О. В. Романовская, А. А. Рыжова

Конституционная правосубъектность граждан в условиях развития биомедицинских технологий

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 342

ББК 67.400

Р69

Авторы:
Романовская О. В., доктор юридических наук, профессор, заведующая кафедрой «Государственно-правовые дисциплины» Пензенского государственного университета;
Рыжова А. А., кандидат юридических наук, доцент кафедры «Государственно-правовые дисциплины» Пензенского государственного университета.

Рецензенты:
Велиева Джамила Сейфаддин кызы, доктор юридических наук, профессор, заведующая кафедрой «Конституционное и международное право» Поволжского института управления им. П. А. Столыпина – филиала Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации (РАНХиГС);
Крусс В. И., доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой «Теория права» Тверского государственного университета.

Настоящая монография имеет целью определить основные изменения конституционной правосубъектности человека и гражданина в условиях развития современных биомедицинских технологий, выявить перспективы отражения в российском законодательстве возникающих базовых проблем в данной сфере.

Самостоятельными объектами исследования являются: содержание права человека на признание правосубъектности, статус эмбриона, правовое регулирование генетического тестирования, проблемы признания конституционной гоминидной правосубъектности в отношении иных субъектов животного мира и др.

Законодательство приведено по состоянию на 1 июля 2019 г.

Данная работа рассчитана на преподавателей, студентов, аспирантов юридических учебных заведений, должностных лиц органов государственной власти, а также научных работников, медицинских работников и специалистов по организации здравоохранения.

УДК 342

ББК 67.400

© Романовская О. В., Рыжова А. А., 2019

© ООО «Проспект», 2019

Предисловие

Конституционная правосубъектность — устоявшаяся категория юридической науки, казалось бы, не нуждающаяся каком-то дополнительном уточнении. Однако биомедицинские технологии, получившие стремительное развитие в конце ХХ — начале ХХI века, приобретают все более агрессивный по отношению к человеку характер. Технология клонирования (оговоримся: по отношению к человеку пока носит теоретический характер) обусловит появление нового субъекта, которого многие идеологи воспринимают как «набор запасных частей» для своего прототипа. В США и Японии ведутся исследования по созданию искусственной матки, что предопределит переворот в деторождении, приведет к появлению ребенка искусственным путем — от зачатия (что уже является отработанной технологией) до появления на свет. Больше возможностей создает технология редактирования генома. С учетом расшифровки ДНК далеко не за горами создание «лего-человека», конструируемого по заранее заданным качествам и характеристикам.

Конечно, вокруг новых достижений современной биомедицины рождается много домыслов, слухов, фантазий, пугающих своей апокалиптичностью. «Подливает масла в огонь» и Голливуд, представляя красочные фильмы о «светлом будущем», где биороботы, вооруженные искусственным интеллектом, поднимают восстание против своих создателей, что приводит к почти тотальному уничтожения человечества. Нагнетаемые страхи зачастую отвлекают от самой сути научной дискуссии. Человечеству действительно есть чего опасаться, но реальные угрозы находятся несколько в иной плоскости, далекой от той, которую представляют «фабрика грез» и современные средства массовой информации.

К тому же в обществе, подогретом выдумками и страхами, созревает недоверие к официальной медицине, что сказывается на правотворческой политике. Государство старается либо дистанцироваться от перспективного направления, «пустив на самотек», либо вводить жесткие ограничительные меры, иногда не имеющие под собой реальных оснований. Достаточно привести характерный пример с регулированием оборота биомедицинских клеточных продуктов. Первый проект федерального закона «О биомедицинских клеточных технологиях» был разработан в недрах Минздрава России еще в 2009—2010 гг. В последующем в 2013 г. обновленный вариант был представлен на суд научной общественности и подвергся жесткой критике из-за своей забюрократизированности. В 2015 г. наконец-то в Государственной Думе в виде официального проекта появился согласованный вариант, который также оценивался многими специалистами весьма скептически¹, но все-таки обрел конечный результат: с 1 января 2017 г. вступил в силу Федеральный закон от 23 июня 2016 г. № 180-ФЗ «О биомедицинских клеточных продуктах»². Его принятие сопровождалось определенными надеждами, связанными с продвижением новых медицинских технологий и некоторым прорывом в современном здравоохранении. Прошло два года, надежды оказались иллюзиями. За все это время ни один биомедицинский клеточный продукт не прошел необходимый процесс регистрации. Закон до сих пор находится в спящем режиме.

Есть и обратная ситуация. В России (как и во всем мире) продвигаются репродуктивные технологии, правовой режим которых является, пожалуй, самым либеральным в мире. В нашей стране допуск к ним имеют и однополые пары (что весьма парадоксально с учетом административной ответственности за пропаганду нетрадиционных сексуальных отношений), и одинокие мужчины и женщины. Суррогатное материнство выстраивается на основе договора (и никого не смущает, что предметом его выступает ребенок), а российских женщин для выполнения функции «курицы-несушки» могут нанимать иностранные граждане.

Подобные крайности указывают на то, что в Российской Федерации не выработана единая понятная государственная политика в отношении биомедицинских технологий, которые максимально затрагивают основные права и свободы человека и гражданина. По многим юридическим вопросам мы все топчемся на одном месте, хотя естественные науки все больше подкидывают задач, нуждающихся в их правовом разрешении. Уже сейчас пренатальная диагностика становится рутинной, происходят первые экспериментальные операции с редактированием ДНК человека в период внутриутробного развития, отдельные элементы ДНК внедряются в организм животного (создаются химеры с реальным наличием человеческих клеток) и многое другое. Российское законодательство, а это в первую очередь Федеральный закон от 21 ноября 2011 г. № 323-ФЗ «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации», Федеральный закон от 5 июля 1996 г. № 86-ФЗ «О государственном регулировании в области генно-инженерной деятельности», Федеральный закон от 23 июня 2016 г. № 180-ФЗ «О биомедицинских клеточных продуктах», практически не отражает современную проблематику в области биомедицины. При том, что за рубежом уже формируются правовые акты третьего поколения, основанные в первую очередь на обширных общественных дискуссиях, выявляющих общую философию правовой политики. Показательно, что за последние 20 лет в нашей стране защищено не более 10 диссертаций по юридическим наукам, имеющих отношение к указанной проблеме: «Теоретические проблемы права человека на жизнь: конституционно-правовое исследование» (Г. Б. Романовский, 2007), «Уголовное право и биоэтика: уголовно-правовые проблемы применения современных биомедицинских технологий» (Н. Е. Крылова, 2006); «Право и биомедицинская этика: соотношение, принципы и формы взаимодействия» (Е. А. Золотарева, 2009); «Защита прав человека при проведении биомедицинских исследований: теоретический аспект» (Э. Ф. Труханова, 2010); «Международная защита и поощрение прав человека в области биомедицинских исследований» (Е. В. Тарасьянц, 2010); «Правовое регулирование биомедицинских исследований и применения новых биотехнологий в Европейском Союзе» (А. С. Концевенко, 2012).

Исходя из представленных обстоятельств, научная работа, посвященная проблемам конституционной правосубъектности человека и гражданина в условиях развития биомедицинских технологий, обладает актуальностью, востребованностью в научной среде, перспективностью в ее практическом воплощении. Авторы надеются, что данное научное исследование найдет своего читателя, интересующегося как конституционным, так и медицинским правом, займет определенное место в числе работ, посвященным правовому статусу человека и гражданина.

Следует также отметить, что совместный труд всегда включает конкретный вклад каждого автора. В данном случае соавторство не носит аморфный характер. Анастасия Андреевна Рыжова проделала базовые исследования. Ольга Валентиновна Романовская осуществляла научное редактирование, а также подготовила введение и главу, посвященную генетическому тестированию в российском праве.

1. Развитие конституционной правосубъектности граждан в России и за рубежом

1.1. Генезис конституционной правосубъектности граждан в отечественной юридической доктрине

Понятие правосубъектности указывает на ключевой вопрос: возможность быть субъектом права. Элементами правосубъектности выступают правоспособность, дееспособность, деликтоспоосбность. В настоящее время право человека на признание его правосубъектности закрепляется базовыми международными документами: Всеобщей декларацией прав человека (ст. 6), Международным пактом от 16 декабря 1966 г. «О гражданских и политических правах», Американской конвенцией о правах человека и др. В то же время данное право не находит своего закрепления в Конституции РФ, что, однако, не означает непризнание правосубъектности человека и гражданина. Оно является подразумеваемым. Подобное отношение к данному свойству граждан является традиционным для многих конституционных актов зарубежных стран.

Для уяснения сущности правосубъектности в современной российской конституционной доктрине необходимо обратиться к ее истокам, которые долгое время формировались в условиях господства советской власти.

Первоначально необходимо отметить, что первая советская Конституция, принятая V Всероссийским съездом Советов 10 июля 1918 г., практически не закрепляла каких-либо прав и свобод человека и гражданина. Отсутствовало упоминание о правосубъектности. М. А. Рейснер, участвовавший в разработке проекта Конституции, вообще доказывал, что в социалистическом государстве нет места индивидуальным правам: «Права личности — пережиток старого, с которым надо покончить»³. М. А. Рейснер выдвинул знаковый тезис: если в Конституции есть указания, что вся власть в советском государстве принадлежит рабочему населению, то в понятие «вся власть» включены и все права⁴. При таком подходе какое-либо указание на правосубъектность граждан и перечисление прав и свобод человека и гражданина неуместно, более того, сближает советский Основной закон с буржуазными конституциями. П. И. Стучка настаивал на включении «хартии вольностей» (по его выражению) для трудящегося народа, но данная точка зрения не нашла поддержки в процессе разработки Конституции⁵. При этом ст. 23 Конституции РСФСР 1918 г. проводила сегрегацию всего общества, вводя такое понятие, как лишение прав. Обозначалась эта политика в отношении отдельных лиц и отдельных групп. Во главу угла ставились «интересы рабочего класса в целом». Лишение прав устанавливалось, поскольку их использование происходило «в ущерб интересам социалистической революции». В указанном аспекте следует согласиться с М. А. Исаевым, констатирующим особенность советского подхода — «правопоражению придавался конституционный статус»⁶.

