А. А. Васильев

Консервативная правовая идеология России

Теологические и духовные аспекты

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340.1

ББК 67.0

В19

Автор:

Васильев А. А., доктор юридических наук, доцент, директор юридического института Алтайского государственного университета, заведующий кафедрой теории и истории государства и права. Автор более 250 научных работ, в том числе более 20 монографий по проблемам источников права, консервативной правовой идеологии, политико-правовым идеалам славянофилов и почвенников, государственному учению Ивана Грозного. В последние годы разрабатывает тему научного права, проблемы влияния новой технологической реальности на правовую систему. Удостоен медали Российской академии наук за книгу «История русской консервативной правовой мысли России».

Рецензенты:

Перевалов В. Д., доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист Российской Федерации, почетный работник высшего профессионального образования Российской Федерации, заведующий кафедрой теории государства и права Уральского государственного юридического университета;

Кодан С. В., доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист Российской Федерации, профессор кафедры теории государства и права Уральского государственного юридического университета.

Монография посвящена историко-правовому исследованию консервативной правовой идеологии России. Показаны генезис, этапы развития и основные течения консервативной правовой идеологии России. В работе обоснованы консервативный идеал самодержавия как формы правления, державность Российского государства, симфония церкви и государства, идея единства верховной власти и т. п. Особое внимание уделено синтетической концепции права как единства веры, нравственности и закона в трактовке российских традиционалистов. В исследовании рассмотрены охранительные концепции правообязанности, общественного права. Автор доказывает роль консервативной правовой идеологии как оплота и охранителя российской духовной культуры, политической независимости и самобытности политико-правовых традиций России.

Законодательство приведено по состоянию на 31 декабря 2021 г.

Монография предназначена для ученых, аспирантов и студентов юридических и исторических вузов и всех интересующихся проблемами российского консерватизма.

УДК 340.1

ББК 67.0

© Васильев А. А., 2022

© ООО «Проспект», 2022

ВВЕДЕНИЕ

Актуальность темы исследования. Еще в XIX в. М. Н. Катков, видный представитель отечественного охранительства, заметил, что в российском обществе слова «консерватизм», «охранительство», «реакция» используются как ругательные и нет большей беды для ученого человека, интеллигента, как прослыть консерватором, реакционером. Прошло более сотни лет после высказанных слов, но по-прежнему консерватизм вызывает чаще всего отрицательные оценки. Как справедливо пишет современный правовед А. С. Карцов, отечественному консерватизму не повезло, по сравнению с другими социально-политическими и правовыми учениями. Российская наука первенство отдала либеральным и неолиберальным политико-правовым концепциям, а консерватизм воспринимается не более как ретроградство и своего рода течение, интересное только с точки зрения археологии мысли — истории идей и политико-правовых концепций.

Интерес к правовой идеологии отечественных консерваторов обусловлен продолжающимся поиском национальной идеи России. Либерально-демократический идеал, экспортированный в Россию из Западной Европы, показал за последние 20 лет свои разрушительные последствия для российской духовности и государственности. Попытки внедрения либеральной идеологии наткнулись на мировоззренческий барьер. Российскому сознанию либеральные идеи оказались чужды на уровне менталитета, исторически сформировавшихся духовных ценностей. Актуальность консерватизма для юриспруденции очень точно подметил А. С. Карцов: «Актуальность обращения к правовой идеологии консерватизма определяется присутствием отдельных черт в коллективном правосознании российского общества»¹.

В таком ракурсе изучение консервативной правовой традиции России, безусловно, служит формированию общей национальной идеи, укорененной в российской истории и духовных традициях. Актуализация творчества отечественных традиционалистов в немалой степени обусловлена политическими реалиями. Часть политических сил России стала в своих политических программах утверждать консервативные идеалы или пользоваться традиционными символами — религиозность русского народа, имперская природа России, идея преемственности и стабильности политико-правового развития и т. п. При этом зачастую в политическом дискурсе ошибочно воспринимается наследие российского традиционализма, а политические силы пользуются им в целях привлечения общественного внимания, а не для действительного возрождения традиций России.

В середине 2000-х гг. Правительство России взяло курс на «консервативную стабилизацию», отдавая предпочтение стабильности, эволюции, преемственности в государственном развитии. В целом ряде программно-целевых документов Российской Федерации ключевыми началами российской политики определены консервативные установки: устойчивое развитие, государственная и общественная безопасность, стабильность, забота о сбережении народа, сохранение традиционной семьи, патриотизм, державность, опора на традиции и духовные ценности российского общества и т. п.² Так, в Стратегии национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года национальная безопасность определяется как «состояние защищенности личности, общества и государства от внутренних и внешних угроз, которое позволяет обеспечить конституционные права, свободы, достойные качество и уровень жизни граждан, суверенитет, территориальную целостность и устойчивое развитие Российской Федерации, оборону и безопасность государства»³.

В начале XXI в. консервативная правовая мысль интересна в условиях новой волны «модернизации российской экономики», когда снова актуален конфликт стабильности и динамизма, прогресса и реакции, новаций и традиций, либерализма и консерватизма⁴. Очевидно, что консерватизм в таких общественно-политических условиях ценен своими рецептами по сохранению центральных духовных ценностей, политико-правовых идеалов и институтов, которые обеспечивают органический, естественный ход развития без сползания в катастрофу и анархию⁵. Как показывает опыт ряда государств, модернизация экономики может происходить при сохранении духовной культуры, традиций и государственно-правовой самобытности народа (Япония, Китай, Сингапур и др.).

Предметом работы являются закономерности генезиса, развития и функционирования консервативной правовой идеологии России.

Цель предпринятого исследования заключается в изучении возникновения, эволюции, сущности и форм проявления консервативной правовой идеологии России.

Задачами исследования выступают:

— изучение сущности консервативной правовой идеологии;

— анализ ценностного содержания, гносеологических установок российской консервативной правовой идеологии;

— изучение течений, школ и персоналий российской консервативной правовой мысли;

— выявление предпосылок появления и эволюции охранительной правовой идеологии России;

— определение периодизации истории консервативной правовой мысли России;

— сравнительный анализ российской и европейской консервативной правовой идеологии;

— изучение функций охранительной правовой идеологии России;

— анализ регулятивного потенциала традиционалистской правовой мысли России;

— изучение консерватизма как формально-юридического источника российского права в исторической ретроспективе;

— раскрытие интуитивного механизма действия охранительных правовых идеалов через национальное юридическое мировоззрение;

— обоснование консервативной концепции происхождения и понимания государства;

— изучение самодержавия как идеальной формы правления в охранительной традиции России;

— анализ концепции симфонии церкви и государства;

— исследование империи как формы государственного устройства в представлениях российских консерваторов;

— изучение сущности права в консервативной правовой концепции;

— изучение концепции обычного права как господствующей формы права в учении консервативных мыслителей России;

— анализ консервативной теории субъективного права;

— изучение охранительной концепции общественного права как альтернативы делению системы права на публичное право и частное право;

— анализ концепции «консервативной стабилизации»;

— разработка предложений по совершенствованию российского государства и права с учетом консервативной правовой идеологии.

Автором работы выдвигается гипотеза о том, что в российском правосознании, позитивном праве по-прежнему преобладают традиционалистские правовые ценности и архетипы, оказывающие мощное идеологическое и регулятивное воздействие на социальный порядок и правовую систему в современной России.

Степень научной разработанности политико-правового наследия российских консерваторов, несмотря на наличие целого ряда глубоких и интересных исследований, нельзя признать удовлетворительной. Консерватизм в России в целом остается белым пятном в научной мысли: социальной философии, истории, политологии, правоведении.

Среди трудов, посвященных российскому консерватизму, преобладают работы философов, историков и политологов. Так, в работах А. В. Репникова, В. А. Гусева, С. А. Шестакова, С. В. Лебедева, В. Э. Багдасаряна, И. А. Исаева, А. М. Руткевича, П. Ю. Рахшмира, А. А. Ширинянца, О. А. Платонова, А. Н. Савельева, В. Я. Гросула раскрывается концептуальное ядро, мировоззренческие идеалы и ценности отечественного консервативного социально-политического течения.

Исторические и ценностные аспекты консервативной идеологии России раскрыты в трудах А. В. Репникова, В. Я. Гросула, А. Н. Боханова, А. Ю. Минакова. В работах А. Н. Боханова детально проанализированы не только биографии русских монархов, но и раскрыта самодержавная теория отечественного традиционализма⁶. А. В. Репников и А. Ю. Минаков затронули генезис и сущность консервативной идеологии России на рубеже XIX–XX вв. и в начале XIX в. соответственно⁷. О. А. Платонов в основном касается экономической составляющей в учениях консерваторов, в особенности идеи нестяжательской организации хозяйства, артельных форм кооперации⁸. А. Н. Савельев в своих произведениях затронул политические идеи российского консерватизма — империю, сбережение российского народа, национальный вопрос, форму государственного устройства, а также сконструировал модель использования опыта традиционализма в современной России⁹. Высокий уровень научной глубины характерен для работ А. М. Руткевича, подробно рассмотревшего природу консервативной идеологии и основные течения консервативной идеологии на Западе в XX в.¹⁰

Вместе с тем правоведческие аспекты консерватизма в России практически не исследовались представителями философии, истории, политологии и других научных дисциплин. Вероятно, недостаточное внимание к собственно-юридическим вопросам в рамках консервативной идеологии России связано с тем, что право в отечественном традиционализме не играло первостепенной роли, как в либерализме. Кроме того, отечественные охранители за редким исключением не стремились к созданию целостных социально-политических, философских и правовых концепций, испытывая скептицизм по отношению к отвлеченному доктринерству.

И. А. Исаев в своих трудах значительное внимание уделил сущности и основным течениям европейского традиционализма, затронул особенности русской консервативной мысли XIX–XX вв. Особое значение представляют рассуждения ученого о соотнесении консервативной традиции России с ретроспективной утопией, сущности евразийской государственно-правовой концепции¹¹. Одним из первых к проблематике консерватизма обратился В. Г. Графский, который вместе со своими учениками уделил внимание таким мыслителям, как И. А. Ильин, св. П. Флоренский, славянофилы и др.¹² Наиболее полно консервативные политико-правовые идеи в учебной литературе по истории политических и правовых учений отражены в учебниках В. Г. Графского, И. А. Исаева и В. В. Лазарева¹³.

По-прежнему среди исследований российского консерватизма преобладают документально-биографические очерки жизни и творчества отдельных консерваторов или их течений (И. А. Ильина, И. Л. Солоневича, славянофилов, почвенников)¹⁴. Так, Е. В. Тимошина в солидном исследовании по истории русской правовой мысли пореформенного консерватизма сконцентрировала внимание лишь на взглядах К. П. Победоносцева. При несомненной пользе и значении таких трудов, очевидно, не хватает комплексных, целостных исследований российского консерватизма, в том числе в вопросах политико-правового характера.

К более обобщающим трудам можно отнести произведения А. С. Карцова и А. В. Корнева. В монографии А. С. Карцова показана целостная концепция русской консервативной правовой идеологии в конце XIX — начале XX в., выявлены идеалы и ценности русского правового консерватизма¹⁵. Однако автор не ставил себе задачи проследить предысторию консерватизма в России и развитие неоконсервативной правовой мысли в XX–XXI вв. К сожалению, в исследовании А. С. Карцова не показаны прогностические и прикладные возможности использования консервативной правовой идеологии в современной правовой системе России.

В работах А. В. Корнева аналогично рассматривается консервативная правовая мысль рубежа XIX–XX вв. Автор особое внимание обращает на сопоставление консерватизма с либеральной правовой теорией, показывает соотношение полицейского и либерального правового государства¹⁶. Правда, в работе слабо анализируется борьба консервативной теории с социалистическими и анархическими учениями, не затрагивается государственное учение консерватизма, специально-юридические вопросы в консерватизме (источники права, система права, субъективное право) и практически не предложены рецепты для совершенствования российского государства и права с опорой на достижения отечественного традиционализма.

В недавно защищенной докторской диссертации Н. И. Биюшкиной раскрыты идейные, организационные и правовые начала охранительного курса в 1870–1890-е гг. при жизни императора Александра III, показано положительное значение курса консервативной стабилизации для обеспечения безопасности, противодействия терроризму, модернизации экономики¹⁷. Справедливо Н. И. Биюшкина подвергла критике термин «контрреформы», поскольку мероприятия Александра III были лишь приспособлением реформ Александра II к изменившимся социально-политическим и экономическим условиям. Тем не менее, в работе Н. И. Биюшкиной затронуты исключительно историко-правовые стороны хотя и значительного в формировании охранительной идеологии, но все-таки узкого периода в истории российского государства и консервативной концепции¹⁸.

В целом ряде работ раскрываются частные аспекты российской консервативной правовой мысли. Так, А. В. Андрейченко рассмотрел своеобразие консервативного правопонимания на рубеже XIX–XX вв. Н. Б. Комова раскрыла монархическую идею в консервативных учениях России XVIII–XX вв. И. А. Иванников показал эволюцию консервативных политико-правовых доктрин. А. В. Серегин подверг историко-правовому разбору концепцию монархии в российской правовой мысли. В работах С. В. Кодана рассматривается имперский опыт и юридическая политика России в первой половине XIX в.¹⁹ А. С. Карцов в целом ряде интересных исследований затронул концепции системы права, субъективных прав, рецепции права, суда присяжных в рамках консервативной правовой традиции России. Ценный исторический, фактологический материал по истории Российской империи, социальных институтов, государственности и права содержится в трудах историка Б. Н. Миронова²⁰.

В целом исследования относительно российской охранительной правовой идеологии носят фрагментарный, портретно-биографический и хронологически узкий характер, относятся к рубежу XIX–XX столетий и не обращены к современной правовой системе и государственности России.

Теоретической базой исследования послужили труды отечественных и зарубежных теоретиков и философов государства и права: С. С. Алексеева, В. С. Нерсесянца, Г. В. Графского, В. Н. Синюкова, В. В. Лазарева, И. А. Ильина, Н. А. Бердяева, А. П. Семитко, Н. М. Коркунова, И. Ю. Козлихина, Б. Н. Чичерина, В. В. Сорокина, Р. В. Насырова, Г. Пухты, М. Н. Марченко, Л. И. Петражицкого, Н.Н. Алексеева, Н. Н. Тарасова, О. И. Цыбулевской, В. Д. Перевалова, А. С. Шабурова, И. Л. Солоневича и др.

Историко-правовая основа работы включает в себя произведения зарубежных и отечественных историков и правоведов: С. В. Юшкова, О. А. Чистякова, Б. А. Грекова, Б. А. Рыбакова, В. В. Кожинова, Л. Н. Гумилева, В. О. Ключевского, С. Ф. Платонова, Н. И. Костомарова, Н. М. Карамзина, Б. Н. Миронова, М. Ф. Владимирского-Буданова, С. В. Кодана, А. С. Карцова, А. В. Корнева, В. А. Томсинова, И. А. Исаева, Н. М. Золотухиной, А. М. Величко, Н. И. Биюшкиной и других.

Особый круг работ составили произведения философов, социологов, культурологов, историков, политологов и правоведов по истории и теории консерватизма, российской традиционалистской мысли: А. А. Галкина, П. И. Рахшмира, А. Г. Дугина, А. М. Руткевича, В. А. Гусева, С. А. Шестакова, С. В. Лебедева, В. Э. Багдасаряна, О. Э. Попова, А. В. Репникова, Л. Г. Ионина, А. С. Савельева, А. Н. Боханова, И. А. Исаева, С. Н. Бабурина²¹, В. Я. Гросула и др.

Среди эмпирических источников исследования в целях реконструкции консервативной правовой идеологии России можно выделить несколько уровней.

I. Официальные документы, которые можно подразделить на две группы:

— нормативные источники, включая нормативно-правовые акты России на разных периодах ее исторического развития: источники русского права Киевской Руси, Московской Руси, императорской России, советской России и постсоветской России, в которых находили отражение консервативные и традиционные правовые идеалы и ценности (например, акты императора Александра III о введении чрезвычайного положения);

— документы идеологического характера, среди которых особую роль играли манифесты императоров, направленные на пропаганду в российском обществе консервативных идеалов (например, манифесты, подготовленные А. С. Шишковым в период войны с Наполеоном, выполнившие роль мощного патриотического и мобилизационного средства воздействия на общественное мнение);

— материалы конституционной и судебной практики, иллюстрирующие применение консервативных правовых идей на практике.

II. Первоисточники отечественной консервативной правовой идеологии, которые представлены следующими группами:

— публицистические работы российских консерваторов (статьи в печати А. С. Хомякова, И. В. Киреевского, И. С. Аксакова, М. Н. Каткова, В. П. Мещерского, В. О. Меньшикова и др.);

— литературные произведения отечественных традиционалистов (Ф. М. Достоевского, А. А. Григорьева и др.);

— научные произведения собственно юридического содержания (Н. А. Захарова, П. Е. Казанского, И. А. Ильина, Л. А. Тихомирова и др.);

— различного рода письма, записки, направленные отечественными консерваторами императорам и государственным деятелям, а также переписка (записка Н. М. Карамзина «О древней и новой России» Александру I, записка С. С. Уварова Николаю I, записка К. С. Аксакова «О внутреннем состоянии России» Александру II, многочисленные письма и записки К. П. Победоносцева царю Александру III, записки Л. А. Тихомирова Николаю II), которые были весьма распространенной формой обращения русской интеллигенции к царю;

— мемуарное и эпистолярное наследие различных государственных деятелей и консервативных мыслителей (К. П. Победоносцева, В. М. Мещерского и др.).

III. Социологические данные (результаты социологических опросов), отражающие содержание и глубину традиционных правовых идей в правосознании российского общества.

IV. Обычное право, отражавшее традиционные правовые ценности российского общества. В силу неписаной природы обычного права реконструировать их можно было благодаря их отражению в национальном эпосе, устном народном творчестве (пословицы, поговорки юридического содержания) и обобщающим исследованиям правовых обычаев (Пахмана и Ефименко).

В методологическом плане следует обратить внимание на то, что традиционные, выросшие на классической, позитивистской почве, исследовательские подходы и методы имеют весьма ограниченные возможности в реконструкции и объяснении сущности отечественной охранительной правовой идеологии. Дело в том, что российский традиционализм нерасторжимо связан с духовно-нравственными принципами, которые не могут быть элиминированы и опущены, как того требует позитивистская, классическая методология (по принципу — познаваемо то, что может быть предметом наших чувств и опыта, то чего нет в опыте, то и не существует — Бог, Дух, Душа и т. п.). На своеобразие консерватизма как предмета исследования не раз обращали внимание отечественные ученые — А. В. Репников, А. Н. Боханов. Так, говоря о самодержавии, А. Н. Боханов пишет о культурно-цивилизационном подходе: «При обращении к заявленной проблематике уместен редко ныне встречаемый культурно-цивилизационный или феноменологический подход, при котором культура выступает не как вторичная величина, не как некий фрагмент цивилизации, или социоустройства, а как самоценная, исторически обусловленная категория духовного порядка»²².

В этих условиях необходимо обращение к другим методологическим концепциям постклассической науки, которые принимают во внимание идеологические, духовные и личностные факторы в методологии²³. В таких условиях особое значение приобретают культурологические принципы, социально-психологические методы исследования, позволяющие рассмотреть охранительную правовую мысль в культурно-цивилизационном аспекте, когда идеология, право, власть оцениваются в контексте социокультурной среды, в рамках господствующих в обществе ценностей, традиций, смыслов, образов (православная нравственность, самодержавный архетип, антропологический пессимизм и т. п.)²⁴.

В качестве ведущего методологического подхода в исследовании используется традиционализм, позволяющий современные политико-правовые институты и элементы правосознания объяснить с точки зрения национальных правовых архетипов, базовых духовно-культурных оснований правовой системы (историзм, установка на поиск целостного знания как соединения разума, веры, воли, чувств, установка «разделения, но не смешения» и т. д.). Р. В. Насыров характеризует традиционализм как метод правового исследования: «Главной чертой традиционализма является не идеализация прошлого и стремление вернуться к нему, а признание религиозно-онтологических начал, которые должны определять смысл общественного и индивидуального бытия. Это мировоззрение направлено не только в прошлое; в его основе надежда на возврат к принципам Традиции в будущем, но это не означает повторение прошлого»²⁵.

Методология исследования базируется на следующих подходах, принципах и методах научного поиска:

а) культурно-цивилизационный подход, позволяющий осмыслить консервативную правовую мысль России как рефлексивное восприятие самобытной правовой традиции России в контексте русской духовной культуры (Н. Я. Данилевский, К. Н. Леонтьев, М. Л. Супатаев, Г. В. Мальцев и др.)²⁶;

б) диалектический метод, позволяющий вскрыть взаимодействие консерватизма с либерализмом и социализмом;

в) формально-юридический метод, способствующий выявлению в российском законодательстве прошлого и современности принципов, норм и конструкций традиционалистского толка;

г) прогностический метод, позволяющий сформировать перспективы развития российского государства и права на базе достижений российского консерватизма;

д) метод анализа первоисточников — работ российских охранителей;

е) историко-правовой метод, служащий обнаружению причин возникновения и эволюции консервативных правовых идей;

ж) социально-психологические методы, позволяющие на основе изучения данных социологических опросов определить господствующие этико-правовые ценности в российском менталитете.

Ведущим методом изучения консервативной правовой идеологии России является метод реконструкции — восстановления государственно-правовых взглядов российских консерваторов путем историко-правового изучения наследия российского консерватизма и выявления в нем идеологических оснований. Причем задача реконструкции осложняется тем, что российская консервативная правовая идеология практически не представлена целостными, систематическими политико-правовыми трактатами. Поэтому для реконструкции государственно-правового учения отечественных консерваторов приходится прибегать к разнообразному эмпирическому материалу, включая публицистику, художественные произведения, мемуары, эпистолярное наследие, нормативные источники и результаты социологических исследований.

Глава 1. СУЩНОСТЬ, ПРЕДПОСЫЛКИ ВОЗНИКНОВЕНИЯ И&NBSP;ПЕРИОДИЗАЦИЯ ИСТОРИИ КОНСЕРВАТИВНОЙ ПРАВОВОЙ ИДЕОЛОГИИ РОССИИ

1.1. Понятие консервативной правовой идеологии России

Слова «охранительство», «консерватизм» «хранительство», «охранители», «охранительный» в социогуманитарной мысли преимущественно воспринимаются в негативном смысловом значении и ассоциируются с ретроградством, косностью, антипрогрессизмом. В научной литературе термин «охранительство» практически не встречается, хотя имеет глубокие корни в российской традиции. Вместо него широкое распространение среди ученых получили термины консерватизм и реакция. В юридической науке охранительные аспекты связаны с изучением прикладных, специально-юридических вопросов — «охранительной функции права» (Т. Н. Радько), «охранительных норм права и правоотношений», «функции государства по охране правопорядка»²⁷.

Термин «охранительство» стал широко использоваться во второй половине XIX в. в связи с характеристикой государственного режима Российской Империи, обеспечивавшего защиту самодержавия от революционных потрясений и последствий модернизационных реформ Александра II. Однако слово «охранительство» появилось задолго до эпохи модерна и секуляризации русской культуры. Первые упоминания о хранительстве русских традиций, веры предков и безопасности русского государства встречаются в произведениях русской литературы X–XII вв. В древнерусской литературе, религиозно-философских трактатах и летописях функции князя были тесно связаны с охраной правды и православной веры, русской земли. В. А. Томсинов среди особенностей древнерусской политико-правовой мысли отмечает: «Среди функций князя одной из важнейших считалась функция защиты православного христианства, идея о князе — охранителе православия дополняла концепцию его богоизбранности. Согласно данной идее князь, будучи избранным Богом на престол, не просто призывался к православной вере, но должен был хорошо знать Христово учение и служить опорой Святой церкви»²⁸.

C XV в. в Московской Руси получает распространение идея «Москва — Третий Рим», которая предполагает не только принятия Русью православной веры от Византии, но и обязанность русского народа и государства охранять православные народы, которые потеряли свою государственность.

В истории русской мысли прослеживается тесная связь хранительства с состоянием мира, порядка, стабильности. Верховная власть и православная церковь выступают хранителями мира в русском земле, ограждающих общественный порядок от зла и греха порочных людей. Наиболее четко охранительное предназначение самодержавной власти выразил в XVII в. Юрий Крижанич. В принадлежащем ему произведении «Беседы о правлении» обрусевший хорват отмечал парадоксальность того факта, что периоды покоя, хранительства в исторической хронике затмеваются периодами завоеваний и реформ, пусть и безуспешных. «Не должно нас смущать то, — писал Юрий Крижанич, — что завоевателей королевства всегда прославляли больше, чем хранителей. Ведь это случается потому, что в их делах больше новизны, они больше бросаются людям в глаза и производят больше шума и грохота… Потоки, рожденные внезапным дождем, поражают людей больше, нежели вечно текущие тихие реки, хоть реки эти куда полезнее. Точно так же более удивительным кажется людям тот, кто добудет, чем тот, кто сохранит, хотя эти прилагают не меньше, а порою и больше труда и мудрости»²⁹.

Охранительные идеалы в начале XIX в. стал отстаивать Н. М. Карамзин, выступавший против либеральных проектов М. М. Сперанского, предполагавших ограничение самодержавия и введение парламентаризма. В своей «Записке о Старой и Новой России» он показал опасность нововведений и силу старины, устоявшихся традиций России, в том числе самодержавного правления. В споре Н. М. Карамзина и М. М. Сперанского о судьбах России Александр I, в конце концов, принял сторону писателя и историка. Однако, сама Записка увидела свет значительно позже.

Впервые в публицистику и общественные науки понятие «охранительство» стало проникать после обнародования в 1833 г. небезызвестного доклада графа С. С. Уварова «О некоторых общих началах, могущих служить руководством при управлении Министерством Народного Просвещения» императору Николаю I. В докладе С. С. Уваров сформулировал концепцию «официальной народности», базировавшейся на православной вере, самодержавной форме правления и народных традициях. Более тщательно официальная государственная идеология 30–50-х гг. XIX в. разрабатывалась в исторических и публицистических трудах М. П. Погодина и С. П. Шевырева. Основной акцент официальной идеологи в Николаевское время был сделан на сохранении традиционных форм российской государственной и общественной жизни — православной веры, верховной самодержавной власти и русского национального характера (традиционной триады «православие, самодержавие, народность»).

В широкий научный и публицистический оборот слово «охранительство» вошло в пореформенную эпоху в связи с контрреформами Александра III и деятельностью таких видных консерваторов как К. П. Победоносцев, М. Н. Катков, Л. А. Тихомиров, К. Н. Леонтьев, князь В. П. Мещерский и других государственных деятелей, писателей и публицистов. Охранителями были признаны идеологи русского самодержавия, которое в эпоху распространения либерализма и социалистических концепций стало объектом критики и постепенно терять авторитет в слоях русской интеллигенции. В связи с чем охранительство стало пониматься как политико-правовая идеология, стоящая на страже безопасности императорской России и неприкосновенности самодержавия. Консерватизм конца XIX– начала XX вв. — защитная реакция государственников на угрожающие самодержавию учения и общественные катаклизмы (убийство Александра II, покушения на Александра III, террористические атаки на государственных деятелей, народные волнения, вольнодумство печати и т. п.).

В первых юридических актах императора Александра III «Манифесте о незыблемости самодержавия» от 29 марта 1881 г. и «Положении о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия» от 14 августа 1881 г. впервые официально была выражена сущность охранительной идеологии — защита государственных и общественных устоев Российской Империи³⁰. С данными положением можно непосредственно связать историю официального употребления термина «охранительная идеология» в российской политико-правовой жизни³¹. В «Манифесте о незыблемости самодержавия» император Александр III так определил охранительное направление российской государственной политики: «Но посреди великой нашей скорби Глас Божий повелевает Нам стать бодро на дело правления в уповании на Божественный промысел, с верою в силу и истину Самодержавной Власти, которую мы призываем утверждать и охранять для блага народного от всяких на нее поползновений»³².

Первоначально охранительная доктрина не имела отрицательных коннотаций и лишь впоследствии с середины XIX в. под влиянием первоначально беспощадной либеральной, а потом и социалистической критики за охранительной идеологией надолго закрепился статус реакционного, косного течения русской буржуазно-помещичьей мысли, отстаивающего антипрогрессивные феодальные привилегии и монархические порядки. Историческая наука в советский период подвергла обструкции охранительную идеологию, а за ее представителями конца XIX — начала XX вв. до сих пор сохраняется клеймо реакционеров, «душителей» прогресса.

В современной социально-философской, исторической, политологической и юридической литературе термин «охранительная идеология» рассматривается с нескольких позиций:

— во-первых, охранительство отождествляется с консервативным мировоззрением — совокупностью взглядов, подчиненных идее сохранения традиционных ценностей цивилизации (религии, традиций предков, исторических сложившихся форм общественно-экономической и политической жизни и т. п.)³³;

— во-вторых, охранительная идеология определяется как крайнее, радикальное течение консервативной мысли, выступающее за неизменность социального порядка или призывающее к возврату к утраченным традиционным ценностям средневековья. Так, А. С. Карцов, проводя классификацию консервативных течений России рубежа XIX — XX вв. отмечает: «Консерваторы — «охранители» — здесь самыми крупными фигурами были К. П. Победоносцев и М. Н. Катков — выступали против каких бы то ни было серьезных изменений, полагая, что любые новации лишь ухудшают состояние общества и государства, но считали неосуществимым полный возврат к дореформенным порядкам»³⁴;

— в-третьих, с точки зрения сложившегося в советской науке и до сих пор существующего стереотипа охранительная идеология с сугубо эмоционально-оценочной, идеологической точки зрения рассматривается в качестве косной идеологии царской России, защищающей отмирающие пережитки феодализма — церковь, самодержавие, привилегии дворянской элиты, общинный строй и невежественность крестьянства.

Разумеется, что советская идеологема «охранительная мысль», отождествляемая с косной теорией неподвижности, мракобесия, ретроградством, антипрогрессизмом не выдерживает критики со строго научных позиций. Очевидно, что понятие «охранительная идеология» рассматривается в таком случае предвзято, с точки зрения большевистской идеологии, с которой представители охранительства боролись в преддверии революционных событий конца XIX и начала XX вв. В политическом и научном словаре советского периода охранительство неразрывно связывалось с деятельностью царской полиции, именовавшейся «охранкой», которая преследовала революционеров, в том числе большевиков. Как справедливо отмечают Д. В. Ермашов и А. А. Ширинянц «до недавнего времени эмоционально-негативная трактовка была характерна не только для бытовой лексики, что фиксирует, в частности, «Словарь русского языка» С. И. Ожегова, но и преобладала в научно-исследовательской и публицистической литературе»³⁵. В силу чего в советскую эпоху идеологические путы не позволяли объективно подойти к изучению охранительной идеологии, ее природе, социальному назначению.

Вместе с тем, с точки зрения происхождения слова «охранительная мысль» не имеет негативного оттенка и по сути дела является тождественным происходящему из латинского языка слову «консерватизм». Так, в большинстве этимологических словарей русского языка отмечается образование прилагательного «охранительный» от существительного «охрана», означающего защиту и скорее всего заимствованного из польского языка (ochrona). В толковом словаре В. И. Даля под словом охранять появляется и охрана в таком ряду: «Охраненье, охрана, охранка, дейст[вие] по гл[аголу]. Охранное войско, гарнизон. Охранный лист, данный властью для охраны кого. Отдать деньги под охрану, на сохраненье. // Охрана, оберег, запись от сглаза или порчи, болезни и пр. // Врачебная охрана, диэта в обширн[ом] значен [ии]»³⁶. В таком контексте слово «охранительный» означает что-либо защищающий, уберегающий, спасающий, охраняющий.

