджет. Нетрудно понять, что большинство учреждений первого, да и второго уровня страдали от хронического недофинансирования. Для разрешения этой проблемы ВЦИК и СНК РСФСР своим Декретом от 27 марта 1926 года распространили действие на места заключения НКВД РСФСР своего же постановления от 10 мая 1926 года «О подсобных предприятиях при госучреждениях». Это позволяло улучшить состояние мест лишения свободы методом самофинансирования за счет доходной части, получаемой от деятельности предприятий, созданных при них.

Кое-где, в первую очередь — в столичных пенитенциарных учреждениях, некоторые производственно-хозяйственные успехи действительно наметились. Так, в московском Сокольническом исправдоме были учреждены и реально действовали архитектурно-инженерное бюро, художественное бюро, статистическое бюро, слесарно-механические, деревообделочные, картонажно-пакетные, переплетная, трикотажные, портновские, сапожные мастерские, а также шерстомойный, красильный, мыловаренный и завод питательных продуктов.

Только инженерно-промышленное бюро предлагало, например, такие работы как: «А. Разработка всевозможного рода проектов, фабрик заводов и мастерских, различного рода промышленным предприятиям их оборудованию по принципу новейших усовершенствований. Составление смет, чертежной работы.

Б. Конструирование и переконструирование различного рода машин, станков и приборов, применяемых в области фабрично-заводской и кустарной промышленности.

В. Составление производственно-штатных схем в эскизном — чертежном и художественном и плакатном видах»⁹⁴. Впрочем, само это перечисление говорит за себя: в большинстве населенных мест даже на свободе не было специалистов такого широкого спектра. Это стало, скорее, исключением из правил, нежели обычным явлением.

Приведем статистические сведения, полученные в Московском бюро принудительных работ. Они свидетельствуют, что за второе полугодие 1922 года из 1865 осужденных к этой мере наказания реально работало 622 человека (33,3%); не работали из-за отсутствия фронта работ — 270 (14,5%); по болезни не работало — 158 (8,5%); находились в розыске — 815 (43,7%)⁹⁵. В Бюро принудительных работ при Владимирской губернской инспекции мест заключения на 1 марта 1926 года на учете состояло 559 человек. Из них на платных работах использовались только 338. Часть оставшихся осужденных использовали в созданном при Бюро ассенизационном обозе, но эта работа носила эпизодический характер⁹⁶.

Разумеется, показатели одного-двух учреждений не могут характеризовать всю систему. Поэтому обратимся к свидетельству, высказанному на 2-й сессии ВЦИК XII созыва членом Верховного революционного трибунала при ВЦИК Н. А. Крыленко (с 1928 года — прокурор РСФСР). Он отмечал, что «вследствие несовершенства нашего аппарата, бедности наших финансов» предлагалось «исключить вовсе принудительные работы из мер репрессии для правонарушителей или установить замену их тюрьмой»⁹⁷.

Действительно, небольшие общие места заключения типа арестных домов, домзаков, изоляторов при бюро принудительных работ и др. нормальную производственную базу не имели, да и при большом желании и упорстве руководителей создать ее не могли в связи с их малой наполняемостью, постоянной сменяемостью осужденных. Поэтому с большим пониманием было воспринято решение Съезда административных работников РСФСР (апрель 1928 года) ходатайствовать о переводе всех мест лишения свободы на государственный бюджет уже со следующего года. В резолюции съезда особо подчеркивалось, что «единообразное и планомерное осуществление исправительно-трудовой деятельности возможно только при условии нахождения мест лишения свободы на Госбюджете»⁹⁸.

24 ноября 1926 года ВЦИК РСФСР принял постановление «О разгрузке мест заключения путем досрочного освобождения из мест лишения свободы некоторых категорий заключенных». Основываясь на его требованиях, распределительные комиссии досрочно освободили 40 864 человека (без учета Московской губернии, где было освобождено еще 4007 человек). При этом 49,5% или 20 255 заключенных были освобождены после отбытия половины срока наказания⁹⁹.

В 1927 году в честь 10-й годовщины Октябрьской революции была проведена массовая амнистия. У руководства НКВД возникла надежда, что проблема с переполнением мест заключения будет решена. Несмотря на предпринятые меры, число заключенных в стране значительно не уменьшилось. В местах лишения свободы на 1 ноября 1927 года отбывало наказание 126 270 человек. Перегрузка мест заключения доходила до 158%. На 1 июля 1928 года в местах лишения свободы отбывало наказание 125 523 человека. Перегрузка мест заключения снизилась лишь до 152,2%¹⁰⁰.

Чтобы как-то все же перераспределить осужденных с целью сокращения числа заключенных в местах лишения свободы, 9 января 1928 года. Постановлением ВЦИК и СНК РСФСР в ст. 36 УК РСФСР внесли изменения, которые вводили нормы применения мер социальной защиты в виде удаления осужденных из пределов мест проживания с обязательным поселением в иных местностях. Начиная с этого времени, в стране появилась поднадзорная категория спецпереселенцев. Ну а в мае того же года ВЦИК РСФСР принял Закон «О принудительных работах», по которому для учета и организации принудительных работ на местах создавались специальные бюро.

Декрет ВЦИК и СНК РСФСР от 23 марта 1925 года ввел Устав службы по местам заключения. Но основные на тот период изменения в деятельности пенитенциарных учреждений были внесены постановлением ВЦИК и СНК РСФСР от 26 марта 1928 года «О карательной политике и состоянии мест заключения»¹⁰¹. Наряду с выявлением ряда недостатков в деятельности последних, а также наблюдательных комиссий¹⁰², настоятельно рекомендовалось резко ограничить возведение новых мест лишения свободы. Под эти цели предлагалось перепрофилировать заброшенные или нерентабельные фабрики и сельхозпредприятия. Постановление от 26 марта 1928 года фактически ликвидировало краткосрочное лишение свободы на срок до года. Указанная мера наказания, как правило, заменялась исправительно-трудовыми работами.