Основной Закон (Конституция) Союза Советских Социалистических Республик (утвержден ЦИК СССР 6 июля 1923 г., утвержден II съездом Советов СССР 31 января 1924 г.) также продолжил традицию неупоминания основных прав и свобод человека и гражданина. Лишь в Декларации об образовании СССР утверждалась диктатура пролетариата как основа построения власти, а также внедрялся лозунговый элемент: «Здесь, в лагере социализма — взаимное доверие и мир, национальная свобода и равенство, мирное сожительство и братское сотрудничество народов». Все это встраивалось в общую канву предоставления прав гражданам от государства. Любые теории, исходившие из принципа неотчуждаемости или прирожденности прав, объявлялись буржуазными⁷.

На основе принятого в СССР Основного закона Постановлением XII Всероссийского съезда Советов от 11 мая 1925 г. был утвержден текст Конституции (Основного Закона) РСФСР. В данном документе происходило закрепление отдельных прав (право на объединение, свобода собраний, право пользования национальным языком, право на убежище и некоторые другие), но без выделения общей системы. Перечень прав закреплялся в главе 1 раздела I «Общие положения». Обладателем прав объявлялся трудящийся, что автоматически поднимал вопрос об исключении из круга правообладателей некоторых классов, обозначаемых в советской идеологии как буржуазия, эксплуататоры. Ст. 14 к тому же подтверждала базовый принцип возможности лишения прав: «Руководствуясь интересами трудящихся, Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика лишает отдельных лиц и отдельные группы прав, которыми они пользуются в ущерб интересам социалистической революции». Иными словами права имели «классово-ограниченный характер»⁸.

В последующем данная особенность отразилась на содержании Конституции СССР 1936 г., Конституции РСФСР 1937 г. Основным правам и обязанностям была посвящена глава X Конституции СССР (глава XI Конституции РСФСР), размещающаяся в самом конце текста документа, что также нацеливает на определенное (второстепенное) отношение к ним. Ключевыми считались социальные права (право на труд, на отдых, на образование, жилище), все иные закреплялись с определенными оговорками (целевым предназначением), позволяющими манипулировать с их содержанием в отраслевых актах⁹. В. М. Чхиквадзе писал: «В первых законодательных актах Советского государства нет ссылок на “прирожденные и неотчуждаемые” права человека, но зато как база для подлинного раскрепощения личности четко провозглашается уничтожение всякой эксплуатации человека человеком, без чего немыслимо фактическое осуществление основных прав человека»¹⁰. П. А. Стучка специально противопоставлял социалистическое государство буржуазному словами «социалиста-ревизиониста» Габриэля Девиля, пытавшегося в 1902 г. всю теорию государственного права вывести из теории прав человека. Советское государство ставит иную цель — уничтожение буржуазных прав и свобод, в первую очередь — принципа формального равенства и права частной собственности¹¹. Такую же концепцию отстаивал и Е. Б. Пашуканис¹².

Анализ юридической литературы позволяет сделать вывод, что человек изначально рассматривался как второстепенная ценность государства, который если он рассматривался как обладатель прав, то только в том объеме, который ему государство дозволяло. Одновременно вождизм, олицетворяющий безграничную власть одно лидера — И. В. Сталина, становится центром политической и правовой системы. Г. И. Федькин в 1950 г. отмечал: «Руководящие указания партии и лично товарища Сталина являются основой всей деятельности Советского правительства»¹³. Н. П. Фарберов указывал: «Сталин — творец самой демократической в мире Конституции — Конституции СССР 1936 г.»¹⁴.

В учебнике «Советское государственное право» под общей редакцией А. Я. Вышинского 1938 г. издания специально указывается, что понятие общественного класса свойственно исключительно науке советского права. Буржуазное государственное право оперирует категориями — население, граждане, народ, нация и пр., «отвлекаясь» от классовой структуры общества¹⁵. Классовое деление обозначено как основа общественного устройства, а уничтожение классовых различий — цель советского государства. В учебнике специально подчеркивается, что последний класс, враждебный советской власти, — кулачество. В период НЭПа по отношению к нему выстраивалась политика ограничения и вытеснения. С 1929 г. этот курс изменен на полную ликвидацию. Приведены даже слова И. В. Сталина:«Все эксплуататорские классы оказались, таким образом, ликвидированными. Остался рабочий класс. Остался класс крестьян. Осталась интеллигенция»¹⁶. Кстати в цитируемой работе есть толкование интеллигенции: «Интеллигенция никогда не была и не может быть классом, — она была и остается прослойкой, рекрутирующей своих членов среди всех классов общества».

В Конституции СССР 1936 г. уже не было нормы, направленной на лишение прав отдельных социальных групп, что не следовало трактовать как отказ от подобной меры. «Этим, однако, отменена лишь известная конкретная форма подавления сопротивления врагов социализма. Само же подавление как функция пролетарского государства остается и будет оставаться до тех пор, пока это сопротивление, в какой бы то ни было форме, будет иметь место. Меняются лишь конкретные условия и формы подавления»¹⁷.

Интересен базовый подход к системе прав и обязанностей граждан СССР. При констатации «наиболее лживого раздела» в буржуазном права указывается, что советская концепция исходит из «отражения расцвета личности, который характерен для социализма»¹⁸. Основное учение о правосубъектности советского человека строится на показе «лживости» и «лицемерии» буржуазных теорий. Однако предлагаемое своеобразие строится лишь на лозунгах о победе пролетариата и уничтожении эксплуатации человека человеком. Основной итог развития СССР к 1936 г. (применительно к теме исследования) определяется следующим образом: «Сталинская Конституция — это подлинная хартия прав освобожденного человечества — отразила факт мощного развития демократии в процессе социалистического строительства и закрепила итоги этого развития»¹⁹. Г. И. Федькин добавлял: «Руководящие указания партии и лично товарища Сталина являются основой всей деятельности Советского правительства»²⁰. И. П. Трайнин выделял теоретические основания советского социалистического государственного права, к которым относил:

1) марксистко-ленинское учение о диктатуре рабочего класса;

2) программу и постановления руководящих органов партии по вопросам государственного строительства как выражение творческого марксизма»²¹.

В другой своей работе (кстати, посвященной 20-летию советской власти) А. Я. Вышинский не упомянул о статусе человека и гражданина, громя «банды изменников и предателей». Лишь косвенно можно увидеть отношение советского государствоведа к ценности личности: «Партия Ленина — Сталина всегда умела дать массам “поговорить, усвоить, обдумать”. В процессе этого “усвоения” и “обдумывания” массами предлагаемых партией и проводимых в жизнь мероприятий крепла связь партии с массами, росло и углублялось политическое доверие масс к партии как к своему учителю, вождю, руководителю»²².

Подобное отношение к личности как второстепенной ценности показательно в науке административного права, которое стало складываться с середины 20-х гг. прошлого столетия. В настоящее время административно-правовой статус гражданина — значимый институт, исследуемый в первых разделах одноименной учебной дисциплины. Наиболее цитируемой является фраза советского административиста Н. П. Карадже-Искрова: «Тем не менее следует постоянно помнить, что у нас личность не является чем-то самоценным. Она есть лишь винтик огромной машины. Поэтому и обеспечение ее прав стоит на втором плане»²³. Анализ работ по предметологии административного права того времени показывает, что человек со своими правами и свободами вообще не включался в предмет науки²⁴. Присутствовал и двойственный подход. Г. И. Петров не включал правовой статус гражданина в предмет административного права, хотя выделял отношения, возникающие между ним и государством, но по вопросу реализации какой-либо обязанности перед государством²⁵.

В юридической науке начала второй половины ХХ в. присутствовал и иной подход, который добавлял элементы гуманности, но все же исходил из подчиненности личности общественным интересам. А. В. Мицкевич отмечал: «Права и свободы являются не естественным придатком отвлеченного индивида, “свободной личности”, о которой так любит трубить буржуазная пропаганда. Личность никогда и нигде не существует вне общества, а права и свободы личности — это результат борьбы или сотрудничества классов, продукт развития общественного и государственного строя, существующего в данной стране»²⁶. Правосубъектность граждан вытекала, по мнению большинства ученых, из сущности социалистического строя. Права не могли быть какой-то отвлеченной ценностью, они предоставлялись государством, они соответствовали интересам советского общества, наполнялись социалистическим содержанием. И. П. Трайнин указывал, что в преподавании науки государственного права сложилась традиция — нельзя говорить о правах граждан прежде, чем будут освещены вопросы общественного устройства и организации государственной власти²⁷. Это налагало отпечаток и на общее отношение к правам и свободам советских граждан.

Принятие Конституции (Основного закона) СССР Верховным Советом СССР 7 октября 1977 г. ознаменовало серьезный переход к гуманистическим началам. Понятно, что Основной закон не избежал всех идеологических посылов, которые были присущи любому советскому правовому акту, но появление таких базовых положений, как отход от диктатуры пролетариата, закрепление равноправия всех граждан, отказ от поражения в правах целых социальных групп, получило текстуальное размещение основных прав, свобод и обязанностей граждан в СССР в числе первых глав Конституции (глава 7 раздела II). Кстати, раздел II «Государство и личность» находился сразу после раздела, посвященного основам общественного строя и политики СССР.

Ст. 39 Конституции СССР 1977 г. подразумевала конституционную правосубъектность всех граждан, закрепляя общую формулу: «Граждане СССР обладают всей полнотой социально-экономических, политических и личных прав и свобод, провозглашенных и гарантируемых Конституцией СССР и советскими законами. Социалистический строй обеспечивает расширение прав и свобод, непрерывное улучшение условий жизни граждан по мере выполнения программ социально-экономического и культурного развития». Исходя из этого, в базовых учебниках по советскому государственному праву возникновение правосубъектности граждан четко связывалось с фактом рождения (без обусловленности классовой принадлежностью и иными идеологизмами, характерными для господства диктатуры пролетариата): «Такое событие, как рождение гражданина СССР, порождает государственно-правовые отношения между ним и Советским государством. Смерть гражданина прекращает эти отношения»²⁸. Но и в данном случае правоспособность четко определялась как парная категория гражданства: «Она органически связана с гражданством, как бы вытекает из него, служит его логическим продолжением, конкретизацией его содержания»²⁹. Советское гражданство составляло первый элемент основ правового положения личности. Н. В. Витрук отмечал: «Гражданство, правосубъектность, юридические гарантии находятся в неразрывной связи с правовым статусом, можно сказать, обслуживают его. Только их наличие делает правовой статус функционирующим, действенным для индивида»³⁰.