По мнению автора, необходимо в современных юридических исследованиях преодолеть односторонний, отрицательный подход к определению охранительства. Представляется, что охранительное мировоззрение при самом первом приближении к смысловому содержанию имеет и положительное содержание в смысле противостояния разрушению, необдуманным реформам, революциям и т. п. Более беспристрастный анализ показывает, что охранительство выполняет в любой культуре функцию сохранения традиции, обеспечения органичного развития общества без потерь для национальной культуры. Политические и идеологические условия российской истории в течение последних полутора столетий наложили на охранительство отрицательный отпечаток, который требует от современной науки более объективного и тщательного анализа.

В медицине, напротив, термин «охранительный режим» ассоциируется с бережным, мягким, не отягчающим, эволюционным выздоровлением человека без каких-либо серьезных мер и вмешательства с помощью операций или лекарств. По существу охранительный режим в медицине сродни процессу самоорганизации, самозаживления, самовосстановления за счет покоя и стабильности.

В положительном значении используется термин «охранительство» в православной литературе, где под ним понимается стояние в вере, защита христианских святынь и души человека от пагубного воздействия греха и искушений. Охранительство в православном богословии ассоциируется с защитой традиционного, основанного на святоотеческом предании христианства. Инок Всеволод (Филипьев) пишет: «Охранительство значит охрана. Охранника иначе называют стражником или постовым, то есть стоящим на страже, на посту. Пост — синоним охранительства… Православное охранительство призвано оберегать евангельские истины, создавать условия для жизни по ним. Оно противостоит всякому злу, защищает добро и правду, возвышает и возвещает евангельский идеал, обличает дух века сего, духа времени»³⁷.

Дискуссионным остается вопрос о соотношении охранительной идеологии с консервативным мышлением. Слово «консерватизм» производно от латинского «conserve», означающего «сохранять», «хранить», «спасать», «беречь», «сберегать»³⁸. Долгое время понятие консерватизм, как и понятие охранительство, вызывало исключительно отрицательные, критические ассоциации. Еще в середине 1880-х гг. М. Н. Катков указывал на широкое распространение в России эмоционально-критических оценок консервативной мысли: «Всего почетнее было прослыть прогрессистом; всего позорнее было попасть в разряд консерваторов. Было время (оно еще не миновало), когда слово консерватор употреблялось вместо брани, и несчастный, в которого бросалось это карательное прозвище, трепетал и бледнел и готов был пройтись колесом по городским улицам, чтобы искупить свой грех и перечислиться в ряды прогрессистов. Консерватор — это обскурант, крепостник, ненавистник человеческого рода, враг меньших братий, подлец и собачий сын…»³⁹.

И только в последние два десятилетия после разрушения монистической идеологии социализма слово консерватизм стало приобретать утраченный смысл того течения общественной мысли, которое направлено на сохранение исторической преемственности и культурного наследия. Положительное зерно в традиционализме подчеркивает М. В. Сальников: «Национальная политико-правовая традиция представляет собой специфический механизм передачи социально-исторического опыта, а также выступает своего рода «иммунной системой», сдерживающей деструктивное влияние внешних факторов, либо напротив обеспечивающей их адаптацию к реалиям национального права»⁴⁰.

Близких взглядов о высокой социальной ценности охранительства придерживается ведущий из историков российского консерватизма А. В. Репников. В одной из своих статей он отмечает: «Идея консервативной модернизации стала популярной еще и потому, что русские консерваторы были не только «охранителями» в узком смысле слова, но и пытались найти компромисс с происходившими в стране переменами. Иными словами те, кого еще недавно клеймили страшным словом — «реакционеры», в действительности стремились, опираясь на традиционные ценности, разработать и предложить продуманную систему мер, позволявших реализовать оптимальный, по их мнению, сценарий перехода к новым социально-экономическим отношениям, т. е. осуществить консервативную модернизацию в России (или, вернее сказать, консервативную стабилизацию в стране, переживающей эпоху реформ)»⁴¹.

Так в философской, исторической и политологической литературе консерватизм имеет несколько значений:

1. Консерватизм воспринимается в качестве естественного, психологического инстинкта человека, сопротивляющегося изменениям окружающего мира. В этом смысле консерватизм выполняет защитную функцию психического состояния человека. Так, признанные авторитеты в изучении консерватизма П. Ю. Рахшмир и А. А. Галкин отмечают: «Если трактовать консерватизм антропологически, т. е. как естественное свойство человеческой натуры, как определенный стиль мышления, психологии личности и группы, то можно обнаружить его признаки с незапамятных времен человеческой истории»⁴². В таком ключе консерватизм обеспечивает выживание человека и сохранение его психологического здоровья.

2. Консерватизм в «ситуативном» смысле понимается как идеология, защищающая статус-кво каких-либо социальных порядков независимо от их ценностного наполнения (С. Хатингтон). При таком подходе консерваторами могут считаться либералы, выступающие за сохранение основ свободного рыночного хозяйства, невмешательства государства в экономику и социалисты, ратующие за непоколебимость завоеваний социалистической революции⁴³.

3. Консерватизм в «содержательном» (ценностном) плане связан с идеологией постреволюционной Европы, направленной на сохранение традиционных ценностей средневековой христианской культуры (К. Манхейм)⁴⁴. С. В. Перевезенцев отмечает: «консерватизм — это система взглядов, отстаивающая и охраняющая традиционный церковный, государственный и общественный порядок, в противоположность либерализму, требующему прогрессивных модернизаций и реформ»⁴⁵.

4. Смешанный, ситуативно-идейный подход, рассматривающий консерватизм как единство определенных ценностей, выполняющих охранительную роль в различные исторические эпохи.

Исключительно последний подход позволяет ввести консерватизм в поле научного исследования и изучать его как разновидность социально-политической и правовой идеологии. Консерватизм как естественное защитное средство человеческой психики показывает его глубокие социально-психологические корни в человеческом обществе. Консервативность сознания обеспечила эволюционное развитие человека и его выживание в окружающем мире. Однако, это скорее предмет для изучения социальной психологии, а не истории, политологии и юриспруденция. Хотя, несомненно, что тезис о необходимости консервативных инстинктов и чувств обосновывает ценность и историческую необходимость, жизненность консервативной идеологии в области политики и правовой жизни общества. Справедливо Рормозер подчеркивает ошибочность оценки консерватизма как детища эпохи Просвещения и революций, тогда как консервативные убеждения изначально присущи человеческому обществу и выступают способом сохранения человеческого вида в окружающей среде.

Ситуационный подход к пониманию консерватизма обоснованно критикуется за бессодержательность и внеисторический характер. В данном случае внимание обращается на функциональную роль социальной идеологии. Когда идеологическое течение независимо от его природы, аксиологического содержания защищает свои идеалы и ценности, она именуется консервативной. Такую сберегающую роль играют и либеральные, социалистические, националистические и другие течения идеологической мысли, которые в условиях критики или перехода их в оппозицию идеологии власти начинают стремиться к сохранению достигнутых в жизни общества результатов.

Вследствие чего в исследовании охранительство (консерватизм) изучается в ценностно-смысловом аспекте как разновидность общественной идеологии, опирающуюся на традицию и наследие предков. Восприятие консерватизма сквозь призму интеллектуальной формы следования общественной традиции позволяет размежевать охранительство и другие идеологические течения (либерализм и социализм). Такой позиции придерживаются В. А. Гусев, П. Ю. Рахшмир, А. А. Галкин, Г. Рормозер, Е. Шацкий, А. С. Карцов, А. В. Андрейченко и др.⁴⁶

Общепринято в научном дискурсе возникновение консерватизма связывать с развитием западноевропейской цивилизации в конце XVIII — начале XIX вв., когда Великая буржуазная революция во Франции на основе идеологии философов-просветителей разрывала со средневековой традицией феодально-монархического, корпоративного и религиозного устройства общества. Основоположниками теоретического консерватизма считаются англичанин Ж. Берк, французы Ж. де Местр, де Бональд, которые в конце XVIII — начале XIX вв. выступили с критикой революционной идеологии просветителей, защищая исторически сложившиеся условия средневековой европейской культуры. Термин же «консерватизм» появился в связи с выходом журнала Шатобриана «Consevatuer». В первой трети XIX в. наименование консерваторов закрепилось за партией тори в английской парламентской практике.

В истории консерватизма выделяют несколько периодов и соответствующих течений:

1. классический консерватизм как реакция на французскую революцию (Э. Берк, де Местр);

2. националистический консерватизм XX в. как реакция на крушение традиционных политико-правовых ценностей и попытка возрождения традиционного уклада жизни (консервативная революция, Ю. Эвола, М. Элиаде, О. Шпенглер, К. Шмитт и др.);

3. неоконсерватизм как возврат к чистой теории либерализма конца XX в. (Хайек, Р. Рейган и другие).

Широкое распространение в литературе получила концепция «консервативной революции» — интеллектуального возврата к традиционным корням культуры без радикальной ломки общественного организма, но при этом путем поиска точек соприкосновения с социалистической идеологией и опорой на солидаризм и учетом роли рабочего движения. Особое место в истории консерватизма занимает традиционализм Р. Генона, который в отечественной науке детально раскрывается А. Г. Дугиным.

Сущность консерватизма — предмет серьезной полемики и разночтений между исследователями России и зарубежных стран. Так, американский философ С. Хатингтон выделяет несколько подходов в понимании консерватизма: 1) «автономный» — когда консерватизм предстает психологической установкой, независимой от конкретных обстоятельств; 2) «ситуационный» — когда консерватизм рассматривается в качестве идеологии, противодействующей опасности свержения любого существующего строя; 3) «аристократический» — когда речь идет о реакции на буржуазную революцию»⁴⁷.

Разнообразие и национальную окрашенность взглядов на сущность консерватизма подчеркивает американский историк русского консерватизма Р. Пайпс: «Термин «консерватизм» имеет разные значения в зависимости от политической культуры страны, ибо именно она определяет, что он стремится сохранить. В Соединенных Штатах, например, консерватизм подразумевает ограничение государства, тогда как в России, наоборот, его расширение»⁴⁸.

В российской философской, исторической и юридической литературе расхождений в понимании консерватизм не меньше⁴⁹. К примеру, К. С. Гаджиев в современных государствах выделяет следующие консервативные движения: неоконсерваторов, новых правых, традиционалистов⁵⁰. Такая пестрота в оценке сущности и истории консерватизм размывает его содержание, истоки и ценностное ядро. Так, современный неоконсерватизм в действительности является новой версией либерализма (тетчеризм или рейганизм, выступавших на восстановление индивидуализма, свободной экономики, уменьшение роли государственного регулирования и социальной поддержки). В результате консерватизмом охватывают абсолютно противоположных мыслителей К. П. Победоносцева, Хайека, К. Шмитта, Ю. Эволу, Л. А. Тихомирова, Р. Рейгана и др.

В семантическом плане слово «консерватизм» тождественно слову «охранительство» и на наш взгляд нет никаких веских оснований разграничивать данные понятия. Консерватизм и охранительство — эквивалентные по смыслу слова-синонимы, имеющие лишь различное языковое происхождение⁵¹. Зачастую авторы, которые различают данные понятия, охранительство рассматривают в качестве одной из форм консервативной идеологии наряду с либеральными консерваторами и реакционерами. Охранительная доктрина в таком случае определяется в качестве разновидности консервативной идеологии, защищающей традиционные государственные и общественные порядки, но не призывающей к осторожным реформам или возврату к утраченным формам социальной жизни.

По мысли автора, речь идет по сути дела о некоторых нюансах, деталях в развитии единой концепции охранительной (консервативной) мысли. Для характеристики отдельных различий в охранительных (консервативных) теориях можно говорить о видах, направлениях консерватизма или охранительства. Ведь нельзя отрицать того, что все течения консерватизма выступают за сохранение традиционных порядков, различаясь в восприятии самой традиции и возможности ее эволюции. Безусловно, имеется множество различий между концепциями славянофилов, почвенников, М. Н. Каткова, К. П. Победоносцева, Л. А. Тихомирова, И. А. Ильина и многих других. Но, вместе с тем, все эти течения образуют единую интеллектуальную традицию с едиными идеалами и ценностями (самодержавие, симфония властей, самобытность российской цивилизации, идея органического развития, необходимость укоренения интеллигенции в русской национальной культуре и т. п.). Общим, идентифицирующим ядром отечественного охранительства выступает следование традиции, а ценностным основанием — традиционное общество.

Соответственно, нельзя признать в качестве консервативного такое течение как современный либеральный консерватизм в США и Европе, поскольку для него главной ценностью является не традиционная европейская цивилизация с господством католической церкви, автократической власти, сословной иерархией, а Европа эпохи либеральной революции с идеалом свободы, парламентаризмом, протестантством и т. п.

Единственное, что можно отметить — это то, что более точное и определенное содержание имеет категория «охранительство», поскольку:

— понятие «консерватизм» размыто и имеет множество значений, а слово «охранительство» имеет более ясный, строгий смысл учения о сохранении социальных, культурных, государственно-правовых традиций;

— слово охранительство имеет происхождение в русском языке, а не заимствовано из других языков, как слово «консерватизм»;

— представители охранительной мысли чаще всего использовали именно слово «охранительство», нежели слово «консерватизм» (Крижанич, Посошков, Щербатов, Карамзин, Катков и др.);

— русский консерватизм связывается с началом XIX в. — противостоянием либеральных проектов М. М. Сперанского и консервативного мировоззрения Н. М. Карамзина, тогда как охранительство как идеология имеет более длительную историю и зарождается в эпоху становления российской государственности в VIII–IX вв. и позволяет охватить всю традиционалистскую мысль России.

В правовой науке до сих пор отсутствует разделяемое всеми учеными представление о сущности консервативной правовой идеологии. В основном исследователи не предлагают четких определений охранительной правовой идеологии. Вероятно, объяснение кроется в самой природе консервативной идеологии, которая критически относилась к рационализму и теоретическим концепциям развития общества. Недоверие к разуму как средству постижения истины приводило к тому, что консервативные мыслители, зачастую, не создавали каких-либо целостных учений. Следовательно, дать исключительно рациональную характеристику консервативной доктрине невозможно в силу самого отрицания консерватизмом всесилия человеческого разума.

Осложняется исследование охранительной правовой идеологии тем, что правовой компонент был наименее разработанной частью российского консерватизма, поскольку внимание традиционалистов было сконцентрировано на более высоких, экстраюридических ценностях — вера, церковь, нация, традиция, история и т. д.

Широко распространено апофатическое (отрицательное) определение юридического консерватизма или охранительства как идеологии, отрицающей реформы и прогресс. Такого рода определения не раскрывают сущности консерватизма, его идейного ядра.

Зачастую исследователи консервативной правовой мысли ограничиваются указанием тех фундаментальных онтологических и гносеологических ценностей, которым следовали охранительные идеологи. К примеру, А. С. Карцов раскрывает природу отечественного консерватизма через перечисление ряд общих принципов охранительной мысли: холизм, спиртуализм, традиционализм, органицизм, иерархизм, телеологизм⁵².

Аналогичного подхода в определении консерватизма через перечисление ряда ценностных постулатов данной идеологии придерживается А. С. Андрейченко: «Для консервативного правового мышления характерным является: социальный органицизм, философско-правовой идеализм, национально-культурный традиционализм и учет самобытности, уникальности каждой правовой культуры. К особенностям консервативного правопонимания следует также отнести отрицание односторонности юридического формализма; переориентацию правовой проблематики с изучения логико-методологических проблем на исследование смысло-жизненных, мировоззренческих основ правовой жизни общества; признание кризиса секулярного правосознания»⁵³.

На взгляд автора, охранительная правовая идеология как особый тип мышления, идеология и тип правопонимания характеризуется следующими чертами:

1. Охранительные правовые взгляды обусловлены религиозной гносеологией и принципом провиденциализма. Будучи следствием религиозного вероучения, юридические представления предполагают освященность государства и права, их подчинение высшим, божественным абсолютам — служению добру и правде. Консерватизм исходит из ограниченности, условности государства и права и конечности их существования в истории человечества. Государство и право в такой мировоззренческой картине выступают средствами сохранения элементарных условий нравственного существования общества, безопасности и порядка, общественного мира. Сущность государства и права сводится к охранению стабильности, порядка, преемственности в развитии общества. Вместе с тем, высшие цели спасения человека не достижимы государственно-правовыми средствами, а предопределены внутренним самосовершенствованием человека.

2. Консервативная правовая мысль наполнена такими аксиологическими ценностями мировоззренческого характера как:

— теоцентризм, предполагающий божественную предустановленность мира и изначальную греховность человека, стремящегося преодолеть зло в собственной душе и соединиться в целое соборное общество вне государственных и юридических связей;

— целостность сознания, соединяющего веру, разум и чувство как средства достижения полноты в познании и приближении к Богу и как следствие недоверие к рационализму как гипертрофированному развитию рассудочного знания в отрыве от мистического озарения и бессознательных реакций;

— культур-национализм, презюмирующий самобытность каждой цивилизации и духовной традиции, в которых государство и право признаются формами существования народного духа;

— историзм, выражающий в почтении консерватизма к прошлому, национальной памяти, заведенному порядку и обычаям;

— эволюционизм, связанный с тем, что охранительство выступает за поступательное, преемственное развитие национальной культуры и государственно-правовых институтов;

— органицизм, основанный на представлении об обществе, государстве как особого рода живых организмов, не подлежащих какому-либо механистическому проектированию, рациональным экспериментам;

— религиозно-нравственный провиденциализм, подчиняющий материальное, телесное, тварное высшим духовным началам, в том числе нравственно обосновывающих функции и природу власти и права.

3. В идейном плане в охранительной правовой доктрине доминирует идея эволюционного, органичного развития государства и права. При этом охранительство чуждо концепции прогресса, лежащего в основе социализма и либерализм. Прогресс предполагает реформационное или революционное развитие общества по восходящей линии вплоть до идеального состояния. В таком ракурсе прошлое объявляется косным и сдерживающим прогресс. Прогресс отвергает прошлое и всецело обращен к будущему. Эволюционизм охранительства основан на убеждении в том, что каждый этап исторического развития самоценен и является ступенью к восхождению к небесному порядку. При этом консерватизм не отрицает изменения как такового, не выступает против новаций, но только как форм органичного развития правовых традиций, вырастающих из традиционных ценностей и отношений. А. С. Хомяков писал: «Консерваторство... есть постоянное усовершенствование, всегда опирающееся на очищающуюся старину. Совершенная остановка невозможна, а разрыв гибелен»⁵⁴. Теория прогресса охранительства сводится к развитию на основе традиции. В то же время охранительство резко критикует антитрадиционалистские реформы и тем более сопротивляется любой насильственной революции.

4. Охранительство отличается от рациональных правовых доктрин концептуальной неоформленностью. В целом в консервативной картине мира государство и право, как и другие явления окружающего мира, воспринимаются не рационально, в понятийной форме, а в рамках религиозного акта веры, духовной интуиции. Поэтому в исследовательском плане весьма ограничены возможности научного знания в раскрытии природы и сущности охранительства как во многом иррационального течения русской правовой мысли. Невозможно рационально передать всю полноту иррациональной консервативной правовой мысли. Значительные пласты русского охранительства сосредоточены в национальной памяти, коллективном бессознательном. В связи с чем Рене Генон не случайно предлагал традиционализм описывать не рационалистически с применением терминологии общества эпохи «модерна», а соответствующим ему метаязыком, раскрывающем мистические глубины традиционного мышления.

5. Охранительная правовая идеология вырастает на базе исторически сложившейся государственности и правовой традиции. Консервативная идеология выражает традиционные для общества государственные и правовые институты, выработанные народной верой, духом и обычаями. В России к таким традиционным институтам можно отнести самодержавие, нравственные основы права, господства обычая, неформальные, общинные формы разрешения социальных конфликтов, перемещение центра тяжести с субъективных прав на юридические обязанности и т. п. В отличие от либерализма и социализма, не имеющих фактических оснований в жизни общества, охранительство обосновывается существованием органичных для общества государственно-правовых институтов. И. Л. Солоневич писал: «Если утопические течения во всем мире имеют перед нами огромное преимущества: обещания, реалистичность которых для среднего обывателя мира ничем не могут быть опровергнуты, то монархизм имеет свое трезвое преимущество: он исходит из реального прошлого. Без участия прошлого не формируется никакое настоящее, а всякое будущее основано на сегодняшнем настоящем»⁵⁵.

6. Охранительная правовая концепция ретроспективна, обращена к выросшим из национального духа устойчивым формам государства и права. Идеал консерватизма лежит не в настоящем или будущем, а в прошлом — это традиционное общество. Вместе с тем, охранительство не является ретроспективной утопией, поскольку черты, ценности, институты традиционного государства и права сохраняются и в эпоху модернизации. Цель консерватизма далеко не всегда стоит в реставрации отживших государственно-правовых ценностей, а в сохранении устойчивых, органичных, проверенных самой историей государственных и правовых институтов. Так, Л. А. Тихомиров в начале XX в. выступал за возрождение патриаршества и соборов русской церкви не только в смысле возвращения к утраченным церковным институтам, но и как наиболее соответствующих православию форм управления и общения в церкви.

7. В функциональном плане охранительная правовая мысль направлена на защиту, охрану традиционалистских начал государственности и права. Особенно ярко функция преемственного, органичного, охранительного развития права и государства проявляется в периоды кризисов, революций, технических и научных модернизаций, войн и техногенных катастроф, когда традиционное юридическое мировоззрение предотвращает разрушение государственных и правовых форм общественной жизни, препятствует анархии, скатыванию цивилизации в хаос. Справедливо С. В. Перевезенцев указывает: «консерватизм — это учение, которое стремится обеспечить устойчивость общества и государства во время социальных бурь, внутреннюю защиту государственного и общественного организма от разрушительных тенденций»⁵⁶.

8. С точки зрения роли в правовом регулировании консервативное правовое мировоззрение играет роль источника права. Причем консервативная правовая концепция выступала не только идеологическим, но и формально-юридическим источником (формой) права. В традиционном обществе охранительство — господствующий источник права. По сути дела консерватизм в традиционной правовой культуре совпадает с официальной, государственной идеологией, а потому и является непосредственно действующим регулятором, как через индивидуальное, так и коллективное правосознание. В переломные, деструктивные для общества эпохи консерватизм не теряет своего регулятивного потенциала и обеспечивает сохранение государственно-правовой преемственности. Даже при активной идеологической ломке профессионального юридического сознания, черты традиционного мышления сохраняются и продолжают оказывать влияние на юридическую деятельность. Наряду с этим традиционные юридические убеждения остаются сердцевиной правосознания общества, выросшего на традиции и передающего ее последующим поколениям и в меньшей степени поддающегося влиянию радикальных, модернистских течений правовой мысли.

9. Охранительная правовая идеология является одним из ключевых элементов правовой культуры как традиционного, так и модернистского, и постмодернистских обществ, решительно разорвавших связь со своим историческим прошлым. Как в форме архетипических правовых образов, так и рациональных концепций, консерватизм на всем протяжении истории государства и права обеспечивает охранение общества, государства и права от внешних и внутренних угроз, деформаций, ставящих под сомнение их существование.

10. Консервативное юридическое мировоззрение носит на себе национально-культурный отпечаток, отражает самобытные государственные и правовые формы цивилизации⁵⁷. Либерализм и социализм, напротив, отрицают национальную культуру и претендуют на историческую универсальность. Так, в XIX в. на фоне развития романтической философии в Германии появляется историческая школа права Гуго, Савиньи, Пухты, объявившая немецкое право самобытной правовой системой. В России наиболее отчетливо самобытные правовые идеи прозвучали в творчестве славянофилов и почвенников. В то же время либеральные и социалистические учения космополитичны, хотя и обусловлены историей западноевропейской культуры. К. Н. Леонтьев по этому поводу отмечал: «Либерализм в России есть система весьма легкая и незатейливая еще и потому, что охранение у всякой нации свое: у турка — турецкое, у англичанина — английское, у русского — русское; а либерализм у всех один (т.е. либерализм не британский исключительный, особый, а общий — демократический либерализм)»⁵⁸.

На взгляд автора, ошибочно сводить историю консерватизма к последним двум векам европейской истории как реакцию на французскую революцию, как это, к примеру, делает Карл Манхейм. Близкую позицию занимает Э. А. Попов, который полагает, что консерватизм — детище христианской культуры Запада и Востока, обнаружившееся в рамках разрушения традиционного общества в условиях революций, модернизации и секуляризации общественной жизни и сознания. Поэтому его историю можно проследить только в странах Западной Европы и России⁵⁹.

Однако охранительство существовало и выполняло свою защитную функцию и до европейских революций и эпохи технологической модернизации. Консерватизм представлял собой часть традиционного общественного порядка, идеологию, идейные ценности традиционного общества. К тому же необоснованно ограничивать развитие консерватизма и такими узкими национальными рамками — государствами Европы и Россией. За пределами научного поиска оказывается как дореволюционная история самой Европы и России, так и других традиционных культур, не переживших подобных революций, но испытавших европеизацию и технологическую модернизацию — Китая, Индии, Японии, мусульманских государств и т. п. В такой методологической ориентации проявляется европецентризм и ограниченность поля исследования традиционалистской правовой мысли.

Необходимо выявить корни традиционализма, проследить его историческое развитие, установить его ценностный фундамент и социально-правовое значение, что возможно лишь при более широком взгляде на идеологию охранительства. Причем опыт восточных, азиатских культур важен с точки зрения сохранения традиционных ценностей в условиях экономической и технологической модернизаций. Культуры стран Азии сумели сохранить традиционную веру и общественные порядки, несмотря на тотальную перестройку аграрной экономики, переход к индустриализации и информационному обществу.

Охранительную правовую доктрину зачастую смешивают со смежными понятиями: «реакцией», «ретроградством», «фрондой», «антипрогрессизмом», «контрреволюцией». Причем эти понятия заметно идеологизированы и отражают общий пренебрежительный взгляд на них. На всех терминах лежит печать косности, мракобесия, неподвижности, чего-либо застывшего или отжившего. Характерно, что указанные термины потеряли свое первоначально нейтральное смысловое значение. Так, реакция от естественной ностальгии по прошлому, потерянным ценностям христианской Европы постепенно в общественном сознании стала переходить к значению борьбы с любыми изменениями и новшествами и стала синонимом неподвижности.

Несмотря на близость охранительства с названными понятиями, между ними есть существенные различия. Реакция может быть характерна для любой социальной идеологии, борющийся за сохранение собственных ценностей ввиду изменившихся социальных и идеологических условий. Охранительство неразрывно связано с традиционной культурой и выступает формой ее защиты и трансляции будущим поколениям. Кроме того, чаще всего реакция ассоциируется с первыми борцами против революций в Европе, тогда как консерватизм пронизывает всю историю цивилизации. Поэтому реакцию можно рассматривать как этап в развитии консервативной концепции в условиях активных социальных и правовых изменений.

В. А. Тонких и Ю. Л. Ярецкий разграничивают реакцию и консерватизм: «Консервативная идеология стремится сохранить существующие формы (в данном случае общественно-политического строя, политической жизни и т. п.), придать общественным отношениям стабильность, продлить это состояние в обществе. Реакция же — политический курс (идеология), стремящийся к возвращению старых, отживших политических форм (идеологических концепций). Реакция, как правило, сопровождается насильственными, террористическими действиями в отношении политических и идейных противников»⁶⁰.

Ретроградство характеризует ретроспективность мышления — обращенность к устойчивым, привычным, старым порядкам и условиям, что сближает его с охранительством. В то же время ретроградство предполагает возврат к отжившим формам социальной практики, а консерватизм не только воспроизводит традиционные порядки, но и обеспечивает их эволюционное развитие. Ретроградство целиком переносится в прошлое, тогда как охранительство воспроизводит прошлое в настоящем, примиряясь с будущим. Поэтому ретроградство можно признать крайним течением в охранительной мысли, выступающей за возврат к утраченным ценностям традиционного общества.

Фронда с учетом исторического контекста понимается как критика правительственного курса, своего рода оппозиция со стороны всего общества или аристократии без учета идеологических пристрастий. Сам термин «фронда», означающий «праща», появился во Франции в XVII в. во время выступления парижан против короля. Охранительство также может быть связано с критикой курса правительственной политики, но, как правило, консерватизм выражает культ державности, государственности. Фрондировать может охранительство в том случае, если власть слабеет и теряет свой нравственный авторитет и в этом случае истинный консерватизм стремится к сохранению государственности и поддержанию авторитета власти.

Как реакция, контрреволюция охватывает лишь отдельный этап в развитии консервативной мысли. Причем далеко не всегда контрреволюция может быть основана на традиционализме, и может иметь источник в других социальных идеологиях — либерализме, шовинизме и т. п. Справедливо отмечают А. А. Галкин и П. Ю. Рахшмир, что «понятие консерватизм» имеет много общего с понятиями «реакция» и «контрреволюция», но оно не идентично им, поскольку лагерь реакции и контрреволюции может быть гораздо шире, чем консервативный. Во времена революционного кризиса в нем оказываются и более умеренные по сравнению с консерватизмом элементы либерального и реформистского толка. Кроме того, нужно учитывать, что реакция и контрреволюция в отличие от консерватизма в большей степени подвержены ситуационным колебаниям, связаны преимущественно с революционными потрясениями»⁶¹.

Поэтому недопустимо их смешивать, памятуя, что охранительство нетерпимо относится к любой социальной революции как угрозе естественному, планомерному развитию общества. В глубине консерватизма заложен антиреволюционный запал. Охранительство — своего рода иммунитет традиционной культуры от насильственных разрушений, социальных катаклизмов и революций.

«Антипрогрессизм» составляет один из ценностных элементов охранительства в смысле неприятия новоевропейской теории прогресса — перманентного улучшения человеческого общества, перехода от простого к сложному порядку на пути к рационально заданному общественному идеалу. Антипрогрессизм не означает застоя, неподвижности, стремления к статике. Консерватизм не отрицает развития, но не связывает его исключительно с движением к какому-либо социальному идеалу будущего устройства (обществу потребления, правовому государству, коммунистической формации и т. п.). Л. А. Тихомиров писал по поводу соотношения прогрессизма и консерватизма следующее: «В органической жизни есть элемент консерватизма в совершенно такой же степени, как и прогресса. Сохранение общества и его устоев безусловно необходимо, но должно мотивироваться какими-либо целями жизни нации. Сохранять то, что не нужно для ее жизни, или даже вредно, было бы, конечно, делом нелепым и означало бы только какое-то странной насилие над нацией. Но изменение должно иметь разумную цель и причины, иначе становится такой же бессмысленной ломкой жизни нации»⁶².

Теория развития охранителей подчинена религиозному восприятию времени и истории, которые по определению отвергают земной рай в посюсторонней жизни. В религиозном сознании человеческий мир ограничен и несет на себе печать греховности. Сама история человечества признается конечной и подчинена эсхатологическим началам, где идеалом становится не общественное благосостояние, а нравственное совершенство отдельного человека. Для консерваторов важен тот социальный порядок, который позволит устремить усилия человека в движении к Богу. И такой порядок нужно искать не в будущем человечества, а в прошлом, которое менее было искажено греховностью человека. Настоящее лишь воспроизводит прошлое и в силу дальнейшего грехопадения человека все более удаляется от божественных заветов, постепенно приближаясь к концу истории. Развитие выражается в повторении, следовании традиции, когда каждое поколение является самоценным, а не превращается в материал для будущего процветания. Уместно здесь вспомнить библейские слова из книги Экклезиаста: «Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас»⁶³.

