Н. А. Чернядьева

Международный терроризм. Происхождение, эволюция, актуальные вопросы правового противодействия

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 323.14(075.9)

ББК 67.518.5

Ч-49

Рецензенты:

Стародубцев Г. С. — доктор юридических наук, профессор, зав. кафедрой государственно-правовых дисциплин НОУ ВО «Институт управления и права»;

Ковалева Н. В. — доктор юридических наук, зав. кафедрой административного права ФГБОУ ВО «Костромской государственный технологический университет (КГТУ)».

Чернядьева Н. А.

Книга посвящена анализу одной из наиболее актуальных проблем, стоящих перед международным сообществом, – борьбе с терроризмом. Проводится исследование процесса становления терроризма как международного правового и политического феномена, показываются его исторические формы, существовавшие ранее и актуальные сейчас способы защиты планетарного пространства от международного терроризма. Особое место в книге уделено вопросам совершенствования международно-правового противодействия терроризму, новым, пока еще недостаточно разработанным направлениям борьбы с ним.

Правовые акты приводятся по состоянию на январь 2016 г.

Книга будет интересна юристам – научным и практическим работникам, всем лицам, интересующимся международным правом.

УДК 323.14(075.9)

ББК 67.518.5

© Чернядьева Н. А., 2016

© ООО «Проспект», 2016

Введение

Вопросы борьбы с терроризмом в наше время исключительно актуальны. Практически каждая новостная телевизионная передача начинается с рассказа об очередном произошедшем теракте: взрыве, захвате заложников, расстреле, публичной казни. Современный мир столкнулся с реальной угрозой, которая, как оказалось, плохо поддается искоренению: только что мы с облегчением услышали о ликвидации глобального очага террористической опасности, но завтра, уже в другой местности, опять случается нечто ужасное, страдают невинные люди, социум содрогается от горечи и скорби в связи с произошедшим.

Пока еще юридическая наука и международное сообщество не выработали оптимальной правовой «прививки» от мирового терроризма. В рамках отдельных национально-правовых систем терроризм получил достаточно объемное регулирование. Столкнувшись с террором еще в ХVIII–ХIХ вв., развитые государства сформировали уголовно-правовой механизм защиты и противодействия ему. Трансформация терроризма в его международную форму стала новым вызовом для существующего социума, поставила перед правом новые задачи, решение которых невозможно существующими, отработанными и эффективными лишь в национальных масштабах методами.

На протяжении последних ста лет предпринимаются попытки создания оптимальной международной антитеррористической правовой базы. Первая интернациональная конференция, на которой решались вопросы борьбы с терроризмом, состоялась в Риме еще в 1898 г. Современное международно-правовое регулирование, посвященное противодействию терроризму, насчитывает более тридцати региональных и универсальных, принятых в рамках ООН, конвенций. Часть соглашений в настоящее время находятся на стадии сбора необходимых для вступления в силу ратификаций. Однако до настоящего времени нет унифицированного международного правового блока, посвященного борьбе с терроризмом. Практически все принятые акты носят секторальный характер, регулируют отдельные вопросы противодействия террору.

Современное общество признает международный терроризм острейшей проблемой современности, одним из самых опасных явлений для человеческой цивилизации на современном этапе. В первом докладе Рабочей группы по радикализму, экстремизму как причине терроризма, сделанном в Женеве в сентябре 2008 г., отмечается, что «терроризм — это глобальный вызов. В век, когда индивиды, деньги и идеи перемещаются по миру с невероятной легкостью, окружающая действительность, которая сопутствует возникновению или распространению радикализма и жестокого экстремизма, вызывает озабоченность держав независимо от их месторасположения»¹.

Правовая наука не пришла к единому мнению в вопросе о природе, сущности и универсальных способах борьбы с терроризмом. До настоящего времени мировое сообщество не может сформировать даже единое, приемлемое для всех государств и правовых систем, определение понятия «международный терроризм», обозначить его границы и способы дифференциации от смежных международно-правовых явлений, таких как национально-освободительная борьба, агрессия, пиратство и т. п. Так, например, в 1990 г. состоявшийся в Гаване VIII Конгресс ООН по предупреждению преступности и обращению с правонарушениями в специальной резолюции указал, что «пока не удалось достигнуть согласия в отношении понятия термина «международный терроризм»². Вопрос о сущностной природе данного явления остается актуальным направлением в науке международного права.

Невозможность достижения глобального консенсуса по вопросам борьбы с терроризмом имеет глубокие причины, связана с различными национальными и политическими трактовками данного явления, расхождениями, носящими глубинный правовой, системный характер: англо-саксонское и романо-германское право принципиально по-разному оценивает суть и содержание правовых событий, в том числе террористических актов. Это порождает политическое и правовое непонимание в рамках международного взаимодействия, влечет конфликты и рост политического напряжения между государствами.

Стоит отметить, что терроризм как феномен политико-правового пространства историчен. Его появление связывается со становлением официальной политики и оппозиционного по отношению к ней движения. В ХХ в., по мнению многих исследователей, терроризм становится явлением планетарного масштаба. Он выходит за рамки отдельных государств, приобретает черты интернационального, хорошо организованного движения, способного конкурировать по своей значимости и силе в международной политике с крупнейшими мировыми державами. Представляется, что международный терроризм стал одним из определяющих негативных факторов современного глобального развития.

Решение проблемы противодействия данному злу невозможно без анализа его происхождения и эволюции. Международный терроризм представляет собой сложное многогранное политико-правовое явление, имеющее в своей основе элементы как национального, так и международного уровней. Полагаем, что будет неверным считать, что международный терроризм есть прямое следствие развития терроризма внутреннего. Представляется, что выход террора на пределы национальных границ и государств, в том числе, является продуктом развития и международно-правовых отношений, и особых условий внутри универсальной правовой материи, способствующих укреплению террора в глобальной политике. Поэтому поиск верных путей противодействия этому злу невозможен без выяснения детерминант его развития и вектора эволюции. Представляется, что искоренение обстоятельств, порождающих терроризм, должно стать одной из основных форм международного взаимодействия, которое в настоящее время в основном направлено на согласование мер по выявлению и пресечению террора. Кроме того, исследование причин и предпосылок появления международного терроризма будет способствовать преодолению кризиса существующей системы международных отношений, внутри которой на принципиальном уровне заложен ряд противоречий, выступающих в роли детерминант терроризма.

Истории феномена международного терроризма, его детерминантам посвящена первая часть книги.

Во второй части раскрываются наиболее актуальные вопросы развития международного контртеррористического права. Среди них самым важным можно назвать создание всеобъемлющей антитеррористической конвенции, проект которой уже почти двадцать лет обсуждается в ООН. Думается, что мировое сообщество осознает необходимость пересмотра существующей правовой антитеррористической базы и создания новой полноценной системы международных актов, посвященных борьбе с терроризмом. В этой связи очевидна актуальность вопроса о правовых механизмах противодействия новым формам террористической активности, прежде всего кибертерроризма.

Представляется, что успешность и интенсивность международного взаимодействия во многом зависит от наличия общей согласованной концепции, доктрины, в рамках которой государства должны прийти к единому мнению о сущности феномена международного терроризма, о его разграничении с близкими правовыми явлениями, например национально-освободительной борьбой. Требуется выработать согласованную позицию о приоритетных правовых аспектах в системе противодействия ему, о возможных единых механизмах и мерах, направленных на согласование его выявления и пресечения. В связи с этим важен вопрос о международной криминализации терроризма, о перспективах его закрепления в Статуте Международного уголовного суда (МУС).

Нельзя не назвать еще один аспект проблемы, который оказывает негативное воздействие на эффективность интернационального сотрудничества в данной сфере и нуждается в скорейшем нивелировании, в том числе и с помощью научного сообщества: речь идет о конъюнктурно-субъективном использовании темы терроризма в политических целях отдельными государствами, социально-политическими силами.

Формирование логичных решений всех этих вопросов, в конечном счете, будет способствовать интенсификации сотрудничества государств в области противодействия терроризму.

Часть 1.
Происхождение и эволюция международного терроризма

Глава 1.
Эволюция насилия в докапиталистическом международном пространстве как предпосылка и условие международного терроризма

1. Введение. Ранняя история политического насилия

История человеческой цивилизации свидетельствует, что насилие всегда было ее объективным фактором развития. В течение тысячелетий с помощью насильственных методов разрешались политические, социальные и экономические противоречия между народами. Нередко силовое принуждение становилось лидирующей внешней, формальной стороной международного общения.

На Древнем Востоке, в Древней Греции и Риме складывались матрицы европейских культурных моделей, которые в Средние века и в Новое время получили статус образцов. Именно тогда зарождались и развивались формы власти, сохранявшиеся потом тысячелетиями. Политическая и военная история нашей цивилизации представляет собой непрерывную цепь событий, связанных с применением насилия и даже, по мнению ряда исследователей, террористических актов³. Данные факты нашли отражение во многих письменных хрониках древности.

Обычно происхождение термина «террор» (terror) принято связывать с событиями Великой Французской революции⁴. Данная точка зрения нуждается в уточнении. Понятие terror впервые появляется в литературных произведениях Древнего Рима как эмоциональное восклицание («Страх и ужас!»), общеупотребительное выражение для передачи драматизма описываемой ситуации⁵. В период Ренессанса, когда римское литературное наследие получило общеевропейскую известность, выражение «Страх и ужас!» стало устойчивым словосочетанием и через французский язык вошло в употребление во все основные европейские языки. Именно в это время terror стал самостоятельным беспереводным термином, политическим обозначением в эмоциональной оценке кровавых событий⁶. Современное его значение — политическое насилие, имеющее целью вызвать страх в обществе — действительно закрепилось только в связи с французскими событиями конца ХVIII в. Таким образом, история термина terror на тысячелетия дольше того явления, мы привыкли понимать, когда слышим его сейчас.