Это события явились кульминационным пунктом в практике реализации принципа воспитания, а не наказания. Необходимо напомнить, что исправительно-трудовые работы, как правило, осужденные должны были отбывать по месту работы, и только в том случае, если это особо оговорено судом, отбывание исправительно-трудовых работ происходило по указаниям органов исправительно-трудовых учреждений. У лиц, отбывающих исправительно-трудовые работы по месту основной работы, из их заработной платы вычиталось 20–25%. Осужденные обычно отбывали не больше половины срока, определенного приговором, а часто только одну треть или даже четверть срока. Освобождение производилось следующим образом: при условии перевыполнения плана день работы зачитывался сначала за два дня срока заключения, а когда, в результате зачетов, срок отбытого заключения достигал половины срока по приговору, заключенный освобождался условно-досрочно¹⁰³.

В правовое положение заключенных принципиальные изменения были внесены постановлением ЦИК и СНК СССР от 6 ноября 1929 года «Основные начала уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик». В ст. 13 указывалось, что лишение свободы в исправительно-трудовых лагерях (на срок от 3 до 10 лет) предполагает направление осужденных в отдаленные местности. Предусматривалось, что лица, приговоренные к лишению свободы с содержанием в общих местах заключения, должны были отбывать эту меру, как правило, в исправительно-трудовых колониях, расположенных в регионе проживания. Согласно этим изменениям, значительная часть общих мест лишения свободы фактически превращались в места предварительного заключения¹⁰⁴.

Большую часть заключенных системы ГУМЗ по-прежнему составляли «малосрочники» со сроком заключения до 1 года. Правда, постановление ВЦИК и СНК от 26 марта 1928 года «О карательной политике и состоянии мест заключения» рекомендовало этих лиц подвергать наказанию в виде принудительных работ без содержания под стражей¹⁰⁵. Постановлением ЦИК и СНК от 20 мая 1930 года вносилось изменение в ст. 28 УК РСФСР, которое также было нацелено на ограничение минимального срока заключения одним годом¹⁰⁶.

10 января 1930 года ВЦИК и СНК РСФСР приняли постановление «О высылке и ссылке, применяемых по судебным приговорам». Под ссылкой понималось принудительное поселение осужденного в определенной местности, по особому списку на срок от трех до десяти лет. Она применялась как наказание за ряд преступлений, предусмотренных УК РСФСР, поэтому в ссылку осужденный, как правило, направлялся под конвоем. Принудительные работы в местах ссылки организовывались местными административными отделами.

Чаще всего труд ссыльных использовался при разработке земли, расчистке леса, обслуживании учреждений и предприятий. При нарушении трудовой дисциплины или административного порядка по отношению к ссыльным применяли:

а) перевод на более тяжкие работы, незачет в срок небрежно проработанного или самовольно пропущенного времени, арест в дисциплинарном порядке на срок до 14 суток с возбуждением ходатайства перед судом о замене меры социальной защиты или без такового;

б) арест на срок до двух недель или принудительные работы на срок до двух месяцев¹⁰⁷.

Согласно постановлению СНК СССР от 11 июля 1929 года № 20/307 (п. 130) «Об использовании труда уголовно-заключенных», подавляющую массу осужденных к лишению свободы на сроки от трех лет и выше передали в организуемые исправительно-трудовые лагеря ОГПУ СССР. Всех остальных осужденных к лишению свободы оставляли в ведении НКВД союзных республик, которые должны были пересмотреть свою сеть мест лишения свободы. Их свели к следующему назначению: а) места лишения свободы для лиц, осужденных до трех лет, б) места лишения свободы для подследственных, в) пересыльные пункты¹⁰⁸. Для первой из названных групп предлагалось направление в специально организованные сельскохозяйственные или промышленные колонии с целью сокращения до минимума мест лишения свободы. Неизменными сохранялись только изоляторы для лиц, находящихся под следствием, и пересыльные пункты.

Таким образом, свертывание нэпа отражалось в области законотворчества, следовательно, смещались акценты и в правоприменительной практике. Наркомату юстиции рекомендовалось пересмотреть методы управления прокурорским надзором, судебной системой и, в первую очередь, губернскими, а также народными судами. Постановлением ВЦИК и СНК РСФСР от 30 января 1928 года «О порядке руководства судебными органами РСФСР» при наркоме юстиции были введены две должности заместителей. Один из них являлся прокурором республики, а другой — председателем Верховного Суда РСФСР. Так, судебная ветвь власти была подчинена власти исполнительной, которая фактически находилась в полном распоряжении ЦК ВКП(б).

Все это стало высшей точкой либерализации советской пенитенциарной системы того времени. Уже с 1930 году концепция меняется. Сроки наказания возрастают, зачастую достигая и даже превышая предельные по тем или иным статьям Уголовного Кодекса. Если в 1923 году в Соловецком лагере особого назначения содержалось 2557 заключенных, в начале 1929 года — 21 900, то к июню 1930 года — 63 000 человек¹⁰⁹. На январь того же года в учреждениях ГУМЗ РСФСР при лимите 97 483 места содержалось 174 тыс. заключенных¹¹⁰. Только на их содержание государство тратило около 21 млн рублей¹¹¹. А оно, естественно, хотело вместо убытков получать прибыль. Соображения по поводу того, как это сделать, уже не раз звучали. Исправительно-трудовая система СССР, как и вся страна, предчувствовала вступление в новую полосу своего развития.

§ 1-2. Особенности формирования лагерной системы ГПУ — ОГПУ СССР, обеспечение охраны и режимаотбывания наказания

Использование осужденных в качестве дополнительных «трудовых ресурсов» практиковалось с первых лет существования Советского государства. Так, 24 января 1918 года вышло постановление Наркомата юстиции «О создании тюремных рабочих команд»¹¹², в котором указывались условия труда заключенных и его оплаты. Аналогичные вопросы ставились в циркуляре Центрального карательного отдела НКЮ РСФСР от 7 августа 1918 года № 32¹¹³, как и в ряде других документов. На основании постановления ВЦИК РСФСР от 15 апреля 1919 года «О лагерях принудительных работ» началась работа над реальным созданием мест лишения свободы нового типа¹¹⁴.