Наконец, особого рассмотрения заслуживает вопрос о соотношении охранительной правовой идеологии с традиционализмом. Традиционализм как идеологическое течение, защищающее ценности традиционной культуры, идентично охранительству и консерватизму. Отечественный исследователь проблемы соотношения консервативной и либеральной теорий государства и права А. В. Корнев отождествляет консерватизм с традиционализмом: «Классический консерватизм — это прежде всего сознательный традиционализм, сопротивление прогрессизму и сохранение устоявшихся порядков»⁶⁴.

Различие между охранительством и традиционализмом носит скорее лингвистический характер. В традиционализме в большей степени просматривается опора на традиционный уклад — социокультурный опыт (традиция — передача, преемственность в переводе с латинского языка). В то время как консерватизм и охранительство, образованные от глаголов «сохраняю», «охраняю», указывают на функциональную сторону социальной идеологии — защитный, уберегающий характер традиционалистских взглядов. Несовпадение этих понятий можно видеть лишь в том, что традиционализм менее рационален, зиждется в традиционном миросозерцании и характерен для так называемой дорефлексивной стадии в развитии охранительных правовых взглядов. Поэтому ряд авторов традиционализм определяют как исторический этап в развитии консерватизма в эпоху доминирования традиционной культуры. В связи с чем традиционализм отождествляют с архаическим консерватизмом. В. А. Гусев отмечает, что в таком случае «традиционализм, предстанет как автоматическое, нерефлектирующее, подсознательное следование традиции, а консерватизм — как осознанное, осмысленное»⁶⁵.

Особой точки зрения на соотношение консерватизма и традиционализма придерживается В. Э. Багдасарян. В консерватизме ученый усматривает идеологию по сохранению традиционных порядков, которые выражены в господстве одной религии и одного титульного этноса. Консерватизм в таком случае представляет собой идеологию религиозно-этнической исключительности. Традиционализм для В. Э. Багдасаряна есть попытка возрождения архетипов национальной памяти, а не сохранение существующих порядков. Традиционализм при этом сочетается с идеей религиозного единства и политической симфонии народов, т. е. претендует на универсальный статус. Причем для исследователя в России традиционализма как идеологии нет, наиболее близко к традиционализму только течение евразийства⁶⁶.

В отличие от терминов «консерватизм» и «охранительство» понятие «традиция» нашло закрепление в российском законодательстве. Зачастую традиции в нормативно-правовом массиве России связываются с национальными обычаями и образом жизни, бытом отдельных народов, проживающих в Российской Федерации. Так, в ст. 1 ФЗ «О территориях традиционного природопользования коренных малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока Российской Федерации» дано легальное определение территории традиционного природопользования коренных малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока Российской Федерации — особо охраняемые природные территории, образованные для ведения традиционного природопользования и традиционного образа жизни коренными малочисленными народами⁶⁷.

Таким образом, консервативная правовая идеология может быть определена как совокупность архетипических правовых образов и рациональных идей, сложившихся на основе традиционной религии, национальных обычаев и государственно-правовых институтов традиционного общества и обеспечивающих органичное, эволюционное развитие общественного организма, государства и права.

Охранительная правовая мысль идентична консерватизму и традиционализму. В конечном счете «охранительство» не просто русский парафраз латинского слова «консерватизм», поскольку концепция хранительства глубоко укоренена к русской мысли и культуре (например, в идее князя — хранителя русской веры и земли, концепции катехона — государства как охранителя православия и удерживающего от наступления конца истории).

Охранительные правовые взгляды выступают неразрывной частью не только традиционной правовой культуры, но и общества в эпоху модерна и постмодерна, выступая способом сохранения государственно-правовых ценностей, институтов и средством преодоления анархии и беспорядка. В связи с чем, охранительная правовая мысль несет положительную функциональную нагрузку в развитии права и государства.

Наконец, консервативная правовая концепция выступает как идеологическим, так и формально-юридическим источником права в традиционном обществе и современных правовых системах, сохраняя преемственность и устойчивость в развитии права и правопорядка. Наличие в правовой культуре общества действенной охранительной правовой теории является залогом эволюционного развития правовой системы и конечном итоге средством выживания человека в условиях непрерывно модернизирующегося общества.

Охранительство настолько же естественно и необходимо в правовой культуре общества, как и другие социальные течения реформаторского или революционного стиля. Причем консервативное правовое мировоззрение формируется в поле национальной правовой культуры и не приемлет рецепции иностранной правовой традиции. Консерватизм априори национален, культурно обусловлен. Консервативные ценности одной правовой культуры не совпадают с ценностями других традиционных правовых систем. Поэтому изучая теорию охранительной идеологии невозможно создать единую традиционалистскую концепцию для всех правовых систем. Отечественный правовой консерватизм самобытен, как и европейский, мусульманский, конфуцианский и др.

Можно лишь вести речь об общих чертах, функциях и предпосылках охранительной правовой мысли, но не его универсальном ценностном и историческом наполнении, которые проистекают из своеобразия национальной правовой традиции. Так, европейский консерватизм XVIII–XX вв. был основан на католической доктрине власти и права, тогда как отечественный традиционализм обусловлен православной верой. Католицизм допускает верховенство церкви, римского папы как земного главы государства, а православие отрицает саму возможность превращения церкви в государство и использование государственных методов в церковной жизни.

В научном отношении необходимо проводить различие между такими категориями как «традиционные правовые архетипы», «консервативная правовая идея», «консервативная правовая идеология», «консервативная правовая доктрина», «консервативная правовая мысль». В научной литературе соотношение категорий «учение», «доктрина», «мысль», «идея», «идеология» имеет различное толкование. Так, широко распространен подход О. Э. Лейст к понятиям «учение» (доктрины), «идеология», «научная теория». В содержание учения (доктрины) ученый включает три компонента: 1) методологический стержень учения; 2) содержание (выраженные в понятийно-категориальной форме решения политико-правовых вопросов); 3) программные положения (оценки существующей государственно-правовой действительности, политические цели и задачи)⁶⁸. По сути дела О. Э. Лейст, как и многие другие специалисты по истории политических и правовых учений, не разграничивают учение (доктрину) и идеологию, указывая на наличие в них общих элементов: оценочных суждений и программ политико-правового развития с выходом на практику). Научная теория отличается от учения, идеологии отсутствием оценок и политических целей, стремлением к воздействию на политико-правовую практику. Научная теория характеризуется объективностью и непредвзятостью. Еще одним заметным признаком идеологии обычно называют классовый характер, выражение в идеологии социальных интересов. К сожалению, в целом идеология долгое время по традиции, идущей от К. Маркса, понималась как ложное сознание, имеющие политические цели.

Отличие доктрины от учения обычно усматривают в ее систематизированном характере и отвлеченности и даже догматизме.

В российской юридической науке существуют различные подходы к пониманию правовой доктрины. В этимологии (науке о происхождении слова) выделяются две версии об истоках слова «доктрина».

Одни филологи происхождение понятия «доктрина» связывают с заимствованием в XIX в. русским языком из латинского слова «doctrina» — учение, основное положение, произошедшее от глагола «docere» — учить⁶⁹.

Другие языковеды ссылаются на русское происхождение слова «доктрина». Так, профессор М. Фасмер пишет: «Дока — «знаток, толковый человек»… обычно считают семинарским образованием от латинского «doctus, doctor» «ученый». Зеленин объяснял это слово как исконно русское от дошлый — от доходить — дошедший своим умом до решения какой-либо задачи»⁷⁰.

Этимологический анализ слова «доктрина» позволяет выделить два смысловых значения: а) доктрины как учения, текста; б) доктрины как совокупности идей, разделяемых учеными — доками, толковыми людьми. Применительно к правоведению правовая доктрина может пониматься как учение о праве (текст, созданный ученым-юристом) и идеи, поддерживаемые и защищаемые корпорацией юристов.

Российское законодательство содержит легальные определения доктрины. К примеру, под доктриной информационной безопасности Российской Федерации понимается совокупность официальных взглядов на цели, задачи и принципы, и основные направления обеспечения информации в Российской Федерации⁷¹.

В философском значении доктрина представляет собой учение, научную или философскую теорию⁷². Таким образом, большинством ученых доктрина характеризуется как система представлений, взглядов, принципов о природе, обществе и человеке.

По нашему мнению, правовая доктрина может рассматриваться в трех значениях.

Во-первых, правовая доктрина представляет собой юридическую науку в целом или отдельные области знания о праве. В данном значении правовая доктрина есть совокупность знаний, теорий, идей, понятий, суждений о праве, правовых явлениях (нормах права, правоотношениях, системе права, правотворчестве и т. п.).

Во-вторых, правовая доктрина может пониматься как отдельное учение о наличном или когда-либо существовавшем праве или идеальном правопорядке. В этом смысле правовой доктриной являются воззрения мыслителей, как прошлого, так и современности о праве. Например, правовые доктрины Платона и Аристотеля или Ганса Кельзена, Рудольфа Иеринга и т. д.

В-третьих, правовой доктриной могут называться господствующие в данном обществе представления о праве, его роли и ценности, направленные на преобразование политико-правовой реальности⁷³. Иными словами речь идет о правовой идеологии как составной части государственной идеологии, а также правового сознания наряду с правовой психологии⁷⁴. На наш взгляд, сущность правовой доктрины, ее устойчивые, глубинные свойства раскрывается в следующих чертах:

Правовая доктрина, как и правовая психология, отражает юридическую действительность, бытие права: нормы права, правоотношения, правовое поведение и т. д. Правовая идеология отражает наличный либо существовавший в прошлом правопорядок. В то же время в силу присущей человеческому разуму способности к фантазии, предвидению, в правовом сознании общества формируются представления об идеальном праве, обеспечивающем мир, покой и счастье всем людям на земле. По своей природе такими идеалами являются концепции правового государства, социального и демократического государства, коммунистического общества, идеи государственно-правового и культурного единства славян.

1. Правовая идеология предопределяется материальными условиями жизни общества, выражает те или иные интересы социальных групп и классов. Так, доктрина естественного права родилась в недрах зарождающегося класса капиталистов, нуждающихся в освобождение от феодальных пут и оков и потому выступавших за равенство всех сословий, свержение абсолютизма, неограниченной и всесильной власти монарха. В таких условиях только концепция общественного договора людей с властью и естественные права на свободу, собственность, стремление к счастью могли стать оправданием революции, слому не следующей договору власти, праву на восстание. Так, Декларация независимости Соединенных Штатов гласит: «Мы считаем самоочевидным, что все люди рождены равными, что они наделены…некоторыми неотъемлемыми правами, в числе которых — жизнь, свобода и стремление к счастью. Правительства устанавливаются для обеспечения этих прав, и если какая-либо форма правления становится губительной для народа, то народ вправе изменить или уничтожить ее и установить новое правительство…»⁷⁵

2. Правовая доктрина представляет собой рациональную сторону правового сознания общества в отличие от правовой психологии, которая носит эмоциональный характер. В силу данного обстоятельства для правовой идеологии, покоящейся на разуме, мышлении, характерны такие особенности как:

— системность, которая означает, что правовая идеология охватывает весь круг нуждающихся в правовом регулировании общественных отношений в их связях и взаимоотношениях, способствуя тем самым выбору верного метода регулирования этих отношений. В то время как правовая психология отражает лишь непосредственно воспринимаемые чувствами отношения в их отдельных деталях и частностях, а потому не дает единой картины происходящего, всех взаимосвязей в обществе и не может по этой причине предоставить правильные рекомендации по упорядочению общественных отношений⁷⁶;

— абстрактность, отвлеченность от частностей, деталей и сосредоточенность на общем, наиболее значимом. Общий характер правой доктрины находит свое выражение в формировании специально-юридических категорий (сделка, юридический факт, объект правонарушения и т. п.) и теорий (правотворчества, юридической ответственности и т. д.), а также языка права — языка нормативно-правовых актов и языка, на котором общаются юристы;

— научность правовой идеологии, которая предполагает получение достоверных, обоснованных знаний о праве, его роли в регулировании отношений в социуме;

— правовая идеология более статична и потому отстает от развития общественных отношений, в то время как правовая психология, будучи непосредственно связанной с юридической действительностью динамично, и живо, гибко реагирует на изменение общественных отношений⁷⁷;

— правовая доктрина выражается в виде взглядов по поводу права, тогда как правовая психология объективируется в форме чувств и эмоций;

— абстрактность, статичность, а иногда и ложность правовой идеологии может стать причиной ошибок, выбора неверного пути развития права, чреватого социально-экономическими, политическими и духовными потерями.

4. Правовая идеология является предпосылкой создания правовых норм, предоставляя правотворческому процессу свой понятийный аппарат и методологический инструментарий по выявлению общественных потребностей в правовом регулировании общественных отношений и формулированию юридических конструкций и правил. Кроме того, действие права невозможно без его восприятия и усвоения сознанием и волей человека, то есть правосознанием.

Близкого подхода к категории «учения» придерживается В. Г. Графский. По мысли ученого, каждое учение включает в себя три элемента:

— логико-понятийный компонент;

— конкретно-исторический элемент;

— социально-практический компонент.

Для В. Г. Графского третий компонент «социально-практический» является доктринальным и представляет собой «некую главную авторскую идею (принцип), входящую в данное учение, и предполагает ту или иную степень политической нацеленности и политической реализуемости, а также момент такой практической реализуемости»⁷⁸. Таким образом, В. Г. Графский, как нам представляется, обоснованно не разделяет учение, доктрину и идеологию. Более того, для ученого доктринальный элемент учения может приобретать самостоятельное значение как «практический совет», авторитетное наставление, развернутая рекомендация»⁷⁹.

Категория «мысль» вовсе имеет очень широкое толкование. Следует согласиться с позицией А. А. Горохова и Ю. А. Зеленина: «История мысли» может рассматривать историю развития отдельной идеи (идеи-понятия и идеи-образа). В том числе рассматривать развитие этой идеи в различных источниках и не обязательно у общепризнанных мыслителей, но даже у малоизвестных персонажей и даже в рамках определенной социальной группы»⁸⁰.

По мнению автора, с учетом сказанного значение данных категорий применительно к консервативной традиции можно раскрыть следующим образом:

— традиционные правовые архетипы сознания — психические элементы коллективной национальной памяти, практические лишенные рациональных очертаний и выражающихся в образах общественного сознания («царь-батюшка», «правда», голос совести и т. п.);

— консервативная правовая идея как мыслительная конструкция, отражающая государственно-правовые идеалы консерватизма;

— консервативная правовая идеология как совокупность идей, ценностей, концепций, опирающихся на национальную государственно-правовую традицию и оказывающих влияние на политико-правовую практику в целях обеспечения преемственности и порядка в государственно-правовом развитии;

— консервативная правовая доктрина в узком смысле без идеологического элемента (учение) представляет собой научную концепцию, отражающую консервативный проект устройства государства и правовой системы общества, как учение о праве и государстве.

Безусловно, в качестве заметной особенности отечественной консервативной правовой идеологии выступает ее идеологический характер при практически полном игнорировании попыток построения рациональной концепции, доктрины консерватизма. По признанию самих консерваторов, рационализация консервативных идеалов привела бы к потере ими мистических и сокровенных оснований. Тем не менее, анализ консервативных текстов позволяет осуществить реконструкцию консервативной правовой идеологии России, выявить в отечественном консерватизме в качестве неотъемлемого компонента учение о праве и государстве. Весьма редкое и отчасти справедливое суждение по этому поводу высказал А. В. Корнев: «По нашему мнению, у консерватизма есть мощная юридическая составляющая. И вообще, идеология русского консерватизма в основном выработана юристами»⁸¹.

Поскольку консервативная правовая идеология России далеко не всегда имела завершенный концептуальный характер в виде политико-правового учения, доктрины, а проявлялась в форме идей, архетипов, мысли, то для реконструкции консервативной идеологии приходится прибегать к анализу разнообразных форм отражения консервативной мысли:

— литературных произведений консерваторов (Ф. М. Достоевского, славянофилов и др.);

— эпистолярного наследия;

— законодательства;

— правовых обычаев как форм отражения правовых архетипов традиционного правосознания;

— различного рода записок, проектов и т. п.

В данном контексте особую роль приобретает метод реконструкции политико-правового учения, поскольку приходится собирать из россыпи консервативных мыслей и идей единую мозаику. Весьма при этом непросто создать аутентичное консервативное политико-правовое учение, не привнося в него авторской точки зрения и ложных смыслов. Прав В. Г. Графский по поводу сущности метода реконструкции: «При столкновении с полностью загадочной или только частично проясненной теорией естественной заботой исследователя становится восстановление, а иногда и домысливание недостающих элементов и конструкций теории на основе имеющихся либо вновь открытых фактов и свидетельств и даже при отсутствии таковых. Этот метод именуется методом реконструкции»⁸².

Таким образом, автором консерватизм воспринимается в ценностно-смысловом аспекте как разновидность общественной идеологии, опирающейся на традицию и наследие предков. Восприятие консерватизма сквозь призму интеллектуальной формы следования общественной традиции позволяет размежевать консерватизм и другие идеологические течения (либерализм и социализм). В рамках консервативной традиции особое место занимают государственно-правовые мотивы, которые хотя и тесно связаны с мировоззренческими и религиозно-нравственными интенциями, но все-таки имеют свое собственное значение.

Консервативная правовая идеология представляет собой интеллектуальную рефлексию относительно правовой традиции общества и наполнена такими ценностями как: историзм; солидаризм; теоцентризм; интуитивизм; культур-национализм; концепция целостного сознания; органицизм и др. Автором обосновывается возможность использования терминов «консерватизм», «охранительство», традиционализм» в качестве синонимичных, хотя термин «охранительство», по мысли автора, имеет более четкое смысловое наполнение как идеология охранения, сбережения российской цивилизации. Российская консервативная правовая идеология — совокупность идей и архетипов национального правосознания, отражающих российскую правовую традицию и обеспечивающих сбережение российского народа, государства и национально-культурной идентичности.

1.2. Сущность и основные течения консервативной правовой идеологии России

Вопрос о сущности охранительной правовой идеологии России в советской юридической науке решался исходя из социальной составляющей представителей охранительства. Консервативная теория считалась идеологией буржуазно-помещичьей верхушки русского общества. В современных условиях классовой позиции в трактовке сущности отечественного консерватизма придерживается В. Я. Гросул⁸³. В зарубежной мысли аналогичные взгляды высказывались К. Манхеймом, связывавшим консервативную идеологию с определенной социальной средой — представителями феодальных аристократических кругов и духовенства, отстаивавших традиционные устои феодального общества⁸⁴.

Вместе с тем, справедливо в философской, исторической и юридической литературе обращается внимание на ряд обстоятельств, лишающие классовый подход к сущности отечественного консерватизма своей эвристической роли. Во-первых, среди представителей охранительного юридического мировоззрения помещиков, дворян не так уж и много. Например, К. П. Победоносцев — выходец из семьи профессора, а дед его был священником. Ф. М. Достоевский с учетом родовитых корней был всю жизнь на грани борьбы за существование. А. А. Григорьев, несмотря на происхождение из служилого слоя и высокое образование еле-еле сводил концы с концами, и на закате жизни оказался в долговой яме. Действительно, славянофилы были помещиками, но и для них, и для других консерваторов была характерна идеализация быта русского крестьянина и идея возврата к родной почве — традициям простого народа. К тому же славянофилы находились в оппозиции бюрократической власти и над ними был установлен полицейский надзор. Ф. М. Достоевский, Н. Я. Данилевский были осуждены за участие в революционном кружке Петрашевского, но, тем не менее, стали приверженцами охранительного мировоззрения.

Во-вторых, практически все охранители резко обличали несправедливость крепостного права, т. е. боролись против привилегий помещиков и дворян, настаивали на служебной роли дворянства и интеллигенции. Так, не последнюю роль в освобождении крестьян в 1861 г. сыграли проекты славянофилов и личное участие А. С. Хомякова и Ю. Ф. Самарина в упразднении крепостного права.

В-третьих, в целом для русской консервативной правовой мысли характерна классовая нейтральность и социальный универсализм. Охранители не были защитниками интересов какого-либо класса — дворян или духовенства, а напротив, выражали общую для России национальную идею. Многие из отечественных консерваторов пережили период увлечения европейскими идеалами, образованием, но, в конце концов, вернулись к народным традиционалистским ценностям — Н. М. Карамзин, М. М. Сперанский, И. В. Киреевский, Ф. М. Достоевский, К. П. Победоносцев, Н. Я. Данилевский, Л. А. Тихомиров, Н. А. Бердяев и др. Верно опровергает концепцию К. Манхейма аргумент Э. А. Попова о том, что консерваторы русского зарубежья вне своей естественной среды — Родины, продолжали линию охранительного мировоззрения⁸⁵.

В-четвертых, консервативные взгляды широко распространены среди различных социальных слоев русского общества и в каком-то смысле долгое время традиционализм был национальной идеей (до 1917 г.) и государственной идеологией до начала XVIII в. Так, самодержавные устремления Андрея Боголюбского в XII в. поддержали низы восточных городов Руси, и прежде всего, г. Владимира. В XVI в. с просьбой к Ивану IV вернуться из монастыря на царский престол пришли посадские люди, а в Смутное время единство, независимость, самодержавные начала были восстановлены провинциальным крестьянством и ремесленничеством. Василия Темного выкупали всем миром из плена, в том числе Строгановы, которые могли и отделиться со всей Сибирью от России. Совершенно верно А. В. Корнев отмечает: «В отличие от других теорий, консерватизм сложно политически идентифицировать с каким-либо классом или с социальной группой. Консерватором в одинаковой степени может быть и банкир, и крестьянин»⁸⁶.

Другой распространенной концепцией в объяснении природы российской охранительной правовой идеологии является теория единой для России и Европы консервативной реакции. Русский консерватизм оценивается как разновидность европейской реакции на Великую буржуазную революцию во Франции с соответствующими общими чертами и этапами эволюции. Безусловно, европейская революция оказала значительное влияние на общественную жизнь и идеологию России. Но, применительно к развитию отечественного охранительного мировоззрения европейские события рубежа XVIII–XIX вв. играли лишь косвенную роль — скорее катализатора в пробуждении консервативных юридических ценностей. Российский и европейский юридический консерватизм глубоко отличаются по своей духовной, идеологической основе (православие и католицизм), социальной базе (нация и класс крупных феодалов), предпосылкам (военные и духовные угрозы для традиций России и буржуазный уклад, революция) и этапам развития.

Европейский консерватизм — реакция на расцвет либерализма, тогда как российское охранительство актуализировалось при любой угрозе для внешней, экономической, духовной самостоятельности России. Причем, западный консерватизм и либерализм тесно соприкасаются и, наконец, еще в XIX в. сливаются в единую либеральную идеологию. Так, в Великобритании деление на тори и виги, консерваторов и лейбористов давно потеряло свой первоначальный смысл. Идеологические программы этих партий показывают единодушие в приверженности либеральным ценностям. Сам западный консерватизм, европейская традиция несла в себе зачатки будущего модерна и либерализма — идея богочеловека в эпоху Возрождения, рационализм схоластики, стяжательство, культ политического, экспансивность, расизм, законнический фетишизм и т. п. Поэтому не случайно, что в современных условиях европейский консерватизм практически полностью преодолен и речь идет о неоконсерватизме как возрождении либерализма в чистом виде с идеей неприкосновенности частной собственности и принципом laisesfaire.

Русская консервативная мысль не может быть объяснена с точки зрения оппозиции либерализму, который хотя и был самым непримиримым противников охранительства, все-таки сыграл роль лишь одного из факторов активизации консервативной реакции наряду с социализмом и другими угрозами для традиций России. Традиционализм отечественного мировоззрения до сих пор не преодолен и показывает свою глубокую устойчивость в российской ментальности. Эпоха модерна не привела к потере консервативных ценностей российским правосознанием. Напротив, охранительность отечественного мировоззрения нивелирует издержки модернизационных сдвигов и препятствует разложению национальной государственности и правовой системы в условиях глобализации политических институтов и унификация правовых систем.

К тому же анализ консерватизма как антитезы либерализма не дает содержательного представления об охранительной правовой мысли, а сводится к перечислению тех либеральных ценностей, которые им отрицаются: неприятие индивидуализма, господства частной собственности, свободы совести и атеизма, рынка, демократических выборов, парламента, свободы печати, концепции прав личности и т. п. Однако, охранительная правовая идеология имеет собственное содержание, ценностное наполнение и должна изучаться в контексте культурно-цивилизационного подхода, выступающего за самобытность национальной правовой мысли.

Следует признать исходя из общепринятых исторических фактов, что российская цивилизация обладает собственными, а не заимствованными духовными, политическими, социальными, экономическими и правовыми ценностями. Так, вплоть до начала революции 1917 г. рабочий класс не был доминирующим, большую часть населения представляли патриархальные крестьяне — около 80%. До социалистической формации русская экономика показывала очевидный рост на основе не капиталистических принципов, а за счет православных начал общинной и артельной хозяйственной жизни. Еще долгое время свою силу сохраняли обычаи русского крестьянства и народов России⁸⁷. К примеру, советский строй не изменил очень давнего, возникшего еще в Московской Руси обычая оставлять пищу и одежду для беглых каторжных, крестьян в особых местах — погостах и станах. В этом обычае была заложена глубоко христианская идея всепрощения, сочувствия и оценки преступников как несчастных, не лишающихся милосердия⁸⁸.

Сходство европейского и российского консервативного юридического мировоззрения заключается в единстве функций охранительной идеологии — защиты национальных государственно-правовых ценностей, обеспечении преемственного развития государства и права. Сами же государственно-правовые традиции России и европейских государства глубоко различаются и прежде всего в религиозном плане, предопределившим и расхождения в политико-правовых традициях. Так, католицизм и протестантизм возвышают научное знание в целом и юриспруденцию в частности, когда и божественные тайны объявляются доступными силе диалектики и схоластики. В конце концов, рационализм европейского мышления привел к созданию концепций преобразования государства и права как форм социального проектирования, конструирования реальности (новоевропейская концепция естественного права, общественного договора, нормативизм Г. Кельзена и др.).

Православное мировоззрение, признавая ценность рациональных форм познания, скептически относится к результатам научных исследований, а первенство отдает целостным актам мистического проникновения в божественность мира и непосредственным формам переживания права — правды, актов совести. Развитие права видится не в следовании рациональным теориям, а в самопроизвольном раскрытии, органическом развертывании правовых убеждений народа. Чуждо православной традиции влечение к власти, жажда власти и борьба за власть, что отличает европейскую политическую ментальность. Не случайно, что славянофилы, прежде всего К. С. Аксаков, обратили внимание на аполитизм российского политико-правового сознания — отказ от политической борьбы за власть и вверение ее как тяжкого бремени самодержавному царю.

Православная вера, традиции русского народа, ментальность предопределили своеобразие, самобытность отечественной охранительной правовой мысли. Охранительная правовая концепция России основывается на православной онтологии, утверждающей создание мира по воле Бога — Творца, определяющего ход истории человечества. В гносеологическом плане консервативная правовая мысль России исходит из приоритета целостности сознания, разума, веры, чувств и интуиции в познании мира и божественного замысла. Глубокий отпечаток на отечественный консерватизм оказала христианская антропология, обосновывающая двоякую сущность человека — созданием по подобию Бога, но поврежденного грехом и слабостями (первородный грех Адама). Учение об идеальном строе на земле в консерватизме выражается в совершенствовании внутреннего мира человека, преодоления зла в душе. В меньшей степени консерватизм обращен на улучшение внешних сторон материальной и социально-культурной жизни. Для охранителей внешние условия жизни — есть результат внутренней работы человека над своим духом. Все недостатки земной жизни кроются в пороках совести людей, а не в качестве общественных учреждений. И. А. Ильин по этому поводу замечал: «Христианин стремится построить жизнь на христианских традициях и «освятить» все сферы жизни. Он старается по-христиански очистить и упорядочить свой внутренний мир; а уже потом, на этой основе, преобразовать и внешнюю жизнь. Он принципиально отвергает беспорядки и перевороты»⁸⁹.

Стержнем русской юридического консерватизма является христианский идеал общественного устройства — соборное братство верующих, не терпящее никакого насилия и формализма в духовном общении людей, а также антропологический принцип греховности человека — его нравственной поврежденности. Изначально, для русской правовой мысли была характерна установка на стремление к полному воплощению заветов Бога о церкви как теле христовом — соборном единстве людей в любви и сострадании путем преодоления греха не во внешней жизни, а собственной душе. Поэтому для христианского миропонимания государственность и право — явления земной, греховной жизни на пути к небесному граду. В связи с чем значение государственно-правовых институтов тленно, ограничено во всемирно-историческом плане и подчинено духовным доминантам.

Вследствие чего, общественный идеал консерватизма лежит в плоскости не совершенствования государственных и юридических форм жизни, а в сфере внутренней борьбы человека со своим грехом и последующим единением в церкви и общине. Государству и праву в условиях греховности мира принадлежит роль охраны веры, общины, духовных ценностей от проявлений человеческого зла — войн, преступлений, внедрения богопротивных идей и форм жизни и т. п. В земной жизни приближение к социальному идеалу возможно лишь в таких формах духовного и материального общения как община (мир), семья и церковь. Роль государства и права в христианской концепции соборности, по мнению П. И. Новгородцева, состоит в том, что «в процессе общественного строительства право и государство представляют собой лишь известные вспомогательные ступени этого развития, которые сами по себе слишком слабы для преобразования жизни. Их задача — возможно ближе подняться к действительному идеалу общественной жизни, воплощенному в Церкви в ее идеальном смысле, как месте внутреннего свободного сожития людей, освященном и поддерживаемом божественной благодатью»⁹⁰.

Примечательно, что охранители подчеркивали, что и до принятия христианства русский народ в общинном устройстве был близок к первым христианским общинам, основанным на взаимопомощи, общности судьбы, любви и милосердия. Так, К. С. Аксаков замечал: «Еще до христианства, готовый к его принятию, предчувствуя его великие истины, народ наш образовал в себе жизнь общины, освященную потом принятием христианства»⁹¹.

Характерными чертами соборного общества, церкви Христовой в понимании консерваторов и в первую очередь основоположников концепции соборности А. С. Хомякова, Ф. М. Достоевского являются:

— соборное единство представляет собой органическую цельность, естественно сближающую людей общей духовной идеей;

— соборная жизнь имеет в своей основе свободный акт воли человека, вступающего в лоно церкви;

— соборное единство обращено к нравственному идеалу, а не земным и плотским наслаждениям;

— соборный коллектив преисполнен любви и сострадания верующих, все силы отдающих нравственному деланью и жертвенности ради других людей, даже не верующих. В таком обществе каждый человек виноват за всех, несет бремя служения другим людям;

— соборное единство не ведет к растворению личностей, а как говорил А. С. Хомяков, образует из разных голосов хоровое целое;

— соборная жизнь не мыслима вкупе с авторитарными, властными началами и юридическими, формально-догматическими регуляторами. И. А. Есаулов очень точно замечает: «Безблагодатное («механическое») следование закону трактуется в традиции православного христианства как рабство и несвободное подчинение необходимости; как заповеди, идущие не от Бога, но «придуманные» человеком (например, «римское право» и вообще идея «правового пространства»); как формальные рамки абстрактной «нормы», не могущие предусмотреть многообразия конкретных жизненных коллизий; как «мертвая буква», убивающая жизнь и препятствующая духовному спасению; как нечто противоположное Царству Божию»⁹²;

— в соборной жизни людям открывается благодать. Человек, разорвавший связь с другими людьми, не может приблизиться к божественной истине, вкусить божью милость и благодать;

— земными, историческими формами соборного единства выступают русская крестьянская община, производственная артель, церковь;

— в конечном итоге земной путь общества должен идти по пути превращения принудительного единства людей (государства) в свободное соборное целое (церковь). В «Братьях Карамазовых» Ф. М. Достоевского о. Паисий замечает: «По русскому же пониманию и упованию надо, чтобы не церковь перерождалась в государство, как из низшего в высший тип, а, напротив, государство должно кончить тем, чтобы сподобиться стать единственно лишь церковью и ничем более иным более. Сие и буди, буди!»⁹³.