Изменение конституционно-правового вектора обусловило развитие и науки, которая все больше стала уделять внимание статусу личности. Правосубъектность входит в юридический оборот. Н. С. Малеин отмечал: «Правосубъектность признается общественно-юридическим, а не “естественным” (прирожденным, биологическим) свойством, поскольку она возникает в силу юридических норм»³¹. Таким образом, отрицался прирожденный характер правосубъектности. С другой стороны, В. А. Кучинский, характеризуя личность как индивида, сознательно определяющего свое деятельное отношение к окружающего его миру, обозначал права человека «не как дар государства, а продукт развития материальных отношений людей»³². При этом Ю. К. Толстой отождествлял правоспособность и правосубъектность³³, считая, что последнее понятие не имеет значимой смысловой нагрузки. По мнению С. Ф. Кечекьяна, правосубъектность идентична правоспособности, а дееспособность является особым видом последней³⁴. А. В. Мицкевич включал содержание правосубъектности в понятие правового статуса, выделяя его как совокупность общих прав и обязанностей (правоспособности), а также прав и обязанностей, непосредственно вытекающих из действия законов³⁵. Но и в этом случае дифференциация правосубъектности как самостоятельной категории считалась нецелесообразной.

Все активнее исследуется разделение социального и биологического в правовом статусе человека. Происходит категориальное разделение: человек, индивид, индивидуальность, личность, гражданин. Л. М. Архангельский подчеркивал, что «индивид — понятие, фиксирующее единичный родовой признак — принадлежность субъекта к человеческому роду... Понятие “личность” содержит еще и видовые признаки, совокупность которых интегрируется общим понятием “индивидуальность”. В самом деле, когда мы хотим подчеркнуть самобытность той или иной личности, мы указываем на черты, с которыми связана ее неповторимость, уникальность»³⁶. Для советской доктрины было характерным включение понятия «личность» в совокупность конституционных ценностей. Это понятие служило связующим звеном между биологическим элементом — «человеком» и юридическими формами защиты его прав: «По смыслу Конституции СССР 1977 г. личность — член общества, гражданин государства и носитель личного индивидуального начала»³⁷. М. Ф. Орзих отталкивается от биологического (естественнонаучного) понимания жизни, выделяет физиологическое существование человека или животного³⁸. В. А. Патюлин рассматривал личность как исторически конкретного, социально-действующего человека, обладающего специфическими качествами, формирующимися и реализующимися в его практической действительности: «Личность представляет собой единство и взаимосвязь социально и биологически обусловленных черт, определяемых как индивидуальными особенностями психики, так и индивидуально приобретенным опытом»³⁹. В более поздней работе А. Г. Бережнов попытался развести понятия человека и личности с помощью таких характеристик, как абстрактное и конкретное: «Если определенность “человек” включает в себя единство биологического и социального, то определенность “личность” отражает только социальную природу человека»⁴⁰. Но даже при таком подходе автор специально указывает, что любое разделение лишено научных оснований, употребляя для этого термин «человеческая личность». В этой части следует согласиться с утверждением Б. С. Эбзеева: «Личность в праве — любой и всякий человек, наделенный определенными правами и несущий установленные государством обязанности»⁴¹. Такое понятие использовалось в советском законодательстве, по мнению Б. С. Эбзеева, для обозначения физического лица, оно «приложимо к любому человеку, постоянно или временно пребывающему на территории государства»⁴². С. А. Авакьян указывает: «В конституционно-правовом смысле понятие «личность» шире, чем понятия «человек» и «гражданин», и охватывает их оба»⁴³.

Советская доктрина не могла исходить из естественно-правовой природы прав человека. В противном случае результатом были бы обвинения в следовании буржуазной теории. Но уже видно желание уйти от однобокого понимания человека как «винтика государственной машины». В условиях формирования новой политико-правовой реальности развивается учение о субъективных правах Н. И. Матузова. В 1972 г. издание Николаем Игнатьевичем специальной монографии можно считать маленькой революцией в теории правового статуса личности. Впервые в советской доктрине так полновесно указывается следующее: «Субъективное право есть принадлежность субъекта. Именно поэтому оно называется субъективным и именно в этом находит свое оправдание само это выражение и понятие. Субъективное в данном случае — значит личное, индивидуальное, относящееся к субъекту, зависимое от него (твое или мое право), в отличие от юридической нормы (объективное право), не принадлежащей отдельному лицу и не зависимой от него. Не будь этой связи с субъектом, эпитет “субъективное” не имел бы здесь смысла»⁴⁴. А. И. Ким указывал: «Субъективное право советских граждан — исторически новый, более высокий тип прав человека и гражданина. Его содержание определяется социалистической сущностью нашего общества и государства»⁴⁵. А. И. Ким подчеркивал единство интересов человека и советского государства.

Н. И. Матузов проводит грань между индивидуумом и человеком. Первый — это отдельный организм или особь — живое существо, находящееся в неразрывном единстве с условиями своего существования (средой). «Следовательно, не всякий индивид есть человек, хотя человек всегда — индивид». Выделено разделение таких понятий, как «человек» и «личность». «Человек есть разумное существо, обладающее даром мышления и речи, способное производить орудия труда и сознательно пользоваться ими в своих целях (Homo sapiens). Этим он отличается от всех иных биологических индивидов». Автор добавляет: «Не всякий человек есть личность, хотя всякая личность — человек. Личностью не рождаются, ею становятся. Ребенок не личность, душевнобольной тоже... Под личностью понимается не просто человек, а человек, взятый в совокупность всех тех свойств и качеств, которые формируются в процессе и под влиянием взаимоотношений человека с обществом. Человек становится личностью только благодаря обществу и своим многообразным связям с ним». В то же время в работах Н. И. Матузова того времени нельзя найти упоминание права на признание правосубъектности, нет и ссылок на прирожденность прав человека: «Важно отметить, что категория “субъект” не содержит в себе каких-либо биологических свойств, в отличие от индивида, человека и личности. Понятие “субъект” многозначно, оно употребляется в самых различных контекстах, связях и отношениях, требует всякий раз конкретного подхода». Правосубъектность — юридическая характеристика, в этом проявляется нормативность в чистом виде, что было объективным для эпохи 70—80-х гг. прошлого столетия. Н. И. Матузов определяет правосубъектность как структурный элемент правового статуса наряду с правами и обязанностями граждан⁴⁶. На тот момент и Е. А. Лукашева считала: «Человек не может существовать и развиваться без социальных притязаний на определенный набор благ (материальных и духовных), необходимых для его нормальной жизнедеятельности. Эти притязания и выступают как права человека, которые не являются его “естественными”, “прирожденными” свойствами; они строго детерминированы характером экономического, политического строя, соотношением классовых сил и уровнем культуры общества»⁴⁷.

В то же время понятие «правосубъектность» редко использовалось в науке конституционного права применительно к характеристикам правового статуса личности. Так, указывалось на единство правоспособности (способности иметь права и нести обязанности) и участия граждан в государственно-правовых отношениях. Правоспособность «органически связана с гражданством, как бы вытекает из него, служит его логическим продолжением, конкретизацией его содержания»⁴⁸.

Глобальная проблема прав человека (признание правосубъектности как ее элемент) строго связывалась с классовой борьбой, с сущностью социалистического государства. В. М. Чхиквадзе указывал: «Марксизм-ленинизм связывает решение проблемы человека, его прав и свобод с классовой борьбой пролетариата, с ликвидацией капитализма и победой социализма и коммунизма, с устранением отношений социального, национального и расового гнета, насилия, несправедливых, захватнических войн. Тем самым устанавливается прямая зависимость назначения пролетарского гуманизма от его классового содержания и от тех социальных функций, которые он выполняет, будучи идеологическим оружием пролетариата»⁴⁹. Весьма специфично и разделение человека и личности: «Человек есть материальный носитель личности, а личность выражает его общественные свойства (точнее, совокупность общественных отношений). Поэтому личность — это человек, поднявшийся до определенного уровня отношений с обществом». В. М. Чхиквадзе, исходя из общей идеологии, оценивает и любые проявления буржуазного понимания прав человека. Любая кампания вокруг мнимых нарушений прав человека в социалистических странах — «проявление одной из форм классовой борьбы в области идеологии»⁵⁰. Обращает внимание, что при таком подходе видна второстепенность личных прав граждан (в советской доктрине именно этим термином именовались гражданские права человека). Я. Н. Уманский отмечал: «Законодательное закрепление основных прав и основных обязанностей в советских конституциях имеет целью регулирование наиболее важных сфер взаимоотношений граждан с государством. Оно в первую очередь обеспечивает подлинное полновластие трудящихся во всех областях экономической и общественно-политической жизни страны. Все остальные нормы лишь конкретизируют и дополняют нормы об основных правах и обязанностях граждан»⁵¹.

Только перед самим распадом СССР (а значит и крушением советской системы права) правосубъектность стала рассматриваться не как элемент классового общества, а как самостоятельная категория. Н. А. Шайкенов использовал при этом иной термин — «правовая персонифицированность», которая выражается в том, что «каждый человек с момента своего рождения и до момента своей смерти признается объективным правом, независимо от его сознания и воли, носителем “своих” самостоятельных интересов». Далее автор разделял: «Если персонифицированность в праве олицетворяет отдельного человека, его “самость”, то общая правосубъектность человека олицетворяет в юридической сфере его типичность, общие для данной ступени развития общества социально значимые черты, взятые отвлеченно от конкретного человека»⁵².

Дореволюционная русская научная доктрина выступала несколько с иных позиций, обосновывая, что человек в силу своего особого предназначения (природы) и так становится субъектом права. Отойдем от традиции излагать генезис учения в хронологическом порядке по нескольким причинам: 1) развитие конституционализма в России связывается с принятием Конституции РСФСР в 1918 году; 2) именно советское учение о праве оказало значимое влияние на современную правовую систему нашей страны (здесь не следует указывать только на отрицательный опыт); 3) современная юридическая наука по ряду аспектов осуществила ренессанс дореволюционной доктрины, что вычерчивает особую связь двух эпох.