Подчеркнем, что изначально они не имели ничего общего с концентрационными лагерями в том виде, в котором их представляют наши современники. Как утверждают некоторые исследователи, положительно зарекомендовавшим себя осужденным предоставлялось право проживать на частных квартирах¹¹⁵. Обязательным был только труд. Следует учесть, что на территории РСФСР фактически еще до Декрета СНК от 5 февраля 1920 года ввели всеобщую трудовую повинность. Условия содержания бойцов «трудовых армий» были не менее тяжелыми, чем заключенных в трудовых лагерях.

Лагеря принудительных работ создавались силами органов ВЧК. Основная масса заключенных в них попадали внесудебным порядком. Так, в Вологодском лагере принудительных работ № 1 в середине 1920 года 38% заключенных содержалось по решению Петроградской ЧК, 32% — Вологодской ЧК и Особого отдела 6-й армии, 21% — по решению губернских ревтребунала и военных судов¹¹⁶. Первоначально названная форма наказания рассматривалась как промежуточная между принудительными работами без лишения свободы и принудительными работами «с полной изоляцией виновного»¹¹⁷.

В начале 1922 года был поставлен вопрос о переводе всех лагерей и колоний на основы хозрасчета и самоокупаемости. Для координации производственно-хозяйственной деятельности создается Центральное хозяйственное управление производственными предприятиями при лагерях принудительных работ — «Принкуст». Его Устав был утвержден 4 марта 1922 года¹¹⁸. Однако в условиях массовой безработицы переманивание заказов у предприятий, где трудились вольные граждане, местными партийными и хозяйственными руководителями не приветствовалось¹¹⁹. Поэтому заключенные нередко оставались без работ.

Практически сразу после окончания Гражданской войны и интервенции теоретики советского права приступили к разработке и внедрению принципа, согласно которому уголовных наказаний, как таковых, в новом обществе не должно быть. Речь могла идти только о мерах социальной защиты от неустойчивых элементов, попавших на преступный путь. Но их следовало бы не наказывать, а исправлять путем трудового перевоспитания¹²⁰. Формальное закрепление этого положения было осуществлено в 4-м разделе Уголовного кодекса РСФСР 1922 года и позже подтверждено в его редакции от 1926 года¹²¹. Даже термин «преступление» по возможности исключался из судебного обихода.

Вопрос о создании центрального карательного органа — Главного управления местами заключения (ГУМЗ) долгое время, как принято говорить, «висел в воздухе». Его решение ускорилось после личного вмешательства главы ВЧК — ГПУ, одновременно возглавившего и НКВД РСФСР, Феликса Эдмундовича Дзержинского. Он направил письмо в Политбюро ЦК РКП(б), где отмечал: «Подчинение мест заключения Наркомюсту отвлекало бы данный комиссариат от его прямых обязанностей надзора за соблюдением социалистической законности в местах лишения свободы»¹²².

Дзержинский считал, что возможность подключения к решению этого вопроса органов НКВД при исполкомах местных Советов сократит управленческий аппарат. Кроме того, подчеркивалось, что «содержание арестованных — есть источник всяких незаконностей»¹²³. То есть, следует понимать так, что без незаконных действий в тюремном деле не обойтись, а органы юстиции должны быть выше того!? На самом же деле передача тюрем в ведение НКВД обеспечивала «интересы ГПУ, которые требуют гибкости в зависимости от места, времени и непредвиденных обстоятельств»¹²⁴.

25 июля 1922 года все места лишения свободы было решено передать в НКВД РСФСР, что закрепили соответствующим постановлением НКЮ и НКВД от 12 октября 1922 года¹²⁵, а 3 ноября того же года утвердили Временное положение о Главном управлении местами заключения. Таким образом, на ГУМЗ, находящееся в составе НКВД РСФСР, было возложено: общее руководство по исполнению приговоров к лишению свободы и принудительным работам (в том числе и без содержания под стражей); управление местами лишения свободы и проведение в жизнь основных начал карательной политики¹²⁶.

Впрочем, как выяснилось, ранее приводимые им же доводы не помешали Ф. Э. Дзержинскому вскоре учредить дополнительные пенитенциарные структуры. Первые из направленных в них заключенных-переселенцев прибыли для освоения островов в Белом море. Правда, Соловецкие острова использовались для тюремного заключения и в царской России, а с 1920 года туда начали ссылать пленных белогвардейцев. Попытки создать в труднодоступном месте лагерь для политических заключенных делали уже в 1921 году. В частности, по инициативе И. С. Уншлихта 14 декабря 1921 года Политбюро ЦК РКП(б) приняло постановление № П 85/16 по вопросу «Об организации лагеря ВЧК на острове Челекене». Поскольку территориально он должен был находиться в Туркестане, решение вопроса затормозилось¹²⁷.

Соловецкий лагерь особого назначения (СЛОН) изначально подчинялся Государственному политическому управлению при НКВД РСФСР (ГПУ). Образование Союза Советских Социалистических республик вынудило политических лидеров преобразовать ГПУ в Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ), которое функционировало уже при Совете Народных комиссаров СССР (СНК СССР), и стояло не «под НКВД», а «над ним» (см. фото 3).

Совет Народных комиссаров СССР в постановлении «Об организации Соловецкого лагеря принудительных работ» от 13 октября 1923 года подтвердил решение об учреждении силами Объединенного государственного политического управления при СНК СССР (далее — ОГПУ СССР)¹²⁸ лагеря принудительных работ особого назначения с двумя пересыльно-распределительными пунктами в Архангельске и Кеми. Все угодья, здания, животные и инвентарь, ранее принадлежавшие Соловецкому монастырю и Пертоминскому лагерю, перешли безвозмездно в его распоряжение. Труд заключенных на сельскохозяйственных, рыбных, лесных и других промыслах и предприятиях освобождался от уплаты как местных, так и государственных налогов и сборов¹²⁹.