Идеал соборного устройства общества не был исключительно умозрительным и находил свои живые воплощения в реальных социальных учреждениях. Соборными началами были пронизаны крестьянские общины, соборы церкви и земские соборы в дореволюционной России. Идея соборности не лишена и государственно-правовых следствий. Соборность предполагает в сфере юриспруденции следующие постулаты:

— существование органических коллективных субъектов права (общин, семьи, этноса, народа, государства);

— наличие коллективной ответственности;

— использование общественных форм и средств разрешения споров;

— стремление к обеспечению мира, гармонии в общественной жизни.

Наконец, соборность признается в качестве одной из доминант российского менталитета на официальном уровне. В Концепции патриотического воспитания, которая является частью Государственной программы патриотического воспитания граждан Российской Федерации на 2011–2015 гг., в патриотизм включается соборность и потребность россиян в коллективной жизни⁹⁴.

Следует отметить, что в рамках консервативной правовой мысли России ее сторонники далеко не по всем вопросам были единодушны. Так, К. П. Победоносцев был против идеи славянофилов относительно введения представительного учреждения, Л. А. Тихомиров писал о восстановлении Земских Соборов как органов народного представительства. К. Н. Леонтьев, Н. Я. Данилевский в определенной степени оправдывали крепостное право, с критикой которого резко выступали славянофилы. Л. А. Тихомиров и К. Н. Леонтьев создавали проекты самодержавия с опорой на рабочий класс. Славянофильское крыло охранительства отрицало формальный закон, тогда как И. А. Ильин выступал за построение государства не только на высокой нравственной культуре, но и юридических началах. По-разному консервативные мыслители относились к возможности проведения государственных и правовых реформ. Но, все-таки различия между представителями отечественной охранительной правовой концепции носят частный характер. В принципиальных, отправных началах и ценностях охранители представляют собой единую интеллектуальную традицию.

Православные корни консервативной правовой концепции отразились на следующих политико-правовых концепциях консервативной теории России:

1) богоустановленность власти в сочетании с верховенством православного идеала соборного общества;

2) идеократический характер государственности, или власть идеи, национального идеала — государства правды;

3) признание идеалом формы правления — самодержавия — единоличной, наследственной власти монарха, ограниченной Богом и совестью монарха;

4) обоснование патриархальных, отечески-сыновних, доверительных отношений между самодержцем и народом;

5) идея симфонии, живого общения, взаимной поддержки церковной и государственной властей вкупе с идеалом перерастания принудительного единства людей в свободное, церковное общение верующих;

6) идея царской власти и власти государственной как нравственного подвига, духовной жертвы для Господа и народа;

7) концепция народной монархии, выражающая в опоре царской власти на низы общества в сочетании с системой народных, представительных учреждений — Соборов (Земских Соборов);

8) концепция относительной независимости общества от государственного вмешательства — земское и государево дело в сочетании с широкими правами местного самоуправления, препятствующих гипертрофическому проникновению власти в жизнь общества;

9) этическое оправдание права и противопоставление правды, нравственности и закона с идей правды как некоего космического и божественного порядка;

10) понимание субъективного права как долга, святой обязанности, нравственного самоограничения ради других членов общества (правообязанности);

11) признание совести регулятором поведения человека и ограниченности функций и возможностей формального закона, сводящихся к охране нравственности. Механизм действия права основан не на подчинении внешним формальным установлениям, а на добровольном принятии мистически, интуитивно воспринимаемых велений совести;

12) первенство традиции, народного обычая над другими источниками права и приоритет неформальных, традиционных форм разрешения социальных конфликтов — домашнего суда, общинного суда, суда совести, церковного и божьего суда;

13) концепция преемственности развития государственности и правопорядка — трансляции государственно-правовых ценностей и институтов;

14) идея органического развития государства и права как форм национального духа, не поддающихся всеобъемлющему контролю со стороны разума и социальному проектированию по каким-либо заданным образцам;

15) идея единства государственной власти, централизации при сохранении национального, религиозного и культурного разнообразия — империи, выстроенной на добровольных и равноправных началах;

16) концепция государственно-правовой самобытности России и своеобразия национальных оснований русского права, препятствующая заимствованию иностранного политико-правового опыта и обосновывающая самостоятельность российской правовой системы по отношению к романо-германской правовой семье;

17) идея сбережения русского народа в физическом, материальном, духовно-культурном плане от уничтожения, вымирания или завоевания.

С. Н. Бабурин, рассуждая о сущности российского консерватизма, пишет: «Смысл общенациональной идеологии всегда был предельно прост — это спасение, выживание, самосохранение и развитие уникальной российской цивилизации перед лицом глобальных вызовов, угроз и опасностей XXI в. А русская идея состоит в том, чтобы жить по Совести во имя Спасения»⁹⁵.

В целом охранительную правовую доктрину России можно охарактеризовать как религиозно-традиционную, поскольку она покоилась на православной вере и государственно-правовых традициях русского народа⁹⁶. Причем, несмотря на период взаимной борьбы язычества славян и православия, охранительное мировоззрение выражает единство христианских ценностей и русского национального характера, что неоднократно отмечалось отечественными мыслителями прошлого и современности. Известны слова Ф. М. Достоевского о том, что «русская душа — христианка», показывающие глубокое сродство православия и национальной ментальности российского народа. Очень важно подчеркнуть религиозную составляющую русской охранительной правовой мысли, что накладывает существенный отпечаток на ее природу. Религиозность консервативного юридического мировоззрения не позволяет в полной мере рационалистически объяснить ее рационально, в пределах формальной логики и позитивистской юриспруденции. Адекватное познание традиционалистской правовой мысли должно быть сопряжено с учетом особенностей православной интеллектуальной традиции и применением культурно-цивилизационного и культурологического подходов. В противном случае познавательные возможности в изучении консерватизма обречены на неудачу.

В рамах единой в общих основаниях консервативной правовой мысли России можно выделять ряд школ и личностей, имевших особые политико-правовые взгляды и влиявших на политико-правовую практику России. Предтечами консерватизма можно считать М. М. Щербатова и «екатерининских стариков», который при императоре Александре I противодействовали либеральным начинаниям царя и его ближайшего круга. Михаил Михайлович Щербатов (1733–1790) происходил из рода Рюриковичей — внука великого князя Владимира Черниговского. В 1750 г. князь М. М. Щербатов поступил на службу в Семеновский полк, а после выхода в 1762 г. «Манифеста о вольности дворянской» он вышел в отставку и поселился в своем родовом имении в Ярославской губернии. В это время он начинает заниматься историей России. В 1767 г. он был избран депутатом в комиссию по подготовке проекта Уложения, которое планировала утвердить императрица Екатерина II вместо действовавшего Соборного Уложения 1649 г. и новоуказных статей. В 1788 г. князь Щербатов был определен на должность президента камер-коллегии, отвечавшей за учет государственных доходов. В следующем году он становится сенатором.

С конца 1768 г. императрица Екатерина II разрешили Щербатову разобрать бумаги Петра I и открыла ему государственный архив. Собранные материалы были использованы для его пятнадцатитомной «Истории Российской». Помимо исторических работ и публикации первоисточников М. М. Щербатов оставил немало публицистических трудов по социальным, экономическим, государственным и правовым вопросам. Среди его работ нужно упомянуть: «Разные рассуждения о правлении», «Путешествие в землю офирскую господина С… швецкаго дворянина» (своего рода опыт построения социальной утопии), «Повреждение нравов» и другие сочинения. К сожалению, большинство из работ князя не были опубликованы при жизни и вышли только во второй половине XIX в.

Труды М. М. Щербатова отличаются резкой критикой правления русских императоров и императриц после Петра I. Главной причиной на его взгляд всех социально-экономических и политических проблем в Российской Империи он считал нравственное падение русских людей, прежде всего, представителей русского дворянства. Будучи консервативным мыслителем, М. М. Щербатов условием развития России считал моральное воспитание общества. Так, в советской литературе за князем Щербатовым закрепилась слава реакционера и крепостника, поскольку он был против освобождения крестьян. В действительности, М. М. Щербатов считал, что освобождение крестьян преждевременно и опасно. По его мнению, отсутствие образования среди крестьян приведет к тому, что после получения свободы те вступят на преступный путь и станут грабить своих бывших хозяев. Поэтому нужно начать с воспитания крепостных крестьян, а не их одномоментного и непродуманного освобождения.

Нравственную деградацию российского общества М. М. Щербатов связывал с петровскими реформами и заимствованием Россией европейских порядков, в том числе религиозных идеалов и принципов просветительской идеологии, в том числе идею индивидуализма. Предшествующее время он рассматривал как эпоху высокой моральной культуры в обществе, обусловленной святостью православных ценностей — нестяжания, добротолюбия, правды и справедливости. По поводу XVIII в. он писал: «мы подлинное в людских и в некоторых других вещах, можно сказать, удивительные успехи и исполинскими шагами шествовали к поправлению наших внешностей, но тогда же гораздо с вящей скоростию бежали к повреждению наших нравов и достигли даже того, что вера и божественный закон в сердцах наших истребились, тайны божественные в презрение пали». Нравственное повреждение — есть для Щербатова, прежде всего, отвержение религиозных начал, веры в Бога. Потеряв веру, человек начинает нравственно падать, духовно распадается как целостная личность.

Повреждение нравов коснулось на взгляд князя Щербатова и юридической сферы жизни общества. Он замечает: «Гражданские узаконения презираемы стали. Судии во всех делах нетоль стали стараться объясняя дело, учинить свои заключения на основании узаконений, как о том, чтобы лихоимственно продавая правосудие, получить себе прибыток или, угождая какому вельможе стараются проникать, какое есть его хотение».

Корень всех негативных изменений в нравственности русских людей М. М. Щербатов усматривал в том стремлении, которое в России было принесено из Европы — сластолюбие, неудержимое стремление к удовлетворению собственных потребностей. Именно, стяжание — главная причина падение нравов в Российской Империи. Князь указывает: «Стечение многих страстей может произвести такое повреждение нравов, а однако главное из сих я почитаю сластолюбие. Ибо оно рождает разные стремительные хотения, а дабы достигнуть до удовольствия оных, часто человек ничего не щадит».

Примечательно, что Щербатов полагал, что соблюдение гражданских законов определяется духовной культурой человека. Человек, отступивший от божественного закона, тем паче нарушит закон государственный. Вера человека. Подчинение божественным установлениям удержит его и от нарушения закона государства. Иными словами, нужно искать не наиболее совершенных или жестких законов, а нравственно воспитать личность, чтобы та не преступала ни божественных, ни государственных законов. В работе «Повреждение нравов» М. М. Щербатов писал: «человек, предавший себя весь своим беспорядочным хотениям, и обожа внутри сердца своего свои охулительные страсти, мало уже помышляет о законе божьем, а тем меньше еще о узаконениях страны, в которой живет».

Исправление поврежденных нравов для Щербатова заключалось в восстановлении тех добродетелей, которые были в почете в Московской Руси — нестяжание, нерушимость православной веры. Князь отмечал: «Таковые обычаи чинили, что почти всякой по состоянию своему без нужды мог своими доходами проживать и иметь все нужное, не простирая к лутчему своего желания, ибо лутче никто не знал. А к тому же воспитание в набожии, хотя иногда делало иных суеверными, но влагало страх закона божия, который утверждался в сердцах их ежедневною домашней божественною службою».

Роскошь, увеселения, безответственное отношение к вверенному государственному имуществу или делу извратило дух русского высшего слоя — дворянства. На дворян князь возлагал высокие благородные задачи служения отечеству. Именно такая жертвенная служба и может оправдать те привилегии, которые получили дворяне, включая владение землей с крепостными. Владение или управление государственным имуществом — долг, а не синекура для удовлетворения своих инстинктивных потребностей через выслуживание, лесть, карьеризм. Щербатов подчеркивал: «Исчезла твердость, справедливость, благородство, родство, дружба, приятство, привязанность к закону божию и к гражданскому закону, и любовь к отечеству; а места сии начинали занимать презрение божественных и человеческих должностей, зависть, честолюбие, сребролюбие, пышность, уклонность, раболепность и лесть, чем каждый мнил состояние свое сделать и удовольствовать свои хотения».

Большинство исследователей причисляют Щербатова к сторонникам конституционной, ограниченной монархии. В самом деле, крайне отрицательно он отзывался о строе самовластия — строя деспотического, не связанного никакими законами. Однако введение основных законов в монархии не есть ограничение самодержавной власти, которую всячески поддерживал Щербатов. Причем важно по его мысли то, что монарх должен трепетно относиться к водворению божественного закона в жизни, а уж потом заботиться о создании твердых законов. Князь писал: «Плачевное состояние, о коем токмо должно просить бога, чтоб лутчим царствованием сие зло истреблено было. А до сего дойти инако не можно, как тогда, когда мы будем иметь государя, искренно привязанного к закону божию, строгого наблюдателя правосудия, начавших с себя, умеренного в пышности царского престола, награждающего добродетель и ненавидящего пороки, показующего пример трудолюбия и снисхождения на советы умных людей, тверда в предприятиях но без упрямства, мягкосердна и постоянна в дружбе, показующего пример своим домашним согласием со своей супругой и гонящего любострастия — щедра без расточимости для своих поданных и искавшего награждать добродетели, качествы и заслугие без всякого пристрастия, умеющего разделить труды, что принадлежит каким учрежденным правительствам, и что государю на себя взять, и наконец, могущего иметь довольно великодушия и любви к отечеству, чтобы составить и предать основательные права государству, и довольна твержа, чтобы их исполнять».

Среди течений отечественного консерватизма можно выделить следующие школы, которые действовали в разное время и имели различные политико-правовые программы развития российского государства:

I. Консервативная партия (или, говоря языком А. И. Минакова, «русская партия»), которая сложилась в первой четверти XIX в. и была представлена именами Н. М. Карамзина, А. С. Шишкова, Г. В. Ростопчина, княгини Екатерины Павловны и др. Благодаря «русской партии» удалось предотвратить европеизацию России, ограничение царской власти по проектам М. М. Сперанского, усилить патриотические начала в условиях борьбы с наполеоновской Францией. Значительную роль в противодействии либеральным начинаниям царя и М. М. Сперанского сыграл Н. М. Карамзин.

В меньшей степени широкому кругу исследователей истории русской мысли известен Н. М. Карамзин в качестве консервативного мыслителя. В годы занятия русской историей Н. М. Карамзин постепенно обращается от западного либерализма к консервативной традиции. Начало XIX в. и нового правления было ознаменовано либеральными проектами Александра I, которые разрабатывались М. М. Сперанским⁹⁷. Идеи перехода к конституционной монархии грозили разрушением эволюционного хода развития русского государственного строя, стоявшего на непоколебимом основании — самодержавии. Н. М. Карамзин, изучая русскую историю, пришел к выводу, что исключительно самодержавие может обеспечить сохранение российской культуры, веры и государственной независимости. Конечно, проекты преобразования государственного строя М. М. Сперанского не были нацелены на радикальное изменение существующей формы правления. По сути дела, государственно-правовые проекты М. М. Сперанского предполагали сохранение самодержавие в сочетании с мягкими преобразованиями государственного аппарата и правового положения российских подданных. Взгляды самого М. М. Сперанского были вполне консервативными, умеренными и могут быть охарактеризованы как осторожное реформаторство. Сам автор проектов государственных преобразований неоднократно подчеркивал: предлагаемые органы государственной власти ни в коей мере не повлияют на неприкосновенность самодержавной власти⁹⁸. Более того, император Александр I, судя по имеющимся свидетельствам, не ставил вопроса об изменении формы правления, а хотел придать самодержавию черты конституционного, просвещенного правления с опорой на закон. Тем не менее, даже такие осторожные реформы были восприняты консерваторами болезненно в смысле радикальной смены формы правления⁹⁹.

В 1811 г. Н. М. Сперанский подает записку императору Александру I «О древней и новой России», в которой упреждает новаторские идеи М. М. Сперанского, не боясь царского гнева. Что удивительно, записка Н. М. Карамзина привела к повороту в политике Александра I от либерализма к традиционализму. М. М. Сперанский на 9 лет был отправлен в ссылку в Пермь, а Н. М. Карамзин был приближен к императору. Александр I хотел назначить его министром просвещения, но, вероятно, в силу независимости и правдолюбия Карамзина, должность была отдана А. С. Шишкову. Очевидно, что консервативные идеалы Н. М. Карамзина во вторую половину царствования Александра I стали непосредственной основой государственной политики Российской империи, а главное, удержали царя от реформы государственного строя России. Попытки принятия конституции были развенчаны Н. М. Карамзиным как опасные для стабильности и порядка общественной жизни. Именно благодаря Н. М. Карамзину и внешним обстоятельствам — войной с Францией, Россия осталась монархической державой в начале XIX в.

На основе исторических фактов Н. М. Карамзин пытался доказать императору, что самодержавие — спасительный якорь России, средство ее безопасности и процветания. Россия неизбежно, чтобы быть самостоятельным государством, должна быть самодержавной по форме правления. При этом царь не может решать вопрос о форме правления в России. Будучи безграничным в полномочиях властителем, он все-таки не имеет нравственного права ограничить свою власть. Н. М. Карамзин пишет: «Самодержавие основало и воскресило Россию: с переменой государственного устава она гибла и должна погибнуть, составленная из частей столь многих и разных, из коих всякая имеет свои особенные гражданские пользы. Что, кроме единовластия неограниченного, может в сей махине производить единство действия? Если бы Александр, вдохновенный великодушною ненавистью к злоупотреблениям самодержавия, взял перо для предписания себе иных законов, кроме божиих и совести, то истинный добродетельный гражданин российский дерзнул бы остановить его руку и сказать: «Государь! Ты преступаешь границы своей власти: наученная долговременными бедствиями, Россия пред святым алтарем вручила самодержавие твоему предку и требовала, да управляет ею верховно, нераздельно. Сей завет есть основание твоей власти: можешь все, но не можешь законно ограничить ее!»¹⁰⁰.

Н. М. Карамзин выработал своего рода закон политической жизни в России. Слабость верховной власти, ограничение самодержавие ведут к потере независимости, угрозе завоевания, произволу олигархии и аристократии, падению культуры и нравов. Татарское иго, Смутное Время, правление самозванцев и аристократии (семибоярщина), попытки ограничения власти при Екатерине I, Анне Иоанновне, Екатерине II приводили к политическому кризису, угрозе распада государства, сползанием в анархию. И только восстановление самодержавия обеспечивало внутренний порядок, мир и стабильность. В записке «О Древней и Новой России» он отмечает: «Россия основалась победами и единоначалием, гибла от разновластия, а спаслась мудрым самодержавием»¹⁰¹. По словам Н. М. Карамзина «самодержавие — есть палладиум России: целость его необходима для счастия».

В русской монархии Н. М. Карамзин подмечает патриархальные начала: «В России государь есть живой закон: добрых милует, злых казнит, и любовь первых приобретается страхом последних. Не боятся государя — не боятся и закона! В монархе Российском соединяются все власти: наше правление есть отеческое, патриархальное. Отец семейства судит и наказывает без протокола: так и монарх в иных случаях должен необходимо действовать по единой совести»¹⁰². Здесь Карамзин показывает, что управление в России должно строиться не на одних формальных установлениях, а на законах человеческой совести, неформализованных социальных регуляторах.

Н. М. Карамзин одним из первых в истории русской мысли заложил основы рациональной доктрины охранительства. Резко критикуя реформы Александра I, он считал, что государственное управление должно быть органическим, естественным, охранительным. Царь должен быть не новатором, а охранителем старинных порядков в обществе — в вере, культуре, государственном механизме. Новаторство ведет к нарушению постепенности в эволюции общественной жизни. Причем Карамзин не говорил о возврате к старой России или консервации отживающих традиций, а имел в виду необходимость сохранения ценных и проверенных историей общественных и государственных институтов России. Охранительные взгляды Н. М. Карамзина выражены в следующих словах: «Зло, к которому мы привыкли, для нас чувствительно менее нового, а новому добру как-то не верится. Перемены сделанные не ручаются за пользу будущих: ожидают их более со страхом, нежели с надеждою, ибо к древним зданиям прикасаться опасно. Россия же существует около 1000 лет — и не в образе дикой орды, но в виде государства великого, а нам все твердят о новых образованиях, о новых уставах, как будто мы недавно вышли из темных лесов американских! Требуем более мудрости хранительной, нежели творческой… Оставив прежние формы, но двигая, так сказать, оные постоянным духом ревности к общему добру, он скорее мог бы достигнуть сей цели и затруднил бы для наследников отступление от законного порядка. Гораздо легче отменить новое, нежели старое; гораздо легче придать важности сенату, нежели дать возможность нынешнему Совету в глазах будущего преемника Александрова; новости идут к новостям и благоприятствуют необузданности произвола»¹⁰³.

В этом отношении принимая необходимость ряда реформ Петра I, Н. М. Карамзин все-таки видел в политике первого русского императора отрицание российских традиций, насилие над душевным складом русского народа. По мысли Карамзина, такая политика влекла за собой при всех внешних успехах в экономики, просвещении, постепенную нравственную деградацию России. В «Записке о Древней и Новой России» он писал: «Петр не хотел вникнуть в истину, что дух народный составляет нравственное могущество государство, подобное физическому, нужное для твердости. Сей дух и вера спасли Россию во время самозванства: но есть не что иное, как привязанность к нашему особенному, не что иное, как уважение к своему народному достоинству… Два государства могут стоять на одной степени гражданского просвещения, имея нравы различные. Государство может заимствовать от другого полезные сведения, не следуя ему в обычаях. Пусть сии обычаи естественно изменяются, но предписывать им уставы есть насилие, беззаконное и для монарха самодержавного. Народ в первоначальном завете с венценосцами сказал им: «Блюдите нашу безопасность вне и внутри, наказывайте злодеев, жертвуйте частию для спасения целого», — но не сказал: «Противоборствуйте нашим невинным склонностям и вкусам в домашней жизни». В сем отношении государь по справедливости может действовать только примером, а не указом»¹⁰⁴.

По мнению Н. М. Карамзина иные формы правления в России не могут прижиться и приведут к разрушению государства. Аристократия и олигархия выльются в сепаратизм и феодальные войны. Народоправство с помощью вечевых форм самоуправления недопустимо в условиях постоянной внешней агрессии и полиэтнического состава Российской империи. Самодержавие — единственный гарант безопасности и стабильности России. Н. М. Карамзин отмечал: «История наша представляет доказательство двух истин: 1) для твердого самодержавия необходимо государственное могущество; 2) рабство политическое несовместимо с гражданскою вольностию»¹⁰⁵.

Русская история доказала жизнеспособность самодержавия, выдержавшего войны, социальные конфликты, голод, стихийные бедствия. Сам русский народ своей психологией свыкся с самодержавной формой правления. Любая попытка ограничения царской власти обернется социальной катастрофой и распадом государства. Власть в России может единоличной, патриархальной и юридически неограниченной.

В трудах Н. М. Карамазина прозвучали все традиционные черты самодержавного правления:

— единоличность;

— юридическая неограниченность власти в сочетании с ограниченностью ее совестью и ответственностью монарха перед Богом;

— патриархальность отношений между царем и народом;

— самодержавие — средство консолидации, примирения разрозненных частей государства, социальных и национальных интересов;

— самодержавие — есть средство охранения русского православия, культуры и независимости от внешних врагов и внутренних угроз.

По вопросу о соотношении церковной и государственной властей Н. М. Карамзин стоял на традиционной позиции о необходимости симфонии властей. Причем в петровских реформах, превративших церковь в институт государства, он видел отступление от идеала симфонии. Он верно заметил, что в России никогда власть церковной иерархии не претендовала на светское могущество и доминирование. Церковь и государство находили возможности для совместной, гармоничной работы по укреплению духовных основ общества. Н. М. Карамзин указывает: «наше духовенство никогда не противоборствовало мирской власти, ни княжеской, ни царской: служило ей полезным орудием в делах государственных и совестию в ее случайных уклонениях от добродетели. Первосвятители имели у нас одно право: вещать истину государям, не действовать, не мятежничать, — право благословленное не только для народа, но и для монарха, коего счастие состоит в справедливости… с ослаблением веры государь лишается способа владеть сердцами народа в случаях чрезвычайных, где нужно все забыть, все оставить для отечества и где пастырь душ может обещать в награду один венец мученический. Власть духовная должна иметь особенный круг действия вне гражданской власти, но действовать в тесном союзе с нею. Говорю о законе, о праве. Умный монарх в делах государственной пользы всегда найдет способ согласить волю митрополита с волей верховной; но лучше, если сие согласие имеет вид свободы и внутреннего убеждения, а не всеподданической покорности»¹⁰⁶.

Н. М. Карамзин резко критиковал мероприятия Александра I:

— фискальный характер налоговой политики, ограничивающий развитие хозяйства;

— безответственность министров;

— ошибки во внешней политике, когда можно было предотвратить войну с Наполеоном еще на этапе переговоров;

— бюрократизация деятельности государственного аппарата;

— превращение сената в судебный орган вместо формы правления мудрых и преданных отечеству дворян.

По поводу бюрократизации России он отмечал: «Главная ошибка законодателей сего царствования состоит в излишнем уважении форм государственной деятельности: от того — изобретение разных министерств, учреждение Совета и прочее… Последуем иному правилу и скажем, что не формы, а люди важны… Итак, первое наше доброе пожелание есть, да способствует Бог Александру в счастливом избрании людей!»¹⁰⁷.

В государственном управлении Карамзин считал безнравственным и тлетворным движения по службе по мотивам получения богатства и обеспечения праздности: «1) за деньги не делается ничего великого; 2) изобилие располагает человека к праздной неге, противной всему великому»¹⁰⁸. Служение отечеству может быть основана на идее чести, гарантирующей самоотверженность и искренность служения.

На взгляд Н. М. Карамзина, для охранения России нужно царю обязательно следовать ряду принципов:

— идее ранга и предоставления исключительно дворянам права государственной службы;

— обеспечение независимости духовенства и его веса в государственных делах вплоть до восстановления патриаршества;

— образование духовенства;

— идее консервативного правления — следования традициям и обычаям России;

— искоренение бюрократии и забота о людях, а не формах, процедурах, регламентах.

II. В первой половине XIX в. в контексте консервативного курса Николая I в связи с необходимостью противодействия революционным течениям (в том числе декабристам) и последствиям либеральных начинаний Александра I усилиями С. С. Уварова, М. П. Погодина, С. П. Шевырева формируется государственная идеология «официальной народности», которая воплощалась в известной триаде «Самодержавие. Православие. Народность»¹⁰⁹. Суть «официальной народности» может быть сведена к защите самодержавной монархии как политической основе российской цивилизации, сохранению православной веры как духовной основы России и сбережению и развитию русских национальных традиций. Сам С. С. Уваров в 1843 г. в докладе царю писал: «Посреди быстрого падения религиозных и гражданских учреждений в Европе, при повсеместном распространении разрушительных понятий, ввиду печальных явлений, окружавших нас со всех сторон, надлежало укрепить отечество на твердых основаниях, на коих зиждется благоденствие, сила и жизнь народная; найти начала, составляющие отличительный характер России и ей исключительно принадлежащие, собрать в одно целое священные останки ее народности и на них укрепить якорь нашего спасения. К счастью, Россия сохранила теплую веру в спасительные начала, без коих она не может благоденствовать, усиливаться, жить. Искренно и глубоко привязанный к церкви отцов своих, русский искони взирал на нее, как на залог счастия общественного и семейственного. Без любви к вере предков народ, как и частный человек, должен погибнуть. Русский, преданный отечеству, столь же мало согласится на утрату одного из догматов православия, сколь и на похищение одного перла из венца Мономахова. Самодержавие составляет главное условие политического существования России. Русский колосс упирается на нем, как на краеугольном камне своего величия… Спасительное убеждение, если Россия живет и охраняется духом самодержавия сильного, человеколюбивого, просвещенного, должно проникать народное воспитание и с ним развиваться. Наряду с сими двумя национальными началами, находится и третье, не менее важное, не менее сильное: народность. Вопрос о народности не имеет того единства, как предыдущие; но тот и другой проистекают из одного источника и связуются на каждой странице Русского царства. Относительно к народности все затруднение заключалось в соглашении древних и новых понятий; но народность не заставляет идти назад или останавливаться; она не требует неподвижности в идеях. Государственный состав, подобно человеческому телу, переменяет наружный вид свой по мере возраста: черты изменяются с летами, но физиономия изменяться не должна. Неуместно было бы противиться этому периодическому ходу вещей; довольно, если мы сохраним неприкосновенным святилище наших народных понятий, если примем их за основную мысль правительства, особенно в отношении к отечественному воспитанию. Вот те главные начала, которые надлежало включить в систему общественного образования, чтобы она соединяла все выгоды нашего времени с преданиями прошедшего и надеждами будущего, чтобы народное воспитание соответствовало нашему порядку вещей и было бы не чуждо европейского духа. Догматами русской политической религии должны быть самодержавие и крепостное право»¹¹⁰.

В государственно-правовом плане данная концепция была необходима для обоснования исторической необходимости и незыблемости неограниченной царской власти и недопустимости переноса в Россию чуждых ее национальной истории институтов Европы: конституции, парламента, разделения властей и т. п.¹¹¹ Идея «официальной народности», ставшая частью государственной идеологии и политики правительства Николая I (например, в сфере просвещения и кодификации законодательства целенаправленно делался упор на учет российских традиций) обеспечила стабилизацию общественно-политической ситуации и укрепление авторитета и силы верховной власти. При этом серьезное значение в стабилизации придавалось закону, опирающемуся на отечественные традиции.

Концепция «официальной народности» во многом была обязана своим рождением наряду с восстанием декабристов отрицательным отношением Николая I к философии, мировоззрению просветителей. В философии император видел опасное учение, которые ведет к критическому, а потому и нигилистическому отношению к существующим политико-правовым порядкам, становится опорой для восстаний и революций. Поэтому, в первую очередь данная триада была предназначена для исправления системы просвещения и образования, противодействия опасным идеологическим течениям Западной Европы. Именно в данном контексте становится понятным исключение преподавания естественного права из курса юриспруденции, сокращение доли гуманитарных дисциплин в университетском образовании. Но, при этом царская власть покровительствовала техническому, медицинскому образованию и ориентации образования на собственные национальные традиции.

В целом справедливо большинство исследователей главной опорой государственной идеологии в триаде «Православие. Самодержавие. Народность» усматривает самодержавие. Православие оценивалось как вера, которая делает верующих смиренными перед царской властью, обосновывает священные, мистические основания монархии. Тем самым православие превращает самодержавие в незыблемое установление жизни, которое должно восприниматься как должное и неизбежное. Очень точно Р. Г. Эймонтова отмечала роль церкви в рамках «официальной народности»: «Церковь учила смирению, покорности воле Божьей и установленным свыше властям, самоотверженности, отказу от себялюбия и эгоистических порывов. Важно было сохранить и укрепить авторитет церкви в народе. Очевидна антипросветительская направленность уваровской доктрины. Религиозный индифферентизм и скептицизм, проникавший в образованную часть русского общества по мере распространения в ней идей просветительной философии, грозил подточить самодержавие, разрушив в глазах населения ореол его святости и божественного происхождения, низводя помазанника Божия к уровню обычного человека. Возвеличивание просветителями человеческого разума предполагало право людей самим устраивать свою судьбу и заменять «неразумные» государственные порядки «разумными», что открывало дорогу политическому вольномыслию и безудержному прожектерству. В этих условиях усиление влияния православия в массе населения и особенно в молодом поколении приобретало важнейшее значение с точки зрения укрепления существующего строя»¹¹².