Можно согласиться с Ю. С. Горбуновым, который пишет, что террор в современном понимании этого термина в Древнем мире служил фоном, играл второстепенную роль⁷. Однако вызывает сомнения тот вывод ученого, что террор в античные времена имел узкую сферу применения: лишь как подсобное средство в физическом устранении политических оппонентов. Действительно, террористические методы применялись для устранения политических противников. Так, Платон в «Законах», рассуждая о власти, объявлял законным уничтожение тирана любыми средствами, включая и хитрость⁸. Убийство Юлия Цезаря в 44 г. до н. э., например, может рассматриваться как один из классических актов политического насилия⁹, в котором реализовалась античная идея Платона. Значительная часть римских императоров стали жертвами политических убийств (Калигула, Домициан, первый солдатский император Максимин и многие другие).

Яд и кинжал как средство смены неугодного правителя известны и в истории Древнего Востока. Так, в XII в. до н. э. высокопоставленные придворные организовали заговор с целью убийства Рамсеса III и возведения на престол сына одной из его супруг¹⁰. Еще Геродот писал, что египтяне сведущи в отравлении, а в песне IV «Одиссеи» утверждается, что они научили этому искусству греков. Царь Понта Митридат VI Евпатор обожал яды и слыл сторонником их применения в политических целях¹¹.

Сведения о политических убийствах Древнего мира содержатся и в Библии. В Ветхом Завете в Книге пророка Иеремии описывается убийство Годалия (Гедалии), вавилонского наместника Иудеи, совершенное в 586 г. до н. э.¹², которое, по мнению Л. В. Маневича, представляет собой первый задокументированный пример политического убийства в нашей истории¹³.

Но применение политического насилия в Древнем мире не ограничивалось актами индивидуального характера. Вся политическая материя того времени была пронизана идеей жестокости, агрессии и страха. Так фараон Аменемхет I (1976–1947 гг. до н. э.) в своем «Поучении» рекомендовал придерживаться законов и применять насилие по отношению к своим подданным: «Будь черствым в отношении ко всем подчиненным. Люди остерегаются тех, кто держит их в страхе»¹⁴.

Политическое насилие применялось древним государством по отношению как к внутренним, так и к внешним противникам. Также оно использовалось как противозаконное средство для разрешения противоречий между политическими силами, применялось оппозицией для достижения своих политических целей. О. Шпенглер писал, что античное государство, хотя и декларировало высокие ценности, поддерживало свое существование постоянными мерами насилия, ограблением своих и чужих¹⁵.

Одна из первых классических работ, посвященная насильственному конфликту между государствами, — это описание Фукидидом Пелопоннесской войны (431–404 гг. до н. э.) между Делосским и Пелопоннесским союзами. Древнегреческий историк описывал события военных действий между двумя самыми могущественными городами-полисами: Афинами и Спартой. Причиной войны послужил неизменный спутник насилия — страх перед могуществом другой стороны. Описание Фукидида насыщено примерами жестокости обеих сторон: уничтожение должностных лиц покоренных городов по жребию, массовая бессмысленная гибель людей, рассуждения о праве сильного решать судьбу побежденного. По мнению Фукидида, все это обнаруживает политический и нравственный упадок Греции¹⁶.

Эллинистическая империя Александра Македонского и Римская империя, мировые державы своего времени и предшественники европейской цивилизации, вошли в историю как редкие примеры центров однополярного социума, диктующие свои условия и не считающиеся, в современной терминологии, с правами и интересами остального мира. Имперское сознание во многом основывалось на законности применения к покоренным неограниченных и изощренных форм насильственного поведения. Спецификой того периода стало то, что политическое насилие как метод политической и правовой активности не имело самостоятельного статуса. Оно применялось несистемно и без явных сформулированных целей.

В 330 г. до н. э. войско Александра Македонского захватило столицу Персидского царства Персеполь. Через несколько месяцев город был сожжен завоевателями. Данное действие не имело практического смысла — город уже не сопротивлялся, был присоединен к македонской державе. Сожжение, очевидно, должно было демонстрировать мощь армии Александра, стать символом участи побежденного, создать ауру всевластия победителей и беспомощности, унижения покоренных.

Римская империя во взаимоотношениях с другими народами также преимущественно пользовалась «колониально-принудительными» методами войны и насилия. Достаточно рано в Риме появилась идея провиденциальной миссии — предназначенного ему господства над другими народами. Во многих случаях римляне были безжалостны и жестоки в достижении поставленных целей. Так, во время Третьей Пунической войны (II в. до н. э.) один из богатейших городов Ойкумены Карфаген, имевший полумиллионное население, был полностью разрушен, а оставшиеся в живых жители проданы в рабство. Место, где располагался город, было засыпано солью¹⁷.

В те времена среди внешнеполитического инструментария лидировал прием «защищаясь, угрожай своей силой». Лучшим способом обеспечения мира считалось создание собственного образа непобедимого жестокого завоевателя. Об этом писал, например, Аристотель в шестой книге «Политики»¹⁸. Аристотель считал, что общество подчиняется естественному закону природы: делению людей на тех, кто властвует, и на тех, кто подчиняется, что ведет к конфликту как естественному состоянию общества. В связи с тем что противостояние в обществе неизбежно, насилие является необходимым элементом политической деятельности¹⁹.

Таким образом, уже в Древнем мире зародился и нашел свое воплощение актуальный и сегодня принцип мирового правового пространства «дилемма безопасности». Его суть состоит в том, что государства следуют принципу «угроза насилием» в противовес другим государствам. Цель подобного поведения — повышение уровня своей безопасности. Однако подобного не случается, так как соседи и соперники используют такие же средства внешнеполитического воздействия. В результате эта тенденция делает государства менее защищенными, общий уровень потенциальной угрозы повышается. Насилие становится нормой в политике²⁰. Этот вывод имеет существенное значение для исследуемой темы. Возведение насилия в статус приемлемой и даже поощряемой формы политического поведения обусловило закономерность его эволюции в дальнейшем и распространение за рамки отношений «государство — государство», в среду негосударственных политических субъектов.

Отметим, что в исследуемый период времени главными субъектами политического насилия могут считаться государства. Именно насилие было основным политическим инструментом государственного управления. До века Просвещения отсутствовали, даже на уровне теории, идеи ограниченного государственного правления. Считалось, что государство вправе применять по отношению к своим подданным любые меры в силу своей властно-публичной природы. Поэтому уже изначально, на этапах раннего становления государства, цивилизационно сформировалось отношение к государственному насилию, в последующем трансформировавшемуся, в том числе, и в государственный террор, как к законному средству, а к оппозиционному — как противоправному, нарушающему интересы государства, влекущему суровое наказание.

Ю. С. Горбунов находит в насильственной деятельности древних государств признаки терроризма: «Проявления терроризма и истоки его современных течений можно найти на Древнем Востоке, в греческих и римских республиках»²¹. Данная точка зрения не бесспорна. В древности политическое насилие существовало как достаточно аморфное, лишенное внутренней структуры, целевого характера явление. Несомненно, что существующая с момента возникновения политическая борьба сопровождалась насильственными акциями, но говорить о самостоятельном характере терроризма в то время означает искусственно вычленять его, придавать ему завышенную политико-правовую оценку. Древние государства были знакомы с бунтами, переворотами во власти, освободительными выступлениями, криминальными убийствами, иными насильственными актами, в которых присутствовали отдельные признаки террористических актов. Однако все они были лишены стержневого признака терроризма, поскольку не были направлены на реализацию главной террористической цели: воздействовать на политическую власть через создание обстановки страха в обществе. Социум был объективно не готов к восприятию террористического информационного посыла. Для этого не было необходимых предпосылок: отсутствовали крупные социальные группы, не было выработано социальное и этническое самосознание, не были сформированы внутри- и межсоциальные связи. Карл Ясперс говорил: «…В это время произошло открытие того, что позже стало называться разумом и личностью. Но то, что достигается отдельным человеком, отнюдь не становится общим достоянием. Высшие возможности мышления и практики, получившие свое осуществление в отдельных личностях, не стали общим достоянием, ибо большинство людей не могли следовать по этому пути. То, что вначале было в этом движении свободой, стало в конечном итоге анархией»²². Освальд Шпенглер считал, что у людей античности не было внутренне приобретенной истории и потому никакого понимания политических нужд настоящего и будущего²³. Таким образом, представляется, что в Древнем мире логично говорить лишь об элементах терроризма в политико-правовой практике, о процессе становления терроризма как самостоятельного явления.

2. Кто такие сикарии и можно ли считать их первой международной террористической организацией?