В организационно-управленческом плане Соловецкий лагерь особого назначения (СЛОН) был не однороден. Для его охраны были приданы части из состава войск ОГПУ и, кроме того, сформирована специальная команда

Фото 3. Оригинал постановления СНК СССР об организации Соловецкого лагеря принудительных работ особого назначения¹³⁰

надзирателей из числа вольнонаемных служащих. Взаимоотношения командного состава воинских частей и лагерной администрации определялись Положением о войсках ОГПУ. Что же касается начальника команды надзирателей, то он являлся непосредственным подчиненным начальника Административной части Управления СЛОН. Внешняя охрана лагерей была возложена на воинские части, а внутренняя — на команды надзирателей. Постовая служба как наружная, так и внутренняя, должна была соответствовать требованиям Устава гарнизонной службы Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА).

Команды надзирателей состояли из взводов, подразделяемых на отделения. Надзирателей разделяли на старших и младших, последние имели два разряда — первый и второй. Старшими надзирателями могли стать лица, имевшие достаточный стаж работы в должности младших надзирателей 1-го разряда, выдержавшие соответствующие испытания. Какой стаж работы можно было считать достаточным, в документах не уточнялось. Надзирателями 1-го разряда назначали лиц, имевших достаточный стаж службы в должности надзирателя 2-го разряда. Ну а последними могли быть лица не моложе 19 лет, хорошего здоровья, грамотные и развитые¹³¹.

Штатная администрация лагерей принудительных работ (ЛПР) состояла из коменданта, назначаемого местным исполкомом Советов, двух помощников, один из которых отвечал за материально-технические вопросы, а другой — за организацию принудительных работ. Кроме того, предусматривались должности делопроизводителя, казначея, писцов и машинисток, врача и фельдшера, караульной команды во главе с ее начальником, двумя помощниками и отделенными командирами. Общее количество чинов охраны исчислялось из расчета 2 караульных на 15 заключенных. Если число заключенных лагеря превышало 300 человек, то на каждые 10 человек сверх лимита добавлялся еще один караульный¹³². Остальные должности замещались осужденными.

Охрана лагерей принудительных работ и общих мест лишения свободы формировалась по-разному. Где-то сотрудники обходились собственными силами, где-то привлекали милицию. В определенной мере это сказывалось и на низкой эффективности охраны учреждений. Если из царских тюрем в 1916–1917 годах побег совершали до 0,8% заключенных, в период «военного коммунизма» 1920–1921 годов — уже до 3,95%, то в 1922 году — 19,22% заключенных¹³³. Тем не менее опыт старых тюремных служащих не был в должной мере востребован. Если изначально их отстраняли от работы, то позже дело дошло до судебных разбирательств и расстрелов¹³⁴. Выработка концепции должностной иерархии в местах лишения свободы продолжалась долго и во многом основывалась на методе проб и ошибок.

Величие провозглашаемых планов в области правоохранительной деятельности совершенно не соответствовало имеющейся материальной базе. Тем не менее даже в этих условиях предпринимались небезуспешные попытки преобразовать карательные цели лишения свободы в воспитательные (пенитенциарные). Значительный вклад в данном направлении сделала специальная группа из Центральной контрольной комиссии и Народного комиссариата рабоче-крестьянской инспекции, работавшая в 1923 году. В частности, она рекомендовала: «Исходя из практических соображений допустить как временную меру замену принудительных работ в местностях, где такие не организованы, лишением свободы из расчета: 1 день лишения свободы за 7 дней принудительных работ»¹³⁵. Ранее такая замена практиковалась, но из расчета «день за день».

К середине 1922 года в ведении Главного управления принудительных работ находилось порядка 90 лагерей принудительных работ (ЛПР) (см. приложение 1). Официально они подразделялись на пять типов:

— лагеря особого назначения;

— концентрационные лагеря общего типа;

— производственные лагеря;

— лагеря для военнопленных;

— лагеря-распределители.

По Уголовному и Процессуальному кодексам (1922) эту градацию ликвидировали¹³⁶. Лагеря стали подразделяться по трем видам режима содержания заключенных:

— первоначальному,

— облегченному,

— льготному.

Первый из них предусматривал максимальную степень изоляции. Заключенные не имели права самостоятельно оставлять помещения, а на работы направлялись только общим строем по списку. Облегченный режим давал право закрепления для работы на близлежащих предприятиях и в учреждениях, проживания в общежитиях. Заключенным, содержавшимся на льготном режиме, представлялась возможность свободного (кратковременного) выхода из лагеря, назначения на административно-хозяйственные должности¹³⁷.

В целях стандартизации правил содержания лиц, лишенных свободы, долгое время разрабатывался и, наконец, 16 октября 1924 года был утвержден Исправительно-трудовой кодекс РСФСР. Исходя из его требований, места заключения разделялись следующим образом (ст. 16 ИТК):

а) учреждения для применения мер социальной защиты исправительного характера:

— дома заключения;

— исправительно-трудовые дома;

— трудовые колонии — сельскохозяйственные, ремесленные и фабричные;

— изоляторы специального назначения;

— переходные исправительно-трудовые дома;

б) учреждения для применения мер социальной защиты медико-педагогического характера:

— трудовые дома для несовершеннолетних правонарушителей;

— трудовые дома для правонарушителей из рабоче-крестьянской молодежи;

в) учреждения для применения мер социальной защиты медицинского характера:

— колонии для психически неуравновешенных, туберкулезных и других больных заключенных;

— институты психиатрической экспертизы, больницы и т. д.¹³⁸

Как важный момент следует отметить отсутствие в ИТК РСФСР 1924 году различий для общих мест лишения свободы и для лагерей. Точнее, о лагерных формах изоляции в нем вообще не упоминается, что, впрочем, не отменяло обязательность исполнения общих положений. В первую очередь это относилось к вопросам режима содержания в местах заключения. Согласно ст. 48, он основывался «на правильном сочетании принципов обязательного труда заключенных и культурно-просветительной работы»¹³⁹. Кодекс прокламировал важнейшее положение советской исправительно-трудовой политики — ее гуманную сущность.

Этот документ сформулировал основные цели содержания под стражей: предупреждение преступлений со стороны неустойчивых представителей общества; предупреждение их преступных посягательств. Режим содержания заключенных исключал применение мер, оцениваемых как мучительство. Применение физического воздействия, кандалов, одиночных камер, лишение пищи и свиданий с посетителями категорически запрещалось¹⁴⁰. По крайней мере, такие требования декларировались. Единственное, что допускалось — использование смирительных поясов, да и то, только в случае буйства¹⁴¹. Заключенным разрешали ношение собственной одежды, хранение некоторых личных вещей. Медицинские осмотры, лечение осужденных были обязательными и бесплатными.