Аналогично, народность, которая вообще была самым туманным и слабым местом теории «официальной народности» рассматривалась не только как понимание особого пути исторического развития России. В народность включалось в качестве особой русской исторической традиции самодержавие. Самодержавие для официальных идеологов вырастала из русской истории, было традиционной формой правления для русского самосознания. Поэтому не случайно, что самодержавие понималась в «официальной народности» в духе Н. М. Карамзина как исторически неизбежный «палладиум» России, который собирал русские земли, обеспечивал защиту от внешнего врага и внутренней смуты, был основанием развития образования, науки и культуры. С. П. Шевырев писал: «У нас только царь и народ составляют одно неразрывное целое, не терпящее никакой между ними преград. Эта связь утверждена на взаимном чувстве любви, веры и на бесконечной преданности народа Царю своему»¹¹³.

Другой частью идеи народности стало естественное стремление к более глубокому изучению русской истории и более активному приобщению общества и в особенности молодого поколения к познанию своеобразия русской истории. Причем при негативном отношении к философии на ее место должна была встать история. В целом в период царствования Николая I заметным стала возрождение русских традиций: строительство Храма Христа Спасителя в Москве, появление нового гимна Российской империи, появление монументальных памятников и т. п. В сфере права постулат «народности» выражался в критике европейской правовой культуры и попытках укоренения права в русской национальной почве, поиске российских правовых традиций. С. П. Шевырев давал своего рода установку для всех мыслителей, в том числе юристов: «Сознание нашей народности и уверенность в том, что всякое образование может у нас тогда только пустить прочный корень, когда усвоится нашим народным чувством и скажется народной мыслью и словом».

С подозрением идеологи «официальной народности» относились к идее общеславянского единства. Во многом причина крылась в разоблачении на Украине Кирилло-Мефодиевского общества, которое мечтало об общей славянской республике. Царская власть и сам С. С. Уваров стали исходить из того, что народность должна пониматься как русская исключительность, а не как некая общая со славянскими народами культурная традиция. Вместе с тем неофициальные сторонники традиционных начал М. П. Погодин и С. П. Шевырев симпатизировали панславизму и ожидали от правительства решительных шагов по защите братьев-славян.

Нет никаких сомнений, что теория «официальной народности» сыграла позитивную роль в деле стабилизации общественно-политической ситуации после декабристского восстания, развитии национальных традиций, укреплении веры и церкви и конечно сохранению самодержавной системы управления страной. Р. Г. Эймонтова так отмечает роль церкви в обеспечении консервативного курса правительства: «Церковь играла большую роль в жизни страны. В ее задачи входило прежде всего нравственное воздействие на современников. В то же время правительство стремилось — и небезуспешно — использовать ее и как политический инструмент, консервативный по своей сути и призванный содействовать стабилизации положения в стране. В годы революционных бурь в соседних странах Западной Европы это было особенно важно. И церковь не осталась безучастной. Уча со смирением и кротостью встречать любые невзгоды, повиноваться законным властям, она тем самым предотвращала или смягчала возможные социальные взрывы, содействуя успокоению душ»¹¹⁴.

III. Своеобразным течением русской консервативной мысли стало славянофильство, которое в середине XIX в. было самым авторитетным консервативным течением русской социально-политической мысли. Славянофилы А. С. Хомяков, И. В. Киреевский, братья К. и И. Аксаковы, А. И. Кошелев и др. внесли вклад в развитие идеи русской народности, соборности и ее проявления сельской общины, самодержавной монархии. Славянофилы видели перспективы России в опоре на собственные традиции, а идеал усматривали в Московской, допетровской Руси, когда царь и народ на основе мистического доверия, царя и земля правили совместно через Земский Собор. Славянофилы оказали непосредственное влияние на проект отмены крепостного права, а также славянскую ориентацию русской внешней политики как средства защиты православия и братских народов Восточной Европы.

Русским государственным идеалом славянофилов была самодержавная монархия, которая не имеет ничего общего ни с абсолютизмом, ни империей, ни тем более республиканскими порядками. Самодержавие — это нравственный, духовный подвиг верховного, наследственного православного царя во имя блага народа, его духовной свободы, быта, и недопущения зла в общественной жизни. Подвижничество царя дает ему необъятную любовь и доверие народа, сближает его с представителями духовенства. При самодержавии народ имеет свободу, самоуправление в вопросах земского дела. Когда необходимо, царь советуется с народом при помощи созыва Земского Собора¹¹⁵.

Славянофильские идеи в конце XIX — начале XX в. развивались в концепции культурно-исторических типов и общеславянской государственности Н. Я. Данилевским, эстетической концепции государства (византизм, идея цветущей сложности, жесткой сословной иерархии) К. Н. Леонтьева, проектах переустройства России С. Ф. Шарапова и др.

Близким к славянофильству было почвенничество Ф. М. Достоевского, Н. Н. Страхова и А. А. Григорьева, который видели необходимость обращения интеллигенции к русской национальной почве — традициям русского народа, которые сохранились в среде простого народа.

Для почвенников государство и право признаются служебными, вынужденными средствами борьбы с проявлениями зла и агрессией со стороны внешних врагов. Идеалом общественного и государственно-правового развития является превращение принудительно организованного общества в свободную, соборную общину верующих — церковь. Идеалом земного государства по мысли почвенников является самодержавие, основанное на патриархальных, органических отношениях народа с царем и предполагающее широкую автономию местного самоуправления. Они отдавали первенство религиозно-нравственным регуляторам поведения, подчеркивая слабость и ограниченность закона в жизни общества. Поступок человек определяется его совестью, верой, а не требованиями закона, которые рассчитаны лишь на тех порочных людей, которые не совершают зла из-за страха перед наказанием. Почвенники по сути дела сформулировали закон, согласно которому потеря религиозных основ человеком приводит к его нравственному беззаконию, возрастанию юридических начал, но не обеспечивающих как прежде совестливого поведения людей. Выступая за сохранение и возрождение традиционных христианских основ жизни, почвенники указывали на слабость законов в удержании преступников от зла и его перевоспитании. По их мнению, необходимо постепенно вопросы осуждения за зло, исправления преступника передавать в руки соборной церкви — самой общины верующих, что позволит преступнику почувствовать муки совести, раскаяться и снова войти за свои добрые дела в церковь, получив благодать Бога. Наконец, почвенники предлагали альтернативы формализованному государственному правосудию — суд общины, суд совести, Божий суд, способные нравственно перевоспитать оступившегося человека и предотвратить новые проявления греха, зла и преступлении¹¹⁶.

IV. Другим и весьма эффективным с точки зрения национальных интересов движением русского консерватизма было охранительство последней трети XIX в. В конце царствования Александра II, несмотря на крестьянскую, земскую и судебную реформы, нигилистические и революционные течения переходят к политическому терроризму. В качестве виновника народных бед и объекта терроризма избирается русский царь. Серия неудачных покушений на царя приводит к созданию Верховной Распорядительной Комиссии во главе с Лорис-Меликовым, которая получает широкие полномочия для борьбы с опасными революционными силами. Однако, 1 марта 1881 г. одно из покушений на царя приводит к трагическому исходу — царь погибает от рук революционера-народовольца.

В результате, наследник престола Александр III ввиду угрозы для самодержавия переходит от либеральных мер своего отца к режиму охранительства — ограждению монархии и безопасности общества от крамолы и революционных сил. В первых юридических актах императора Александра III «Манифесте о незыблемости самодержавия» от 29 марта 1881 г. и «Положении о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия» от 14 августа 1881 г. впервые официально была выражена сущность охранительной идеологии — защита государственных и общественных устоев Российской Империи¹¹⁷. С данными положением можно непосредственно связать историю официального употребления термина охранительная доктрина в российской политико-правовой жизни. В «Манифесте о незыблемости самодержавия» император Александр III так определил охранительное направление российской государственной политики: «Но посреди великой нашей скорби Глас Божий повелевает Нам стать бодро на дело правления в уповании на Божественный промысел, с верою в силу и истину Самодержавной Власти, которую мы призываем утверждать и охранять для блага народного от всяких на нее поползновений»¹¹⁸.

Не последнюю роль в формировании и осуществлении охранительной политики Александра III сыграли обер-прокурор Священного Синода К. П. Победоносцев, редактор журнала «Московские Ведомости» М. Н. Катков и редактор журнала «Гражданин» князь В. П. Мещерский, министр просвещения и министр внутренних дел граф А. Д. Толстой. Проект вышеуказанного Манифеста «О незыблемости» самодержавия был подготовлен под идейным влиянием К. П. Победоносцева и М. Н. Каткова, а обер-прокурор составлял его окончательный текст. В современных публикациях переписки обер-прокурора с царем приводится письмо Александру III с текстом проекта манифеста «О незыблемости самодержавия», который и был утвержден монархом¹¹⁹. По сути дела, К. П. Победоносцев стал проводником консервативной правовой идеологии в качестве действующего источника права. Охранительная идеология стала компонентом правовой системы, получила официальное закрепление и реализацию в юридической практике. Царь в большинстве случаев одобрял проекты, исходившие от консерваторов-державников.

Вместе с тем сам император Александр III в силу своего воспитания, убеждений, в формировании которых не последнюю роль сыграл К. П. Победоносцев, отличался консервативными убеждениями. Весьма симпатизировал царь взглядам славянофилов, особенно И. С. Аксакова. По существу он не был и противником идеи созыва Земского Собора, однако, чрезвычайность ситуации и консерватизм Александра III не позволили этим проектам стать реальностью. О роли охранительных убеждений царя А. Н. Боханов писал так: «Личность сильного самодержавного монарха, его консервативные убеждения играли стабилизирующую роль на конкретном хронологическом отрезке, на излете XIX века»¹²⁰.

Наиболее весомую роль сыграл К. П. Победоносцев в вопросе учреждения в России Земского Собора с выборными от земств, на создании которого настаивали Лорис-Меликов, Абаза, а ранее Валуев. В день покушения на Александра II, царь намеревался подписать акт о создании такого представительного органа. Александр III же медлил, но речь и аргументы обер-прокурора на совещании по поводу созыва представительного органа привели к тому, что царь отклонил введение представительного учреждения, хотя и по славянофильскому варианту. По сути дела в высшей политической элите столкнулись два крыла консервативной идеологии — государственники (державники) и консерваторы, черпавшие часть своих взглядов в идейном наследии славянофилов и желавшие появления органа общения между царем и народом. В этой борьбе первенство приобрели сторонники упрочения и сохранения самодержавия в неприкосновенности. Проект создания Земского Собора, предполагавший ограничение царских полномочий, угрожал существованию монархии и постепенной гибелью государственности.

На совещании с царем столкнулись либеральные и охранительные начала. Император Александр III избрал путь охранения государственности, что вполне объяснимо исходя из назревшей опасности для престола. Чашу весов в пользу непоколебимости самодержавия и лживости, опасности парламента в России склонил в своей речи К. П. Победоносцев. Главным доводом К. П. Победоносцева была апелляция к необходимости упрочения самодержавия в условиях возможной анархии и революционных потрясений. Либеральные начинания в таких условиях могли быть чреваты сползанием России в хаос парламентской борьбы, а позднее и в революционное свержение монархии. Так, в одном из писем самодержцу К. П. Победоносцев подчеркивал: «Самое первое, что теперь нужно России — спокойствие и бодрость духа царя, иначе невозможны ясное сознание и понимание настоящего положения и твердость и энергия действий. Государь должен иметь полную уверенность в том, что священная жизнь его самого и семьи его может быть, и всегда будет охранена от всех адских покушений потаенных злодеев»¹²¹.

Несмотря на различные оценки, зачастую критические, по адресу охранительства, все-таки ради объективности следует признать, что идеология и практика охранительства как теория и тактика консервативной стабилизации сыграла положительную роль в сохранении порядка и преемственном развитии России. Уступки несвоевременным проектам созыва Земского Собора в условиях угрозы для самой власти и общества со стороны террористических организаций могли повлечь лишь новый виток в развитии революционного движения и падении власти. При этом как справедливо отмечают историки, большинство подданных Российской империи не сочувствовали революционным идеям и либерализму и поддерживали самодержавный строй.

Так же многие другие акты и решения правительством принимались под влиянием консервативных мыслителей — земская реформа с учреждением земских начальников, университетская реформа, изменение судебной системы и др. Кроме того, режим охраны государства и общества, обусловленный угрозами со стороны революционеров, привел к практически полному пресечению террористической деятельности, а все виновники покушения на царя были задержаны и преданы суду¹²².

Зачастую до сих пор в исторических работах невысокого научного уровня период царствования Александра III характеризуется в качестве реакционного и застойного — время мракобесов. Однако, нужно во внимание принимать объективные факты. Во-первых, Россия в этот период отдохнула от войн, за что царь получил имя «Миротворца». Во-вторых, в обществе был гарантирован правопорядок и стабильность. В-третьих, за счет протекционистских мер, экономика России стала эффективно развиваться. ВВП вырос в два раза, в Россию хлынули иностранные инвестиции, вскоре в обращении появился золотой рубль — показатель высокой стабильности и привлекательности русской валюты. В-четвертых, правительство создает первые акты по охране интересов рабочего класса, улучшает положение крестьян и дворян введением специальных кредитных банков. Не случайно, что для консерваторов того времени Александр III стал идеалом русского царя — царя национального, оберегающего старину, традиции, русские святыни, народ, но без возврата в прошлое, а путем эволюции с опорой на русские традиции. Примечательно, что Александр III первый царь, который после долгого перерыва стал носить бороду, как его далекие предки и славянофилы¹²³.

По поводу ошибочного взгляда на реакцию и консерватизм М. Н. Катков в одной из своих статей отмечал: «У нас теперь в большом ходу слово реакция. Этим словом перекидываются как самым ругательным. Им запугивают наш слабоумный либерализм. Но скажите, ради Бога, не есть ли отсутствие реакции первый признак мертвого тела? Жизненный процесс не есть ли непрерывная реакция, тем более сильная, чем сильнее организм?»¹²⁴.

Охранительным концепциям К. П. Победоносцева и В. П. Мещерского в литературе последнего времени было уделено внимание в работах Е. В. Тимошиной и А. С. Карцова. Менее всего повезло М. Н. Каткову, на взглядах которого мы решили остановиться.

Однако, перед тем как перейти к Каткову, хотелось бы сформулировать ряд общих особенностей охранительной политико-правовой идеологии данного периода русской истории, во многом опирающейся на интеллектуальную традицию русского консерватизма VII–XIX вв.

1. Идеал человеческой жизни был связан с поиском соборного устройства земной жизни оценка фетишизации государственно-правового начала в качестве ложного и опасного для души человека. По этому поводу К. П. Победоносцев отмечал: «Французская революция поставила себе целью обновить общество; но обновить его можно только применением к гражданскому обществу христианских начал»¹²⁵.

2. Опора власти и права на духовные основы, без которых они вырождаются в насилие и репрессии. В «Московском Сборнике» обер-прокурор записал: «Как бы ни была громадна власть государственная, она утверждается не на ином чем, как на единстве духовного самосознания между народом и правительством, на вере народной: власть подкапывается с той минуты, как начинается раздвоение этого, на вере основанного сознания. Народ, в единении с государством, много может понести тягостей, много может уступить и отдать государственной власти. Одного только государственная власть не вправе требовать, одного не отдадут — того, в чем каждая верующая душа в отдельности и все вместе полагают основание духовного бытия своего и связывает себя с вечностью»¹²⁶.

3. Концепция симфонии государственной и духовной властей с установлением православия в качестве государственной религии. В статье государство и церковь К. П. Победоносцев указывает: «Самая древняя и самая известная система отношений между Церковью и государством есть система установленной или государственной церкви. Государство признает одно вероисповедание из числа всех истинным вероисповеданием и одну церковь исключительно поддерживает и покровительствует к предосуждению всех остальных церквей и вероисповеданий»¹²⁷.

4. Оценка власти в качестве жертвы, бремени, которое на себя берет русский царь. В статье «Власть и начальство» К. П. Победоносцев так характеризует природу власти: «Великое и страшное дело — власть, потому что это дело — священное. Слово священный в первоначальном смысле значит: отделенный, на службу Богу обреченный. Итак, власть — не для себя существует, но ради Бога, и есть служение, на которое обречен человек. Отсюда безграничная и страшная сила власти, и безграничная, страшная тягость ее… Дело власти — есть дело непрерывного служения, а потому в сущности, — дело самопожертвования»¹²⁸.

5. Восприятие самодержавия в качестве краеугольного камня русской культуры, величайшей русской святыни, которая должна быть сохранена в неприкосновенности и не подвержена ограничению законом или парламентом.

6. Религиозно-нравственное понимание права как воплощения божественного закона, живущего в человеческом сердце и совести. В статье «Закон» обер-прокурор Священного Синода так определял существо закона: «Закон — с одной стороны правило, с другой стороны — заповедь, и на этом понятии о заповеди утверждается нравственное сознание о законе. Основным типом закона остается десятисловие: «чти отца твоего… не убий… не укради… не завидуй». Независимо от того, что зовется на новом языке санкцией, независимо от кары за нарушение, заповедь имеет ту силу, что она будит совесть в человеке, полагая свыше властное разделение между светом и тьмой, между правдою и неправдою. И вот где, — а не в материальной каре за нарушение, — основная, непререкаемая санкция закона — в том, что нарушение заповеди немедленно обличается в душе у нарушителя — его совестью. От кары материально можно избегнуть, карая материальная может пасти иногда, без меры, или свыше меры, на невинного, по несовершенству человеческого правосудия, — а от этой внутренней кары никто не избавлен»¹²⁹.

7. Идея органического развития права как воплощения народного духа и провидения.

8. Идея примата национальных традиций, правового обычая по отношению к формальному закону.

9. Критика демократии, парламентаризма и свободы печати как мифов, служащих прикрытию власти денег и олигархов и самообману общества. По поводу парламента К. П. Победоносцев отмечал: «парламент есть учреждение, служащее для удовлетворения личного честолюбия и тщеславия и личных интересов представителей»¹³⁰.

М. Н. Катков в отличие от К. П. Победоносцева, В. П. Мещерского и А. Д. Толстого не состоял на государственной службе, но благодаря своему печатному органу «Московские ведомости» оказывал идеологическое влияние на царскую политику. Известно, что император Александр III был читателем журнала М. Н. Каткова и нередко прислушивался к его мнению. Так, университетская реформа, проведенная А. Д. Толстым и нацеленная на создание классического гуманитарного образования, вдохновлялась редактором «Московских ведомостей». М. Н. Каткова отличала широта кругозора, в своей газете он касался практически всех государственных и общественных вопросов: от сущности самодержавия до охраны лесов и цензуры и печати.

Свою мировоззренческую позицию М. Н. Катков не связывал ни с либерализмом, ни с консерватизмом, полагая, что эти учения тесно переплетены и само общественное развитие — есть борьба прогресса и старины, реформ и реакции. Вместе с тем, в его трудах можно обнаружить симпатии к охранительной идеологии. Так, в одном месте публицист указывает: «Мы никогда не искали чести принадлежать к какой-нибудь из наших партий, мы никогда не соглашались быть органом какого-нибудь кружка. Ни звание прогрессиста, ни звание консерватора не заключало в себе ничего для нас пленительного». А в другом месте Михаил Никифорович прямо себя причисляет к сторонникам эволюционизма в политике, тем, кто выступает за сохранение достигнутых в обществе и государстве устоев: «Все, что в жизни образовалось, все существующее, естественно, должно заботиться о сохранении, и об улучшении своего существования. Людям весьма естественно чувствовать с особенной силой тот интерес, которому они служат, и действовать с особенной энергией в пользу того начала, которое создает и держит их»¹³¹.

В публицистике М. Н. Каткова сформировался своего рода закон целесообразного соотношения консерватизм и прогрессизма, когда охранительство не ведет к защите архаических институтов и позволяет двигаться обществу вперед на основе существующих социальных сил и устоев, а прогрессизм не зовет к аморфным и недостижимым целям за счет революций и радикальных средств. По сути дела — это путь созидания на основе сохранения лучшего, полезного, вечного, необходимого для существования общества и его духовности. Такой вариант развития обходит стороной концепции переустройства на основе ломки и социальных взрывов. Идеал социального развития для М. Н. Каткова, как и для других консерваторов, — это поступательное, органичное развертывание потенциала существующих социальных институтов.

Сущность охранительства М. Н. Катков выразил следующим образом: «В чем состоит назначение истинно охранительного начала? В чем заключается сущность и цель прогресса? Истинно прогрессивное направление должно быть, в сущности, консервативным, если только оно понимает свое назначение и действительно стремится к этой цели. Чем глубже преобразовании, чем решительнее движение, тем крепче оно должно держаться тех начал, на которых оно основано и без которых прогресс обратится в воздушную игру теней. Все, что будет клониться у искоренению какого-либо существенного элемента жизни, должно быть противно прогрессивному направлению. Всякое улучшение должно происходит на основании существующего; этому учит нас природа во всех своих формах и формациях. Тот же закон господствует и в истории: всякое преобразование, всякое усовершенствование может происходить только на основании существующего с сохранением всех его сил, всех его значительных элементов»¹³².

При этом речи и нет в рассуждениях редактора «Московских ведомостей» о том, что охранительство служит застою, неизменности общественных форм жизни. Напротив, М. Н. Катков показывает, что истинное охранительство обеспечивает преемственность не форм, а начал, ценностей народной жизни. Формы могут быть отвергнуты, главное сохранить начала, архетипы, сущностные начала русской жизни — самодержавие, православную веру, народный быт, единство государство, силу русской крестьянской общины и т. п. По словам М. Н. Каткова: «Истинным предметом хранения должны быть не формы, а начала, которые в них живут и дают им смысл. Всякая опасность, которой подвергается какое-либо начало, живущее в обществе, вызывает в чуткой среде проявление охранительных сил. Интерес охранительный состоит не в том, чтобы помешать дальнейшему развитию начала, которое ему дорого, но чтоб обеспечить и оградить его существование. Консерватизм есть живая, великая сила, когда она чувствуется в глубоких корнях жизни, а не в поверхностных явлениях, когда он относится к существованию зиждительных начал человеческой жизни, в не к формам, в которых они являются»¹³³.

Анализ работ М. Н. Каткова еще раз приводит к убеждению, что консерваторы, в отличие и радикальные охранители, были чужды идеям застоя и неподвижности. Суть охранительства для них была не в косности и возвеличивании умирающих форм социальной жизни, а развитии на основе сохранения. Лозунг консерватизма не «долой реформы», а «прогресс базе сохранения, защиты, ограждения». Сам М. Н. Катков не раз подчеркивал диалектику взаимоотношений консерватизма и прогрессизма: «Чуткий, понимающий себя консерватизм не враг прогресса, нововведений и реформ; напротив, он сам вызывает их в интересе своего дела, в интересе хранения, в пользу тех начал, которых существование для него дорого…Его очень естественно, более заботит сохранение этих существенных начал, нежели конечный результат. Истинно-охранительное направление, в сущности, действует заодно с истинно-прогрессивным»¹³⁴.

Политико-правовая концепция М. Н. Каткова была основана на идее духовного единства русского народа и царя. Именно в фигуре самодержца он видел фундамент русского государства, основу независимости Российской Империи и сохранения русского народа и его православной культуры. В связи, с чем все идеи ограничения царской власти, и тем более социалистические учения им отвергались как опасные для русской культуры. В мировоззрении М. Н. Каткова проглядывают черты будущей идеи И. Л. Солоневича и И. А. Ильина о том, что в сфере ментальности русский народ преданным делу монархизма. В статье «Свобода и власть» он напишет: «Единая, безусловно свободная и бесспорная Верховная власть есть великое благо русского народа, завещанное ему предками и добытое их трудом и кровью. Никакое человеческое дело не изъято из ошибок и злоупотреблений, никакие государственные учреждения не могут обеспечить от них. Но прискорбные случайности — дело преходящее, лишь бы основания не колебались, лишь бы самое начало власти оставалось цело и невредимо. С самодержавной властью Русского Государя неразрывно соединено само существование России. Незыблемая и свободная Верховная власть, какая Богом дарована Русскому Государю, всего вернее обеспечивает народное благо и всего лучше может способствовать ему. За то все, что есть в России русского, и здравомыслящего, и честного, все должно стоять на страже этого великого начала. Вот правильное и истинное русское отношение между царем и народом: царь за весь народ, весь народ за царя»¹³⁵.

М. Н. Катков критически относился к выпадам тех сил, которые оценивали самодержавие как деспотическое правление, уничтожающее свободу в обществе. На взгляд публициста, напротив, самодержавие как нельзя лучше обеспечивает свободу подданных. Парламентский же строй ведет к порабощению меньшинства большинством или правлению бессовестных олигархов, обеспечивающих себе поддержку покупкой средств массой информации и пропагандой лжи. Идеолог охранительства замечает: «Государство не находится в антагонизме со свободой, напротив, свобода, возможна только его в ограде, но при условии сильной власти, способной защитить личную свободу людей от всякого насилия и вынуждения»¹³⁶.

По мысли М. Н. Каткова самодержавие — эта та сила, которая стоит над всеми сословными и частными интересами, а потому и служит во благо народа. Царь способен поступиться интересами отдельных классов, партий для обеспечения общего порядка и безопасности. «Только по недоразумению думают, что монархия и самодержавие исключают «народную свободу», — пишет М. Н. Катков, — на самом же деле она обеспечивает ее более, чем всякий шаблонный конституционализм. Только самодержавный царь мог, без всякой революции, одним своим манифестом освободить 20 миллионов рабов, и не только освободить лично, но и наделить их землей. Дело не словах и букве, а в духе, все оживляющем»¹³⁷.

Политико-правовой идеал России М. Н. Каткова основывался на ряде постулатов:

1. Идея органического, эволюционного развития общества.

2. Самодержавие — русская твердыня, сохраняющая и уберегающая русский народ и его духовную культуру.

3. Царь и народ образуют единую мистическую связь, служа друг другу: «Россия сильна именно тем, что народ ее не отделяет себя от своего государя. Не в этом ли единственно заключается то священное значение, которое русский царь имеет для русского народа»¹³⁸.

4. Самодержавие сочетается с народным самоуправлением и личной свободой: «В лице Монарха общество владеет самой сильной центральной властью для подавления всякой крамолы и устранения всех препятствий к народному благу. Оно же, упраздняя всякую другую власть, дает место и самому широкому самоуправлению, какого может требовать благо самого народа, — народа, а не партий»¹³⁹.

5. Идея государственного единства при религиозно-национальном плюрализме и автономии. Очень точно передал М. Н. Катков характерную для России черту всечеловечности в сфере национальной политики: «мы приобрели бессознательную склонность давать не только особое положение инородческим элементам, но и сообщать им преимущества над русской народностью и тем самым развивать в них не только стремление к отдельности, но и чувство гордости своей отдельностью; мы приобрели склонность унижать свою народность. Но естественные условия, в которых находится русская народность, так благоприятны, что все эти искусственные причины, клонящиеся, чтобы обессилить ее, до сих пор не могли значительно повредить ей. Почти нет другого примера, чтобы народность, объемлющая собой почти 60 миллионов людей, представляла такое единство, как народность русская: так велика ее природная сила»¹⁴⁰.

6. Идея первенства обязанностей над их правами, долга, совести над свободой. М. Н. Катков писал: «Говорят, что Россия лишена политической свободы, говорят, что хотя русским подданным и предоставляется законная гражданская свобода, но что они не имеют прав политических. Русские поданные имеют нечто более чем политические права: они имеют политические обязанности. Каждый из русских подданных должен стоять на страже прав Верховной власти и заботиться о пользах государства. Каждый не то, что имеет только права принимать участие в государственной жизни и заботиться о ее пользах, но призывается к тому долгом верноподданного. Вот наша конституция. Она вся, без параграфов, содержится в краткой формуле нашей государственной присяге на верность»¹⁴¹.

Резко негативно отзываясь о русской интеллигенции, или как он ее называл «иностранной интеллигенции, М. Н. Катков в русском народе усматривал целый ряд положительных качеств. Если интеллигенция, осмеивала все национальное, преклонялась перед западноевропейским, бичевала себя и уничижалась, то русский простой народ смог сохранить лучшие свойства русского характера — приверженность старине, богобоязненность, могучая духовность и жертвенность, любовь к традициям и вера в Царя. Примечательно, что для Михаила Никифоровича охранительство, консервативные устремления — одна из черт русского национального самосознания. Так, он полагал, что «ни один народ так крепко не отстаивал своей старины, ни один народ не оказывал такого упорства в хранении своего обычая; ни один народ не содержит в себе такой силы охранительного начала, как русский. Менее всего можно упрекнуть русского человека в излишней уступчивости или в излишней податливости. Об этом свидетельствует история; об этом свидетельствуют миллионы русского люда, подвергавшиеся в продолжение веков всевозможным гонениям и козням»¹⁴².

V. Значительным своеобразием отличается консервативная концепция государства и права Л. А. Тихомирова, который в начале XX в. по признанию многих исследователей стал не просто теоретиком монархизма, но и родоначальником нового «третьего» пути в развитии мысли между консерватизмом и социализмом — консервативной революции. По существу, Л. А. Тихомиров первым обратил внимание на принципиальную совместимость традиционной власти и порядков с реалиями рабочего класса. Он первым теоретически продумал проект «рабочей монархии», которая опирается на рабочий класс и проводит политику социальной защиты рабочих. Позднее эти мысли были подхвачены идеологами европейского консервативной революции в 1920-е гг. —
О. Шпенглером, Ш. Моррасом и др.

С 1890 г. бывший революционер работает в газете «Московские ведомости», а также выпускает ряд книг, посвященных разоблачению социалистических идеалов: «Начала и концы. Либералы и террористы», Социальные миражи современности», «Борьба века». В 1897 г. выходит его книга «Единоличная власть как принцип государственного строения, а в 1905 г. работа «Монархическая государственность», в которых он рассматривает сущность, историческое развитие и достоинства монархического правления.

В начале XX в. Л. А. Тихомиров активно выступает за созыв Церковного собора для обсуждения вопроса о восстановлении патриаршества, а также введение Земского Собора как формы общения царя с народом. Известно, что его работы читал Николай II и они хранились в его библиотеке. Вероятно, в немалой степени созыв Предсоборного присутствия царем был обусловлен влиянием Л. А. Тихомирова. В эти же годы он совместно с К. Н. Леонтьевым обращается к идее народной монархии, в которой должно найтись место и рабочему классу. Видные монархисты предчувствовали грядущую катастрофу и видели выход в том, что царь, минуя бюрократию, восстановит живую связь с народом и заручится поддержкой бунтарского класса — рабочих. Надо сказать, что эта идея (своего рода монархического социализма) стала воплощаться в жизнь русскими царями. Еще при Александре III появились законы, защищающие интересы рабочего класса.

В 1910-х гг. Л. А. Тихомиров постепенно отходит от активно публицистической и политической деятельности, скорее всего ощущая безысходность русской истории и возможные потрясения. В эти годы он пишет свой религиозно-исторический труд «Религиозно-философские основы истории», в котором обосновывает православную трактовку исторического процесса.

По существу монархическое учение Л. А. Тихомирова стало первой теоретической работой в России о самодержавном принципе правления. Вместе с тем, монархические взгляды Льва Александровича отражали многовековые достижения русской мысли. Очевидно, что на учении идеолога монархизма отразилось творчество славянофилов по вопросам о духовной связи царя и народа, земском самоуправлении и возрождении Земских соборов как органов сословно-корпоративного представительства голоса народа перед царем. Несомненно, влияние М. Н. Каткова и К. П. Победоносцева на мировоззрение Л. А. Тихомирова в аспекте оценки монархической власти как палладиума России, без которого она не устоит и рухнет. Вместе с тем, он стал своего рода переходным мостиком к концепциям народной монархии И. Л. Солоневича и И. А. Ильина периода русской эмиграции.