В научной литературе высказана точка зрения, что в недрах Римской империи впервые появляется негосударственный субъект, осуществлявший террористическую деятельность. Речь идет о радикальном крыле религиозно-политической секты зелотов (в переводе с древнегреческого «ревнители») — сикариях, которые действовали в римской провинции Иудея (Южная Палестина) в I в. н. э. Они были непримиримыми борцами против римского господства, а свое название получили от латинского слова sica, что означало один из видов короткого кривого кинжала, которым в соответствии с ритуалом убивали противника²⁴. Сикарии не только вели борьбу с римлянами, но и уничтожали представителей иудейской знати, сотрудничавших с завоевателями. Сикарии, смешавшись с толпой, во время праздников, убивали неугодных, и во время паники им удавалось скрыться. Римляне назвали сикариев палачами. От рук сикариев погиб первосвященник Ионафан. Они под видом паломников проникли в Храм, обступили первосвященника и поразили его кинжалами, а затем, смешавшись с толпой, скрылись. Иосиф Флавий обвиняет в убийстве первосвященника прокуратора Феликса, якобы подославшего убийц-сикариев: «Деяния убийц преисполняли весь город ужасом»²⁵. К ним, возможно, согласно библейским текстам одно время принадлежали Симон Кананит и Иуда Искариот (Сикариот), входившие в число двенадцати апостолов²⁶. Исторические сведения о сикариях содержатся в труде Иосифа Флавия «Иудейская война», в котором описываются события войны между иудеями и Римом в 66–70 гг. н. э. Результатом этой войны стало печальное знаковое событие для еврейского народа — разрушение Иерусалима и начало еврейской иммиграции по всему миру²⁷.

Насколько обоснованно идентифицировать сикариев как террористическую организацию? Впервые такую характеристику им дал американский исследователь Дэвид Рапопорт еще в 1984 г.²⁸ Вслед за этим констатация факта террористического характера деятельности сикариев появилась во многих зарубежных и российских работах²⁹. Англо-американская политико-правовая традиция достаточно широко трактует терроризм, включая в него многочисленные варианты политического насилия, в том числе внутренние политические протесты и бунты, выступления национальных меньшинств, диверсии и даже забастовки (labor violence)³⁰. Поэтому точка зрения о террористической природе движения сикариев имеет логику и обоснованность в рамках научной концепции английского и американского права. Насколько корректно говорить об этом в рамках континентальной правовой традиции?

Анализ текста Иосифа Флавия позволяет говорить о сикариях скорее как о группе, ведущей национально-освободительную борьбу. Иосиф Флавий писал: «И теперь сикарии восставали против тех, которые хотели подчиниться римлянам и обращались с ними во всех отношениях как с врагами, грабя их имущество, угоняя их скот и сжигая их дома. Ведь нет никакой разницы, говорили сикарии, между ними и чужими, так как они постыдно продали свободу, за которую так много было войн, и сами облюбовали римское рабство»³¹. Несомненно, сикарии использовали экстремистские методы: убийства, уничтожение имущества. Однако эти действия имели под собой четкую цель: освобождение Иудеи от римского господства, создание самостоятельного государства евреев. Таким образом, в действиях сикариев отсутствовала цель — воздействие на государственную власть путем создания обстановки страха в обществе. Еще менее правдоподобным представляется взгляд на сикариев как на организацию международного террористического толка. За исключением элемента национальной принадлежности (сикарии — евреи, их противники — латиняне), мы не найдем ни одного признака международной деятельности данной группы: все боевые действия осуществлялись на территории римской провинции Палестина, отсутствовало иностранное влияние и участие иностранцев в конфликте, цели деятельности носили локальный, а не международный характер.

Представляется, что сикарии явились историческими предшественниками современного терроризма. Они создали определенные предпосылки для развития в дальнейшем разных экстремистских форм политического участия, на практике апробировали методику, которую впоследствии с успехом применяли, в том числе, и террористы.

3. Религиозная политика Древнего Рима как фактор становления идеологически мотивированного насилия

Имперская римская политика I–II вв. н. э., проявившаяся, в том числе, в истории подавления иудейского восстания, позволяет сделать еще один вывод, имеющий отношение к процессу формирования социально-политической почвы для возникновения феномена терроризма. Римский стиль административного управления предполагал «непрямое» руководство провинциями, за местной (неримской) властью оставался достаточно широкий круг вопросов, связанных с повседневной жизнью³². Поэтому местные традиции не искоренились, этническое население провинций не ассимилировалось. Римская империя не стала гомогенным этническим организмом. Как следствие — на местах стало формироваться национальное (групповое) сознание, то, что сейчас мы называем этнической идентичностью. Этот процесс шел параллельно с формированием новой религиозной идентификации.

Именно в недрах Древнего Рима, во многом благодаря его религиозной толерантности, возникла и оформилась новая религиозная идеология, потом ставшая духовной основой европейской цивилизации, идеология, которая на века определила вектор мирового развития нашей цивилизации, — христианство. Национальное и религиозное самосознание породило особый вид политического насилия, переросшего в один из наиболее опасных и распространенных видов терроризма — идеологический терроризм, объединяющий в себе террористические действия с этнической и сакральной мотивацией.

В научной литературе представлена оценка римского государственного насилия в отношении первых христиан. Ряд авторов считают, что репрессии против первых христиан есть выражение государственного терроризма Древнего Рима³³. Представляется, что эта точка зрения недостаточно обоснованна. Еще в ХIХ в. Э. Лебланом, Ф. Горесом и С. Нейманом на основании анализа римских публицистических, правовых, исторических трудов и археологических данных был сделан вывод, что гонения на христиан в Римской империи (до Диоклетиана, который существенно расширил сферу репрессий) носили государственно-правовой характер. По мнению ученых, преследования христиан с точки зрения римского уголовного права были облечены в форму судебного приговора. Известный дореволюционный историк Русской православной церкви В. В. Болотов придерживается такой же точки зрения³⁴. Терпимость римлян к религиозным традициям на территории империи базировалась на безусловном признании римского суверенитета и, как следствие, римской государственной религии. Государство, носитель традиции, принципов права, справедливости, считалось у римлян важнейшей ценностью, и служение ему воспринималось как смысл человеческой деятельности и одна из важнейших добродетелей. «Цель разумного существа, — говорил Марк Аврелий, — подчиняться законам государства и древнейшему государственному устройству»³⁵. Поводом к репрессиям христиан стал культ императора. Отказ принести жертву перед статуей императора юридически рассматривался с двух точек зрения: либо как преступление против религии (sacrilegium), либо как оскорбление величества (majestas). И в первом и во втором случае в качестве меры наказания предусматривалась смертная казнь³⁶. Таким образом, христиане подвергались насилию не как приверженцы определенного религиозного учения, а как лица, которые возбуждали подозрения в подрыве безопасности государства и общественного порядка³⁷. Официальное государственное отношение Рима к первым христианам сформировало агрессивно-негативное отношение к ним и со стороны римского общества, которое готово было видеть в общине христиан источник всех своих бед. «Если Тигр выходит из берегов, если Нил не орошает полей, если разыгрываются природные силы и происходят землетрясения, если вспыхивают эпидемии и мор, — сказал однажды Тертуллиан, — один только слышен крик: христиан — львам!»³⁸ К слову, приговор damnatio ad bestias (съедение львами / растерзание дикими животными) был одним из официальных наказаний римской юридической системы за исповедование христианства, и список погибших таким образом мучеников содержит достаточно имен.

Использование государственного насилия по религиозному признаку позже было поддержано христианской теорией и догматикой, введено в статус официальной идеологии. Так, Августин Аврелий, современник первых императоров-христиан, в православной традиции «Блаженный», а католической церковью признанный святым и учителем церкви, писал, что «государство — создание человеческое, его цель — временная, оно создано насилием, держится принуждением… При отсутствии божественной справедливости что такое государства, как не большие разбойничьи шайки, так же как и самые разбойничьи шайки что такое, как не государства в миниатюре»³⁹.

Августин стал одним из первых идеологов церкви, который предложил применять насильственные методы приобщения к христианству и борьбы с неугодными церкви: «Коль скоро цель христианского государства — благо, государство, если неверие не поддается убеждению, должно принуждать людей, а не учить… Вы думаете, что никого не следует принуждать к правде, однако читаете у св. Луки, что господин сказал своим слугам: принудьте войти всех, кого найдете»⁴⁰. Таким образом, он положил начало теоретическим разработкам доктрины применения к врагам церкви насильственных мер, которые ранее использовались против нее самой римской властью. Данная позиция позволила считать Августина первым догматиком Святейшей Инквизиции⁴¹. Таким образом, Августин явился выразителем идеи двойных стандартов, прочно укоренившейся в европейском политическом сознании: действия, которые резко отрицательно воспринимались обществом, если они совершались в отношении его представителей, считались вполне допустимыми в отношении врагов.

4. Религиозное средневековое насилие в системе предпосылок терроризма

В политико-правовой идеологии позднего античного общества, раннего и классического средневековья отсутствует резкая граница. Мировоззрение средних веков можно считать богословским, теологическим⁴². Католицизм был основной идеологией, цементирующей формирующуюся новую этнополитическую общность народов Западной Европы. Политическая и правовая сферы средневековья основывались на церковных идеях, церковь и государство воспринимались социумом во многом как единый институт. Поэтому политико-правовой процесс повсеместно базировался на религии. Официальная власть для обоснования своего поведения использовала классическую версию христианского вероучения, а протестные группы — ее особые мистические перверсии (ереси). Таким образом, средневековое политическое насилие осуществлялось с сакральной мотивацией. Данная тенденция приобрела универсальный характер.