К числу дисциплинарных воздействий были отнесены: выговор, ограничение или лишение права свидания; ограничение или лишение права передачи; ограничение или лишение права выписки; ограничение права распоряжаться числящимися на счету заключенного деньгами в размере не свыше ¼ имеющейся суммы; изоляция в отдельную камеру на срок до 14 суток с ежедневной выдачей горячей пищи и правом на прогулку через два дня на третий; понижение в разряде; перевод в другие места заключения¹⁴².

Отдельно речь шла о содержании подследственных. В дисциплинарном плане для них были предусмотрены: выговор; ограничение или лишение свидания; ограничение или лишение передачи; ограничение или лишение переписки; ограничение права распоряжаться деньгами на счету; изоляция в отдельную камеру на срок до 14 суток; понижение в разряде; перевод в другие места заключения.

За серьезные нарушения режима и для изоляции бунтующих предусматривалось направление в одиночную камеру, которая должна была представлять собой светлое помещение обычного размера, оборудованное приспособлениями для сна. Немаловажно, что руководители исправительно-трудовых лагерей и колоний могли направить туда заключенных исключительно только с согласия Наблюдательной комиссии. Таковые создавались при каждом месте заключения. В их полномочия входило также направление в Распределительную комиссию ходатайств об отмене содержания под стражей или губернскому прокурору — о фактах содержания под стражей сверх установленных сроков. Распределительные комиссии по исправительно-трудовым колониям были созданы при всех губернских инспекциях мест заключения. Они реально влияли на решения об изменения режима содержания или мер исправительно-трудового воздействия¹⁴³.

В развитие норм ИТК РСФСР был принят ряд ведомственных нормативных актов, определявших условия содержания в местах лишения свободы. Так, Инструкция по ведению хозяйства в местах заключения РСФСР устанавливала норму выдачи осужденным во время их содержания под стражей дважды в день горячей пищи и кипятка. Пищу обязывали предоставлять питательную, разнообразную, содержащую в порции не менее 2250 калорий. Продовольственный «табель» утверждался по согласованию с врачом и вывешивался для сведения заключенных. Отдельная инструкция устанавливала порядок вооружения администрации и надзора в местах заключения¹⁴⁴.

Предупреждением и раскрытием преступлений, совершенных в общих местах лишения свободы, занимались сотрудники уголовного розыска. Если же выявлялись признаки преступлений против существующего строя, то соответствующая деятельность переходила под юрисдикцию ГПУ-ОГПУ. В местах лишения свободы, подведомственных этим структурам, к дознанию и предварительному следствию уголовный розыск и милиция уже не допускались. Органы ОГПУ «должны были изучать заключенных, приобретать из их среды конфидентов, и с их помощью собирать данные, представляющие оперативный интерес, причем наряду с установлением лиц, замышлявших или уже совершивших контрреволюционные преступления, они должны были выявлять недостатки в деятельности общих мест заключения и лагерей принудительных работ, способствовавшие совершению преступлений, и информировать об этом администрацию мест заключения»¹⁴⁵.

В Примечаниях к § 75 Положения о Соловецких лагерях особого назначения ОГПУ от 3 марта 1924 году указывается, что осужденные по политическим статьям подлежали содержанию в отдельных лагерях, изолированных от остальных заключенных. Женщин помещали в камерах, особо изолированных от мужчин. В § 76 содержится разъяснение, что всех заключенных подразделяли на пять категорий согласно признакам преступления и социальному положению.

По мнению готовивших этот документ чиновников ОГПУ — временно исполняющего должность начальника Главного управления местами заключения Л. Корнблитта и начальника Административно-пенитенциарного отдела В. Якубсона, в первую категорию следовало зачислять осужденных рабочих и крестьян, имевших не более одной судимости. «Во вторую категорию относились осужденные, имеющие более одной судимости, и лица иного, чем первой категории, социального положения. В третью категорию — осужденные в порядке ст. 57–73 включительно Уголовного Кодекса, кроме политических. В четвертую — рецидивисты и в пятую категорию — осужденные за политические преступления (меньшевики, эсеры и анархисты)»¹⁴⁶.

В социально-бытовом плане заключенные должны были обеспечиваться нательным и постельным бельем, отдельной койкой с тюфяком, подушкой и одеялом, а также кружкой и миской. В целом быт был непритязательным: «удлиненные столы и скамейки, сплошные двухъярусные нары. Постельные принадлежности: матрасные и подушечные наволочки, набитые соломой, сеном или стружкой…»¹⁴⁷

Заключенным предоставлялось право не реже двух раз в месяц мыться в бане, а утром и на ночь — умываться. Предусматривались дополнительные условия для соблюдения гигиены в женском отделении. К тому времени были выработаны достаточно четкие санитарные требования в отношении содержания камер. В частности, их должны были укомплектовать бачками с кипяченой водой, трижды в сутки обеспечивать кипятком. Параши в камерах размещали только в ночное время. Руководство учреждения должно было следить за тем, чтобы одежда и обувь заключенных соответствовали времени года и содержались в опрятном состоянии¹⁴⁸.

Расположение ИТЛ на Соловках в целом позитивно сказалось на инфраструктуре архипелага. В считанные месяцы там появились лесопилки, каменоломни, механические мастерские и другие предприятия. Были заложены основы транспортных коммуникаций: на крупных островах — железная дорога с паровозами, связь между островами и большой землей осуществлял небольшой, но все же собственный флот. Если к 1923 году в Соловецком лагере содержалось около 3,5 тыс. заключенных, то на 1 октября 1927 года там находилось уже 12 896 человек¹⁴⁹. Здесь, кроме прочего, отрабатывались принципы реализации охранной и режимной деятельности, нормативы обеспеченности охранных и конвойных служб.