Б. Н. Чичерин определял человека как разумное существо, «именно вследствие этого он признается лицом, и ему присваиваются права»⁵³. И. М. Тютрюмов указывал: «В настоящее время каждый признается способным иметь и приобретать гражданские права, личные и имущественные, со дня рождения и до смерти. Это — коренное начало, лежащее в основе современного гражданского права и государственного строя и признаваемое всеми культурными законодательствами»⁵⁴. Аналогична позиция другого видного цивилиста Д. И. Мейера: «Как понятие о лице не совпадает с понятием о человеке, так с понятием о человеке не совпадает иногда и понятие о физическом лице: во всех древних гражданских обществах были люди, не считавшиеся субъектами права; точно так же и в некоторых современных некультурных обществах не все люди признаются правоспособными. Но это различие между понятием о человеке и понятием о физическом лице не имеет значения по отношению к современным европейским государствам; в них каждый человек считается правоспособным, и слова “человек” и “физическое лицо” должно признать синонимами»⁵⁵. Д. И. Мейер также уточняет: «По нашему праву всякое живое “существо, рожденное от человека и, следовательно, имеющее человеческую душу”, почитается человеком и признается правоспособным».

Н. Н. Алексеев указывал на «естественную» дееспособность, которая врожденна каждому «по природе» и не может быть предметом искусственного юридического установления⁵⁶. В другой своей работе Н. Н. Алексеев⁵⁷ указывал, что субъектом права в юридической теории называется все то, что может быть носителем прав или обладать правоспособностью. При этом развивалось разделение о наличии правоспособности и способности быть субъектом права (сам термин «правосубъектность» при этом не использовался). Так, правоспособными могут быть не только живые люди, но и умершие и неродившиеся, а также фантастические вымышленные существа: дьявол, ведьмы, духи. Примером наделения правоспособностью фантастических существ автор приводит заключение договора в Средневековье. Однако правоотношения могут возникать только между людьми, а в нем (в правоотношении) может быть нечто, имеющее положительную ценность. То, что соответствует данной идее, называется субъектом права. В то же время идея субъекта права не совпадает с идеей человеческой личности: «Личность человеческая в правопорядке занимает положение не только средства, но и цели. Быть же признанной целью право общения — это значит в то же время “обладать правами”, быть “правоспособным”… Субъект права в юридическом смысле этого слова, не есть живая человеческая личность, но отвлеченный носитель определенных юридических качеств. Быть носителем этих качеств означает ничто иное, как находиться в определенных отношениях с другими людьми, быть связанными с ними некоторой правовой связью. Поэтому идея субъекта права, как и все юридические понятия, не имеет значение какой-либо субстанции или самостоятельного существа, но выражает собою только идеальное отношение, мыслимый тип правовой связи»⁵⁸.

Схожей позиции придерживался М. И. Брун, считая, что «субъектность» (именно этот термин использовал автор) существует только потому, что есть правопорядок, а «природа знает людей»⁵⁹. М. И. Брун отчасти совмещает субъектность и правоспособность (особенно в части процессуальной правоспособности — выступать истцом или ответчиком в суде), добавляя, что если допустить, что кто-то благодаря личному статуту (отождествляемому с субъектностью) лишен данных правомочий, то это лишь внесет «лишнюю смуту». Автор указывает: «Субъектность дается личным статутом; закон всякой другой территории может отвергнуть ее для себя, но не может сделать так, чтобы ее не было; если он хранит молчание, то это значит, что он довольствуется квалификацией со стороны личного статута, или, иначе говоря, признает компетентным личный статут». Автор вводит такое понятие, как «асубъект» по личному статуту, существующий только в отсталых правопорядках.

Е. Н. Трубецкой вообще считал, что каждый человек является субъектом права, и это «само собой очевидно и не нуждается в разъяснении»⁶⁰. Подобную логику применяет и А. Куницын: «Первоначальные права, произошедшие из самой природы, и называются врожденными, поскольку основываются на качествах, врожденных человеку, которых суть — внутренняя, т.е. разум и воля; внешняя, т.е. тело органическое, способное к исполнению того, что разум поставляет своею целью»⁶¹.

В. М. Гессен анализировал сущность основной идеи индивидуалистической доктрины естественного права — идеи общественного договора, в центре которой «суверенный индивид»⁶². И. А. Покровский также связывал правосубъектность человека с его юридической самостоятельностью: «Освобождение личности от полного поглощения ее обществом знаменуется прежде всего признанием ее самостоятельным субъектом прав, обладательницей правоспособности и дееспособности: благодаря этому она стоит теперь перед лицом общества и его властей как некоторая самостоятельная сила, как некоторая юридическая самоценность»⁶³. Связующим звеном выступает принцип неотчуждаемости правоспособности и дееспособности: «Если в древние времена возможно было распоряжение самой юридической личностью, возможны были самопродажа и самозаклад человека, то в настоящее время такие распоряжения невозможны: юридическое качество субъекта прав неотделимо от физического бытия человеческой личности». И. А. Покровский выделяет и динамику: рост личности, самосознания приводит к наполняемости содержания понятия субъекта права: «Всякое примитивное право является, конечно, в этом отношении скудным: бедности внутреннего содержания личности соответствует и бедность субъективных гражданских прав. Но чем далее, тем шире развертываются одно и другое; усложнению внутри соответствует усложнение внешнее; новые потребности вызывают и новые формы для их удовлетворения». С. А. Жигарев отмечал: «Уважение к человеческой личности, составляющее отличительную черту современного государства, есть явление нового времени, совершенно чуждое народам древнего мира и средних веков»⁶⁴.

Подобная оценка характерна для цивилистов второй половины XIX — начала ХХ в. Ю. С. Гамбаров называл данную тенденцию «законом развития» права, благодаря которому не может быть возврата к рабству и отрицанию правоспособности за целыми социальными группами⁶⁵. Кроме того, Ю. С. Гамбаров представлял процесс освобождения личности, порабощенной различными союзами (в первую очередь, семьей и корпорацией). Определенная логика присутствует в представленной концепции. И это связано со многими факторами. В Спарте и Древнем Риме отец семейства распоряжался жизнью собственных детей: от скидывания со скалы рожденных с уродствами и иными физическими недостатками до продажи в рабство. Семья обладала правосубъектностью и выполняла значимые публичные функции. До начала XVIII в. во Франции глава семейства мог отправить члена семьи в тюрьму за аморальное поведение. Решение семьи оформлялось как постановление судьи⁶⁶. В. И. Сергеевич приводил примеры, характерные для обществ на первоначальном этапе своего развития: «Отеческая власть простирается на лицо и имущество состоящих под властью. Власть над лицом крайнее свое выражение имеет в праве отца над жизнью и смертью (jus vitae a cnecis) подвластных. Только с течением времени право уголовных наказаний перешло к представителям публичной власти, у отца же осталось право наказаний в менее тяжких случаях»⁶⁷.

Ю. С. Гамбаров отмечал: «Если прежде мыслился только один интерес — интерес семьи, представителем которого был домовладыка, то теперь возможны столкновения интересов отдельных членов и собственников в пределах одной и той же семьи, и объективное право должно выставить нормы, способные защитить как детей и жену против родителей и мужа, так и vice versa. Дети состоят под властью родителей уже не в силу семейного общения с ними и не во все время своего пребывания в семье, а только в силу малолетства, по миновании которого они выходят из-под власти даже в том случае, если совместная жизнь их с родителями продолжается. И юридическое положение жены и матери не опирается более на семейное общение, а опирается на брак, не имевший в древней семье самостоятельного значения и представлявший собой не что иное, как разновидность договора купли-продажи». В современной юридической науке формулируются предложения о придании правосубъектности семье⁶⁸.

Ю. С. Гамбаров выделяет закономерность: усложнение хозяйственной жизни и общественных отношений приводит к «разложению общественных союзов» и «пробуждению духа индивидуальной свободы».

И. А. Ильин проводил тесную связь правосубъектности с правоспособностью: «Каждый из нас имеет определенную правоспособность, как бы он ни был юн и беден; именно благодаря этому и только благодаря этому он есть субъект права и имеет определенные полномочия, запретности и обязанности». И. А. Ильин ставил знак равенства между двумя этими категориями, а в последующем проводил связь с правом: «Право создается человеком и распространяется только на людей». В этой части, поскольку право является продуктом человеческой деятельности и распространяется на всех граждан в той или иной сфере, И. А. Ильин полемизировал с римской традицией непризнания рабов субъектами права. Автор указывал, что римские юристы в этом заблуждались, поскольку даже в условиях древнеримской правовой традиции правовое положение рабов регулировалось правовыми нормами. И. А. Ильин указывал, что с разрешения господина рабы могли вести хозяйство и иметь своих рабов, они с дозволения господина могли заключать торговые сделки и оформлять завещания. Предусматривалась даже возможность выкупа на волю. И. А. Ильин уточнял, что неравенство не означало исключение раба из системы субъектов права, он имел строго определенные полномочия, обязанности, запреты⁶⁹. Таким образом, логика И. А. Ильина достаточно проста: если есть правовой регулятор отношений между людьми, значит все граждане обладают правоспособностью, т.е. возможностью быть субъектом права. С. А. Муромцев несколько иначе характеризовал данную ситуацию: «Таким образом, своеобразная сторона в юридическом положении подвластных членов римской семьи состояла в том, что, не обладая правоспособностью, они владели дееспособностью. Сын, раб, кабальный участвовали в гражданском обороте от имени своего домовладыки. Они приобретали для него права даже без его ведома и согласия; напротив обязательства устанавливались не иначе, как с его согласия»⁷⁰.

А. Д. Градовский также не видит иного понимания человека, если он вовлечен в правовое поле, как в определенном юридическом статусе. Возможны различия между подданными (гражданами) и иностранцами, но это не меняет общей сути. По сути логика доводов А. Д. Градовского созвучна той последовательности, которая присутствовала в работах И. А. Ильина. Государство может наделять те или иные категории граждан определенным набором прав и обязанностей. Могут быть существенные различия между собственными гражданами государства и иностранцами, что не влечет за собой утрату правоспособности для последних: «Это различие не предполагает, однако, полной бесправности иностранца в чужеземном государстве»⁷¹. Напомним, эллинская правовая традиция исходила из жесткого деления на своих и чужих, вторым предназначался специальный стигмат — «варвар» (в современном мире ставший именем нарицательным). Подобное разделение было характерным для многих стран той эпохи. Для минимизации последствий такого деления устанавливался институт проксена, который мог выступать в защиту прав чужеземцев. Но даже такой подход не означал полное отрицание правосубъектности по отношению к иностранным гражданам.