В Средневековье — «темные века» нашей истории — насилие приобретает всеобъемлющий, многоплановый характер. Социальная агрессия становится господствующей формой поведения, практически не имеющей легитимных рамок. Такая специфика обуславливалась, в том числе, широким использованием насилия церковью. Церковные ордена доминиканцев, иоаннитов, тевтонов и тамплиеров, Святейшая Инквизиция были главными апологетами принудительной христианизации и борьбы с инакомыслием внутри папского европейского общества. Возникновение инквизиции отчасти было реакцией на появление крупных гетеродоксальных движений (катаров, альбигойцев, богомилов, вальденсов, таборитов и др.), которые вели ожесточенную религиозную войну с массовыми жертвами и разрушениями.

В XIV–XV вв. инквизиционные полномочия были распространены на колдовство и преступления против нравственности⁴³. Несмотря на то что официально инквизиция была исключена из политического процесса, ее неоднократно привлекали для выполнения политических заказов. В частности, именно с помощью инквизиционных процессов были осуждены на казнь Жанна д’Арк, верхушка ордена тамплиеров. Масштабы деятельности средневековой инквизиции оцениваются разными исследователями неодинаково. Такая ситуация возникла из-за отсутствия полных документальных данных на этот счет. Сохранившиеся отрывочные сведения позволяют составить более или менее точную картину лишь для определенных регионов или периодов времени.

В 1817 г. в Испании был опубликован труд священника, доктора канонического права А. Х. Лорьенте, в котором были собраны данные о работе испанской инквизиции с 1481 по 1809 г. Согласно статистике того времени подвергшихся преследованию было 341 021 человек; из них 31 912 были сожжены лично, 17 659 — in effigie (символически), 291 460 подверглись тюремному заключению и другим наказаниям⁴⁴.

Насильственная борьба с ересями, хотя и в гораздо меньших масштабах, известна и в истории нашего государства. Еретические движения стригольников, жидовствующих в XV–XVI вв. вызывали крайне негативную и непримиримую реакцию официальной власти. Иосиф Волоцкий призывал к «лютым казням» еретиков. Собор в Москве 1504 г. вынес суровые приговоры еретикам — казнь посредством сожжения, отрезание языка, тюремное заключение. На соборе 1525 г. по обвинению в ереси был осужден на длительное тюремное заключение Максим Грек⁴⁵.

Раскол русской церкви в XVII в. стал причиной еще одной волны яростного преследования инакомыслящих. После собора 1667 г., предавшего старообрядцев анафеме, последовали ссылки и казни. Глава движения старообрядцев протопоп Аввакум был сожжен на костре в 1682 г. В 1685 г. был издан царский указ, ужесточивший меры против старообрядцев: их было предписано ловить и жечь, за их укрывание бить кнутом и налагать штраф, а за перекрещивание из господствующей Церкви — жечь на костре, даже в случае покаяния⁴⁶.

В конце XVII в. в России начался процесс гонений на русских латинофилов. Диакон Петр Артемьев был приговорен к пожизненному заключению и скончался в тюрьме, поэт Сильвестр Медведев, осужденный как еретик и государственный преступник, казнен. В это время активно начала действовать Славяно-греко-латинская академия. Ее сотрудники должны были контролировать живущих в России иностранцев, особенно если они замечены в крамольном отношении к православию, и русских, перешедших в католичество или протестантизм. Данная академия задумывалась как подобие инквизиционного учреждения, одной из задач которого должно было стать выявление и наказание инакомыслящих.

В отличие от Западной Европы средневековая Россия в основном применяла религиозное насилие по отношению к собственным жителям, а не к внешним врагам и представителям иных конфессий. Другой специфической чертой стало то, что идеологический протест еретиков и раскольников Российским государством оценивался как деяние, направленное одновременно против интересов церкви и государства. Церковь как социально-политический институт в России всегда воспринималась как составная часть властного механизма, союзник монархической власти.

М. Ф. Мусаелян считает, что в данный период времени в России была невозможна криминализация актов террора в связи с тем, что террор осуществлялся царем в отношении собственного народа⁴⁷. По его мнению, совпадающему с мнением В. Е. Петрищева⁴⁸, опричнина (1563–1572) стала первым опытом государственного терроризма в России. С данным выводом авторов трудно согласиться. Думается, что отечественное средневековье, что, впрочем, является общеевропейской медиевистической чертой, было пронизано идеей насилия и бесправия. Татаро-монгольское иго, феодальные войны удельных и великих князей, затянувшийся процесс централизации государства — все это было историческим фоном непрекращающегося внутриполитического насилия сначала в Московском княжестве, после в Российском государстве. Можно вспомнить огромное количество примеров применения методов террористического характера в отечественной истории периода до Ивана Грозного: ослепление Василия Второго, многократное сожжение Москвы, репрессии против непокорных Великого Новгорода и Твери, сожжение Коростеня княгиней Ольгой и т. п. Напомним, что «почетное звание» Грозный до Ивана IV носил его дед Иван III. Таким образом, опричнина с точки зрения традиции политико-правовой культуры России является хоть и гипертрофированным, но вполне предсказуемым национальным явлением того времени. Полагать, что история государственного насилия (государственного терроризма) началась с данного феномена, представляется некорректным.

Как специфическую черту применения государственного насилия в допетровскую эпоху отметим его преимущественно внутриполитический характер. Занятые решением внутренних проблем государства, российские власти, как светские так и религиозные, сравнительно мало обращали внимание на зарубежных противников. Россию до XVIII в. нельзя назвать страной полностью интегрированной в общеевропейскую политику, ведущей активную международную деятельность. Российская международная политико-правовая традиция в то время находилась в стадии формирования.

Возвращаясь к теме религиозно-государственного насилия, отметим, что идеологическая нетерпимость и насильственные методы поведения были характерны и для более поздних религиозных течений — оппонентов официальной церковной власти. В основу философии Реформации первоначально была заложена идея религиозной толерантности. Однако на практике протестанты активно использовали радикальные жестокие методы борьбы. Так, Лютер поощрял изгнание католиков, Мелантон высказывался за применение к ним телесных наказаний, а Цвингли считал казнь католических епископов и священников «богоугодным делом». Мартин Буцер в своем труде «Диалоги» (1535) призывал огнем и мечом искоренять приверженцев ложной религии, не жалея при этом их жен и детей⁴⁹.

5. Крестовые походы и ассасины: террор под религиозным флагом?

Особую роль в эволюции политического насилия играют крестовые походы. В недрах католической церкви зародилась особая система внешнеполитических взглядов, идеологически и нравственно санкционировавших походы против мусульман в Палестину. Религиозная конфронтация, основываясь на идеях ненависти к исламу, не только оправдывала любые жестокости по отношению к его последователям, но и превращала крестоносцев в героев и мучеников, уничтожавших «неверных», и тем самым совершавших богоугодные деяния («деяния Бога через франков»). По мнению католической церкви, крестоносцы, погибая во имя триумфа правой веры, жертвуя ради нее жизнью, обеспечивают себе вечное спасение на небесах⁵⁰. Идея сакрального подвига, ставшая одной из характерных черт современного терроризма, таким образом, оформилась внутри христианской политико-правовой доктрины. В последующем эта черта политического насилия обернулась против европейской цивилизации, став идеолого-моральным обоснованием множества международных террористических актов современности.

Идея крестовых походов легла в основу борьбы апостольского престола с собственными политическими противниками. Именно защитой католицизма обосновывалось насильственное подавление любой оппозиции, рыцарская агрессия. Так, параллельно военно-колонизационным предприятиям западноевропейского рыцарства на мусульманском Востоке и в греческих землях осуществлялся немецко-рыцарский «Дранг нах Остен» против народов восточной и южной Прибалтики, а также Северо-Западной Руси.

Политический целевой дуализм, ярко видный в данном случае, также стал характерной чертой политики европейской цивилизации, проявив себя впоследствии и в целевом характере международного терроризма. Благодаря этому факту у современных исследователей возникают трудности в идентификации международного терроризма, его разграничении со схожими явлениями мировой политики. Здесь можно также провести параллель с политикой двойных стандартов, о которой уже шла речь выше: формально и содержательно идентичные события (экспансия в Византию, Палестину, на европейский северо-восток) властью оценивались по-разному в зависимости от политической конъюнктуры; и наоборот, разным по целям и природе деяниям европейской средневековой политикой присваивался одинаковый статус. Данное отношение к событиям особенно актуализировалось в международном политико-правовом пространстве на современном этапе, позволяя некоторым государствам относить (или, наоборот, не относить) разные действия политического насилия к террористическим актам.

Известный дореволюционный историк Ф. И. Успенский отмечал, что Крестовые походы, составляющие важную веху в политико-религиозном развитии Европы, исключительно слабо повлияли на мусульманскую цивилизацию, где они оцениваются как серия пограничных стычек⁵¹. Однако нельзя отрицать, что именно в этот период времени начинают формироваться единые универсальные, межцивилизационные политические подходы, христианские и мусульманские государства активно взаимодействуют и начинают вырабатывать общие формы и методы политических отношений. Одно из направлений такого сотрудничества — это ответная реакция на деятельность ассасинов — экстремистско-диверсионного крыла исмаилитского направления в исламе, действующего с конца ХI по ХIII в. Большое число современных исследователей причисляют ассасинов к первым негосударственным террористическим организациям. В качестве основного довода приводится факт, что руками ассасинов было убито «в течение полутора столетий сотни халифов и султанов, военачальников и представителей официального духовенства, посеян ужас в дворцах правителей…»⁵².