Учитывая то, что Л. А. Тихомиров был монархистом, нельзя забывать о том, что для него как христианского мыслителя превыше власти находилось соборное единство людей в церкви. По этой причине идеолог монархизма высшую ступень в жизни социума связывает с прямым правлением Господа. Он справедливо отвергает ту мысль, что теократия — это правление царя-полубога, объединяющего земное и божественное. По его мысли теократия — это нахождение людей под прямым Божественным правлением. Но, такое правление возможно при условии религиозно-нравственного совершенства людей. А поскольку люди несут на себе печать греха, потому теократия сменяется властью государства, допущенной и созданной по промыслу Бога. В таком идеалом строе жил еврейский народ в эпоху судей. В то время он не нуждался ни в царе, ни в принудительных законах. Однако неспособность людей жить по заветам Бога привели к тому, что Бог дал им власть и законы как средства удержания от греха.

Сам Л. А. Тихомиров так трактует эволюцию общины евреев от теократии к царской власти: «Действительно люди, достойные Бога, должны без принуждения власти, уметь жить так, как угодно Богу, и когда они этого достигают, то находятся под непосредственным управлением Бога, не нуждаясь в принудительной власти. Но по своей «жестоковыйности» в грехе, в порывах страсти и эгоизма, люди даже и к этому не способны. Для нравственной выработки людям прежде всего необходимо понять эту страшную степень своей нравственной бедности, ибо иначе мы не способны отрешиться от горделивого воображения своей высоты. И вот собственно для этого был Израилю дан момент непосредственной теократии»¹⁴³.

На основе христианского учения Лев Александрович показывает двоякую природу человеческой власти. С одной стороны, власть создана по воле Бога для исполнения нравственного закона принудительными средствами. С другой стороны, существование власти — следствие греховности людей, не готовых жить под непосредственным руководством Бога. Создание власти Богом — дань людской слабости, их выбора того строя, в котором возможны эгоистические порывы, удерживаемые не только совестью, но и силой государственного закона. Л. А. Тихомиров отмечает: «В идеале наше состояние тем выше, чем более мы живем под непосредственной властью Божией. Все наши подпорки своей немощи суть результат греховности. В этом смысле, учреждение государственности есть «великий грех», все равно какой бы формы власть мы создали. Но лучше сознание греха и искание опоры, нежели неосновательное самомнение. И в этом смысле требование государственности составило заслугу Израилю и было оправдано. Переход от судей к царю был переход от нравственной власти к государственной — принудительной. Судьи были не демократической и не аристократической властью, а властью нравственной, внегосударственной. Судей воздвигал Господь, а не избирал никто»¹⁴⁴.

Таким образом, Л. А. Тихомиров не идеализирует монархию, тем более другие формы правления. Но, во власти, в отличие от анархистов и социалистов он видит неизбежный выход общества в борьбе со своей слабостью. Без государства все попытки идеального социального строя обречены на неудачу. Только тогда, общество будет готово к нравственной и свободной жизни без власти и закона, когда каждый человек внутренне преобразится и поборет грех в своей душе. Но, такой исход возможен только в небесном граде, а не в земной жизни. Значит, власть государства неизбежна и необходима для удержания людей от зла. Все попытки сломить власть приведут лишь к разгулу человеческих грехов, но не к тем утопиям, которые рисовали анархисты и социалисты.

Учение о монархическом начале Л. А. Тихомиров основывает на двух непреложных постулатах:

а) психологическом тяготении людей к необходимости власти, что его сближает с теорией Л. И. Петражицкого о ведущей роли эмоций в области права и концепцией И. А. Ильина о ментальных основах власти;

б) религиозно-нравственной идее, которая дает опору для царской власти (идеократический принцип).

Так, в «Монархической государственности» он утверждает: «Я полагаю совершенно очевидным, что формы Верховной власти обусловливаются нравственно-психологическим состояниями нации… В той или иной форме Верховной власти выражается дух народа, его верования и идеалы, то, что внутренне сознает как высший принцип, достойный подчинения ему всей национальной жизни. Как наивысший, этот принцип становится неограниченным, самодержавным. Верховная власть, им создаваемая, ограничивается лишь содержанием своего собственного идеала»¹⁴⁵.

Л. А. Тихомиров весьма критически относился к русской школе государственного права, считая ее недозрелой и находящейся под очарованием западноевропейской правовой науки. Так, он прежде всего отвергал учение о разделении властей и так называемой «сочетанной верховной власти». Верховная власть потому едина, что она представлена одним нравственным принципом и не разделена на элементы и силы. Разделение власти на такие составные части приводило бы к распаду верховной власти и борьбе различных социальных сил и властей. Л. А. Тихомиров замечает: «Без такой владычествующей силы частные силы по самой противоположности своей идеи обречены на борьбу. Смысл Верховной власти состоит в общем обязательной примирении»¹⁴⁶. На его взгляд, верховная власть всегда едина и нераздельна и может быть представлена в трех вариантах:

— монархия;

— аристократия;

— демократия.

Разделение же функций вполне естественно, но не для верховной власти, а для управительной власти. Л. А. Тихомиров видит разумные основания для разделения управления на законодательную, исполнительную и судебную сферы, но при безусловной подчинении и руководстве верховной власти. Причем он различает два способа формирования управительной системы: служилый и представительный. По возможности, верховная власть должна иметь прямое действие, но все-таки при помощи бюрократии и освобождении от мелких дел. От злоупотреблений в таких случаях может гарантировать наличие множества контролирующих учреждений (право апелляции к царю, гласность, обсуждения политики в печати, контролирующий орган).

К представительному принципу осуществления управления Л. А. Тихомиров относился негативно, считая, что передача воли народа невозможна через представителей. Представительные учреждения, в конце концов, приводят к власти политиканов и бюрократии. Так, поясняя свою идею, он пишет: «Чужую волю нельзя представить, потому что она даже неизвестна заранее. Никто не может и сам не знать заранее, какова будет его воля. Тем более не может этого знать «представитель». И далее: «Демократическое представительство создает господство парламентарных политиканов. В монархиях идея представительства создает или сатрапии, или так называемый бюрократизм»¹⁴⁷. Выход Л. А. Тихомиров видит в противостоянии бюрократизации путем расширения местного самоуправления и контроля царя за чиновничеством.

В работах Л. А. Тихомирова проступают контуры идеального монархического строя на фоне анализа ложных вариантов самодержавного правления — деспотии и абсолютной монархии.

Во-первых, самодержавие представляет собой верховенство религиозно-нравственного идеала общества. В нравственном идеале народ видит свой смысл существования, растворяет себя и служит ему. При таком строе народ и царь находятся в духовном единстве и не разделяют друг друга. Без народа нет царя, и без царя нет народа. Самодержавие своего рода мистический организм, в котором сливается народ с царем в поисках правды и Бога как нравственного идеала жизни. В деспотическом же правлении такой идеал размывается и на первый план выходит власть силы. Естественно, что и связь народа и деспота немыслима. Народ подчинен деспоту только лишь из-за страха, а не по зову собственной совести. Л. А. Тихомиров по этому поводу указывает: «Монархия деспотическая, или Самовластие, отличается от истинной монархии тем, что в ней воля монарха не имеет объективного руководства. В монархии истинной воля монарха подчинена Богу. Она имеет своим руководством Божественное учение, нравственный идеал, ясный долг»¹⁴⁸.

Во-вторых, самодержавное правление хотя и не имеет юридических ограничений, тем не менее, подотчетно Богу, тогда как абсолютная монархия не имеет подобных границ. Истинный царь несет прямую ответственность за судьбы вверенного народа прямо перед Богом. Л. А. Тихомиров подчеркивает это различие таким образом: «Монархия истинная, то есть представляющая Верховную власть нравственного идеала, неограниченна, но не абсолютна. Она имеет свои обязательные для нее начала нравственно-религиозного характера, во имя которых только и получает свою законно-ограниченную власть»¹⁴⁹.

В-третьих, истинная монархия определяется национальным мировоззрением и зависит от религиозных, социальных и культурных факторов. Поэтому, каждый народ имеет свое устройство верховной власти. Так, ментальность и условия обеспечили верховенство монархии в Византии и России. Однако, социальные и духовные условия могут подточить монархический принцип и он может выродиться в ложные формы или даже уступить место аристократии или демократии.

На взгляд Л. А. Тихомирова историческое развитие монархического начала в Византии прервалось по трем основным причинам:

1) отсутствие общего национального организма в Византии;

2) безудержное развитие бюрократизма;

3) постепенное ослабление христианского идеала.

В случае с Россией Лев Александрович отмечал высокую устойчивость монархического принципа как по религиозным (высокий уровень приверженности православию), так и по социальным, национальным (национальное единство) и политическим причинам (монархия как оплот независимости и безопасности). Вместе с тем, Л. А. Тихомиров подмечал те язвы, которые на протяжении веков ослабляли монархическое чувство в российской народе:

— умственная и политическая незрелость в сочетании с умственным игом по отношению к Европе (так он объяснял церковную реформу Петра I как от недопонимания русской самобытности);

— развитие бюрократии после Петра и вплоть до Николая II, которая стала преградой на пути живого общения царя и народа;

— ослабление христианской веры в верхах общества, распространение атеизма и социализма в интеллигенции и молодежи.

Примечательно, что Л. А. Тихомиров приводит не только недостатки русского государственного строя, но и формирует целый ряд мер по восстановлению образа самодержавия в русском народе. Причем он опирается на наличные исторические условия и вовсе не призывает вернуться к Московской Руси. Так, интересно его замечание по рабочему вопросу, когда положение рабочих толкает их на путь революционеров: «Это огромное население фабрично-заводских рабочих при разумной устроительной миссии могло бы стать в высшей степени полезной связью между верхним культурным слоем и деревенским. Но, к сожалению, оно развивалось вне всяких рамок какого бы то ни было социального строя. Наших рабочих воспитывала деревня, поскольку они с ней не порывали связи. Но сама фабрика для них не давала в социальном отношении ничего, кроме деморализации»¹⁵⁰.

В качестве мер по выходу Российской империи из духовного и государственного тупика Л. А. Тихомиров предлагает:

1) освобождение русской интеллигенции от европейского умственного ига и интеллектуальное взросление в сфере государствоведения и науки;

2) обеспечение социальное единства в России без деления на политические партии и антагонистические классы;

3) воцерквление общества путем восстановления роли православия, духовное воспитание и превращение православного прихода в духовную и административную единицу России;

4) борьба с политиканством и бюрократией посредством:

— расширения сферы местного самоуправления;

— введением Земского Собора и своего рода царской думы как органа представительства не партий, а сословий и корпораций для связи между царем и народом через лучших (сведущих, советных людей);

— наличием института прошений на имя царя, минуя бюрократию;

5) созыв Церковного Собора для решения вопроса о церковном устройстве, включая восстановление патриаршества;

6) проведение в жизнь монархической политики и укрепления традиций самодержавия через развитие преемственности власти, воспитание монарха.

По поводу эффективного устройства управительной системы Лев Александрович пишет: «первое правило построения общественного управления составляет поручение общественному управлению лишь того размера дел, который ему, по существу, доступен… Второе правило общественного управления требует сословности избрания его доверенных людей. Третье правило состоит в том, чтобы все социальные силы имели представительство в общем управлении, и ни одна из них не была бы от него оттираема…Четвертое правило требует, чтобы количество представителей от разных групп находилось в некоторой пропорциональности с численной, экономической и социальной важностью их. Пятое правило разумной установки местного или сословно-классового управления составляет непременный контроль государственной власти и право всякого меньшинства, считающего себя притесненным, апеллировать к общегосударственной власти»¹⁵¹. Он отвергает партийный подход в выборной системе, поскольку он ведет к разобщению народа и выдвижению лживых политиканов, не представляющих мнения никого кроме себя. Сословное представительство, напротив, дает возможность выбора лучших и представительства интересов сословий и корпораций, а не интересов личных и корыстолюбивых.

В сфере государственной политики Л. А. Тихомиров стоит на позиции органического развития, эволюции, избегая как революции, так и окостенения общества. Разумный путь в политике — это поддержание жизни нации — сохранение, выживание и развитие народа. В политике должны сочетаться элементы как прогресса, так и консерватизма. Важно уклоняться от рывков, переворотов и реакционного возвращения вспять. Здесь Л. А. Тихомиров показывает истинную суть охранительно-консервативного направления, которое не выступает за отказ от эволюции и реформ, а скорее указывает на необходимость их проведения на основе существующей национальной традиции. В «Монархической государственности» Л. А. Тихомиров так высказывается: «Разумная политика может быть основана только на принципе эволюции, то есть развитии силы нации из ее же содержания. В этом процессе есть всегда известный консерватизм и известный прогресс, и если и является революция как частный случай, то никогда не с целью создания чего-либо такого, чего эволюционно не заключается в обществе. Формулируя на основаниях действительного ход жизни руководящий принцип национальной политики, мы должны его определить как поддержание жизнедеятельности нации… Имея такой руководящий принцип, политика не задержит ни «прогресса», где он действительно появляется, не будет лишена и «консерватизм» во всем, где элементы прежнего положения продолжают быть свежи и здоровы»¹⁵².

VI. Новую интерпретацию русской монархической системы после революции 1917 г. дал мыслитель русской эмиграции И. Л. Солоневич, доказавший народный и органичный характер монархии для России, идеологические ошибки русской интеллигенции в оценке русского строя, обусловленные европеизацией русского сознания.

Иван Лукьянович Солоневич (1891–1953) довел до завершения концепцию русского самодержавия, создаваемую в течение более десяти веков Иваном Грозным, Юрием Крижаничем, Н. М. Карамзиным, славянофилами, М. Н. Катковым, К. П. Победоносцевым, Л. А. Тихомировым и другими отечественными мыслителями. Однако, в отличие от своих предшественников, И. Л. Солоневич свою теорию «народной монархии» создавал после крушения Российской империи и двух революций 1917 г. Он смог уловить и выразить те причины, которые привели к гибели русского самодержавия и даже предсказать политику большевистского государства. Интересно то, что вероятно, советское руководство отчасти признавало правоту рассуждений И. Л. Солоневича. Так, резкая неприязнь монархиста к интеллигенции и предавшему царя служилому классу воплотилась в сталинских чистках партийного, государственного и военного аппаратов.

И. Л. Солоневич оставил после себя богатое публицистическое наследие. К числу наиболее ценных и интересных произведений принадлежат: «Россия в концлагере», «Белая Империя» (Народная монархия), «Диктатура импотентов», «Диктатура слоя». В Аргентине И. Л. Солоневич основывает газеты «Наша страна» в 1948 г. и создает «Народно-Монархическое движение» или как он его называет «Штабс-капитанское движение», которые существую и поныне.

Свою мировоззренческую линию И. Л. Солоневич резко противопоставляет социалистам-утопистам и республиканцам-либералам. Ближе всего он считает для себя правую, консервативную партию, однако вовсе не идеализирует монархические организации, считая, что и они подвергнуты общей язве всей русской интеллигенции — разрыву с русской историей и народностью. Вот как он сам характеризует истоки своей политической программы: «Та, которая больше всего оперирует термином русскости» и которая представляет собой слой наиболее удаленный от интересов русского народа. Ее социальный состав: дворянство и служилый класс. Ее философские корни: никаких. Ее историческое происхождение: заимствованное непосредственно из Польши крепостное право… Это наибольшая количественно группа и самая слабая культурно. Она признает монархию и выполняет монархические обряды. Но если можно будет обойтись без монархии — например, на путях военной диктатуры, — она постарается обойтись. Однако, именно из служилого элемента этой группы откололся «штабс-капитанский элемент», который и является реальным автором этой работы»¹⁵³. Именно на этот слой в русской эмиграции и надеялся Иван Лукьянович как на оплот возможного осознания русской индивидуальности и построения соборной монархии.

По мнению И. Л. Солоневича, русская революция — итог предательства со стороны русской интеллигенции, выразившей себя в исторической науке и литературе. Интеллигенция в России, формировавшаяся в России после петровских реформ и постепенно освобождавшаяся от общего государственного тягла, оторвалась от народа, стала мерить русскую жизнь европейскими формулами. Такие европейские стереотипы полностью исказили природу русской культуры и психологии. Иван Лукьянович считал, что именно русская литература ввела в заблуждение Германию, посчитавшую, что русский человек слаб и безволен подобно Каратаеву Толстого. На самом деле русский человек и его народный дух абсолютно иные, нежели представлены в литературе. Русскую интеллигенцию он окрестил «подкинутым сословием», а литературу признал лживой. По поводу литературы он писал: «Не Обломовы, а Дежневы, не Плюшкины, а Минины, не Колупаевы, а Строгановы, не «непротивление злу», а Суворовы, не «анархические наклонности русского народа», а его глубочайший и широчайший во всей истории государственный инстинкт»¹⁵⁴.

Аналогично отзывался И. Л. Солоневич о русской исторической науке: «Русская историография за отдельными и почти единичными исключениями есть результат наблюдений русских исторических процессов с нерусской точки зрения»¹⁵⁵. Сознание, зараженное европоцентризмом, мешало ученым разглядеть русскую индивидуальность и ее сильные качества. Поэтому история излагалась для России с уничижающей точки зрения, дабы обосновать необходимость строительств в России европейских порядков — свободы, парламентаризма, свободы печати и т. п.

Именно правильное восприятие, оценка русской истории должны были по мысли И. Л. Солоневича, открыть истинный народный дух, русскую доминанту. Нет похожих народов по своей доминанте, по внутреннему психологическому складу. Такой доминантой у русского народа он считал самый мощный в истории государственный инстинкт. Анархизм не свойственен русскому человеку, напротив, он тысячелетие с великим напряжением сил строил свою государственность — неповторимую русскую империя, и старался ее оберегать и сохранять как оплот его свободы и независимости. Мыслитель-монархист подчеркивает: «Настоящая реальность таинственной русской души — ее доминанта — заключается в государственной инстинкте русского народа, или что почти одно и то же, в его инстинкте общежития»¹⁵⁶. Причем инстинкт, русская доминанта действует, не взирая на внешние обстоятельства. Русское сознание покоряет внешний мир, бытие, определяет его. По мнению Ивана Лукьяновича, русская история — победа духа над пространством.

В «Народной монархии» о русском государственном инстинкте И. Л. Солоневич замечает: «Если у народа не действует государственный инстинкт, то ни при каких географических, климатических условиях этот народ государства не создаст. Если народ обладает государственным инстинктом, то государство будет создано вопреки географии, вопреки климату и, если хотите, то даже и вопреки истории. Так было создано русское государство»¹⁵⁷.

Примечательно, что И. Л. Солоневич второстепенное внимание уделяет фактору среды в строительстве государства, полагая, что превыше духовные начала, доминанты народа. Так, благоприятные условия не позволили цыган и евреям обрести государственность. Дело в том, что эти народы не имеют, по мнению консерватора, государственного инстинкта.

Признав русский народ самым государственным в мире, И. Л. Солоневич непреложным фактом считает то обстоятельство, что на протяжении всей русской истории русские поддерживали и боролись за царскую власть как гарантию их свободы и развития. Причем, как доказательно показывает Иван Лукьянович, именно на народ опирались русские князья и цари в совместной борьбе с боярами и олигархами. Эта связь народа и царя пронизывают всю русскую историю. Народ и царь едины и мистически связаны друг с другом. И. Л. Солоневич писал: «Русская монархия исторически возникла в результате восстания низов против боярства, и – пока она существовала, — она всегда стояла на защите именно низов»¹⁵⁸. Приверженность монархии вошла в кровь и плоть русского народа за ее более чем тысячелетнюю историю. Национальное самосознание подчинено идее самодержавия на самом глубоком ментальном уровне. Идею монархии невозможно вырвать из души русского народа, не уничтожив самого носителя государственного идеала — русскую цивилизации. Подобно другим консерватором И. Л. Солоневич отмечал эту иррациональную, инстинктивную любовь русского народа к монархии, которая не утрачена была и в советское время и трансформировалась в благоговение к руководителю партии, а в постсоветское время к главе государства — президенту. Русская душа надолго срослась с монархической формой правления и в ней видит залог своего существования и непоколебимости.

Изучение наследия И. Л. Солоневича позволяет выделить ряд признаков русского самодержавия:

1) органичность становления монархии в России как итог эволюционного развития государственности без разрывов и скачков, войн и революций. Монархии в Европе, напротив, были следствием религиозных и феодальных войн;

2) русское самодержавие — это правление нравственного идеала, диктатура совести, а не формального закона. И. Л. Солоневич указывал: «Отличительная черта русской монархии заключается в том, что русская монархия выражает волю не сильнейшего, а волю всей нации, религиозно оформленную в православии и политически оформленную в империи. Воля нации, религиозно оформленная в православии, и будет «диктатурой совести»¹⁵⁹. Русский царь мог себя позволить править по совести вне и помимо закона, во благо народа, не подчиняясь несправедливым требованиям правящего слоя;

3) русское самодержавие глубоко народно по своему происхождению, источнику и духу, что находит выражение в патриархальных взаимосвязях царя и народа;

4) царская власть устойчива, преемственна, последовательна, поскольку царь передает власть своему потомку и печется о наследстве и воспитании своего наследника в соответствующем духе;

5) русские монарх — арбитр, судья над всеми остальными силами, особенно в борьбе дворян, помещиков против крестьянства, трудового народа:

6) имперский характер русской монархии, предполагающий возможность свободного вхождения народов в состав России без ущемления национальных и религиозных традиций. По его мнению, только Россия смогла продемонстрировать возможность настоящей империи, основанной не на войне, силе и страхе, а на человеческих основаниях — терпимости и солидарности. В русском народе он усматривал сильное действие ассимилирующего, все впитывающего и перерабатывающего начала. Поэтому о какой-либо изоляции или преследовании каких-либо народностей в России он и не вел речи, считая, что русское имперское начало объединит все чужеродное без насилия и ломки.

Отмеченные признаки самодержавия позволили Ивану Лукьяновичу размежевать монархию с абсолютизмом в Европе и деспотией Востока. Европейский и восточный варианты монархии опираются на силу принуждения, неограниченность власти, борьбу сословий и классов, тогда как русское самодержавие основано на сословном единстве и духовной связи с народом. Следование власти обеспечивалось не принуждением и законом, а нравственной поддержкой народом царя. Сама по себе русская монархия всегда исторически вплоть до своего падения была народной. Западная абсолютная монархия возникла в результате борьбы сословий и при поддержке правящего класса. В связи с чем, европейская монархия не могла быть народной, а по определению была классовой. О своеобразии русского самодержавия И. Л. Солоневич писал: «Нация всегда поддерживала монархию, а за тысячу лет своей истории у нации было достаточно возможностей от монархии избавиться. Одна из этих возможностей — правда, вовсе не нацией — была использована в 1917 г. Русская монархия была продуктом русского национального творчества, она была создана «через народ», и она работала «для народа». Но, она работала честно, ничем и никогда этот народ не обманывая»¹⁶⁰.

Политическим идеалом для И. А. Солоневича, как и для славянофилов, была Московская Русь, сочетавшая народное самоуправление, Земские Соборы и царскую власть. Такой строй гарантировал свободу и творчество для русского народа, был источником и заветом независимости и благополучия. Нарушение такой гармонии было связано с петровским временем и последующим петербургским периодом, когда органические устои русской жизни стали разрушаться. Как и славянофилы, и даже более негативно, И. Л. Солоневич оценил петровские реформы. Во всем он видел падение и разлад. Даже Северную войну он считал бездарной, не говоря о церковной реформе, бюрократизации по европейскому шаблону, потере ряда южных территорий. Интересно, что строительство Петербурга он также клеймил как ошибочное. В этой стройке он видел все тот же ошибочный взгляд Петра на Россию как на Европу. Петербург строился по плану Амстердама как город на каналах, но Петр не учел ни климата, ни разлива Невы, что до сих составляет трудности для жителей города на Неве.

Органический путь для России И. Л. Солоневич связывал с двумя основными предпосылками:

— формирование истинного русского правящего слоя;

— искоренение бюрократизации путем создания народной или иначе соборной монархии;

— возвращение к русской церкви, воцерковление социальной жизни.

Соборная монархия в постановке И. Л. Солоневича имела много общего с построениями Л. А. Тихомирова, о чем он не раз сам говорил. Существо народной монархии сводилось к следующим постулатам:

а) царская власть, не ограниченная какими-либо парламентскими и или иными учреждениями как правление совести;

б) Земские соборы, построенные по сословно-корпоративному принципу как форма русского народоправства. И. Л. Солоневич писал: «Говоря о народном представительстве, мы должны отбросить его западноевропейские образцы. Мы должны вернуться к нашему собственному. Л. А. Тихомиров предложил то, что мы сейчас назвали бы сословно-корпоративным представительством: представительство сословий — дворянства, земства, купечества, крестьянства, казачества, представительство Церкви и рабочих и т. д. Такое представительство было бы органическим, а не партийным. Оно был выражало бы мнения и интересы страны, а не идеи и вожделения партий… Настоящее народное представительство должно состоять из комбинации территориального (области, земства, города) и корпоративного (научные, инженерные, рабочие и прочие профессиональные организации) представительства с непременным участием представительства всех признанных в России Церквей, конечно, с преобладающей ролью Церкви»¹⁶¹;

в) широкое развитие земского самоуправления.

И. Л. Солоневич одно из различий русской культуры и западноевропейской цивилизации усматривал в отношении к закону. В Европе он видел торжество закона как средства обеспечения мира принудительными средствами в условиях непрекращающейся борьбы классов и сословий. Подобной надобности в законе в России никогда не существовало. Русский народ, будучи единым целым организмом, приоритет отдавал нравственности, человеческим ценностям добра, правды, доверия. И. Л. Солоневич полагал: «Мы ставим — и всегда ставили — внутренние нравственные принципы выше мертвой буквы формального закона. Само собой разумеется, что при нынешнем уровне нравственного развития человечества никакое общество не может обойтись без судьи, обвинителя, тюремщика и палача… Но, по дороге от палача к братству мы все-таки прошли гораздо большее расстояние, чем Западная Европа»¹⁶².

Приобщение к европейской идее господства закона он считал поворотом назад. Ведь, общество должно стремиться к минимизации насилия, принуждения и законодательства на пути к нравственному совершенству, а не, наоборот, идти назад, деградируя к принудительной системе управления людьми. Здесь и пролегает стена непонимания со стороны европейцев и проевропейски образованных русских интеллигентов. Относительность закона в русской культуре демонстрирует не нравственное падение, а поиск более высокого, нравственного идеала — правды жизни взамен на формальные отношения в сделках и договорах. Низкий авторитет закона в России означает не анархизм и хаос, а действие более мощных регуляторов — требований религии, нравственности и традиций. И. Л. Солоневича утверждает: «Наше отношение к писаным юридическим нормам отдает, так сказать, релятивизмом, теорией относительности, постольку-поскольку. Возможность построения империи при пониженном уважении к закону объясняется прежде всего тем, что взамен писаных норм у нас имеются неписаные, основанные на чувству духовного такта. Такт же есть вещь, не укладываемая ни в какие юридические формулировки. И вот почему иностранные наблюдатели становятся в тупик перед «бесформенностью» русского склада характера»¹⁶³.

Причем сферу осуществления нравственно правды, как интуитивного прозрения гармоничных отношений между людьми, И. Л. Солоневич распространяет не только на межличностные, бытовые, хозяйственные, частные отношения, но и на сферу публично-правовую. Сам царь, юридически неограниченный, способен править по совести, превозмогая слабость и несправедливость формального закона. Самодержец потому и именуется юридически неограниченным монархом, что в моменты, когда применение закона опасно, он может дать волю проявлениям совести и милосердия. Конечно, закон востребован, но только тогда, когда он вносит нравственные начала в жизнь. И сфера действия закона должна быть весьма ограниченной, оставляя простор для действия совести и правды. Создатель концепции народной монархии пишет по этому поводу: «Русский склад мышления ставит человека, человечность выше закона и закону отводит только то место, какое ему надлежит занимать: место правил уличного движения. Конечно, с соответствующими карами за езду с левой стороны. Не человек для субботы, а суббота для человека. Не человек для выполнения закона, а закон для охранения человека. И когда закон входит в противоречие с человечностью — русское сознание отказывает ему в повиновении»¹⁶⁴.

В возрождении России, ее имперского пути особую роль И. Л. Солоневич отводил русскому православию. Исключительно общество, основанное на православии, идущее по пути христианизации будет готово к созданию народной монархии. Без религиозного чувства самодержавие невозможно и выльется в диктатуру силы, но не совести. В православии Иван Лукьянович прозревал тесное слияние права, правды и религиозной истины: «Православие светло и приветливо — нет в нем ничего угрюмого и страшного. Оно полно уверенности и оптимизма — любовь и правда все равно возьмут свое. Русский язык, кажется, единственный язык в мире, который в слово «правда» вложил два по существу противоположных смысла: «правда — это то, что есть, действительность, факт. И «правда» — то, чего нет, чего еще нет, но что должно быть. Правда свидетельского показания о настоящем и правда Божьего обещания о будущем сливаются в одно слово и почти в одно понятие. И русский православный народ веками и веками работает для этого слияния: для превращения Божьей Правды в правду реальной действительности»¹⁶⁵.

VII. Особое место в консервативной мысли в XX в. стало играть такое течение как евразийство, которые в последние годы стало влиять на выработку государственной идеологии современного российского государства¹⁶⁶. Евразийство, представленное такими именами как Н. С. Трубецкой, П. И. Савицкий, Н. Н. Алексеев и др., хотя и продолжило общее направление русской традиционной мысли (нестяжателей, славянофилов) все-таки русскую традицию связывала не со славянским миром, а неким евразийским культурно-национальным целым и даже акцентировало внимание на туранском элементе в русской культуре, менталитете и государственности¹⁶⁷. Продолжая традиционные идеи сильной власти, евразийцы привнесли такие идеи как:

— гарантийное государство как институт по созданию условий для духовного и материального развития личности;

— демотии как формы народного правление через корпоративное представительство;

— правообязанности как неразрывного связи прав и обязанностей и служения всего народа, правительства и царя;

— идеократии как власти этического идеала и т. п. Евразийство одним из первых отметило черты своего политического и хозяйственного идеала в советском строе и даже стало отчасти апологетом советской системы¹⁶⁸.

VIII. Последнее течение, которое хотелось бы упомянуть, связано в концом XX в. и может быть условно названо в качестве неоконсерватизма. К числу неоконсерваторов можно отнести А. И. Солженицына, митрополита Иоанна (Снычева), А. Н. Кольева, С. Н. Бабурина, А. Г. Дугина, О. А. Платонова, А. М. Величко и др. В своем большинстве неоконсерватизм развивает темы традиционного консерватизма применительно к постсоветскому развитию России и претендует на роль государственной идеологии.

Одним из первых неоконсерваторов был русский писатель XX — начала XXI в. Александр Исаевич Солженицын, который входит в число тех немногих мыслителей современности, которые стоят на традиционалистском фундаменте и реанимируют сформированные тысячелетней русской историей ценности и идеалы русского народа. Можно без преувеличения назвать Александра Исаевича неославянофилом за свои убеждения и политико-правовые взгляды. Однако творчество А. И. Солженицына испытывает внимание чаще всего с одной стороны — литературной, реже — с публицистической. Для правоведения идейное наследие Александра Исаевича и вовсе остается тайной за семью печатями.