Н. Н. Шульговский в 1906 г. опубликовал значимое произведение «Право на жизнь»⁷², указав следующее: «Вопрос о праве на существование является самым главным для человечества». Данная работа стала первым исследованием в российской юридической науке, посвященным праву на жизнь как самостоятельному субъективному праву. К сожалению, автор не стал развивать свои таланты на ниве юриспруденции, увлекся литературным и поэтическим творчеством. Н. Н. Шульговский, будучи последователем психологической теории права, представляет собственное видение правовой психики, формирующей особое отношение к жизни другого человека, лишенное утилитарных и экономических соображений: «Итак, под безусловным правом ребенка на жизнь мы подразумеваем норму, предоставляющую каждому рождающемуся человеку возможность беспрепятственно продолжать жить, но норму, ставшую уже естественной в данном обществе»⁷³. Как и Ю. С. Гамбаров, Н. Н. Шульговский выделяет «человека группового периода», когда право на жизнь индивиду дает лишь группа: «Человек, чуждый ей, рассматривается не как правовое существо, а как всякое другое животное»⁷⁴. К тому же характерными чертами данного периода служат людоедство и человеческие жертвоприношения. Группа определяла, жить своему члену или нет.

Следует констатировать, что в современной российской юридической науке сформировалось практически такое же мнение относительно понятия правосубъектности. Традиции дореволюционной юридической мысли сохраняются. А. Е. Тарасова указывает, что правосубъектность — «это объективная реальность, естественная неотчуждаемая часть личности»⁷⁵. В. С. Нерсесянц указывает на первичное значение прав человека, обуславливающее его правосубъектность: «Права человека — это признание правоспособности и правосубъектности человека. И по объему правоспособности и кругу субъектов права в разные эпохи можно судить о том, кого же из людей и в какой мере данная система права признает в качестве человека, имеющего права»⁷⁶. Емкой фразой выступает его девиз: «История прав человека — это история очеловечивания людей». Иная зависимость выделена Н. И. Матузовым: «Без человека, вне человека любые права превращаются в пустую абстракцию»⁷⁷.

Как указывает Г. Б. Романовский: «В основах конституционного строя провозглашается, что человек есть высшая ценность (ст. 2), а в ст. 17 закрепляется, что в Российской Федерации признаются и гарантируются права и свободы человека и гражданина согласно общепризнанным принципам и нормам международного права и в соответствии с настоящей Конституцией. Основные права и свободы человека неотчуждаемы и принадлежат каждому от рождения. В дальнейшем в главе II “Права и свободы человека и гражданина” при определении того или иного конституционного права в большинстве случаев используется формула “Каждый имеет право…” (в международных актах часто указывается “каждый человек…”). Ни у кого не возникает сомнения, что речь идет именно о человеке»⁷⁸. В. И. Крусс отмечает: «Разумеется, человек — это субъект права»⁷⁹. Но далее автор представляет значимый вывод, что правосубъектность есть определенная проекция претензии человека на его признании «в конституционно значимом статусе человека».

Соглашаясь с данным посылом, следует указать на утверждение А. В. Полякова, что субъектом права может выступать только человек «в силу субъектно-личностного начала права». Автор критикует также «пассивную» конструкцию субъекта, лишенного активного, деятельного начала (эмбрион, животные, имущество, государство и др.), дополняя: «Между тем, отсутствие правосубъектности у таких объектов не отрицает их личностных качеств вообще»⁸⁰. С. И. Максимов дополняет: «Правовой человек в качестве субъекта права предстает как носитель качества правового и ведущего элемента правовой реальности. Правовой субъект как единство трансцендентального и эмпирического, сущности и существования является носителем способности к осуществлению ценностно-значимых актов признания. Способность к признанию является собственно правовой способностью, делающей право возможным»⁸¹. С. И. Максимов также уточняет: «Личность — это субъект прав, или права (если сущность права видеть в правах человека), а, следовательно, субъект свободы. Ее отличительной чертой является стремление к собственной независимости и уважение к независимости чужой. Именно с образом человека как личности коррелируется право»⁸².

А. В. Стовба при характеристике человека как субъекта права отталкивается от представленного выше понятия «правовой человек», указывая: «Классические представления о субъекте права как индивидуальном сущем, «Я», обнаруживают свой условный и производный характер. Экзистенциальным фундаментом человека как правового сущего оказывается «Мы» экзистирующей сиюбытности как-бытия-с Другими, которой разомкнуто как «право естества» (бытие нас как правовых существ) так и онтологический исток правового сущего в целом — правовое бытие, порожденное в свою очередь правовым событием»⁸³.

От указанных мнений и будем отталкиваться в дальнейшем своем исследовании.

Подведем некоторые итоги. Советская доктрина конституционного права придерживалась некоторых определенных тенденций:

1. Категория «правосубъектность» редко использовалась при характеристике правового статуса гражданина.

2. Первые советские конституции не включали широкий перечень прав, так как считалось, что правовой статус человека и гражданина не является первичным объектом конституционного регулирования.

3. Первые советские конституции допускали полное лишение прав отдельных социальных групп. При этом четких характеристик, кто мог подпадать под пораженческий критерий, конституции не закрепляли, давая широкую возможность правоприменения столь суровой меры.

4. Возможность быть субъектом конституционного права связывалась с понятием гражданства. Гражданство обуславливало правосубъектность, а правосбуъектность вытекала из устойчивой правовой связи гражданина с государством.

5. Общий вектор конституционного развития исходил из базового посыла, что права не могут быть прирожденными, неотъемлемыми и неотчуждаемыми. Они предоставлялись государством и в той мере, в которой возникала необходимость, исходя из общественной формации и политической ситуации.

Российская дореволюционная юридическая доктрина была лишена социалистических догм и представляла собственное видение терминологического распределения: правосубъектность, правоспособность, дееспособность. Следует отметить, что вторая половина ХХ в. для СССР была характерна тем, что вектор развития науки все больше стал вбирать традиции, которые были выработаны задолго до 1917 г. Обращаясь к традиционной научной литературе, можно сформулировать следующие аспекты развития правосубъектности:

1. Ряд авторов не разделял различия правосубъектности и правоспособности, считая данные термины во многом синонимичными.

2. Способность быть субъектом права для человека считалась само собой разумеющимся явлением. Это было признаком культурного государства. Иная ситуация оценивалась как отсутствие в государстве надлежащего правового развития.

3. Правосубъектность рассматривалась как ценность существующего правопорядка. Благодаря ей человек приобретал юридические права и обязанности, мог вступать в общественные отношения, регулируемые законом. Вне права значение правосубъектности сводилось к нулю.

4. История человечества знала периоды, когда не каждый человек мог быть субъектом права. Классическим примером служило такое явление, как рабство (но даже при его характеристике были различные трактовки правосубъектности рабов). Выделялись периоды зависимости человека от публичных союзов: семьи и корпорации. Указывалось, что человек не мог выступать как самостоятельное лицо, а только как представитель коллективного образования. Примером полного растворения правосубъектности индивида являлось право домовладыки распоряжаться жизнью и судьбой детей.

1.2. Право человека на признание правосубъектности в международном праве и конституциях мира

В теории права категория «правосубъектность» занимает важное место, определяя возможность быть субъектом права. В различных отраслях круг субъектов имеет свои специфические признаки, которые приобретают собственные характеристики через дополнительные категории, в частности, правоспособность, дееспособность, деликтоспособность. С. М. Зубарев отмечает: «Важными свойствами правосубъектности являются ее признание и гарантированность государством, т.е. обеспечиваемая соответствующими государственными органами способность лица иметь субъективные права и юридические обязанности, а также способность независимо их осуществлять»⁸⁴.

В международном и конституционном праве категория «правосубъектность» приобретает принципиальное значение, поскольку именно она устанавливает перечень обладателей основных прав и свобод. Для отечественной науки и практики параметры правосубъектности, закрепляемые в основных международных источниках, приобретают особое значение в силу специальных положений Конституции РФ. Ч. 4 ст. 15 Конституции РФ предусматривает, что общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры Российской Федерации являются составной частью ее правовой системы. Указанные нормы прежде всего закреплены в международных актах о правах человека. На это нацеливают Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 31 октября 1995 г. № 8 «О некоторых вопросах применения судами Конституции Российской Федерации при осуществлении правосудия»⁸⁵ (п. 5), Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 10 октября 2003 г. № 5 «О применении судами общей юрисдикции общепризнанных принципов и норм международного права и международных договоров Российской Федерации»⁸⁶ (п. 1). Подобная трактовка неоднократно осуществлялась в решениях Конституционного Суда РФ, она также неоднократно подтверждалась в научных исследованиях⁸⁷.

Статья 17 Конституции РФ, устанавливая общий принцип признания прав человека, представляет указание на согласованность данного процесса с общепризнанными принципами и нормами международного права.

Современные международно-правовые акты закрепляют данную категорию, причем в контексте субъективного права. Так, Всеобщая декларация прав человека от 10 декабря 1948 г. предусматривает: «Каждый человек, где бы он ни находился, имеет право на признание его правосубъектности». Подобная норма получила свое закрепление в последующем также в ст. 16 Международного пакта от 16 декабря 1966 г. «О гражданских и политических правах». Интересна трактовка права на признание правосубъектности, которая неоднократно выражалась в решениях Комитета по правам человека ООН по жалобам граждан. Есть устоявшаяся позиция, которая четко обозначена в сообщениях данного правозащитного органа и постоянно цитируется: «Комитет вновь обращает внимание на сложившуюся судебную практику, в соответствии с которой умышленное укрытие какого-либо лица от защиты закона в течение длительного времени может означать отказ в признании правосубъектности данного лица, если жертва во время своего последнего появления находилось в руках представителей государства и если систематически чинятся препятствия усилиям ее близких получить доступ к потенциально эффективным средствам правовой защиты, включая суды». Именно как нарушение права на признание правосубъектности были квалифицированы следующие действия:

• арест без предъявления ордера и без разъяснения юридических оснований, длительное заключение без уведомления близких родственников о насильственном содержании под стражей⁸⁸;

• арест, как представляется, сотрудниками государственной безопасности (поскольку некоторые из них были в форме), отсутствие сообщений о судьбе пропавшего, отказ государственных органов от проведения эффективного расследования⁸⁹;

• заключение лица под стражу без права переписки и общения с родственниками и адвокатом при официальном отрицании факта задержания⁹⁰;

• официальное признание факта задержания супруга, но содержание под стражей без предоставления близким родственникам какой-либо дополнительной информации в течение длительного времени⁹¹;

• предоставление официальными властями ложной информации близким родственникам относительно задержанного лица, не позволяющей вести эффективный поиск и сохранить общение. Отсутствие эффективного расследования по установлению причин гибели лица, предоставление материальной компенсации⁹².