Ассасины (самоназвание — низариты) относились к радикальному крайнему крылу шиитов, воспринимались враждебно и мусульманскими государствами, и пришедшими в Палестину крестоносцами. В основном такая оценка — результат многочисленных политических убийств, которые приписывались низаритам. Согласно исследованию Л. В. Строевой за 70 лет (1092–1162) низаритами как наемниками было уничтожено 75 политических и религиозных деятелей, как правило весьма высокопоставленных, в том числе восемь государей⁵³. В физическом устранении упомянутых выше 75 человек участвовали 118 ассасинов, большинство из которых поплатились за покушения жизнью: чаще всего их убивали на месте или предавали мучительной казни. Согласно летописным данным это были люди, убежденные в истинности низаритского учения и в правоте своего дела, готовые сознательно пожертвовать собой.

В европейской истории, посвященной ассасинам, присутствует серьезный элемент мифологизации и романтизации. Самый ранний из известных европейцам текстов, с объяснением жертвенного поведения низаритов, был создан Бурхардом Страсбургским в 1175 г. В его произведении можно увидеть начало легенды об ассасинах, которая в дальнейшем покорила Европу, вошла в классическую литературу⁵⁴: «…В горах у этого владыки (Горного Старца, предводителя низаритов — Ч. Н.) множество прекрасных дворцов, обнесенных высокими стенами, в каждый из которых можно попасть лишь через хорошо защищенную дверцу. В этих дворцах с малолетства им содержатся и воспитываются крестьянские дети. Он обучает их различным языкам: латыни, греческому, итальянскому, сарацинскому, равно как и многим другим. Учителя наставляют этих отпрысков с младых ногтей и до времени их полного возмужания, с первых шагов учат их повиноваться приказаниям Господина; и если они будут следовать этому пути, то тот, кто имеет власть над всеми живыми богами, дарует им прелести рая. Но если ученики откажутся исполнить какое-либо повеление, им не миновать наказания. Следует иметь в виду, что с детства они находятся в строгой изоляции и не видят никого, кроме наставников и воспитателей, и всё идет тем же чередом, пока не наступает момент предстать перед Господином, чтобы исполнить замысленное им — убить кого-нибудь. Во время аудиенции Господин спрашивает, желают ли они повиноваться его приказу, чтобы впоследствии он смог воздать им радостями рая. Как учили и безо всякого сомнения или сопротивления, они припадают к его стопам и пылко клянутся быть послушными во всем, что бы он ни повелел. Тогда Господин вручает каждому золотой кинжал и посылает лишить жизни намеченного им правителя»⁵⁵.

Неправдоподобными, даже сказочными, выглядят в данном описании многие детали: прекрасные дворцы; великолепное, не очень практически значимое для наемных убийц, образование; воспитываемые в изоляции крестьянские дети; золотой кинжал как орудие убийства. Описание дается в стиле европейских миннезингеров, где красота слога обладает большим значением, чем содержание произведения. Аналогичным мифическим ореолом окутана та часть легенды, в которой говорится о совершении низаритами преступлений в состоянии наркотического опьянения. Летописная традиция данного факта также восходит к временам крестоносцев и латинских хронистов. Наименование «ассасин» — производное от слова «хашиш», арабского названия наркотического вещества. Позднее это прозвание распространилось на Западе и стало обозначать низаритов. Вскоре оно приобрело в европейских языках новое значение и стало именем нарицательным со значением «убийца».

Легенда о том, что низаритов, перед тем как отправить на задание, одурманивали гашишем, первоначально приводится у Марко Поло (1254–1324), который, по мнению А. Г. Юрченко, был прежде всего разведчиком, состоявшим на службе Монгольской империи, а лишь потом итальянским купцом⁵⁶. Марко Поло составлял свои записки спустя много лет после гибели исмаилитского государства, и его рассказ не подтверждается мусульманскими источниками⁵⁷. Большинство исследователей воспринимают изложенную итальянцем информацию как фантастическую⁵⁸.

Таким образом, акцентируем внимание на фактической, подтвержденной хрониками и исследованиями составляющей легенды об ассасинах. Это было государствоподобное образование (некоторые исследователи говорят о государстве низаритов). Ассасины совершали заказные политические убийства на всем мусульманском Востоке. Их объединяли религиозно-идеологические взгляды. Насколько верно считать низаритов вариантом террористической организации, а совершаемые ими убийства — террористическими актами? Деяния ассасинов несли в себе отдельные элементы террористического поведения. Так, ассасины имели внутреннюю организацию и подчинялись сложившимся в их среде правилам.

Несомненно, они представляют собой вариант политического, причем преимущественно международно-политического, насилия. Но достаточно ли этого, чтобы считать их террористами? Думается, что нет. Мотивация их деятельности носила определенный характер. Они были оплачиваемыми исполнителями чужой политической воли — профессиональными наемными убийцами. Цели их деятельности не выходили за рамки интересов узкого слоя обеспеченных и облеченных властью людей. Основная масса населения была очень незначительно, поверхностно затронута насильственным преступным поведением низаритов. Их деяния не были направлены на создание масштабного социального страха, на сознательное воздействие на властные структуры. В истории нет достоверных данных, подтвержденных источниками, что действия ассасинов преследовали собственные политические цели (государственного или международного масштаба). Таким образом, низариты, представляя собой достаточно высокоорганизованную преступную насильственную структуру, ведущую деятельность в международном масштабе, тем не менее, не могут считаться международной террористической организацией. Их деятельность явилась предшественницей современного терроризма.

6. Традиционное пиратство как фактор развития терроризма

Среди факторов становления международного терроризма существенную роль сыграло морское пиратство. Как и терроризм, оно является выражением насильственного преступного поведения в международно-правовом пространстве⁵⁹. Содержательная близость обоих понятий стала причиной нередко встречающегося в научной литературе, особенно англо-американской традиции, их смешения⁶⁰. Тождественность терроризма и пиратства очень спорна, однако необходимо признать, что оба явления тесно связаны друг с другом, взаимозависимы. Несомненно, исторически пиратство предшествовало международному терроризму, оказало влияние на процесс его становления и развития. Какие элементы средневекового пиратства в дальнейшем проявились в интернациональном террористическом движении?

Как самостоятельный феномен пиратство зародилось на заре государственности, одновременно с развитием морских войн и морской торговли.

Первые упоминания о пиратах содержатся еще в античных мифах. Можно сказать, что с появлением пиратства формируется одно из традиционных направлений государственной деятельности: борьба с морскими разбойниками. Как правило, эта борьба носила межгосударственный характер: действия против определенной пиратской группировки расценивались как действия против другого государства, оказывающего им помощь и поддержку. История сохранила сведения о кампании, проведенной Гнеем Помпеем Великим (106–49 гг. до н. э.) в 101 г. до н. э. против пиратов Киликии, напрямую подчинявшихся Митридату IV, правителю Понта. Источники отмечают хорошую внутреннюю организацию и многочисленность морских разбойников. За время всей операции было уничтожено 10 тысяч пиратов и 20 тысяч взято в плен⁶¹. Известен случай пленения киликийскими пиратами Юлия Цезаря в 81 г. до н. э., который после своего освобождения за выкуп вернулся на их базу с солдатами и всех жестоко казнил, несмотря на то что претор провинции Юний отказался осудить на смерть пиратов и их главарей. Позиция римского чиновника была обусловлена тем, что местные пираты защищали побережье от разбойников из других стран, причем свои, «туземные», корабли они не грабили, а только брали с них дань; таким образом, они были полезны римским властям⁶².

Тесная связь между государством и пиратскими образованиями прослеживается и в более поздние времена. Например, царь Иван Грозный привлек на «государеву службу» датского капера Карстена Роде, в обязанности которого входила охрана торговых судов Московского государства на Балтике. Активно использовала пиратов и каперов для решения своих внешнеполитических задач английская королева Елизавета I Тюдор (1533–1603). Д. В. Михеев указывает, что во второй половине ХVI в. пираты превратились в основное орудие морской экспансии елизаветинской Англии, одну из основ ее морского могущества и обороноспособности. Королева Елизавета стала первым правителем, создавшим развернутый механизм выдачи морских патентов каперам⁶³.

Примечательно, что до Нового времени профессии моряка, торговца, пирата представлялись достаточно схожими по содержанию. И. Е. Суриков, исследуя законы, приписываемые афинскому политику Солону (середина VI — cередина V в. до н. э.), по косвенным данным сделал вывод, что все три ремесла в то время считались одинаково почетными и достойными⁶⁴. Иоганн Вольфганг Гете, живший в XVIII в., в трагедии «Фауст» словами Мефистофеля выразил мысль о единстве данных трех занятий следующим образом: «…Война, торговля и пиратство — три вида сущности одной»⁶⁵. Образность и точность этой фразы стали причиной активного ее цитирования в научной и публицистической литературе⁶⁶. По мнению Я. Маховского, в трудах Гомера и Геродота дается позитивная оценка пиратству как виду деятельности⁶⁷.

В докапиталистическое время пиратство несло в себе и деградитивные, и прогрессивные элементы: пираты не только грабили морские суда, агрессивным способом решали внешнеполитические задачи ряда государств, но также совершали многочисленные географические открытия, совершенствовали мореходство, тактику морского боя, кораблестроение. Благодаря им начала осуществляться европейская колонизация вновь открытых земель, Европа получила доступ к экзотическим продуктам Нового Света. Например, экспедиция Христофора Колумба была акционирована и зарегистрирована как каперское предприятие — 10% прибыли от открытия пути в Индию должно было достаться Колумбу, а остальное — испанской королевской чете⁶⁸.