Известно, что полноценный Устав конвойной службы был введен приказом Реввоенсовета республики от 26 мая 1922 года № 1328 (см. фото 4). Он детально указывал порядок назначения конвоя, состав и численность конвоиров, их вооружение и форму одежды, путевое довольствие осужденных и конвоиров, документальное сопровождение, особенности организации службы, порядок взаимоотношений с руководством железнодорожных станций и т. п. Согласно постановлению Совета труда и обороны от 27 сентября 1922 года, конвойную стражу передали в подчинение Государственного политического управления НКВД РСФСР. При реорганизации ГПУ в ОГПУ СССР она переходит в это ведомство, но с 26 июня 1924 года конвойная стража вновь возвращена в НКВД союзных республик. С созданием 30 октября 1925 года Центрального управления конвойной стражи СССР, она подчиняется начальнику Главного управления мест заключения РСФСР¹⁵⁰. С сентября 1928 года, после введения в действие Временного устава службы конвойной стражи, в строевом отношении она перешла в распоряжение Рабоче-крестьянской Красной Армии.

По мнению специалистов, в СЛОНе кроме карательной, экономической решалась и политическая задача. В лагеря особого назначения присылались для «трудового перевоспитания» в основном так называемые классово чуждые элементы — представители интеллигенции, духовенства, бывшие предприниматели, члены оппозиционных партий и не признанных большевиками общественных движений. По сведениям средств массовой информации на Соловках было уничтожено 8 митрополитов, 20 архиепископов, 40 епископов¹⁵¹. Все это не могло не сказаться на настроениях заключенных.

Только в первом полугодии 1926 года было зарегистрировано 14 случаев массовых беспорядков, наблюдался рост количества голодовок, оскорблений сотрудников. Стали чаще совершаться побеги (их количество превысило 400 по РСФСР, в то время как в 1915 году. по всей Российской империи было всего 105)¹⁵². В целях усиления режима их содержания постепенно складывается практика направления в лагеря тех заключенных, которые преступили закон, находясь в общих местах лишения свободы. Все чаще среди осужденных оказывались не только зрелые люди, но и молодежь.

Фото 4. Постановление ЦИК и СНК СССР от 30 октября 1925 года «О конвойной страже Союза ССР»¹⁵³

Управление СЛОН не оставалось без пристального присмотра из Центра. Регулярно на Соловки направляли плановые и внеплановые инспекции лагеря, которые постоянно возглавлял член коллегии ОГПУ Г. И. Бокий. Как отметил исследователь УСЛОН Н. Ципуренко, имя этого чиновника ОГПУ вошло в историю Соловков не столько названием приписанного к ним парохода «Глеб Бокий», сколько незавидной ролью Особого совещания, членом которого он долгое время состоял. Совершенно справедливо отмечается, что жесткий курс на изоляцию классово чуждых элементов юридически противоречил целям Исправительно-трудового кодекса РСФСР «с его претензией на гуманизацию советской карательной политики». ОГПУ не спешила даровать свободу политическим узникам. «Не в пример уголовно-преступным элементам, политконтингент отбывал свои сроки от звонка до звонка. В дальнейшем органы несудебной репрессии станут их продлевать автоматически, не обременяя себя формальностями революционного законодательства»¹⁵⁴.

Новая экономическая политика дала ощутимые результаты. В сочетании с курсом на индустриализацию, принятым в декабре 1925 года, она позволила укрепить промышленность и сельское хозяйство, снять с повестки дня проблему массовой безработицы. Качественно новый этап в подходах к экономическому развитию государства начался на рубеже 1920–1930-х годов. В октябре 1928 года принят к исполнению первый пятилетний план развития народного хозяйства, а в мае 1929 года V Всесоюзный съезд Советов не только подтвердил его, но и поставил задачу на ускоренное преобразование СССР из аграрной страны в индустриальную державу.

Очевидно, что для этого были необходимы весьма значительные финансовые и людские ресурсы, а их, по большому счету, взять было неоткуда. В это время начинают высказываться предложения об использовании исправительно-трудовой системы в качестве одного из их источников. Безусловно, в существовавшем виде она ощутимой помощи принести не могла. Прибыль от производств, расположенных в местах лишения свободы, как правило, не покрывала расходы на их содержание и охрану. Требовались кардинальные преобразования, и они не заставили себя долго ждать. В основу этих реформ было положено перераспределение основной массы заключенных из общих мест лишения свободы в лагеря ОГПУ, постепенно становившимися генеральными продавцами полурабской рабочей силы.

И все же, лагерная система в нашем Отечестве начала свое полноценное существование не с концентрационных лагерей ВЧК и даже не с Соловецкого лагеря особого назначения НКВД РСФСР. Как действительная, нормативно закрепленная система специфических мест лишения свободы она появилась 28 июня 1929 года после подписания секретного приказа ОГПУ № 136/68 «Об организации Управления Северных лагерей особого назначения ОГПУ с временным центром в г. Усть-Сысольске». Вообще-то соответствующее постановление СНК СССР официально было принято позднее, лишь 11 июля 1929 года, однако организационные мероприятия были предприняты заблаговременно. Так, 30 мая 1929 года ОГПУ издало приказ № 112/50, который определил порядок охраны «концентрационных лагерей особого назначения»¹⁵⁵.

Вместе с тем отметим, что некоторые авторы утверждают, что «обоснованием нового курса карательной политики государства стало постановление ЦИК и СНК СССР от 6 ноября 1929 года «Об изменении ст. 13, 18, 22, и 28 Основных начал уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик», уточняющее виды уголовных наказаний»¹⁵⁶. На наш взгляд, это не точка отсчета, а уже следствие принятых ранее решений. Введение уголовного наказания в виде лишения свободы с направлением в исправительно-трудовые лагеря (ИТЛ), находившиеся в отдаленных местностях, не могло быть принято ранее того, как образованы собственно исправительно-трудовые лагеря, а они к тому времени уже существовали, наполняясь спецконтингентом достаточно исправно.