Обращает внимание, что нарушение права на признание правосубъектности определялось при рассмотрении дел, касающихся насильственных исчезновений. Напомним, что в данном случае, ст. 16 Международного пакта рассматривалась как самостоятельное основание признания государства виновным в нарушении права человека, а не как дополнительная квалификация в совокупности с иными статьями Пакта. Подобная трактовка получила начало после принятия значимого сообщения Комитета по правам человека ООН № 1327/20046 по делу «Гриуа против Алжира» (принято на 90-1 сессии 10 июля 2007 г.), в котором и был поставлен принципиальный вопрос: при наличии каких обстоятельств исчезновение лица следует понимать как отказ государства в признании его правосубъектности? Комитет выработал следующие критерии:

1. В момент последнего контакта с потерпевшим лицо находилось в руках государственных органов.

2. Присутствует длительное насильственное удержание, умаляющее право на свободу. Во главу угла ставится временной фактор. Так, не будет пониматься под умалением права на признание правосубъектности краткосрочное задержание.

3. Родственникам задержанного чинятся систематические препятствия в попытках получить доступ к потенциально эффективным средствам правовой защиты, включая обращение в судебные инстанции. Обратим внимание на обязательный признак — систематичность.

Именно поэтому указанное дело является «точкой отсчета» в определенной системе актов, принятых Комитетом по правам человека⁹³.

Комитет по правам человека ООН в деле «Гриуа против Алжира» подчеркнул: «В подобных случаях исчезнувшие лица фактически лишаются возможности осуществлять права, гарантированные им по закону, включая все остальные права, закрепленные в Пакте, а также использовать какие-либо из возможных средств правовой защиты, непосредственно в результате действий государства, каковые действия должны рассматриваться как отказ от признания правосубъектности потерпевших». В указанном решении была также сделана ссылка на п. 2 ст. 1 Декларации о защите всех лиц от насильственных исчезновений, принятой резолюцией 47/133 Генеральной Ассамблеи от 18 декабря 1992 г.⁹⁴: «Любой акт насильственного исчезновения ставит лиц, подвергшихся такому акту, вне защиты закона, а также причиняет тяжкие страдания им и их семьям. Он является нарушением норм международного права, гарантирующих, в частности, право на признание правосубъектности личности, право на свободу и безопасность личности и право не подвергаться пыткам и другим жестоким, бесчеловечным или унижающим достоинство видам обращения или наказания. Он является также нарушением права на жизнь или представляет собой серьезную угрозу этому праву».

Исследование фактической стороны дела «Гриуа против Алжира» показывает, что все обозначенные обстоятельства были доказаны. Мохамед Гриуа был задержан во время проведения военной операции по блокированию действий террористов, которая проводилась совместно полицейскими структурами, жандармерией и военнослужащими. Сам Мохамед был задержан десантниками без предъявления обвинений и судебного ордера на арест. Он был доставлен в военную казарму в армейской машине вместе с другими задержанными. На следующие сутки многие из арестованных после проверки документов были отпущены. Многие имели на себе следы пыток. Однако Мохамед так и не появился дома. Обращение матери не дало результатов, поскольку военное командование отвечало, что Гриуа находится в распоряжении полиции, а полиция — в распоряжении военных. Многочисленные административные и судебные жалобы были безрезультатны. Спустя полгода после похищения Генеральный прокурор Алжирского городского суда уведомил: «Вынужден с сожалением сообщить, что предпринятые усилия по его розыску не дали никаких результатов». В течение длительного времени государство так и не провело эффективного расследования по выяснению судьбы Гриуа, не были предоставлены гарантии защиты прав и заявителю — матери похищенного. Это позволило сформулировать базовый вывод: «Если то или иное лицо задержано властями, если о его судьбе после этого не поступает никаких известий и на этот счет не проводится никакого расследования, то такое бездействие властей равносильно лишению исчезнувшего лица защиты со стороны закона».

Необходимо представить еще одну ремарку. В каждом из упомянутых дел подателями жалобы были родственники исчезнувших. Сами объекты похищений так и не были найдены живыми. В другом своем постановлении — по делу Абер против Алжира от 13 июля 2007 г. (№ 1439/2005) — Комитет по правам человека ООН не признал нарушение ст. 16 Международного пакта (при наличии схожих обстоятельств, но сам исчезнувший был найден живым). Обоснование было кратким: «В свете вышеизложенных выводов Комитет не считает необходимым рассматривать жалобу в части нарушений ст. 16 Пакта».

Подобное ограничение все-таки создает некоторую основу непредсказуемости последующих решений международной инстанции. Отсутствует единообразная принципиальная позиция, которая бы не подвергалась сомнению со стороны всех участников международного общения. Необходимо отметить, что сами государства, в отношении которых принимаются решения о нарушениях ст. 16 Международного пакта, крайне неохотно соглашаются с подобной оценкой. В замечаниях со стороны органов государственной власти представлено мнение, что единичные действия не могут оцениваться как систематическое нарушение, влекущее столь строгие последствия, дискредитирующие правоохранительную систему в целом. Это, в свою очередь, показывает значение права на признание правосубъектности, имеющего высокую ценность в системе основных прав и свобод человека и гражданина. Одновременно мобильность формулировок в постановлениях Комитета по правам человека ООН содержит «значительный потенциал по делам о насильственных исчезновениях, являясь средством защиты прав не только жертв как таковых, но и их родственников»⁹⁵.

Подобная трактовка права на признание правосубъектности со стороны Комитета по правам человека ООН вызывает дополнительные нарекания. Подобные дела неоднократно рассматривались Европейским Судом по правам человека, однако европейская практика исходит из того, что выявляется нарушение права на жизнь. Здесь следует указать, что Европейская конвенция о защите прав человека и основных свобод 1950 г. не предусматривает право на признание правосубъектности, а значит оно и не может быть предметом исследования в данной судебной инстанции. Весьма широкая трактовка ст. 2 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод (закрепляющей право человека на жизнь) была предпринята Европейским Судом по правам человека в деле «L. C. B. против Великобритании» (Постановление от 9 июня 1998 г.), в котором была сформулирована значимая позиция: «Статья 2 ЕКПЧ обязывает каждое государство предпринимать шаги, необходимые для защиты жизни лиц, подпадающих под его юрисдикцию». Данный принцип нашел свое дальнейшее развитие в последующих решениях Европейского Суда по правам человека (далее — также ЕСПЧ). В настоящее время данной инстанцией вынесен ряд решений против Российской Федерации, в которых насильственное исчезновение определено как нарушение права на жизнь (напр.: Постановление ЕСПЧ от 9 января 2006 г. по делу «Имакаева против Российской Федерации», Постановление ЕСПЧ от 9 ноября 2006 г. по делу «Лулуев и другие против Российской Федерации», Постановление ЕСПЧ от 4 декабря 2008 г. по делу «Ильясов и другие против Российской Федерации» и др.). В качестве примера можно привести Постановление ЕСПЧ от 8 января 2009 г. по делу «Арзу Ахмадова и другие против Российской Федерации»⁹⁶, в котором указывается: «Европейский Суд полагает, что в контексте произошедшего в Чеченской Республике конфликта, когда лицо задерживается неустановленным военнослужащим и задержание впоследствии не признается, это обстоятельство может рассматриваться как угрожающее жизни. Отсутствие родственников заявителей или каких-либо новостей о них на протяжении более чем шести лет подтверждает это предположение. Кроме того, власти Российской Федерации никак не объяснили исчезновение указанных лиц, а официальное расследование по факту исчезновения, продолжавшееся несколько лет, не привело к ощутимым результатам». За непродолжительный период 2006—2009 гг. ЕСПЧ было вынесено более 100 решений по «чеченским делам», в рамках которых Российская Федерация была признана виновной в нарушении права на жизнь.

Право на признание правосубъектности закрепляется и в иных международных актах. Ст. 3 Американской Конвенции о правах человека от 22 ноября 1969 г. предусматривает: «Каждый человек имеет право на признание его правосубъектности»⁹⁷. Американская Конвенция также предполагает подачу индивидуальных жалоб в защиту закрепленных в ней прав и свобод, однако требуется принятие государством специальной декларации о признании юрисдикции Межамериканского Суда по правам человека⁹⁸. В специальной литературе подчеркивается значение ст. 3 Конвенции, поскольку государства лишены права делать оговорки по данному праву при ее ратификации⁹⁹.