Политико-правовые взгляды А. И. Солженицына рассыпаны по всему творчеству писателя — художественным произведениям, публицистике, интервью, письмам и пр. Без сомнений, Александр Исаевич прежде всего предстал как активный борец против марксизма и советской государственной системы, которая вела Россию к постепенной гибели. В первую очередь он упрекал власть в растрате сил и потере идеи заботы о народе — сбережении русского народа и его культуры. Можно сказать, что квинтэссенцией творчества писателя выступает мотив борьбы за русский народ, который долгие столетия и годы находится в непрекращающейся борьбе за выживание. Главное для русской власти — спасти, сохранить, уберечь русский народ, русскую национальную культуру от уничтожения и деградации.

В 1990-е гг. он пишет работу «Как нам обустроить Россию», в которой предлагает отказаться от тяжелого имперского пути — помощи в развитии советских республик. По мысли писателя русский народ истощен работой и трудом ради других народов. Русская империя не в порабощении завоеваниях, а во служении другим народам. Но, настал тот час, когда силы нации на исходе и ведут к катастрофическому напряжению воли и духа. Александр Исаевич пишет: «Надо теперь жестко выбрать: между Империей, губящей прежде всего нас самих, — и духовным и телесным спасением нашего же народа. Все знают: растет наша смертность, и превышает рождения, — мы так исчезнем с Земли! Держать великую Империю — значит вымертвлять свой собственный народ. Зачем этот разнопестрый сплав? — чтобы русским потерять свое неповторимое лицо? Не к широте Державы мы должны стремиться, а к ясности нашего духа в остатке ее. Отделением двенадцати республик, этой кажущейся жертвой — Россия, напротив, освободит сама себя для драгоценного внутреннего развития, наконец обратит внимание и прилежание на саму себя. Да в нынешнем смешении — какая надежда и на сохранение, развитие русской культуры? все меньшая, все идет — в перемес и в перемол».

Накануне развала СССР А. И. Солженицын практически единственный полагал, что Россия должна вернуться к своим трем исконным корням — Великороссии, Малороссии и Белоруссии. Остальные республики — тяжелый гнет для русского народа, поднимавший их культурной жизни в течение веков. Да, так у Солженицына.

В числе первоочередных мер по выходу России из политического кризиса конца 80-х гг. он предлагал:

— отказ от имперской политики и растраты сил в отношении Восточной Европы;

— сокращение государственного аппарата;

— наделение людей землей как естественной предпосылкой их самостоятельности, а также формой возвращения к национальным истокам — почве;

— организация хозяйства на основе инициативы и самостоятельности, но на нравственных идеалах, а не на мотивах наживы и расчета;

— обустройство семьи, в том числе возвращения матери к детям с тяжелой работы;

— организация образования;

— реформы государственного строя по пути обеспечения заботы о сбережении народа и развития национальной культуры на основе русских традиций.

Абсолютно к консервативной ключе решает вопрос писатель о соотношении духовности, политики и экономики. Политика и хозяйство должны служить развитию нравственного идеала в человеке, а не быть самодовлеющими принципами — борьбы за власть и господство, обогащение и страсть к наживе. А. И. Солженицын полагал: «государственное устройство — второстепеннее самого воздуха человеческих отношений. При людском благородстве — допустим любой добропорядочный строй, при людском озлоблении и шкурничестве — невыносима и самая разливистая демократия. Если в самих людях нет справедливости и честности — то это проявится при любом строе. Политическая жизнь — совсем не главный вид жизни человека, политика — совсем не желанное занятие для большинства. Чем размашистей идет в стране политическая жизнь — тем более утрачивается душевная. Политика не должна поглощать духовные силы и творческий досуг народа. Кроме прав человек нуждается отстоять и душу, освободить ее для жизни ума и чувств. Источник силы или бессилия общества — духовный уровень жизни, а уже потом — уровень промышленности. Одна рыночная экономика и даже всеобщее изобилие — не могут быть венцом человечества. Чистота общественных отношений — основней, чем уровень изобилия».

Избегает Александр Исаевич и правового романтизма. Закон не способен на улучшение жизни и нравственного состояния человека, достижение идеального строя. Опора общества в духовном развитии человека, а не подпорках — власти и законах, которые лишь условия для возможного раскрытия душевных сторон жизни человечества. По убеждению писателя «Если в нации иссякли духовные силы — никакое наилучшее государственное устройство и никакое промышленное развитие не спасет ее от смерти, с гнилым дуплом дерево не стоит. Среди всех возможных свобод — на первое место все равно выйдет свобода бессовестности: ее-то не запретишь, не предусмотришь никакими законами. Чистая атмосфера общества, увы, не может быть создана юридическими законами».

Идеальный общественный строй Александр Исаевич связывал не с совершенствование общественных и государственных институтов, а с укоренением в национальном самосознании, и даже сознании всего человечества христианской идеи самоограничения — свободного, добровольного ограничения своих потребностей и желаний ради совместной, соборной жизни. Другого пути у человечества для выживания и самосохранения нет, поскольку идея индивидуализма и прав человека постепенно приведет к социальной и природной катастрофе. А. И. Солженицын так сформулировал принцип совершенной личности и идеального общества: «Права человека» — это очень хорошо, но как бы нам самим следить, чтобы наши права не поширялись за счет прав других? здесь оставить Общество необузданных прав не может устоять в испытаниях. Если мы не хотим над собой насильственной власти — каждый должен обуздывать и сам себя. Никакие конституции, законы и голосования сами по себе не сбалансируют общества, ибо людям свойственно настойчиво преследовать свои интересы. Большинство, если имеет власть расширяться и хватать — то именно так и делает. (Это и губило все правящие классы и группы истории.) Устойчивое общество может быть достигнуто не на равенстве сопротивлений — но на сознательном самоограничении: на том, что мы всегда обязаны уступать нравственной справедливости (выделено мной. — А. А.)».

В отношении государственного устройства России писатель высказывал ряд предложений в неославянофильском духе:

— отказ от демократических принципов в сфере центральной государственной власти;

— признание институтов демократии на местном уровне и соответственно развитие местного самоуправления;

— при формировании представительных органов нужны цензы оседлости, образования и возраста, а также представительство сословий и профессиональных групп;

— авторитарность (державность) формы правления);

— обеспечение самостоятельности церкви;

— отказ от партийного строительства (по словам Солженицына «Никакое коренное решение государственных судеб не лежит на партийных путях и не может быть отдано партиям. При буйстве партий — кончена будет наша провинция и вконец заморочена наша деревня. Не дать возможности «профессиональным политикам» подменять собою голоса страны. Для всех профессиональных знаний есть аппарат государственных служащих».)

Таким образом, политико-правовые взгляды А. И. Солженицына представляют собой реанимацию консервативной правовой традиции, основанной на идеалах соборного управления, господства нравственности православия в государстве и правовой системе, сочетания сильной авторитарной центральной власти и автономии местного самоуправления.

В силу расхождения консервативных мыслителей по ряду политико-правовых вопросов, интерес представляет типология (классификация) консервативных правовых идеологий.

Прежде всего, с точки зрения формы, носителей и характера возникновения можно выделить народный и доктринальный типы консервативной правовой идеологии.

Первый уровень — стихийного, бессознательного, народного консерватизма, правовые ценности которого заложены в коллективном сознании, памяти российского общества. Свое воплощение народные консервативные юридические взгляды находили в угрожающие российской культуре и государственности эпохи — татаро-монгольское иго, собирание русских земель, Смутное Время, Отечественные войны и др. Своим активным участием в охранении государственности, веры, нравственных ценностей народ выражал глубинные основы своего традиционного мировоззрения. Вербально народный консерватизм проявляется в народном эпосе, былинах, сказках пословицах, поговорках. Так, упование на нравственную правду выражает поговорка «не в силе Бог, а в правде», которую приписывают св. Александру Невскому. Отеческие отношения царя и народа отражены в пословице: «Царь — отец, земля — матка».

Не случайно, что многие из консервативно мыслящих интеллигентов занимались изучением народного быта и культуры и черпали в нем консервативные идеалы и воззрения. Так, славянофил П. В. Киреевский известен собиранием русских народных песен, В. И. Даль — собиранием русских поговорок и пословиц. А. А. Григорьев внимательно относился к русским песням, часть из которых сохранилась благодаря ему до наших дней. Национальную правовую ментальность России (сакральность царской власти, государство правды, нравственные основания права) в форме поговорок вскрыли в XX в. монархист Н. И. Черняев и евразиец Н. Н. Алексеев¹⁶⁹.

Второй уровень консервативного правового мышления представлен в рациональных концепциях, систематических учениях представителей различных слоев русского общества — духовенства (митр. Иларион, Феодосий Печерский, митр. Филарет (Дроздов), митр. Иоанн (Снычев), купечества и крестьянства (И. С. Посошков), служилого класса (А. Курбский, И. Пересветов, Ф. И. Тютчев), интеллектуальной интеллигенции (К. П. Победоносцев, М. В. Шахматов, П. Е. Казанский, Н. И. Черняев, И. А. Ильин и др.), крестьянства (М. В. Ломоносов, М. П. Погодин), дворянства и помещиков (славянофилы, почвенники, М. Н. Катков, кн. В. П. Мещерский и др.). По существу, теоретические построения консервативных мыслителей России — рациональная оболочка народного мировоззрения, способ трансляции охранительных юридических взглядов для борьбы с иными идеологическими течениями, угрожавшими безопасности православия и государственности.

С точки зрения ведущей ценности, отстаиваемой представителями консерватизма в своих политико-правовых построениях, можно выделить три основных течения в российском охранительстве:

— консерваторы-государственники, которые выступали за сохранение в качестве приоритетного блага — русского самодержавия (К. П. Победоносцев, М. Н. Катков, Н. М. Карамзин, правомонархические мыслители);

— консерваторы-народники, которые в триаде «Самодержавие. Православие. Народность» предпочтение отдавали защите русских национальных традиций, к которым относилось и православие, и самодержавие (славянофилы, почвенники, неославянофилы А. И. Солженицын, И. А. Иванников, С. Н. Бабурин и др.);

— консерваторы-клерикалы, которые в церкви видели главную традиционную опору России (митр. Филарет, К. Н. Леонтьев, митр. Иоанн (Снычев) и др.).

Представляет интерес типология консерватизма, предложенная А. С. Карцовым и предполагающая учет отношения консерваторов к направленности и темпам политико-правового развития. Автор выделяет следующие направления консерватизма:

— умеренные консерваторы, которые наряду с защитой традиционный правовых устоев не отрицали возможности эволюционного реформирования (почвенники, славянофилы, Л. А. Тихомиров, И. А. Ильин);

— консерваторы-охранители, которые отрицали возможность перемен и реформ государства и права, настаивая на неизменности политико-правового порядка (К. П. Победоносцев, М. Н. Катков и др.);

— ультраконсерваторы, которые выступали за радикальный возврат к существовавшим политико-правовым институтам (М. Н. Мещерский, К. Н. Леонтьев, черносотенные и праворадикальные монархические мыслители)¹⁷⁰.

К особой разновидности ультраконсервативной правовой идеологии можно отнести радикальный консерватизм, который допускает революционный способ реставрации политико-правовых форм прошлых эпох (различного рода радикальные правые движения — национал-большевизм конца XX — начала XXI вв.)¹⁷¹.

С другой типологией русского консерватизма А. С. Карцова, основанной на различении консерваторов-самобытников и консерваторов-западников, нельзя согласиться по той причине, что консервативная правовая мысль есть отражение самобытных политико-правовых традиций и все те мыслители, которые выступали за повторение Россией западного пути развития, к консерваторам не могут быть отнесены.

Другим спорным видом консерватизма можно назвать «либеральный консерватизм», который в себе сочетает идею преемственного развития государства и права с ориентацией на западные правовые ценности. Обычно к такому консерватизму относят Б. Н. Чичерина и П. А. Новгородцева и нередко Н. М. Карамзина. Обоснование либерального консерватизма давно уже предпринято в западной мысли и связано с тем, что в Европе консерваторы и либералы практически не отличаются по своим убеждениям и в равной мере защищают новоевропейские нетрадиционные ценности: свобода, прогресс, равноправие, парламентаризм и др.

Вместе с тем, такой подход ведет к размыванию сущности консерватизма как национальной правовой идеологии и позволяет к консерватизму относить те идеи и ценности, которые традиционными и укоренными в национальной правовой культуре России не являются¹⁷². Поэтому, по нашему мнению, либеральный консерватизм представляет собой ответвление в либеральной идеологии, направленной на защиту либеральные правовых идеалов от радикальных реформ и изменений.

С точки зрения основания для построения империи консервативные течения можно поделить на два вида:

— политический и культурно-национальный консерватизм, который видел перспективу сохранения империи в виде политической централизации и широкой культурно-национальной автономии российских этносов вкупе с приданием русской культуре интеграционного значения;

— этнонациональный консерватизм, который рассматривал империю как доминирование титульной русской нации (черносотенные движения).

Подытоживая, следует отметить, что консервативнаяправовая концепция России имеет религиозную природу и является основой для воплощения религиозно-нравственного идеала православия — спасения людей и создания соборной общины верующих. Государство и право в такой мировоззренческой картине мира занимают место земных средств обеспечения порядка, устойчивости и справедливости в общественной жизни, раскрывающих национальный дух и замысел Бога. Охранители на стороне естественного, органического развития государства и права, не допускающего рациональных проектов и социально-правовых экспериментов.

Наличие постоянных внешних и внутренних угроз для православия, традиций русского народа и государственной независимости придали государству и праву России ярко выраженный охранительный, защитный характер. В связи с чем, отечественная консервативная правовая идеология тесно переплеталась с государственной идеологией на всех исторических этапах развития России. Духовными источниками охранительной правовой идеологии России являются православное вероучение, прежде всего в форме святоотеческой литературы, и национальные правовые традиции России — архетипические правовые образы национальной памяти.

1.3. Генезис и этапы развития консервативной правовой идеологии России

В философской и исторической литературе возникновение консерватизма как идеологического течения относят к концу XVIII — началу XIX в. — эпохе Просвещения и Великой Французской революции, прошедшей под лозунгами либеральных идеалов, направленных на разрушение традиционных ценностей европейского Средневековья — католической веры, абсолютизма, сословно-корпоративных уз. По существу отсчет в истории консерватизма ведут с эпохи радикальной ломки ценностей христианского Средневековья и воплощения в революционной практике либеральных проектов. Сам консерватизм в таком случае воспринимается как реакция традиционного общества на либерализм. Поэтому возникновение и эволюция охранительства прослеживается сквозь призму развития либеральной идеологии.

В результате консерватизм приобретает скорее отрицательный идеологический характер как идеологии сопротивления и борьбы с либеральными ценностями научно-технической революции, секуляризации культуры, республиканской государственности и юридизации общественной жизни. Оценка консерватизма как следствия появления и развития либерализма, естественно, привело к возникновению отрицательных определений консервативной идеологии. Консерватизм — отрицание либерализма, не претендующее на какое-либо собственное ценностное содержание. Ко всему прочему консерватизм тесно связывается с интересами класса крупных землевладельцев и духовенства, терявших при развитии либерализма свои экономические и сословные привилегии. Поэтому не случайно, что в советской литературе консерватизм рассматривался как идеология крепостников. Эту социально-классовую линию в понимании консерватизма в современной России продолжает В. Я. Гросул¹⁷³. Причем крушение традиционной средневековой культуры привело и к закату европейского консерватизма по мысли его исследователей и критиков. Г. Рормозер отмечает распространенный в литературе предрассудок, согласно которому консерватизм и Новое Время, модерн исключают друг друга. Модерн преодолел консервативную реакцию, и она стала идеологическим течением, потерявшим опору в традиционном обществе. Ныне охранительство по мысли таких авторов — предмет истории мысли, но не реальная идеологическая сила в Западной Европе¹⁷⁴.

В историко-правовой науке в основном возникновение охранительной концепции государства и права относит к последней трети XIX в., к началу реформ Александра III, противостоявших развитию либерализма и социалистических настроений в российском обществе. Исследователи отмечают, что в эти годы консервативные государственно-правовые взгляды приобрели концептуальный вид в работах таких охранителей, как К. П. Победоносцев, М. Н. Катков, К. Н. Леонтьев, Л. А. Тихомиров, В. П. Мещерский. Предтечами охранительства в юридической мысли считаются М. М. Щербатов, адмирал А. С. Шишков, Ф. В. Растопчин и Н. М. Карамзин, которые впервые в отечественной общественной мысли выступили против либеральных идеалов и стали защищать традиционные для России духовные и государственно-правовые порядки. Иными словами, начала юридической консервативной идеологии в России, как и в Европе, связывают с концом XVIII — началом XIX в., эпохой крушения традиционных институтов общества в Западной Европе и бытовавшего христианского мировоззрения. Среди мыслителей начала XIX в. Н. М. Карамзин первым обратил внимание на необходимость держаться власти охранительной, традиционалистской линии в государственной политике.

Непосредственной предпосылкой для возникновения зачаточных консервативных представлений признают угрозу для России со стороны европейской идеологии либерализма. В конечном итоге, по мнению этих ученых, причины рождения русского консерватизм кроются в общих для России и Европы духовных и социально-политических условий, когда либеральная идеология стала активно внедряться в практику жизни европейских государств. Считается, что консерватизм М. М. Щербатова возник как реакция на засилье европейских порядков и материальных излишеств жизни. Охранительные взгляды Н. М. Карамзина, отразившиеся в его записке императору Александру I «О древней и новой России», были в свою очередь вызваны проектами либеральных государственных преобразований М. М. Сперанского¹⁷⁵.

Вместе с тем, теоретическая концепция возникновения европейского и русского консерватизма как реакции на либеральные идеи, охватившие Европу, несомненно, отражая эпоху в развитии охранительной мысли, все же не может быть признана достаточно обоснованной. С данной позицией нельзя согласиться по следующим причинам.

Во-первых, такой подход обесценивает самостоятельное значение консерватизма, превращая его в следствие, антагонизм либерализма, своего рода «цепной пес» общества для сдерживания опасных последствий применения либеральных проектов в социальной практике. К тому же история консерватизма сводится всего лишь к истории XIX в. — активного противостояния либеральной и консервативной идеологий в европейских государствах. Однако с конца XIX в. консервативное мировоззрение вступило в противостояние социализму и продолжило его в первой половине XX в. Как будет позднее показано, в России же преимущественно консерватизм как рациональное течение мысли противостоял не столько либерализму, сколько социалистическим идеям и нигилизму, достигших расцвета в последней четверти XIX в. и вылившихся в убийство императора Александра II и революцию 1905–1906 гг.

Во-вторых, данный подход сужает историческое время существования консервативно правовой идеологии, поскольку за пределами научных исследований остаются исторические и духовные корни консерватизма, которые лежат в предшествовавшей революциям в Европе эпохе господства традиционного общества в Европе и России. По нашему мнению, неверно сводить консерватизм к последним двум векам истории европейской цивилизации, поскольку традиционное юридическое мировоззрение, ставшее фундаментом рациональных версий консерватизма XIX в. зародилось задолго до эпохи Просвещения — в V–VII вв. в Западной Европе и не позднее IX в России.

Консервативное мировоззрение традиционного общества, как правило, признается нерефлексивным, неосознаваемым и именуется «примитивным», «архаическим», «естественным» консерватизмом. Нередко традиционный консерватизм признается предконсерватизмом. Сам же консерватизм мыслится исключительно как рациональный, артикулированный традиционализм. Причем, в социально-философской и исторической науке подчеркивается, что консерватизмом можно признать то традиционалистское мировоззрение, которое выполняет роль охранения существующих порядков от революционных и иных угроз обществу традиционного типа, т. е. опять же, как антитеза либерализму или социализму.

Необходимость более широкого исторического охвата возникновения и эволюции консервативной правовой идеологии диктуется целым рядом обстоятельств. Прежде всего, история традиционализма неразрывно связано с рождением и развитием традиционного типа культуры. Причем консерватизм изначального присущ человеческому сознанию как естественное защитное средство от меняющихся условий окружающего мира. Не случайно, что зачастую в традиционных культурах нововведения ассоциировались со злом, угрозами, а сам консерватизм приобретал магические, ритуальные формы, возвращавшие миру потерянную гармонию через обряды и увещевания Богов. О естественности, органичности для человеческого общества консервативного мышления писал М. Н. Катков: «У нас теперь в большом ходу слово реакция. Этим словом перекидываются как самым ругательным. Им запугивают наш слабоумный либерализм. Но, скажите ради Бога, не есть ли отсутствие реакции первый признак мертвого тела? Жизненный процесс не есть ли непрерывная реакция, тем более сильная, чем сильнее организм?»¹⁷⁶.

Сходных идей придерживается Г. Рормозер, который пишет: «консервативный дух имеет глубокие корни в тысячелетней российской истории. Русский народ обладает инстинктивным чутьем консерватизма. Во-вторых, всякое планомерное изменение культуры порождает большую силу сопротивления… В самой натуре человека есть некое «консервативное ядро», вследствие чего человек противится попыткам переделать его, допуская это лишь до определенных пределов»¹⁷⁷.

Несправедливо оценивать мировоззрение человека традиционной эпохи исключительно как нерефлексивное. Произведения западных и отечественных мыслителей эпохи средневековья показывают глубину философской рефлексии, осознанность духовной традиции. Работы Ф. Аквинского, Августина Блаженного, отцов церкви, митрополита Илариона, Феодосия Печорского, Владимира Мономаха и многих других не лишены рационализма и пронизаны традиционалистскими ценностями — верой, идеей мирового порядка, греховностью человека и мира, эсхатологией, обожествлением власти и т. п. Пресловутую «нерефлексивность», «неосознанность» традиционных ценностей нужно понимать в том, что консервативные духовные пласты заложены в глубоких, подсознательных слоях психики традиционного человека. Охранительные убеждения не только рационально, но психологически и духовно-нравственно укоренены в сознании человека. По этой причине человек традиционного общества — носитель целостного сознания, в котором вера и разум гармонирует. При этом консервативное мировоззрение не лишено рациональных начал, но этим оно и не ограничивается и рациональное соединяется в цельный дух с верой и чувством.

Духовно-нравственная цельность сознания раскрывалась в восточной патристике, а в XIX в. обосновывалась в концепции «живознания» А. С. Хомякова и «цельности духа» И. В. Киреевского. Лучше самого основателя концепции цельности духа И. В. Киреевского никто не может сказать: «Первое условие для такого возвышения разума заключается в том, чтобы он стремился собрать в одну неделимую цельность все свои отдельные силы, которые в обыкновенном положении находятся в состоянии разрозненности и противоречия; чтобы он не признавал своей отвлеченной логической способности за единственный орган разумения истины; чтобы голос восторженного чувства, не соглашенный с другими силами духа, он не почитал безошибочным указанием правды; чтобы внушения отдельного эстетического смысла независимо от развития других понятий он не считал верным путеводителем для разумения высшего мироустройства; даже чтобы господствующую любовь своего сердца отдельно от других требований духа он не почитал за непогрешительную руководительницу к постижению высшего блага; но чтобы постоянно искал в глубине души того внутреннего корня разумения, где все остальные силы сливаются в одно живое и цельное зрение ума.

И для разумения истины в этом собрании всех душевных сил разума не будет приводить мысль, ему предстоящую, последовательно и отдельно на суд каждой из своих отдельных способностей, стараясь согласить все их приговоры в одно общее значение. Но в цельном мышлении при каждом движении все ее струны должны быть слышны в полном аккорде, сливаясь в один гармонический звук»¹⁷⁸.

Невозможно в консервативной правовой мысли вычленить исключительно бессознательные начала, разъединенные с разумом и верой. Рациональные конструкции охранителей позволяют вербально выразить устоявшиеся, естественные установки, ценности, архетипы сознания. В этом и сила традиционализма, что консервативные ценности глубоко уходят корнями в коллективное и индивидуальное бессознательное, воспроизводят жизненно необходимые и проверенные историей образцы поведения. К. П. Победоносцев так описал внутреннюю силу традиционалистского мировоззрения: «Старое учреждение тем драгоценно, потому и незаменимо, что оно не придумано, а создано жизнью, вышло из жизни прошедшей, истории, и освящено в народном мнении тем авторитетом, который дает история, и одна только история. Ничем иным нельзя заменить этого авторитета, потому что корни его в той части бытия, где всего крепче связуются и глубже утверждаются нравственные узы, — именно, в бессознательной части бытия… Масса усваивает себе идею только непосредственным чувством, которое воспитывается, утверждается в ней не иначе, как историей, передаваясь из рода в род, из поколения в поколение. Разрушить это предание возможно, но невозможно по произволу восстановить»¹⁷⁹.

Что касается функционального аспекта консерватизма как формы охранения традиционного общества от либеральных и социалистических концепций, то следует отметить методологическую ошибку в оценке природы консерватизма. Охранительство в XVIII–XIX вв. не впервые стало инструментом сохранения традиционных институтов общества. Скорее можно утверждать, что угрозы для традиционной культуры в эту историческую эпоху стали носить фундаментальный, радикальный характер. Либерализм и социализм под сомнение поставили традиционную культуру и выступали за решительный разрыв с предшествующей историей и государственно-правовой традицией.

Противостояние разрушительным либеральным и нигилистическим течениям достигло своего апогея и привело по сути дела к крушению традиционализма в Западной Европе и формированию новой цивилизации. Но, аналогичные факторы, угрожавшие традиционному обществу, существовали и ранее в истории европейской и российской цивилизаций. Так, история Европы пережила натиск мусульманской культуры, эпоху Возрождения, Реформации, народные восстания, и только, в конце концов, трансформировавшихся в идею секуляризованной индивидуалистической культуры буржуазного общества. Соответственно в эти исторические эпохи охранительство служило сохранению христианства, феодальной экономики, монархической власти и других традиционных институтов.

На наш взгляд, консервативная правовая мысль сопровождает всю историю традиционного общества и актуализируется как форма сохранения традиционных порядков в кризисные, опасные для общества исторические эпохи. Сердцевиной традиционализма и соответственно объектом нападок со стороны иных идеологий выступает традиционная вера. Именно христианство в Западной Европе и России — идейный, ценностный фундамент консерватизма. Вследствие чего, факторы, угрожающие христианству можно считать историческими и идеологическими предпосылками для актуализации функций охранительной правовой идеологии.

Аналогично и в азиатских, мусульманских культурах консервативные силы стали активно противодействовать разрушительных идеям, обычаям, институтам в условиях вестернизации — внедрения, навязывания и заимствования европейских форм культуры (революция Мэйдзи, противодействие Османской империи английским порядкам, борьба сипаев и традиционного общества с колониальным гнетом со стороны Британской короны и т. п.).

Попытки секуляризации общественной культуры России — катализатор для проявления активности со стороны охранительных сил. И такие угрозы в большей или меньшей степени были характерны для всей истории России после рождения русского государства и проникновения православия в мировоззрение русского народа. Кризисность, катаклизменность русской истории — те исторические обстоятельства, которые постоянно держали охранительство в активном, динамичном, заряженном состоянии. Можно присоединиться к мнению В. М. Азизова о том, что российский консерватизм формировался в условиях нарастания угрозы для существования российской цивилизации. Автор отмечает: «Российское общественное сознание исторически складывалось в тяжелом противоборстве со стихиями, непрекращающейся внешней агрессией и внутригосударственными «смутами»¹⁸⁰.

Причем речь идет не только о ересях как духовных факторах активизации консерватизма, но и угрозе самостоятельности русской государственности от внешней агрессии западных или восточных народов, политическом и экономическом сепаратизме удельных князей и вольных городов, тяготению к польской культуре или иноземному быту и т. п. Самостоятельность русского государством гарантировала неприкосновенность православия и духовных святынь. По этой причине православная церковь стояла за единство и мощь русского государства как охранителя русского православия.

В этом отношении лишь отчасти можно согласиться с суждением Э. А. Попова, который корни русского консерватизм видит в борьбе церковной и государственной властей и церковном расколе 1660-х гг. Действительно, постепенное превращение церкви в придаток государства критическим образом повлияло на активизацию консервативной идеологии. Но все-таки стоит признать, что и ранее русская история, начиная с рождения русского государства, обнаруживает непрерывное охранение государством и общественным сознанием православной цивилизации от внешней полонизации, европеизации, католической агрессии, восточной экспансии, модернизации экономики по западным образцам. По существу в меньшей или большей степени охранительная правовая мысль постоянно на протяжении всей русской истории находилась в активном, «защитном» состоянии. Периоды покоя, внутренней стабильности и отсутствия внешних угроз были весьма непродолжительны в истории России. Прав И. Л. Солоневич, утверждавший что: «Все одиннадцать веков нашей истории мы находились или в состоянии войны, или у преддверия состояния войны. Нет никаких оснований думать, что в будущем это будет иначе»¹⁸¹.

Примечательно, что в то же время Э. А. Попов рефлексивный консерватизм относит к началу XIX в. и связывает с идеологией Н. М. Карамзина, что вряд ли можно считать обоснованным по ранее приведенным аргументам. Сам по себе консерватизм появился на столетие позже его предпосылок, что нельзя признать достоверным объяснением появления и развития традиционализма. В таком случае придется признать исключительно иррационализм работ Илариона, Нила Сорского, Иосифа Волоколамского, Ивана Грозного, Ивана Пересветова и многих других отечественных традиционалистов, которые, напротив, подчеркивали необходимость распространения знаний и развития ума и по сути дела сформулировали сущность православной традиционной государственно-правовой доктрины, которая позднее лишь уточнялась, и приводилось в систематический вид.

В-третьих, ограничение исторической роли охранительства противостоянием либерализму или социализму сужает и хронологические рамки в эволюции консерватизма в XX столетии вплоть до наших дней. По существу консерватизм считается умершим еще в XIX в. в связи с закатом традиционного общества в Европе. Но, и европейское общество и тем более российское и азиатские общества сохраняют в своей основе традиционалистские ценности и институты. Европейский мир не в полной мере проникся атеизмом, сохраняются монархические учреждения, преданность правовой традиции (например, пиетет по отношению к римскому праву).

Наконец, в-четвертых, вопрос о предпосылках русского охранительства заметно испытывает влияние европоцентризма. Рождение отечественного консерватизма воспринимают как следствие европейских революций. Однако, при всей значимости европейского культурного мира для России нельзя корни и сущность русской охранительной концепции выводить из развития европейской цивилизации. Ведь и с учетом первых либеральных проектов Александра I, Россия вплоть до начала коллективизации и индустриализации 30-х гг. XX в. продолжала сохранять в полном объеме традиционалистский характер, который и до сих пор не изжит из российской культуры. Русская охранительная правовая мысль с точки зрения природы, предпосылок, исторической эволюции имеет кардинальные отличия от европейского консерватизма, также как такую национально-культурную специфику имеют китайский, японский, мусульманский традиционализм.

В итоге можно прийти к выводу, что консервативная правовая мысль России рождается одновременно с русской государственностью, правом и традиционной религией русского народа. Будучи частью общественного и индивидуального сознания, пребывая в иррациональной форме веры, чувства, убеждений, образов, традиционалистская правовая мысль приобретает рефлексивные черты в условиях нарастания угрозы для традиционных ценностей российской цивилизации и существования русского народа. В отсутствие внешних военных или внутренних духовных угроз, традиционализм находится в спящем состоянии, рефлекторно, естественно срабатывая как необходимые начала человеческого сознания. Когда же состояние естественного, органичного развития веры, быта, государственности сталкивается с препятствиями, тогда консервативная идеология преобразуется в рационалистические формы для противодействия разрушительным факторам.

Поскольку, зачастую внешняя для традиционной России агрессия облекалась в рационалистические формы (схоластический католицизм крестоносцев, полонизация под началом чуждого рационализма Западной Европы, просвещение в духе диктата разума и либерализма, рациональных проектов переустройства на социалистический лад и т. п.), постольку консерватизм был вынужден бороться с противоположными ценностями рациональной культуры его средствами — риторикой, рациональными аргументами и т. п.