Постановление СНК СССР от 12 мая 1927 года, утвердившее «Положение о военизированной охране промышленных предприятий», утратило свою силу. Теперь вместо «института надзирателей» для «окарауливания» концлагерей начали формировать отряды военизированной охраны. На органы ОГПУ возложили задачу организации концентрационных лагерей нового типа «с целью более рационального использования труда заключенных путем: а) применения на эксплуатации природных богатств в районах Ухты, Печоры и др. с постепенной колонизацией этих районов заключенными отбывшими срок изоляции, б) постройки ж. д. и грунтовых путей сообщения, в) на лесных разработках и др.»¹⁵⁷. Для реализации именно этих целей учредили Управление Северных лагерей особого назначения ОГПУ, временно размещенное в г. Усть-Сысольске¹⁵⁸.

Деятельность вновь созданных учреждений должна была каким-то образом регламентироваться. С этой целью 11 июля 1929 года вышло закрытое постановление СНК СССР № 20/307 п. 130 «Об использовании труда уголовно-заключенных». В нем предписывалось всех осужденных судебными органами к лишению свободы на сроки от трех лет и выше передать для отбывания наказания в организуемые ОГПУ исправительно-трудовые лагеря. Судам же рекомендовалось при вынесении приговоров лишь в исключительных случаях при явной непригодности для физического труда заменять ИТЛ другим видом лишения свободы. Поскольку поток направляемых осужденных был далеко не шуточным, перед ОГПУ ставилась задача «расширить существующие и организовать новые исправительно-трудовые лагеря (на территории Ухты и других отдаленных районов) в целях колонизации этих районов и эксплоатации¹⁵⁹ их природных богатств путем применения труда лишенных свободы»¹⁶⁰.

Следует особо подчеркнуть, что именно в рассматриваемый период впервые целенаправленно ставится задача постепенной колонизации районов, в которых планировалась организация исправительно-трудовых лагерей. Для этого ОГПУ и НКЮ РСФСР вместе с другими заинтересованными ведомствами обязывались в срочном порядке разработать ряд мероприятий, положив в основу их следующие принципы:

«а) досрочный перевод на вольное поселение в этом же районе заключенных, заслуживающих своим поведением или отличившихся на работе, хотя и не отбывших назначенного им срока лишения свободы, с оказанием им необходимой помощи;

б) оставление на поселении в данном районе с наделением землей заключенных, отбывших положенный им срок лишения свободы, но лишенных судом права свободного выбора местожительства;

в) заселение теми заключенными, которые отбыли срок лишения свободы, но добровольно пожелают остаться на поселении в данном районе»¹⁶¹.

Немаловажно, что на заключенных, отбывающих изоляцию в исправительно-трудовых лагерях, распространили действующее Положение о лагерях особого назначения ОГПУ по оплате труда заключенных, по их содержанию, режиму и внутреннему распорядку. Размер получаемого продуктового пайка впервые напрямую связали с процентом выполнения нормы выработки на лесоповале, сплаве, погрузке строительных и земляных работах. При выполнении от 50 до 70% от задания выдавалась соответствующая часть пайка (50–70% нормы). Если же выполнение не превышало 30% нормы или при отказе от работы выдавали на сутки 300 г хлеба и чашку жидкой «баланды». Если учесть, что работа не прерывалась ни в дождь, ни в самые сильные морозы, то очевидно, — участь заключенных в ИТЛ была незавидной.

Режимные требования по отношению к заключенным на практике в значительной степени отличались от тех, что предусматривались нормативными требованиями. Так, например, начальник Северных лагерей особого назначения ОГПУ в своем приказе от 14 сентября 1929 года за № 23 категорически запретил применение по отношению к заключенным мер физического воздействия, а также требовал изжития среди охраны других правонарушений, таких как пьянство, хищения, присвоение вещей поднадзорных, заключенных и т. п. Однако уже 18 ноября того же года в приказе № 83 он был вынужден констатировать, что «правонарушения стали принимать систематическую форму»¹⁶². Несмотря на запрещения посылки на работу заключенных без конвоя или поручения наблюдений за заключенными техническому персоналу, это стало обычным явлением на лагерных участках.

Информация о разных злоупотреблениях, пусть и в форме анонимных писем, но все же доходила вплоть до высших инстанций. Нельзя сказать, что это не вызывало никакой реакции. Напротив, многочисленные контрольные комиссии колесили по учреждениям, но проку от того было мало. Так, например, для проверки анонимного заявления на имя председателя Президиума Верховного Совета СССР М. И. Калинина о нарушениях законности в Архангельском отделении Управления Северных лагерей особого назначения был направлен особо уполномоченный при Коллегии ОГПУ В. Д. Фельдман. Начальник Управления делал вид, что впервые сталкивается с подобными обвинениями.

Что же касается партийных органов, то информация о лагерях у них была поставлена лучше. Однако секретарь Северного крайкома ВКП(б) (г. Архангельск) заявил, что несмотря на имеющиеся сведения о грубостях и непорядках в лагерях, считает их несущественными. В большей степени партийную власть интересовала помощь лагеря краю при лесозаготовках и колонизации островов Колгуева и Вайгача. Секретарь крайкома ВКП(б) прямо указал, что «заселение этих островов на первое время без жертв не обойдется, о чем надо сказать прямо, и что поэтому заселять их необходимо отборным преступным элементом»¹⁶³.

Фото 5. Конвоиры Темниковского лагеря охраняют осужденных на земляных работах¹⁶⁴

Никого не смутило, что посещение первого же учреждения — лесобиржи № 19 (располагалась в 16 км от Архангельска, насчитывала 956 заключенных) выявило ужасные условия содержания. Осужденные были расквартированы в стоявших на реке сырых и холодных баржах. На палубах и внизу люди размещались «на нарах в два ряда вповалку, в большой скученности и тесноте, в грязи, набиты, как скотина. Полураздетые, желтые, измученные, много больных и инвалидов. Свирепствует дизентерия»¹⁶⁵. Расположенная неподалеку лесобиржа № 23 (234 чел.) целиком была занята больными, которых отправляли туда с лесобиржи № 19. Без особых эмоций отмечалось: «Смертность от дизентерии близка к максимальной». Тем не менее пищи, да просто хлеба — было катастрофически мало, дневальные обделяли рядовых заключенных, истощение последних усугублялось непосильной работой. Жалобы на грубое обращение и подчас побои дневальных, десятников, младшего надзорного состава всерьез не рассматривались. Главное, чтобы на администрацию жалоб не поступало.