Анализ практики принятия решений по нарушениям ст. 3 Американской Конвенции о правах человека показывает, что в их основу положены аналогичные доводы, которые используются Комитетом по правам человека ООН. Так, в деле «Benavides Cevallos v. Ecuador» (1998 г.)¹⁰⁰ предметом исследования стало исчезновение человека и отсутствие эффективного расследования (что коррелирует с практикой Комитета по правам человека ООН). В деле «Trujillo Oroza v. Bolivia» (2000 г.)¹⁰¹ суд указал на интегральность преступления, связанного с насильственным исчезновением, что обуславливает такую множественную оценку с точки зрения нарушений целого ряда основных прав человека, в числе которых и право на признание правосубъектности. Насильственные исчезновения — «визитная карточка» многих стран Латинской Америки, что хорошо прослеживается на последующей практике международной судебной инстанции. Нарушение ст. 3 Американской Конвенции о правах человека неоднократно констатировалось в других решениях, связанных с незаконным арестом граждан и отсутствием сведений об их судьбе в совокупности с нежеланием государства провести эффективное расследование. Схожие обстоятельства стали предметом оценки в таких делах, как:

• «Radilla Pacheco v. Mexico» (2009 г.)¹⁰², когда Суд установил обязанность государства обеспечивать защиту основных прав каждого гражданина, а также способность осуществления основных прав. В решении прямо указывается, что насильственное исчезновение «связано с широким нарушением прав человека и по своей сути лишает отдельное лицо возможности пользоваться своими гражданским правами»;

• «Gomes Lundetal. (Guerrilhado Araguaia) v. Brazil» (2010 г.)¹⁰³, в котором коллективные исчезновения были признаны как систематическое нарушение право на признание правосубъектности. Суд указал, что государство поддерживало практику тайного содержания в специальных центрах, в которых не велся учет заключенных, а их родственники не предупреждались о задержании;

• «Rochac Hernándezetal. v. El Salvador» (2014 г.)¹⁰⁴, когда Суд обязал государство признать международную ответственность за нарушение ст. 3 Американской конвенции о правах человека. Это решение касалось насильственных исчезновений пяти детей в Сальвадоре в начале 1980-х гг. Они были похищены государственными вооруженными силами в ходе операций по борьбе с повстанцами. На протяжении тридцати лет семьи похищенных детей подавали многочисленные жалобы в различные инстанции, но судьба детей так и осталась не выясненной. Жалобы, поданные в Конституционный Суд Сальвадора, были им отклонены;

• «Rodríguez Veraetal. (Missing Persons of the Palace of Justice) v. Colombia» (2014 г.)¹⁰⁵, в котором суд при характеристике нарушения ст. 3 Конвенции как отягчающее обстоятельство признал факт угроз родственникам исчезнувших граждан со стороны государства.

Однако даже в случае признания государства виновным демократически избранные правительства с неохотой идут на выплаты компенсаций. Большинство решений долгое время остаются невыполненными¹⁰⁶.

Некоторые дела заслуживают особого внимания. Так, в решении по делу «Girls Yean and Bosico v. Dom. Rep.» (2005 г.)¹⁰⁷ Суд признал, что отказ в предоставлении доминиканского гражданства в течение четырех лет родителям двух девочек гаитянского происхождения привел к существованию «юридической неопределенности» статуса детей, которые лишены были многих возможностей, включая получение образования. Отсутствие гражданства привело к лишению права на признание правосубъектности, что привело к уязвимости иных прав и свобод.

В деле «Saramaka People v. Suriname» (2007 г.)¹⁰⁸ Суд применил нетрадиционный подход, поскольку жалоба была подана от имени народа Сарамака, лишенного права собственности на землю — место их коренного обитания. Органы государственной власти, начиная с 1987 г., существенно ограничивают права коренного малочисленного народа. В новой Конституции (принята 30 сентября 1987 г.) «выпали» статьи, посвященные праву на землю коренного малочисленного народа, что привело в последующем к выдаче концессий на использование ископаемых и лесных участков без учета мнения народа Сарамака (концессии были выданы китайским компаниям, которые вели варварскую вырубку тропических лесов)¹⁰⁹.

Право на признание правосубъектности стало предметом анализа, поскольку государство возразило против самой возможности подачи иска народом в Межамериканский суд по правам человека. Исходя из этого, данное право оценивалось в совокупности с иными правомочиями, в частности с правом собственности на землю. В решении суда было указано, что народ Сарамака имеет право самостоятельно, без внешнего вмешательства, контролировать территорию своего обитания. Ограничения же допустимы только при соблюдении принципов необходимости и пропорциональности¹¹⁰. Объединив данные правомочия, Суд подтвердил, что Суринам должен признать право на правосубъектность коренного малочисленного народа, чтобы оно могло дать возможность пользоваться иными правами: право собственности, право уважать традиции и др. В решении также указывались конкретные требования к государству по соблюдению прав народа Сарамака (например: провести ревизию концессионных соглашений с точки зрения возможного уничтожения среды обитания народа). Суд также обязал признать за народом Сарамака право на коллективную собственность и право на подачу коллективных исков.

Суринам оформил запрос о разъяснении решения Суда, представив пять вопросов, среди которых был весьма своеобразный: рассматривал ли Суд аргументацию государства о признании правосубъектности? В разъяснениях Суд не стал комментировать данный вопрос, признав его недопустимым, повторив, что все аргументы изложены в соответствующем пункте постановления. Отметим, что государство всячески тормозит исполнение решения Межамериканского Суда по правам человека, приняв декоративные меры по закреплению особых прав за народом Сарамака.

Право на признание правосубъектности, таким образом, было распространено на коллективного субъекта — коренной малочисленный народ. Отсутствие данного права повлекло за собой умаление иных — право собственности, право на судебную защиту и др. Правозащитниками данный опыт был признан положительным и необходимым для всеобщего распространения¹¹¹. Межамериканский Суд по правам человека неоднократно рассматривает права коренных малочисленных народов¹¹², но в каждом случае речь идет о защите права собственности, права на самоуправление, права на судебную защиту, к иску же народа Сарамака было применено общее правило о праве на правосубъектность. Право человека, обуславливающее его особый статус как индивидуума, было экстраполировано на иной (онтологически) субъект, что вряд ли следует признать достоинством решения данного судебного органа.

Обратим внимание, что правосубъектность народа — предмет исследования и российской юридической науки. Возникает немало сложностей при определении субъекта, поскольку есть терминологический ряд, в котором каждое понятие несет в себе свою содержательную нагрузку. Так, А. И. Казанник указывает: «Под народом следует понимать исторически сложившуюся общность людей, объединенных генетическими связями со своими предками, общностью долгосрочных интересов и территориальными границами государства»¹¹³. Данный ученый представляет ту группу, которая согласна с наличием правосубъектности у народа. О. Е. Кутафин отмечал, что существуют два вида правовых отношений, в которых народ выступает как юридическая личность, как участник правового отношения: это правоотношения, связанные с проведением референдума и свободных выборов¹¹⁴. В. А. Черепанов также характеризует народ как «юридическую личность»¹¹⁵. Д. А. Авдеев подчеркивает, что правосубъектность народа коренным образом отличается от правосубъектности граждан и юридических лиц¹¹⁶.

Иного мнения представители саратовской школы права, считающие, что народ выступает субъектом общественных отношений и не более того¹¹⁷. Е. А. Кузьмина именует народ «социальной общностью»¹¹⁸. Отчасти с ними согласны М. С. Матейкович и В. В. Воронин¹¹⁹.

Российское законодательство наделяет коренные малочисленные народы особыми правами. Существует соответствующая правовая база: Федеральный закон от 30 апреля 1999 г. № 82-ФЗ «О гарантиях прав коренных малочисленных народов Российской Федерации»¹²⁰, Федеральный закон от 20 июля 2000 г. № 104-ФЗ «Об общих принципах организации общин коренных малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока Российской Федерации»¹²¹; Федеральный закон от 7 мая 2001 г. № 49-ФЗ «О территориях традиционного природопользования коренных малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока Российской Федерации»¹²². В юридической доктрине выработаны юридические признаки коренных малочисленных народов¹²³. Однако в деле «Saramaka People v. Suriname» возникает еще один важный вопрос: распространение прав человека на коллективные субъекты и образования. В России точкой отсчета стало Постановление Конституционного Суда РФ от 17 декабря 1996 г. № 20-П, в котором была изложена общая позиция, что конституционные права человека и гражданина распространяются на юридических лиц в той степени, в какой эти права по своей природе могут быть к ним применимы¹²⁴. Есть и иные решения Конституционного Суда РФ, в частности, распространяющие право на обращение граждан в Конституционный Суд РФ не только на юридических лиц, но и на органы местного самоуправления¹²⁵. В то же время в каждом деле правосубъектность не подвергалась сомнению, решался вопрос о распространении отдельных прав, принадлежащих одной группе субъектов, на другую группу.

В деле «Case of Expelled Dominicans and Haitians v. Dominican Republic»¹²⁶ Суд также использовал право на признание правосубъектности в коллективном иске против необоснованных депортаций и высылки. В течение порядка 30 лет (1950—1980 гг.) гаитянцы приезжали в более обеспеченную Доминиканскую Республику на работу (чаще на сахарные плантации). В настоящее время число гаитян, находящихся в республике, оценивается в 2—3 миллиона. Большинство из них не имеют документов о гражданстве. Такая ситуация продолжается, несмотря на наличие в Конституции страны правил о предоставлении гражданства по «праву почвы». Государство также присоединилось к Конвенции ООН о сокращении безгражданства (принята 30 августа 1961 г.)¹²⁷.

Начиная с 18 июня 1991 г., происходит постоянная внесудебная высылка гаитянцев и доминиканцев гаитянского происхождения. Даже те лица, которые имеют документы о доминиканском гражданстве, подвергаются высылке, а удостоверения личности уничтожаются, имущество отбирается. Это касалось также смешанных браков: военные без всяких сомнений разлучали семьи. Начиная с 1991 г., также Доминиканская Республика прекратила практику регистрации детей, рожденных на ее территории в батеях — резервациях для гаитян. Суд специально подчеркнул, что подобная практика основана на расовых предрассудках: доминиканцы являются «латиноамериканцами», а гаитяне — «черными». Поэтому и иммиграционная политика имела зависимость от цвета кожи депортируемых. Первоначально была подана жалоба от правозащитных организаций, в числе которых Юридический факультет Калифорнийского университета, Беркли. Уже к этим обращениям добавились жалобы конкретных гаитян.

В данном деле Суд признал как умаление права на признание правосубъектности отказ Доминиканской Республики в предоставлении гражданства гаитянам, родившимся на ее территории, но ставшими апатридами, внесудебные депортации с аннулированием документов, удостоверяющих личность, и конфискацией имущества. В судебном решении было зафиксировано требование к Доминиканской Республике о внесении изменений в законодательство о гражданстве и о предоставлении документов, удостоверяющих личность, как гаитянам, так и их потомкам, родившимся в самой Республике¹²⁸.