Признавая нерасторжимость истории отечественной правовой мысли с охранительной правовой доктриной, ее укорененность в национальном правосознании, можно обозначить те факторы, которые вызывали к жизни рациональные концепции российского традиционализма и приводили в действие его регулятивно-охранительный механизм защиты традиционных правовых ценностей. Среди таких факторов доминирующее значение занимают события, реформы, идеологические течения, которые угрожали неприкосновенности православия и его святынь. Речь идет, прежде всего, о секуляризации общественной жизни и сознания — дехристианизации быта, культуры, государственно-правового строя, которая стала явной во второй половине XVII в. — эпоху правления Алексея Михайловича Романова, в которую были впервые проведены модернизационные реформы России на западный лад.

Однако, охранительная правовая мысль актуализировалась не только при попытках секуляризации российской культуры, но и в случае проникновения в Россию иных верований и религий. Так, в XI в. над православием нависала угроза иудаизма со стороны Хазарского каганата, верхушка которого приняла иудаизм. Поэтому не случайно, что митрополит Иларион обосновывает преимущества христианства по сравнению с ветхозаветной религией евреев и показывает бледность, тень, законничество иудаизма и универсализм, человечность, спасительность православия.

Даниил Заточник в своем паломничестве в Святую Землю молится за единство русской земли как средства сохранения независимости российской цивилизации в условиях активизации агрессии со стороны кочевых народов Азии. В «Повести Временных Лет» монах Нестор описывает бедствия русского народа междоусобиями и распадом единого Киевского государства. Справедливо В. О. Ключевский отмечает мировой масштаб идей «Повести Временных Лет» относительно мысли о создании единого славянского союза, которая будет актуальна и через 7 столетий в эпоху русско-турецких войн за освобождение славянских народов от турецкого владычества.

Позднее в XIV в. в Московской Руси распространились различного рода ереси, с которыми в борьбу вступили непримиримые соперники — нестяжатели и иосифляне. Причем, в данном аспекте нестяжатели и иосифляне были едины в противодействии другой вере, особенно в связи с расширением в Новгороде ереси среди верхушки общества, князей и даже духовенства. На рубеже XVI–XVII вв., в Смутное Время православие было попрано польско-литовским обществом, что и вызвало борьбу русского народа за освобождение Москвы от армии польского короля и привело к восстановлению самодержавия как блюстителя покоя православия, порядка во внутренней жизни и гаранта внешней безопасности.

На рубеже же XVII–XVIII столетий проникновение западничества уже в новой форме протестантства напрямую вело к секуляризации русской культуры и развитию не просто иной веры (католицизма и протестантства), но и появлению атеизма и борьбе с русским православием. Что, в конце концов, привело к рационализации охранительных начал российского традиционализма и его активному сопротивлению концепциям либерализма, масонства и социализма. В предшествовавшей истории вера народа не ставилась под сомнение, теперь же православие испытывало разрушительное воздействие государства и части элиты, хотя в основном русская культура оставалась традиционной. Ранее речь шла о поддержании в функциональном состоянии государственных институтов как средстве охранения народа и веры, которая была неоспоримой и высшей святыней. Западнические реформы, напротив, вели к разложению веры и ослаблению религиозных чувств, хотя и коснулись лишь дворянской аристократии.

В связи с чем, к сопутствующим факторам рационализации и пробуждения тех или иных охранительных юридических концепций можно отнести такие:

— угроза физическому, материальному, духовно-нравственному существованию русского народа;

— противодействие языческих верований, культа, традиций распространению православной веры;

— появление и распространение ересей;

— активизация католических и протестантских сил;

— внешние военные угрозы (хазары, половцы, монголы, поляки, немцы, французы и в целом европейские народы);

— реформы общества, государственно-правовых институтов по западноевропейским образцам с подчинением церкви государству, бюрократизацией жизни, появлением регулярного, полицейского государства, мелочной юридической регламентацией;

— европеизация служилой аристократии и разрыв национальной идеологии народа с мировоззрением интеллигенции;

— распространение атеизма, богоборчества, социалистических проектов земного рая;

— политический и экономический сепаратизм отдельных регионов или элит;

— духовная экспансия иных культурных ценностей и идеалов;

— глобализация, стирание национальных государственно-правовых различий;

— модернизация различных сторон общества¹⁸²;

— революционные и радикальные течения и угрозы.

Учитывая то, что российская история практически не знает периодов покоя, стабильности и пресыщена катаклизмами, войнами, кризисами духовной жизни, государственности, экономики, постольку периодизацию истории охранительной правовой мысли нужно связывать с соответствующими угрозами для российской веры и национальной культуры. К тому же консерватизм — ответ на соответствующие вызовы, следствие нависшей угрозы для православной культуры России¹⁸³. Следует признать обоснованной оценку своеобразия русской государственности и политико-правовой мысли И. А. Исаевым, который отмечает: «Как ни странно (хотя в мировой истории таких примеров предостаточно), но именно крайние и критические ситуации пробуждали наш народ и национальный дух к жизни и активной подвижнической деятельности. В основе русского духа лежит некое начало обостренной ответственности, врожденная готовность к тотальной мобилизации всех сил и устремлений. Чувство империи и «имперское мышление» русских всегда существенным образом отличалось от западноевропейского, границы ощущались им не как линия наступающего фронта, не экспансионистски, а изнутри, как пределы роста собственной территории, национального пространства. Не нападение, а защита всегда являлась главной задачей страны. Крайне редко русские выходили за пределы своей евразийской державы с империалистскими целями. (Примером могут быть лишь неудачные Ливонская XVI в. да Японская 1904–1905 гг. войны.) Вся внешняя политика России исторически строилась на сохранении своего этногосударственного пространства, уже издревле имевшего «федеративный» характер (юридически асимметричная федерация была оформлена уже в начале XIX в.)»¹⁸⁴.

В отечественной правовой науке по отношению к периодизации истории русской охранительной правовой мысли сложилось два основных подхода.

1. Большинство правоведов, сторонников «узкого подхода» к определению русского консерватизма, развитие охранительной правовой идеологии России ограничивают последней четвертью XIX — началом XX вв. — периодом поворота России после либеральных реформ Александра II к идеологии сохранения самодержавия, православной веры и национальной культуры России от нависших угроз со стороны либеральных и социалистических течений (И. А. Исаев, В. Н. Корнев, А. А. Андрейченко). К идеологам охранительства данная группа авторов относит К. П. Победоносцева, К. Н. Леонтьева, Л. А. Тихомирова, В. П. Мещерского, М. Н. Каткова. При этом, славянофильство, почвенничество зачастую оцениваются как предтечи, предшественники охранительства. К преемникам же охранителей примыкают И. А. Ильин, И. Л. Солоневич — правоведы периода эмиграции, Русского зарубежья. По сути дела, при таком подходе невозможно выделить этапы в истории охранительной правовой мысли, поскольку вся его история занимает всего лишь без малого 40 лет. В результате условно периодизация истории русской консервативной правовой мысли сводится к следующим трем периодам:

— подготовительный этап, связанный с творчеством кружка московских славянофилов и почвенников (40–80 гг. XIX в.);

— период формирования идеологии «охранительства» (конец XIX — начало XX в.);

— развитие консервативных юридических идей в мировоззрении представителей русского зарубежья и эмиграции (1917–1950 гг.).

2. Немногочисленная часть исследователей расширяют хронологические рамки в истории консервативной правовой мысли и включают в него учения М. М. Щербатова, Н. М. Карамзина, А. С. Шишкова, славянофилов, почвенников, собственно «охранителей», И. А. Ильина и И. Л. Солоневича (Э. А. Попов, А. А. Ширинянц). Исторические корни охранительства указанная группа авторов видит в противостоянии либеральных начинаний М. М. Сперанского и консервативной концепции Н. М. Карамзина. Вместе с тем и эта группа ученых рациональный консерватизм как систематизированное учение связывает с пореформенными идеологами-охранителями. Предшествующие концепции рассматриваются в качестве подготовительного этапа, бессознательного консерватизма или традиционализма.

Наконец, отдельные авторы предпосылки возникновения консервативной правовой идеологии ищут в эпохе петровских преобразований, отмечая все-таки, что теоретический консерватизм возник только в XIX в. в творчестве Н. М. Карамзина, А. С. Шишкова и славянофилов¹⁸⁵. Причем нередко исторические корни консерватизма излагаются весьма противоречиво. Так, А. М. Руткевич истоки российского консерватизма связывает то с кн. Курбским, то с М. М. Щербатовым, то с Н. М. Карамзиным, то с П. Я. Чаадаевым¹⁸⁶.

Предшествующий период в истории охранительных правовых взглядов признается нерефлексивным и по устоявшемуся убеждению именуется эпохой традиционализма — дорефлексивным консерватизмом, суммой неосознанных традиционных ценностей.

Как выше отмечалось, предложенные подходы к изучению генезиса и истории охранительной правовой мысли России вряд ли возможно признать научно обоснованным. Во-первых, по существу исследователями консерватизм видят в рациональных, систематических учениях эпохи охранения русской государственности от революционных идеологий. Однако, систематический характер консервативных концепций можно лишь применить к учению Л. А. Тихомирова о монархии, и значительно позднее к наследию И. А. Ильина о монархии, правосознании. Остальные консерваторы рубежа XIX–XX вв. систематических учений, катехизисов охранительства не оставили. К. П. Победоносцев свое охранительное мировоззрение отразил в письмах и ряде публицистических работ. М. Н. Катков по роду своей деятельности как журналист и издатель в основном свое консервативной кредо обнаруживает в статьях в журнале «Русский вестник», но не формулирует целостного охранительного учения. В целом для русского консерватизма характерен остро полемический, публицистический характер, обусловленный необходимостью борьбы с чуждыми идеологиями их же средствами — печатным словом.

С другой стороны, предшествующая история правовой мысли не лишена рационально артикулированных теорий традиционалистов — «Политика» Ю. Крижанича, «Челобитные» Ивана Пересветова, переписка Ивана Грозного с князем Курбским, «Книга о скудости и богатстве» И. С. Посошкова и многие другие произведения содержат развернутые идеи о православной монархии, религиозных основах государства и права, идеале права-правды, образе благочестивого правителя-труженика, патриархальных отношениях царя и народа и других постулатах русского консерватизма. Прав А. Н. Боханов, который утверждает методологическое отрицание консерватизмом необходимости концептуального оформления традиционалистских идей и взглядов¹⁸⁷.

Во-вторых, как и ранее указывалось, неверно рождение консерватизма сводить к появлению либеральных учений в России и секуляризации общественной жизни. Исторически обосновано развитие традиционалистской правовой мысли вести с эпохи становления русского государства и права не позднее VIII в. и соответственно возникновения опасностей для русской духовной культуры и независимости русской государственности как оплота русской культуры.

В-третьих, из сферы научного поиска выпадают периоды русской истории после революции 1917 г. и крушения СССР. Общим местом в литературе по истории мысли России в XX в. является тезис о том, что советская идеология разорвала все нити с прошлой историей России и естественно с противоположными идеологическими течениями — консервативной и либеральной идеологиями. На взгляд автора, в период с 1917 г. по 1991 г. история отечественной охранительной правовой мысли может быть представлена в двух ответвлениях:

— консервативных учениях мыслителей русской эмиграции, в том числе И. А. Ильина, И. Л. Солоневича, С. Л. Франка, С. Н. Булгакова, прот. Г. Флоровского, о. В. В. Зеньковского, а также евразийцев (Н. Н. Алексеева, Н. С. Трубецкого, М. В. Шахматова, П. С. Савицкого, Г. В. Вернадского и др.);

— традиционалистских элементах в официальной советской правовой идеологии и охранительных ценностях, сохранившихся в мировоззрении русского народа в течение советской истории.

Учитывая антитрадиционализм советской идеологии, смеем утверждать, что большевистская теория государства и права продолжала вектор развития русской консервативной политико-правовой мысли. Речь идет не столько о преемственности консервативных идей и их восприятии творцами новой идеологии, сколько об исторической необходимости для большевистской политической элиты опереться для сохранения легитимности своей власти, проведения реформ на консервативные правовые традиции России, остававшиеся частью общественного сознания русского народа. Только в таком случае представляется возможным объяснить события истории советского государства и права: апокалиптичность миросозерцания и аполитизм русского сознания создали питательную почву для идей об отмирании государства и права, юридического нигилизма, приверженность социальной справедливости, вера в силу, авторитет и патриархальность власти (Сталин — отец народов), возрождение Православной Церкви во время Великой Отечественной войны как фактор спасения государственности при наличии угрозы для святынь народа и др.

Одними из ярких проявлений следований большевизма традиционным правовым ценностям можно назвать отношение к семье и армии. Первоначально, советская власть отказывается от идеи брака как официального союза мужчины и женщины исходя из необходимости эмансипации женщины и введения свободы отношений между полами. Декрет ВЦИК и СНК «О гражданском браке, о детях и ведения книг актов состояния» от 18 декабря 1917 признал брак делом брачующихся, не обязывая его регистрировать в органах ЗАГСа¹⁸⁸. Но вскоре, видя рост разводов, увеличения неполных семей, сирот, советский законодатель возвращается к обязательному заключению брака в органах власти, тем самым подчеркивая ценность семьи как основы общественного устройства. Аналогично отношение было к организации армии, где первоначально советская власть 16 декабря 1917 г. отказалась от офицерства и знаков различия, ввела выборные начала, но видя нарушение субординации и разложение армии, была вынуждена вернуть и офицерские чины, и старые знаки различия (погоны), и перейти к назначению на военные должности¹⁸⁹.

С исторической неизбежностью советская правовая мысль сохраняла консервативные черты и даже была вынуждена самим ходом истории России и ее народного самосознания придерживаться устоявшихся охранительных ценностей и взглядов. Советское государство тонко смогло использовать потенциал богатой духовной культуры России — смирение, силу духа и в войнах и на грандиозных промышленных стройках в условиях модернизации экономики. Без сомнения, далеко не всегда советская идеология была консервативна и учитывала традиционные правовые ценности. Но, и отрицать влияние традиционализма на советский строй невозможно, не говоря о консерватизме мировоззрения российского народа.

А. Бородай убедительно доказывает влияние идей разработчика концепции «народной монархии» И. Л. Солоневича на идеологию сталинской диктатуры: «целый ряд данных указывает, что оценки и прогнозы, которые давал современной ему советской действительности Иван Солоневич, оказали определенное влияние на правящие круги СССР, и прежде всего на Сталина. «Россия в концлагере», вышедшая в свет в 1935 году, и «Белая Империя», появившаяся несколько лет спустя, давали настолько убедительный и достоверный анализ процессов, происходящих в стране, что не делать из них выводы мог только ленивый. Жесткая чистка управленческой прослойки, осуществленная Сталиным в конце 30-х годов, и обращение к национал-вождистским архетипам власти и имперской риторике, вполне возможно, были навеяны знакомством «отца народов» с произведениями Солоневича»¹⁹⁰.

Примечательно, что после первых разочарований в крушении Российской Империи постепенно евразийские мыслители стали надеяться на то, что Советский Союз сможет воплотить в жизнь их евразийский проект — единой Евразийской империи идеократического характера.

С другой стороны, необходимо избегать крайностей в восприятии консервативных начал советской правовой мысли. В зарубежной литературе, посвященной русскому консерватизму, распространена мнение о том, что советская репрессивная идеология — закономерное развитие русского традиционализма, основанного на идее князя, царя — вотчинного хозяина, которому покорно подчиняется народ как масса рабов. Так, Р. Пайпс пытается доказать, что тоталитаризм изначально присущ русскому самосознанию и коренится в консервативной идеологии русского общества. Ошибочно полагать, что охранительное правовое мышление в России не признает свободы личности и служит оправданию рабства. Консерватизм в России не признает свободу как абсолютизацию личного эгоизма, своекорыстный индивидуализм. Вместе с тем охранительная идеология в России исходит из свободы духовной воли человека и зависимости государства и права от нравственного, свободного выбора личности. В этой свободе речь идет не об анархии личности или ее обожествлении, а о выполнении нравственного долга, освобождающего человека от пут необходимости и принуждения.

В-четвертых, из истории охранительной правовой мысли незаслуженно исключены представители монархических партий России, которые по-прежнему в исторической науке рассматриваются как узконационалистические, шовинистические представители общественной мысли России начала XX в. Во многом их забвение обусловлено цензурными и идеологическими ограничениями, введенными советской доктриной в отношении националистических течений в рамках консервативной мысли России рубежа XIX–XX вв. За ними надолго закрепилась недобрая слава «черносотенцев» — организаторов еврейских погромов, что с учетом новых исторических данных выглядит далеко не бесспорно. Обосновано ведущий историк консерватизма А. В. Репников обращает внимание на необходимость реабилитации лидеров монархических партий России и более серьезного исследования их творчества как ветви в общей истории русской охранительной мысли¹⁹¹.

Научная объективность, несмотря на общий негативный настрой по отношению к «черносотенным организациям», требует внимательного изучения наследия этих мыслителей, в том числе А. С. Вязигина, П. Ф. Булацеля, В. А. Грингмута, К. Н. Пасхалова, М. О. Меньшикова, Б. В. Никольского и др. идеологов русских монархических организаций. Как и К. П. Победоносцев, К. Н. Леонтьев, Л. А. Тихомиров, В. П. Мещерский, «черносотенные» идеологии стояли на охране русского самодержавия и русской народности и должны получить адекватное место в истории русского охранительства¹⁹².

Наконец, в-пятых, внимания ученых не удостоено развитие консервативной правовой мысли России в конце советского и постсоветского периода. Можно сказать, что начало возрождению консерватизма в России было положено А. И. Солженицыным и И. Р. Шафаревичем. Позднее к ним присоединились богословы, философы, экономисты: митрополит Иоанн Ладожский (Снычев), В. В. Кожинов, О. А. Платонов, М. Б. Смолин, А. С. Савельев, А. В. Репников. Среди правоведов к сторонникам охранительной правовой концепции можно отнести А. М. Величко, В. В. Сорокина, И. А. Исаева, А. С. Карцова, И. А. Иванникова, С. Н. Бабурина, А. В. Серегина и др. Возрождение интереса к консерватизму не только реакция на отрицательные последствия либеральной юридической концепции, но и естественное пробуждение традиционных доминант отечественного правосознания. В. В. Сорокин отмечает: «Успешная трансформация переходных обществ возможна лишь при реализации программы реформ, учитывающей специфику национального менталитета и существующие традиции. К чертам же российской самобытности индивидуализм и пренебрежение к идеалам развития никогда не относились. Наверное, потому, что по-другому в суровых климатических условиях и состоянии постоянной «осажденной крепости» выжить было невозможно»¹⁹³.

В-шестых, поиск генетических основ охранительной правовой мысли в эпохе петровских преобразований или влиянии европейских революций обречен на неудачу. Прежде всего, европеизация русской жизни началась задолго до Петра I. Еще при Иване IV в Москве появилась немецкая слобода и активно велась торговля с Англией, а при отце Петра Алексее Михайловиче началась модернизация русской промышленности и военного дела и часть боярской аристократии и духовенства испытала влияние европейских ценностей образования, науки и комфорта (Ордын-Нащокин, А. Матвеев, С. Полоцкий). В это же время были заложены зачатки превращения церкви в государственный институт (Монастырский приказ, подчинение духовенства государственному суду), завершившийся созданием Синода. Петровские реформы лишь завершили начавшийся переворот в традиционной культуре России, углубили конфликт между проевропейской частью дворянства и традициями русского народа, прежде всего крестьянства.

Таким образом, периодизация истории охранительной правовой доктрины России нуждается в пересмотре, расширении хронологических рамок, определении движущих факторов ее эволюции и идейных течений.

Признавая условность любой периодизации, на взгляд автора, уместно выделить периоды в развитии консервативной правовой мысли на основе вычленения соответствующих угроз для традиционного уклада России.

Прежде всего, можно разделить историю консервативной правовой идеологии на 2 периода с точки зрения формы отражения:

I. Период господства традиционализма, истоков консерватизма (V–XVIII вв.) — господство неотрефлексированных традиционных государственно-правовых архетипов и ценностей, неразрывно связанных с возникновением и развитием духовно-нравственных идеалов;

II. Период возникновения и развития консервативной государственно-правовой идеологии (XVII–XXI вв.) — период формирования и эволюции рациональных политико-правовых концепций консерватизма, включая появление собственно юридических нарративов консерватизма.

В свою очередь период господства традиционализма можно условно поделить на следующие этапы.

1. Период возникновения охранительных правовых идей в условиях становления русской цивилизации в V–VIII вв., укорененных в языческом культе рода — хранителя обычаев, преданий и истинной веры, а впоследствии и в православных ценностях, практически не противоречащих духовному складу русского народа. Зачатки консервативных ценностей были представлены в мифологии русского народа и выражены в спорном в исторической науке документе IX в. — «Книге Велеса», повествующей об истории русского народа и его традициях — святости семейных уз, культ предков, обоготворение женского начала и др. Мифология русского народа, несомненно, указывает на высокий авторитет традиционной власти и права. Так, прообразом князя был глава Рода — хранитель традиций и древних преданий. Поэтому славяне высоко чтили старцев, мудрецов, основателей Рода. Ореол святости позднее был перенесен на киевских князей — неприкосновенных особ, от которых зависит судьба преемственного и органичного развития русского народа. В. О. Ключевский отмечает: «По-видимому, большее развитие получил и крепче держался культ предков. В старинных русских памятниках средоточием этого культа является со значением охранителя родичией род со своими рожаницами, т. е. дед с бабушками… Тот же обогтворенный предок чествовался под именем чура, в церковнославянской форме щура; эта форма доселе уцелела в сложном словое пращур. Значение этого деда-родоначальника как охранителя родичей доселе сохранилось в заклинании от нечистой силы или нежданной опасности: чур меня! — т. е. храни меня дед. Охраняя родичей от всякого лиха, чур оберегал и их родовое достояние»¹⁹⁴.

2. Период восприятия охранительной правовой доктриной России православных традиций в X–XIII вв. и необходимости дальнейшего упрочения православия на Руси, укрепления княжеской власти в условиях взаимодействия с язычеством и внешними духовными (иудаизм Хазарского каганата, католицизм европейских государств и рыцарских орденов) и военными угрозами (хазары, половцы, монголы). Среди представителей консерватизма данного периода можно назвать митрополита Илариона, Владимира Мономаха, Феодосия Печерского, Даниила Заточника, авторов «Слова о полку Игореве», монаха Нестора — автора «Повести временных лет».

3. Этап формирования целостной концепции русского православного царства, симфонии церковной и светской властей, правды как религиозно-нравственного идеала правопорядка в XIV–XVI вв. Идеологами охранительных правовых концепций стали нестяжатели св. Нил Сорский, Вассиан Патрикеев, Максим Грек, Зиновий Оттенский, стяжатели св. Иосиф Волоцкий, монах Филофей, Иван IV, кн. Андрей Курбский, Иван Пересветов, Федор Карпов. Причем значительную роль в формировании идеологии охранительства сыграло татаро-монгольское иго, консолидировавшее русское общество и показавшее необходимость единства русского государства как единственного оплота независимости русского народа, его традиций и веры.

История консервативной правовой идеологии как рационального учения также может быть подразделена на следующие периоды:

1. Период активизации традиционной правовой идеологии в эпоху Смутного Времени, а позднее европеизации и секуляризации русской жизни при Алексее Михайловиче и Петре Алексеевиче и возникновения первых прозападнических течений русской мысли в XVII–XVIII вв. Носителями охранительного мировоззрения в этот период были Иван Тимофеев, Аврамий Палицын, Юрий Крижанич, прот. Аввакум и в целом староверчество как форма народного консерватизма в рамках попытки изменения традиционного православия, И. С. Посошков, М. В. Ломоносов, А. Н. Болотов, М. М. Щербатов. По сути дела, катализатором динамического развития охранительных идей и движений, причем во многом в стихийной, народной форме (раскольничество, восстание Степана Разина, бунт Емельяна Пугачева и др.) стало подчинение церкви государству после Собора 1666–1667 гг. и исправления традиционного богослужения, а при Петре I насильственное изменение русских традиций на европейский — шведо-голландский лад. Можно сказать, что это эпоха народного охранительства, выразившегося в восстаниях и бунтах. Причем речь шла не о свержении как таковой власти, а ее возвращение в лоно традиции — Московского государства с народным самодержцем, независимостью православия, народным самоуправлением, Земскими Соборами и т. п. Характерно, что все руководители бунтов получали поддержку народа за счет приписывания себе царского происхождения — выживших, спасшихся царей (например, Петра III во время восстания Емельяна Пугачева).

2. Эпоха формирования теоретических основ русской консервативной правовой идеологии в первой половине XIX в. в связи с планами либеральных преобразований России Александром I, угрозой монархии в виде Наполеоновского похода и восстания декабристов. По сути дела консерватизм Николая I был подготовлен предшествующими либеральными и революционными идеологиями русского дворянства, ставящими под сомнение судьбы монархизма в России. В своих проектах Пестель и Муравьев собирались уничтожить царскую семью и ликвидировать монархию, что и вызвало сильные охранительные тенденции в правление Николая I. Теоретические основания охранительной правовой мысли в этот период были заложены Н. М. Карамзиным, А. С. Шишковым, Ф. В. Растопчиным, архим. Фотием, св. Филаретом, С. С. Уваровым, М. П. Погодиными, С. П. Шевыревым, И. Д. Беляевым, Н. В. Гоголем, славянофилами А. С. Хомяковым, И. В. и П. В. Киреевскими, К. С. и И. С. Аксаковыми, Ю. Ф. Самариным, А. И. Кошелевым.

3. Со второй половины XIX в. и начала XX вв. в связи с распространением либерализма и социалистических течений, террористических угроз для монархии охранительство постепенно приобретает свои резко очерченные защитные черты и окончательно преобразуется в рационалистическую концепцию обеспечения безопасности самодержавия, православия и русских традиций. Причем одной из серьезных угроз становится западничество интеллигенции и бюрократизация русской жизни. В этот период консервативные правовые ценности развиваются Н. Я. Данилевским, почвенниками М. М. и Ф. М. Достоевским, А. А. Григорьевым, Н. Н. Страховым, государственниками-охранителями М. Н. Катковым, К. П. Победоносцевым, Л. А. Тихомировым, К. Н. Леонтьевым, В. П. Мещерским, Н. Г. Черняевым, А. А. Киреевым, Т. И. Филипповым, Н. П. Гиляровым-Платоновым, неославянофилами С. Ф. Шараповым, В. И. Ламанским, Д. А. Валуевым, В. Н. Лешковым, Н. П. Аксаковым, Д. А. Хомяковым, А. А. Башмаковым и др. Особое значение приобретают в начале XX в. представители монархических партий и союзов, в том числе А. С. Вязигин, П. Ф. Булацель, В. А. Грингмут, К. Н. Пасхалов, М. О. Меньшиков, Б. В. Никольский.

4. Период с 1917 г. по 1991 г., в котором русская консервативная правовая мысль в связи с крушением традиционных основ русской жизни пошла двумя путями:

— путем развития традиционализма в философии и правоведении Русского Зарубежья — С. Н. Булгакова, Н. А. Бердяева, И. А. Ильина, И. Л. Солоневича, Г. Флоровского, евразийцев, сменовеховцев, национал-большевиков (Н. Н. Алексеева, М. В. Шахматова, Н. С. Трубецкого), ожидавших восстановления традиционной России;

— путем восприятия советской властью и идеологией консервативных правовых идеалов и их преемственное развитие в национальном сознании советского народа и части сохранившейся консервативной интеллигенции вплоть до развала СССР (П. А. Флоренский, С. Ф. Юшков, Н. Гумилев, А. И. Солженицын, И. Р. Шафаревич, почвеннические писатели, мыслители, интеллигенты так называемой «русской партии» и др.).

VIII. Последний этап в развитии охранительной правовой идеологии связан с либерализацией советского строя в 80-е гг., падением СССР и восприятием идеологии либерализма, которому стали противостоять видные писатели и философы славянофильского, традиционалистского толка — А. И. Солженицын, И. Р. Шафаревич, В. В. Кожинов, А. М. Величко, О. А. Платонов, А. В. Репников, А. С. Карцов, И. А. Исаев, В. В. Сорокин, М. Б. Смолин, С. В. Перевезенцев, А. С. Савельев и др.

Подытоживая, следует признать, что предпосылки зарождения консервативной правовой идеологии следует искать не в XVII или XVIII вв. в связи с европеизацией русской культуры и секуляризацией сознания аристократии. На взгляд авторов, исторические факты убедительно подтверждают тезис о том, что консервативные правовые идеалы исторически пронизывают вес ход возникновения и эволюции русского государства и права. Сама природа русской культуры такова, что с необходимостью нуждается в наличии эффективной охранительной правовой идеологии. Территория, природные ресурсы, географические особенности (естественная открытость для нападения) России на протяжении всей истории превращали ее в постоянный объект для нападения или уничтожения со стороны внешних военных, политических и идеологических сил.

Следовательно, рождение и развитие консервативной правовой идеологии, ее превращение в государственную идеологию — историческая неизбежность для истории России. Иная идеология не смогла бы обеспечить выживание российского народа. По этой причине и история юридического традиционализма начинается в V–VIII вв. и не прекращается после европеизации русской жизни в XVII–XIX вв. и даже социалистической революции в 1917 г. До тех пор актуальна консервативная правовая мысль, пока сохраняются внешние угрозы для самостоятельности российской цивилизации. Очень точно характер национального мировоззрения России выразил И. Л. Солоневич в словах «российский народ — пример того, как дух побеждает материю, природу и географию»¹⁹⁵.

Охранительная правовая мысль до сих пор сохраняет свою актуальность постольку, поскольку в общественном сознании русского общества живучими остаются традиционные ценности и идеалы — святость семейного быта, патриархальность, авторитет государства, вера в нравственную правду, национальная терпимость, вплоть до самоуничижения, православные доминанты, приоритет неформальных социальных регуляторов и т. п. В силу чего, в исследовании и предлагается универсальная периодизация истории отечественной охранительной правовой идеологии, охватывающая всю историю российского государства и права.

Автор не пытается при этом оправдать советский строй, но лишь подчеркивает неизбежную логику развития традиционных правовых идеалов русского общества в истории советской государственности. В конце концов, следует признать, что советский тоталитаризм 1927–1953 гг. в отличие от агрессивного тоталитаризма национал-социализма в Германии — своего рода защитная реакция на угрозу войны с Германией. Коллективизация и индустриализация, репрессии, сопровождавшиеся колоссальными людскими потерями, были не в последнюю очередь обусловлены ростом агрессии со стороны антисоветских держав, а позднее и опасностью военного вторжения гитлеровской Германии. Поэтому советский режим, подчиненный единой для отечественной истории логике движения (защиты и выживания народа) носил ярко выраженный защитный характер, выполнял охранительную функцию. СССР не догонял западный капитализм, а пытался выстроить адекватный политический, военный, экономический и правовой режим для противодействия возможным внешним нападениям. Концентрация, централизация власти были вызваны историческими и внешнеполитическими условиями и тем самым обеспечивали сохранение народа и государственности. Эти причины и толкают на необходимость пристального внимания к охранительной стороне советской правовой идеологии.

Как справедливо утверждается рядом философов, историков, политологов и правоведов, советский строй и марксистская идеология, при всей своей насильственной форме внедрения в России, не смогла бы укорениться, если бы не соответствовала базовым компонентам русской культуры — идея социальной справедливости, обязанностей, коллективизма-солидарности, мессианские ожидания царствия небесного и т.п.¹⁹⁶ Так, Н. А. Бердяев в своей работе «Истоки и смысл русского коммунизма» доказывает, что коммунизм в России приобрел традиционные, национальные черты и привился, потому что соответствовал ряду национальных архетипов русского сознания. Вот как философ резюмирует свою работу: «русский коммунизм более