Дуализм образа и результатов деятельности пиратского сообщества того времени стали причиной неоднозначной оценки в правовой науке участия пиратов в международных правоотношениях. Ряд исследователей, прежде всего англо-американской правовой традиции, в своих работах, оценивая вклад пиратов в становление и эволюцию политической карты мира, некоторым образом идеализировали их, представляли как национальных героев, давали некритичную оценку их поведению⁶⁹. Подобный дуализм и романтизация присутствуют и в характеристиках современного международного терроризма. Нередко террористы представляются борцами за свободу и независимость, революционерами. Как и в случае с пиратами, исследователи, давая необъективную позитивную оценку террористическому поведению, упускают из виду методы, тактику поведения субъектов, искажают цели их деятельности. Поведение и средневековых пиратов, и террористов постиндустриального общества основано на безграничном и не оправданном с точки зрения морали насилии. Поэтому любая положительная оценка и пиратства и терроризма как политико-правового явления представляется неадекватной.

В целом можно сделать вывод: насилие, применяемое пиратами до начала Нового времени, носило смешанный характер, осуществлялось и от имени непосредственно пиратов — частных акторов международного политико-правового поля, и от имени публичных субъектов — государств, дающим защиту морским разбойникам и полномочия на представление своих интересов в морских конфликтах. Отметим, что смешанный государственно-частный характер присущ и современному международному терроризму. В связи с этим в науке международного права был предложен термин «государственный терроризм», под которым понимается любая международная террористическая деятельность, осуществляемая при поддержке государственных образований⁷⁰.

7. «Веселый Роджер» и первая глобальная международная криминальная структура

В рамках исследуемой темы наибольшее внимание привлекает «золотой век» пиратской вольницы, овеянный множеством легенд, — ХVII столетие. В это время произошла окончательная трансформация образа пирата из романтического искателя приключений, бунтаря и путешественника-героя в разбойника, преступника, безусловно осуждаемого законами всех морских держав. Именно тогда случился официальный разрыв между европейскими государствами и пиратским братством. Важно акцентировать, что в это время пиратские структуры максимально дистанцируются от официальных властей, приобретают самостоятельный характер, представляют собой первый пример масштабного упорядоченного негосударственного участия (с применением насильственных методов) в мировых правоотношениях.

Источники — официальная переписка администраций английских, французских колоний, записки участников пиратских экспедиций — дают нам представление об административно-правовых аспектах жизни пиратского сообщества ХVII в., о нормах, регулировавших их поведение, и о способах их участия в международной жизни⁷¹. Выделим основные черты пиратского образа жизни, которые впоследствии нашли воплощение в организационной системе международного терроризма.

В первую очередь отметим наличие у пиратских сообществ внутренней структуры. Американские исследователи У. А. Робертс и П. Прингл, исследовав взаимоотношения пиратов острова Тортуга, пришли к выводу о создании в 1640 г. «Конфедерации береговых братьев» — самоуправляющейся общины буканьеров⁷². В. К. Губарев называет флибустьерские общины (отряды, команды, «братства») независимыми многонациональными самоуправляющимися объединениями изгоев⁷³. О создании пиратами «береговых братств» с собственными гарнизонами и выборными офицерами писал и Я. Маховский⁷⁴. Основополагающими принципами пиратских объединений стали выборность всех должностей и демократизм в принятии решений. Капитан, наиболее храбрый и удачливый моряк, имел безусловную власть лишь во время боя. Все остальные вопросы решались на общих собраниях большинством голосов. Так, например, А. О. Эксвемелин приводит случай из жизни Дж. Моргана — одного из самых известных и удачливых пиратов. После успешного нападения на небольшой приморский городок на острове Кубе в интернациональной команде Моргана возник бытовой конфликт между французами и англичанами. Морган не смог убедить французскую часть команды остаться в его флотилии. Причем Морган использовал все имеющиеся у него доводы: приговорил к смерти зачинщика спора — англичанина, выделил потерпевшей стороне премиальную долю добычи из захваченного, обещал дальнейшее успешное продолжение похода. Мнение капитана не сыграло решающей роли, и набранная команда распалась, Морган был вынужден вернуться на свою базу, прервав успешное мероприятие⁷⁵.

Рисковый характер деятельности, социально-этническая специфика личного состава, традиции демократии способствовали выраженной внутренней текучести пиратских кадров. Поэтому контингент пиратских общин не отличался постоянством. Стабильность команды зависела от ее удачливости и активности проводимых пиратских рейдов. За исключением нескольких ярких легендарных фамилий, остальные капитаны оставались на своих должностях очень незначительное время. Ч. Джонс приводит в пример капитана Бартоломью Робертса, который смог продержаться в должности капитана исключительно долгий период — в течение трех лет⁷⁶.

Как вторую специфическую черту пиратских сообществ назовем основной регулятор отношений — свод правовых обычаев, единых для всего флибустьерского мира. А. О. Эксвемелин отмечал, что флибустьеры XVII в. не подчинялись официальным властям, а руководствовались собственными обычаями и решениями⁷⁷. В основном правила касались системы взаимоотношений внутри корабельной команды во время рейда или боевой операции, раздела добычи после нападения на корабль или поселение. Интересы всего пиратского коллектива ставились выше личных интересов каждого его участника. Таким образом, реализовывался принцип демократического централизма — решение большинства становилось общим решением. Примечательно, что пиратский кодекс неоднократно подчеркивает равенство всех членов команды в решении любых вопросов. Идея равного статуса, уважения к свободному индивиду независимо даже от его расовой принадлежности достаточно прочно интегрирована в пиратские правила. Так, было запрещено играть в карты на свободного человека, совершать насилие в отношении свободной порядочной женщины, осуществлять несанкционированное убийство⁷⁸. Наказание за любое правонарушение было суровым — смерть. Например, в 1697 г. во время грабежа в городе Картахене два французских корсара изнасиловали нескольких горожанок. После этого капитан приговорил их к расстрелу, хотя сами потерпевшие просили помиловать преступников⁷⁹. Перед каждым походом флибустьеры заключали договор о порядке раздела добычи (la chasse-partie — «охотничье жалованье»). Этимология термина, по мнению В. К. Губарева, направляет нас к понятию une charte-partie — чартеру, или договору о фрахтовании судна⁸⁰. До нашего времени дошли источники, в которых содержится информация о порядке раздела награбленного во время пиратских походов. Руководящий состав корабля, квалифицированные моряки всегда получали кратную долю по сравнению с простыми матросами. По результатам набега всегда формировался специальный фонд, из которого выплачивалось пособие пиратам, серьезно пострадавшим во время операции и семьям погибших пиратов⁸¹.

Отметим, что существовавшие правила свидетельствуют об их качественной проработке. Нормы показывают наличие в пиратской среде выраженной дисциплины, сочетание четкой субординации во время боя и демократичных установок в остальное время. Закрепление прав личности в пиратском кодексе, по мнению ряда ученых, сопоставимо с современными стандартами в сфере прав человека⁸². В качестве механизмов обеспечения реализации норм права морскими разбойниками была разработана система санкций, начинающая действовать в случае нарушения установленных правил. Все это позволяет сделать вывод об урегулированности отношений в пиратской среде, существовании комплекса специализированных правовых норм. Данные нормы можно сформировать в две группы, традиционные для международного правового регулирования: правовые обычаи и договорные нормы.

Третья важная черта флибустьерских образований, проявившаяся, в том числе, в системе современного международного терроризма, — способность сообществ объединяться с целью совершения совместных крупных акций международного масштаба. Например, в 1662 г. не менее 600 флибустьеров Ямайки и Тортуги приняли участие в экспедиции К. Мингса против Сантьяго-де-Кубы. В отряде Моргана в 1669 г. насчитывалось 960 пиратов, а через год —уже 2000 человек⁸³. С этим войском Морган в 1671 г. пересек по суше Панамский перешеек, дошел до Панамы, где принял бой с испанской кавалерией и пехотой, ворвался в город и захватил золотой запас, приготовленный для отправки в Испанию. За эту операцию английской короной Морган был посвящен в рыцари и получил должность губернатора Ямайки⁸⁴. Из-за инициативного похода Моргана был прекращен мирный договор между Англией и Испанией 1670 г.⁸⁵

Организация самостоятельных морских и наземных военных операций существенно отличает флибустьеров XVII в. от их коллег предшествующих периодов. Уверенно можно сказать, что в это время пираты становятся активным субъектом международных правоотношений. Причем они оказались первыми представителями негосударственных субъектов на международной арене, действующими самостоятельно, в своих интересах, успешно конкурирующими в агрессивных внешнеполитических акциях с крупнейшими державами. Высоко оценивал роль пиратов XVII в. в системе международной политики Вольтер. Он писал: «…Явись между флибустьерами человек гениальный, способный объединить их разрозненные силы, они захватили бы Америку от Северного полюса до Южного и произвели бы совершенный переворот в политике Европы и Америки… Если бы они могли иметь политику, равную их неукротимой отваге, они бы основали в Америке великую империю… Ни римляне, и никакой другой разбойничий народ никогда не осуществляли столь удивительных завоеваний»⁸⁶.