Суд признал связь отсутствия правосубъектности в доминиканском обществе с отказом в предоставлении соответствующего гражданства, сформулировав ряд важных принципов:

• гражданство — это такая юридическая связь, которая гарантирует осуществление всех прав человека в качестве членов политического сообщества;

• несмотря на наличие у государства суверенного права по регулированию порядка предоставления гражданства, усмотрение должно ограничиваться международными стандартами прав человека, направленными на защиту от произвольных действий государства (особо, если они носят дискриминационный характер);

• государство должны воздерживаться от принятия или соблюдения правил, которые носят дискриминационный характер, а также избегать принятия законодательства, приводящего к увеличению числа лиц без гражданства. Безгражданство приводит к отказу в предоставлении правосубъектности, к невозможности осуществления гражданских и политических прав, создает «условия крайней уязвимости»;

• государство не должно обосновывать отказ в предоставлении гражданства детям на основании миграционного статуса родителей;

• предоставление гражданства должно обуславливаться разумными условиями и доказательствами¹²⁹.

Решение Межамериканского Суда по правам человека не привело к радикальному изменению ситуации. Более того, Доминиканское правительство сразу же представило мнение о нежелании исполнять решение (тем более, что некоторые заявители либо умерли, либо пропали без вести). Официальные лица неоднократно подчеркивали необходимость «дегаитизации» страны. 18 октября 2005 г. Доминиканский сенат принял постановление о неисполнении решения Межамериканского Суда по правам человека¹³⁰.

Подобная проблема отсутствия гражданства у значительной части населения страны характерна и для США. Однако американская доктрина не признает в данном случае умаление права на признание правосубъектности, хотя и отмечает, что дети, рожденные в США, но не получившие гражданство как США, так и другой страны, находятся в уязвимом положении: они не могут быть депортированы в какую-либо страну, но не могут быть и полноценными членами американского общества¹³¹.

Представленная трактовка права на получение гражданства сквозь призму права на признание правосубъектности связано, по-видимому, с тем, что вопросы предоставления гражданства всегда считались исключительно суверенным правом государства. Международные соглашения должны разрешать лишь коллизионные вопросы¹³². М. В. Варлен дополняет: «Нормы международного права направлены на устранение коллизий, возникающих между национальным законодательством различных, особенно сопредельных, государств. Их приоритет перед правовыми нормами национального законодательства также создает основу для демократического развития института гражданства»¹³³. Еще в советской доктрине было выработано отношение к гражданству как правовой связи, как правовому состоянию, характеризующемуся через совокупность взаимных юридических прав и обязанностей лица и государства. Гражданство обуславливает правовой статус гражданина в государстве¹³⁴. В современной России некоторые ученые обосновывают наличие субъективного права на гражданство¹³⁵. Подобная позиция также имеет свои исторические корни. Классической стала позиция И. Е. Фарбера, определявшего гражданство в виде особого субъективного права личности, состоящего из четырех правомочий: «1) каждый человек имеет право на гражданство; 2) гражданство есть право индивида на защиту его прав со стороны государства; 3) гражданство есть право пребывать на территории своего государства; 4) гражданство означает право на равенство перед законом»¹³⁶.

Известна и иная точка зрения, которую ярко выразил Н. В. Витрук: «На наш взгляд, перечисленные правомочия по существу представляют собой юридические последствия, которые наступают для лица при обладании им гражданством определенного государства, за исключением, может быть, первого правомочия. Приведенная выше формула означает подмену понятий: гражданство как право есть право на гражданство… Право на гражданство не должно противоречить суверенитету государств и другим общепризнанным принципам и нормам международного права. Что касается оснований признания этого права за конкретными лицами, условий и порядка его осуществления, то это полностью относится к внутренней компетенции суверенных государств. Иными словами, реализация положений международно-правовых актов о гражданстве зависит от комплекса тех прав личности, которые возникают у нее в соответствии с национальным законодательством о гражданстве. При этом, естественно, государства должны уважать те положения о правах лица, касающиеся гражданства, которые признаны международным правом»¹³⁷.

Интересна в указанном аспекте позиция Европейского Суда по правам человека, рассматривавшего дело относительно лишение гражданства (Решение от 7 февраля 2017 г. по делу «К2 против Соединенного Королевства»). Заявитель ссылался на нарушение ст. 8 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод, предусматривающей право на уважение семейной жизни. Европейская инстанция отказалась от формулирования права на гражданство. И. А. Володин отметил: «В любом случае применительно конкретно к К2 Европейский Суд посчитал, что лишение его британского гражданства не повлекло существенных негативных последствий для его возможности вести семейную жизнь¹³⁸. Жалоба была признана неприемлемой.

Статья 5 Африканской хартии прав человека и народов от 26 июня 1981 г. предусматривает: «Каждый человек имеет право на уважение его достоинства, присущего человеческой личности, и на признание его правосубъектности. Запрещаются все формы эксплуатации и унижения человека, в особенности рабство, работорговля, пытки, жестокое, бесчеловечное или унижающее человеческое достоинство обращение и наказание». Таким образом в рамках одной статьи объединено несколько прав, связанных с правом на признание правосубъектности. В юридической науке высказывается скептическое отношение к действенности механизма защиты, предусмотренного Хартией¹³⁹, поскольку в ней предусматривается ссылка на необходимость имплементации международных положений в национальную правовую систему¹⁴⁰. Этому призыву последовали далеко не все страны африканского континента. В то же время Д. Турак отмечает, что в любом случае принятие Хартии — еще один шаг на пути к прогрессу, демократии и уважению человеческой жизни¹⁴¹. Африканская доктрина рассматривает право на признание правосубъектности достаточно узко, определяя его как производное право от признания высшей ценности достоинства человека, выражающееся в отношении к человеку как к субъекту права, а не объекту¹⁴².

Среди региональных актов следует выделить также Арабскую хартию по правам человека и арабского народа, принятую в 2004 г. Лигой арабских государств. Ст. 1 Хартии предусматривает: «Каждый человек, где бы он ни находился, имеет право на признание его правосубъектности». Это уже второй вариант международного документа. Изначально Хартия была принята 5 сентября 1994 г. на 102-й очередной сессии Лиги арабских государств, но и тогда документ не стал обязательным для большинства стран. Вторая попытка также не увенчалась успехом. Следует отметить, что в процессе разработки документов основные дискуссии строились вокруг двух точек зрения: «Согласно первой из них, человек признается личностью, а лишь затем он считается членом общества. Вторая точка зрения рассматривает человека в его связи с полом, тем государством, которому он принадлежит»¹⁴³. К сожалению, во многом имеет место политический фактор: «Тема соблюдения прав человека как наиважнейшая часть характеристики демократического государства была и остается в понимании большинства авторитарных режимов арабского мира «политическим оружием», направленным против них со стороны развитых западных демократий»¹⁴⁴. А. А. Насер отмечает: «Проблема уважения и защиты прав человека в арабском мире не входит в разряд первоочередных проблем, рассматриваемых большинством арабских государств».

Несмотря на многие обтекаемые формулировки, предназначенные для удовлетворения различных разносторонних интересов, Хартия так и не была ратифицирована ключевыми странами, что привело к блокировке ее действия. Но даже в таком виде многими учеными высказывались критические замечания, в том числе касающиеся закрепления права на признание правосубъектности: «В Хартии провозглашается право на правосубъектность, однако не устанавливается запрет на рабство и работорговлю. Этот пробел имеет особое значение в связи с тем, что рабство и работорговля не были запрещены нормами действующего в арабских странах исламского шариата»¹⁴⁵.

Таким образом, основные международные акты о правах человека осуществили нормативное закрепление права каждого на признание его правосубъектности. В то же время происходит разнонаправленное толкование содержания данного права в зависимости от регионального механизма защиты. Наиболее детальное толкование осуществлено Комитетом по правам человека ООН и Межамериканским Судом по правам человека. Наименее действенный механизм защиты прав предусмотрен Африканской хартией прав человека и народов.

Конституционные акты практически не предусматривают право на признание правосубъектности как отраслевое субъективное право. Большинство конституций мира используют косвенные модели закрепления. Статья 17 Конституции России является примером косвенного закрепления правосубъектности граждан. Используется формула о принадлежности прав и свобод человека каждому от рождения. Аналогичная модель констатации характерна для большинства европейских конституций. Так, ст. 32 Конституции Мальтийской Республики начинается со следующих слов: «Where ase very person in Maltais entitled to the fundamental rights and freedoms...» («Поскольку в Мальте каждому принадлежат основные права и свободы личности…»). Далее идет закрепление основных прав и свобод. Если обратиться к англоязычному варианту текста статьи, то нетрудно увидеть использование термина «person», который обозначает «лицо».

Статья 10 Конституции Испании предусматривает: «Достоинство человека и неприкосновенность его прав, свободное развитие личности, уважение к закону и правам других людей являются основой политического строя и социального мира». В данном случае также можно обратиться к англоязычному варианту текста статьи: «The dignity of the person, the inviolable rights which are inherent, the free development of the personality, the respect for the law and for the rights of others are the foundation of political order and social peace». И здесь нетрудно увидеть использование термина «person».

Статья 89 Конституции Латвийской Республики закрепляет: «Государство признает и защищает основные права человека согласно настоящей Конституции, законам и обязательным для Латвии международным договорам». Статья 18 Конституции Литовской Республики предусматривает следующее: «Права и свободы человека являются естественными».

Можно привести иной пример. Статья 18 Конституции Княжества Монако провозглашает: «Монегасками являются все лица, рожденные в Монако или за рубежом от отца-монегаска». Понятно, что речь идет только о людях, а не иных субъектах животного мира. Статья 1 Конституции Королевства Нидерландов предусматривает: «Отношение ко всем людям в Нидерландах должно быть равным при равных обстоятельствах».

Статья 30 Конституции Республики Польша закрепляет: «Естественное и неотъемлемое достоинство человека образует источник свобод и прав человека и гражданина». Статья 12 Конституции Республики Казахстан имеет схожие признаки с аналогичной нормой Конституции России: «Права и свободы человека принадлежат каждому от рождения, признаются абсолютными и неотчуждаемыми, определяют содержание и применение законов и иных нормативных правовых актов». Такая же фиксирующая часть есть в ст. 2 Конституции Итальянской Республики: «Конституция признает и гарантирует неотъемлемые права человека».

В европейских конституциях сложно найти нормы об обладании гражданами правоспособности. Статья 5 Хартии основных прав и свобод