Проведенное расследование, как нетрудно было предположить, отметило: «конкретных, так сказать, носителей зла, виновных нет. Администрация с грубым обращением и побоями борется всеми средствами и сажает, и отдает под суд и т. д., непорядки и прочие неувязки устраняет»¹⁶⁶. В какой-то мере понять такую резолюцию можно. Начальник лагерей т. Бокша, действительно «носился» по отделениям, разбросанным друг от друга на сотни верст, при полном бездорожье, и управиться во всех, хотя бы и существенных деталях, не мог. Вторым важным моментом, требующим внимания, было отсутствие, в отличие, например от Соловецкого лагеря, своего единого административного центра.

Северные лагеря сразу учредили несколько пунктов (Усть-Сысольск, Котлас. Мезень, Ухта, Архангельск и др.) с невероятными жилищными, снабженческими и иными организационно-хозяйственными трудностями. Проверка показала, что «надзор, дневальные и т. п., т. е. вся низшая администрация сама… состоит сплошь из заключенных, в то время как в Соловках, Вишере даже личный состав ее в своем большинстве состоит из осужденных чекистов, знакомых с нашей дисциплиной и все-таки людей более надежных»¹⁶⁷. Осталось только добавить, что надзиратели были ненадежны, поскольку сами размышляли — как бы убежать. Так что, они били заключенных, заключенные били их, и каких-либо изменений в ближайшей перспективе не предвиделось.

Хотелось бы подчеркнуть, что Соловецкий лагерь особого назначения, по сути своей, явился исследовательским полигоном для отработки опыта хозяйственной деятельности лагерей, одновременно став одним из наиболее мощных факторов развития Карело-Мурманского края. За пятилетний период существования силами подразделений СЛОН были построены тракт Кемь — Ухта, протяженностью 300 километров (связывающий Мурманскую железную дорогу с финской границей), шоссе Парандово — Ругозера (200 км) и др. Чрезвычайно велик объем произведенных лесозаготовительных работ. Заключенные лагеря развивали рыбную промышленность. Только в сезоне 1929–1930 годов было выловлено и переработано 90 000 центнеров рыбы. Помимо того силами СЛОНа удалось ввести в действие ряд производств: кожзавод, механический завод, обувную фабрику, пошивочно-обмундиро-вочную фабрику, лесопильные заводы, кирпичный завод, судостроительную верфь, свой морской флот, сеть торговых предприятий, совхозы, сортоиспытательные пункты, лесной питомник, лучший в СССР питомник для промышленного разведения ценных пушных зверей.

Все это вместе взятое оказало существенное влияние на оживление целого региона. Последнее стало возможным исключительно благодаря тому, что участие Соловецкого лагеря особого назначения во всех наиболее крупных хозяйственных мероприятиях края освободило местные государственные организации «от сложной, дорогостоящей и зачастую неосуществимой задачи вербовки и завоза рабсилы, в которой на окраинах ощущается острая нужда, подготавливая одновременно контингент для колонизации края»¹⁶⁸. О производственных успехах остальных лагерей на тот момент не приходится говорить в силу недавнего их открытия. Приказ об организации Северных лагерей был подписан 28 июня 1929 года, а Сибирские, Дальневосточные, Среднеазиатские и Казахстанские лагеря существовали пока только в планах.

Решением Политбюро ЦК ВКП(б) от 27 июня 1929 года было указано «именовать в дальнейшем концентрационные лагеря исправительно-трудовыми»¹⁶⁹. Заметим, что приказом ОГПУ от 6 июня 1931 года № 296/173 управление Северных лагерей особого назначения были расформировано. Там же предписывалось с 20 июня 1931 года начать организацию управлений Ухто-Печерского ИТЛ, Усть-Вымского лагеря и Темниковского ИТЛ¹⁷⁰. Но это преобразование следует расценивать лишь как вынужденный организационный шаг, продиктованный ростом численности заключенных и лагерных структур, что осложняло централизованное административное управление.

Становление системы лагерей особого назначения ОГПУ СССР было связано с целым рядом объективных и субъективных трудностей. Во-первых, для успешного выполнения возложенных на них чрезвычайно объемных задач необходимо было решить кадровый вопрос. Общие недостатки имели одинаковое отношение к комплектованию всех групп личного состава: как в отношении высшего руководящего аппарата, так и рядового техническо-хозяйственного персонала. Что же касается заключенных или, как их называли в отчетных документах — рабочей силы, то наряду с очевидным их количественным недостатком отмечалось явное несоответствие предъявляемым качественными характеристикам. В связи с тем, что весь состав «рабсилы» набирался преимущественно на юге, к числу серьезных проблем добавились недостаточная акклиматизация, незнакомство с районами работ, их разнохарактерность и разбросанность.

Следует заметить, что в первоначальный момент становления лагерной системы, когда еще не раскрутился механизм репрессий, комплектование лагерей особого назначения предполагалось осуществлять в значительной мере за счет «разгрузки» домов заключения НКВД. Для этого создали специальные комиссии, направленные для наработки опыта в три региона: Среднее Поволжье, Центральную Черноземную и Ленинградскую области. В их задачу входил отбор физически более-менее крепких осужденных. Масштабы этой работы были достаточно впечатляющими. Так, на 1 октября 1929 года в Северных лагерях особого назначения ОГПУ СССР содержалось 9250 заключенных, а в течение полгода туда было необходимо направить еще от 12 до 15 тысяч человек.

Особо подчеркивалось, что какой попало спецконтингент не устроит «чекистское» руководство. По этому поводу начальник 3-го отделения Специального отдела ОГПУ Ф. И. Эйхманс писал: «Там, где вопрос идет о содержании и организации работ десятков тысяч заключенных, естественно требуется применение не только простого чернорабочего труда, но в значительной мере и квалифицированной рабсилы»¹⁷¹. Главное управление мест заключения НКВД РСФСР (ГУМЗАК), что вполне понятно, стремилось всячески противодействовать передаче