Многочисленность пиратских соединений, согласованность действий различных отрядов во время походов, успешность их боевых акций породили у современников мнение, неоднократно воспроизведенное впоследствии в научной литературе, о существовании пиратских государств-республик⁸⁷. Но данная точка зрения не находит достаточного подтверждения в источниках, не является доказанной в научной литературе. Внутренняя нестабильность пиратских образований стала причиной невозможности их объединения в долгоживущие политико-правовые союзы. Все пиратские акции носили целевой, кратковременный характер. Эпические мероприятия флибустьеров, осуществляемые совместными силами нескольких отрядов, не были выражением единой союзной политики, осуществляемой в рамках какого-либо политико-правового образования. Можно согласиться с мнением В. К. Губарева, что «флибустьерскую эпопею можно представить себе в виде цепи отдельных предприятий, осуществлявшихся независимо и ради добычи»⁸⁸.

В XVII в. пираты, как и в предыдущие времена, сохранили важную черту своей социально-политической организации — способность к конструктивному сотрудничеству с официальными властями. Данный признак в исследуемое время становится конституирующим в системе характерных черт пиратского сообщества. Именно благодаря поддержке официальных властей флибустьеры имели возможность открыто доставлять в порты награбленную добычу, реализовывать ее, ремонтировать свои суда, запасаться провиантом, боеприпасами.

Сотрудничество носило взаимовыгодный характер. Англия, Франция, Испания выдавали флибустьерам каперские и репрессальные лицензии, дающие право на грабеж судов и поселений государства-противника во время военных действий. За это пираты предоставляли властям разведывательную информацию, делились частью награбленного, несли обязанность по охране колоний от вражеских вторжений⁸⁹.

Государственные власти официально финансировали каперские операции, создавали пиратам возможности для карьерного роста в случае проведения успешных операций. Так, например, Фрэнсис Дрейк в 1572 г. после экспедиции на Панамский перешеек, где был захвачен караван с испанским золотом, вернулся на родину национальным героем. Елизавета произвела пирата в лорды и назначила адмиралом, а казна получила свою долю от предприятия — 2,5 млн фунтов⁹⁰. Другой знаменитый приватир того времени Джордж Клиффорд за свои пиратские подвиги получил графство и один из высших рыцарских орденов Европы — орден Подвязки. Он и Дрейк позже заседали в государственном Тайном совете, где отвечали за вопросы тайной войны с Испанией⁹¹.

Последняя каперская лицензия в Европе была выдана в 1815 г. В 1856 г. на Парижском международном конгрессе была подписана декларация о морском нейтралитете (Декларация о принципах морского международного права 16 апреля 1856 г.).⁹² Одним из важнейших моментов, закрепленных в декларации, стал запрет всех форм покровительства пиратам. Инициатором появления данной нормы стал представитель Франции граф Валевский, который предложил в конце работы Конгресса принять обязующий государства документ, способный «содействовать заметно прогрессу международного права и быть приветствуемым всем миром с чувством живой признательности. Вестфальский конгресс установил свободу совести, Венский отменил торг невольниками и обеспечил свободу плавания по рекам, — было бы достойно в Парижскому конгрессу установить основания общего морского права во время войны»⁹³. В XIX в. эту декларацию подписали 34 государства. Отметим, что в то время формально к ней не присоединились Боливия, Коста-Рика, Испания, Соединенные Штаты Америки, Мексика, Никарагуа, Уругвай и Венесуэла. США мотивировали свой отказ частичным противоречием американской Конституции положений декларации. Государственный секретарь У. Марси пояснил, что США вступили бы в соглашение, если бы частная собственность даже подданных воюющих держав (though belonging to belligerent states) была вообще признана свободной от захвата на море военными кораблями⁹⁴. Таким образом, Соединенные Штаты вплоть до 1909 г., когда они официально признали запрет каперской деятельности, оставались одной из немногих стран мира, формально имеющей право выдавать лицензии приватирам.

Проанализировав историю развития и внутреннюю организацию флибустьеров, американский исследователь Ф. Шерри сделал вывод, что они являются историческими предшественниками и основоположниками современного терроризма⁹⁵. Действительно, организованные пиратские группы XVI–XVIII вв. формально и отчасти своим поведенческим контентом схожи с террористическими структурами более позднего времени. Какие признаки пиратского поведения позволяют сделать такой вывод? Во-первых, организованный характер пиратских сообществ, предполагающий наличие внутренней системы управления. Во-вторых, самостоятельность, инициативность флибустьерской деятельности, представляющей собой первый пример масштабного упорядоченного негосударственного участия в мировых правоотношениях, связанных с применением политического насилия. В-третьих, способность пиратских сообществ интернационализироваться, создавать союзы с целью совершения совместных крупных акций международного масштаба. В-четвертых, урегулированность отношений в пиратской среде, выраженная в виде комплекса специализированных норм правового характера. В-пятых, способность пиратов ставить перед собой и решать геополитические задачи, сопоставимые с задачами государственного характера. В-шестых, способность пиратов к конструктивному сотрудничеству с официальными властями. Флибустьерские акции носили смешанный государственно-частный характер, осуществлялись и от имени непосредственно пиратов — частных акторов международного политико-правового поля, и от имени публичных субъектов — государств, дающих защиту морским разбойникам и полномочия на представление своих интересов в морских конфликтах. Такое положение является еще одним примером активно применяющейся в западноевропейской политике концепции двойных стандартов. Официально преступный, порицаемый образ жизни де-факто используется официальной властью для решения своих проблем.

Таким образом, пиратство стало первым негосударственным интернационализированным субъектом на международной арене, действующим самостоятельно, в своих интересах, успешно конкурирующим в агрессивных внешнеполитических акциях с крупнейшими державами. Думается, что пиратов вполне можно назвать предтечей современного международного террористического движения.

8. Выводы

Подведем итоги раздела. Период доиндустриального развития нашей цивилизации характеризуется рядом характерных черт в политической сфере, свидетельствующих о вызревании предпосылок и формировании почвы для становления и развития терроризма, в том числе в его международном варианте, в последующие эпохи. Устойчивыми чертами общественно-исторического развития в практике международных отношений того времени стали:

— во-первых, насилие как господствующая форма внешнеполитических отношений. Именно насилие демонстрирует практическую и политическую эффективность внешней политики государства. Международный авторитет, социальная поддержка государственной власти внутри страны базируются на успешном применении силы;

— во-вторых, преимущественно межгосударственный характер международных отношений, их отождествление прежде всего с военными кампаниями. Отметим, что в этот период появляются зачатки участия негосударственных организованных субъектов в международно-правовом пространстве (низариты, пираты). Однако основными участниками внешнеполитических отношений остаются государства. Им принадлежит почти исключительное право на насилие как наиболее эффективный метод политики;

— в-третьих, господствовавшая в тот период католическая церковь и христианское вероучение как идеологическая основа системы международного насилия. Средневековое политическое насилие, как правило, осуществлялось с сакральной мотивацией. В рамках средневековой политико-религиозной доктрины сформировалась идея сакрального подвига, ставшая одной из характерных черт современного терроризма;

— в-четвертых, идея, заложенная в рамках католицизма, ставшая в последующем яркой характерной чертой негативного международно-политического участия и нашедшая отражение, в том числе, в международных правовых актах. Речь идет о политике двойных стандартов, негласном использовании преступных элементов для достижения собственных политико-правовых целей. Политический целевой дуализм стал характерной чертой политики европейской цивилизации, проявившей себя впоследствии и в целеполагании международного терроризма. Действия, которые резко отрицательно воспринимались обществом, если они совершались в отношении своих представителей, считались вполне допустимыми в отношении врагов. Данное отношение к событиям особенно актуализировалось в международном политико-правовом пространстве на современном этапе, позволяя некоторым государствам относить (или, наоборот, не относить) к террористическим различные акты политического насилия;

— в-пятых, в средневековье происходит становление религиозно и этнически мотивированного насилия. Объективный процесс формирования наций обусловил новую групповую идентичность как фактор участия в международных отношениях. В полной мере об этом процессе следует говорить уже в следующую эпоху — время развития буржуазных государств, однако первые примеры такого поведения, негативные следствия этнического сепаратизма ярко прослеживаются уже в исследуемые период. Развитие религиозных учений до мировых, дифференциация цивилизаций по конфессиональному признаку стали конституирующей чертой средневекового мира. Политические конфликты в тот период времени приобретают выраженный антагонистический межрелигиозный характер. Отметим, что данный вектор развития был заложен агрессивно настроенной официальной католической церковью. В период империалистического раздела мира религиозно мотивированная агрессия, взращенная европейской цивилизацией, обратилась против нее. Бывшие колонии, этнические сообщества, ранее угнетенные христианскими державами, стали использовать сакральную идею для достижения собственных политических целей;

— в-шестых, именно в этот период начинают формироваться единые универсальные межцивилизационные политические подходы: христианские и мусульманские государства активно взаимодействуют и понемногу вырабатывают общие формы и методы политических отношений, закладывая фундамент будущих единых универсальных правил, норм общечеловеческого сотрудничества.

Глава 2.
Генезис террористических идей и практика их реализации во время становления единого мирового пространства

1. Введение

Вопрос о времени и задачах становления единого мирового пространства является дискуссионным для современной науки. По мнению сторонников цивилизационного подхода, например С. Хантингтона⁹⁶, О. Шпенглера⁹⁷, политические системы — это недолговечные и поверхностные средства достижения цели; судьба человеческого сообщества зависит от жизнеспособности базовых цивилизационных идей, вокруг которых происходит сплочение поколений⁹⁸. Данные исследователи находят истоки формирования универсального миропорядка еще в античности, в политике афинян, определившей ключевые культурные элементы, которые заложили основы современного мира: единство обычаев, религиозную общность, языковое и этническое родство⁹⁹.

Противоположная точка зрения, не менее популярная в отечественной и зарубежной науке, гласит, что единое мировое пространство формируется лишь в современную эпоху и является одной из граней общемировой экономической глобализации. Индустриальную капиталистическую экономику как первопричину глобализационных процессов называют краеугольным камнем формирования единого мирового порядка Д. И. Барышников¹⁰⁰, О. Л. Литовка и Н. М. Межевич¹⁰¹, Ч. Фриланд¹⁰², Ф. Керстен¹⁰³. В отчете Всемирного банка говорится о глобализации как о процессе экономического роста и экономического сближения между государствами, который начинается лишь в XIX в. По мнению авторов отчета, именно экономические основы лежат в основе процесса создания единого пространства во всех сферах общественной жизни¹⁰⁴.

Примечательно, что сторонники и первой и второй точек зрения исходят из предположения, что причины универсализации коренятся в процессах, происходящих исключительно в Европе. За пределами исследований остались иные не менее важные для развития мирового пространства, вложившие огромный вклад в становление современности общества и цивилизации. Европейские стандарты, несомненно, сыграли ведущую роль в формировании облика нынешнего мира. Однако нельзя абсолютизировать значение Европы в данном процессе. Европоцентризм мешает дать объективную оценку вкладу дальневосточной, мусульманской, иных цивилизаций в развитие личности, в том числе и юридической, современного общества. Региональный, в частности европейский, снобизм в оценке историко-политической роли, кроме того, создает почву для цивилизационно-этнического напряжения, конфликта; способствует нерациональному разделению мира на «прогрессивные» и «отсталые» нации и государства. Думается, что оба подхода — и цивилизационный, и экономико-глобалистический — излишне упрощают картину, не могут считаться полностью истинными.

Представляется, что единое мировое пространство по-настоящему начинает проявлять себя в период масштабного, системного становления национального государства как политико-правового явления. Формирование национальных границ, открытие, освоение и колонизация Нового Света, создание всемирных торговых путей стали признаками нового этапа развития нашего мира. К. А. Бейли называет ХV–ХIХ вв. периодом «универсализации власти»¹⁰⁵. А. Мак-Кеон говорит об этом же времени как об этапе «захватывающей диффузии и гомогенизации политической формы»¹⁰⁶, в рамках которого сформировался глобальный политический заказ. С. Хантингтон говорит, что после 1500 г. возникает международная система с доминированием Запада, что знаменует собой важный этап развития глобальной политики¹⁰⁷.

Можно ли назвать это время началом глобализации? Ответ должен быть скорее отрицательным, чем утвердительным. Мир, стоявший на пороге развития капитализма, только пробовал новые, универсальные способы организации жизни, создавал базу для всемирных связей. До начала XIX в. не было мирового взаимодействия субъектов международной политики. Скорее шел процесс «поглощения» крупными державами периферии и включения ее в политическую действительность. Таким образом, время с ХV по начало ХIХ в. логично назвать периодом становления единого мирового пространства, «предглобализационным».

2. Вестфальский мирный трактат и начало формирования принципов международного права

В этот период времени оформляется несколько теорий, сыгравших существенную роль в процессе становления международного терроризма. Речь идет либо об учениях, создавших идеологические условия для возникновения интересующего нас феномена, либо об идеях, впоследствии вошедших как составные элементы в террористическую доктрину.

В первую очередь необходимо сказать о формировании первой универсальной правовой системы международных отношений с выраженным доминированием Европы. В Новое время насилие продолжало оставаться господствующим элементом политического поведения, определяя характер межгосударственных отношений. Многие исследователи отмечают милитаризированный характер истории западной цивилизации, в которой общим правилом были бесконечные войны держав друг с другом, а мирное время воспринималось как исключение¹⁰⁸. Технологически развитый Запад начинает активную экспансию за пределами Старого Света и осуществляет попытки передела уже освоенного, традиционного для себя пространства. По мнению Дж. Паркера, политический подъем европейской цивилизации обуславливался грамотным применением силы: «Запад завоевал мир не из-за превосходства своих идей, ценностей или религии (в которую было обращено лишь небольшое количество представителей других цивилизаций), но скорее превосходством в применении организованного насилия. Жители Запада часто забывают этот факт; жители не-Запада никогда его не забудут»¹⁰⁹.

Два фактора — сформировавшаяся европейская система национальных государств и выраженный насильственный характер политики — стали важными аргументами появления первого глобального международного договора — Вестфальского мирного трактата (1648), объединившего в своих рамках Оснабрюкский (между императором Священной Римской империи и его союзниками с одной стороны и Швецией и ее союзниками — с другой)¹¹⁰ и Мюнстерский (между императором и Францией и ее союзниками) мирные договоры¹¹¹. В систему данного трактата были включены все крупные, в терминологии того периода времени — «цивилизованные», европейские державы.

Ученые по-разному оценивают вклад Вестфальского договора в развитие современного международного правопорядка. И. И. Лукашук считал, что он подготовил переход к эпохе буржуазного международного права¹¹². Л. Гросс говорил, что трактат представлял собой основы международного конституционного права, а также первый пример общего согласованного регулирования действий государств¹¹³. Г. А. Дробот¹¹⁴, М. М. Лебедева¹¹⁵, Дж. Арас¹¹⁶, С. В. Кортунов¹¹⁷ думают, что Вестфальский договора стал правовой основой для формирования современного правопорядка, заложил принципиальную основу международно-публичных отношений, основные элементы которой действуют и сейчас.

А. Бергесен и О. Лизардо представляют Вестфальский договор легальной точкой отсчета современной мировой системы, первым примером мировой гегемонии национального государства — империи¹¹⁸.

Представляется, что Вестфальский трактат действительно оказал исключительно важное влияние на становление современного международного права, придал легитимный характер уже сложившимся, традиционным для европейской политики принципам политического поведения, заложил правовые основы для новых принципов, впоследствии ставших конституционными как для абсолютного большинства государств, так и для мирового сообщества в целом. Причем важно отметить, что не меньшее, а, может и большее значение для международного права имели заложенные в трактате идеи, чем непосредственно его статьи.

Итак, какие правила, имеющие существенную роль в рамках исследуемой темы, закрепил Вестфаль?

Во-первых, впервые были провозглашены принципы суверенитета и равенства государств. Вестфальская система базируется на принципе суверенного равенства государств и, следовательно, на принципе невмешательства во внутренние дела друг друга («право на территорию и верховенство»). В идейном плане становление национальных суверенных государств было обосновано в трудах Ж. Бодена («Книга шести государств»), сформулировавшего понятие «суверенитет», Н. Макиавелли («Государь»), разработавшего категорию «государственный интерес», и Г. Гроция («О праве войны и мира»), раскрывшего специфику международного права и его принципиальное отличие от других юридических дисциплин.

И международно-правовая теория, и политика европейских держав на протяжении столетий ограниченно понимали принципы равенства государств и государственного суверенитета. Равными признавались лишь те субъекты, которые исконно принадлежали к европейской цивилизации. Показательно, что как полноправный участник «европейского дома» в Оснабрюкском договоре упоминалась Россия (в терминологии договора — Московское княжество). Уже в то время Россия, только-только пережившая Смуту и интервенцию, постепенно восстанавливающая стабильность, считалась неотъемлемой частью Европы. С не-западными государствами и обществами, не попавшими в круг участников вестфальских правоотношений, был установлен режим «господства-подчинения». Таким участникам отказывалось в праве на суверенитет, на равный статус. Объективным основанием такого положения дел стала колониальная экспансия Европы и начавшийся имперский раздел мира.

Строго говоря, Вестфальский трактат заложил в политико-правовую основу международных отношений принцип двойного стандарта в определении самостоятельности и независимости государства: если оно принадлежало к кругу «избранных» держав, то наличие у него суверенитета никто не ставил под сомнение, а если оно находилось за рамками такого круга, считалось допустимым во имя высоких целей вторгаться в его внутренние и внешнеполитические дела. Уже в ХIХ в. наука международного права видела проблему в противоречии между теоретическим и реальным уровнями государственного суверенитета, в неравноправии великих держав и, в терминологии Ф. Ф. Мартенса, «слабых государств». Например, профессор Д. П. Никольский писал: «…Равенство государств может быть признано только в теории, на самом же деле оно не существует…»¹¹⁹. Видный русский, а потом и советский юрист-международник В. Э. Грабарь считал, что принцип равенства никогда не соблюдался в рамках европейской политики в частности, и мировой в целом. Ученый приводит многочисленные примеры из международно-правовой сферы ХIХ — начала ХХ в. и приходит к выводу, что современное ему международное право приспособлено для реализации интересов крупных держав. По мнению В. Э. Грабаря, реализация принципа равенства ослабила международное пространство, создала в нем почву для конфликтов¹²⁰.

Достаточно скептически оценивают реализацию принципов равенства государств и суверенитета государств по Вестфальской системе ряд ученых современного времени, например, И. Бунин, А. Мигранян. Так, А. Мигранян не считает, что Вестфальская система имеет строго определенную форму; по мнению ученого, никогда в истории не было равного «суверенитета для всех»: «…И во времена Вестфальской системы, и во времена Версальского мира, Парижской, Берлинской и Ялтинской конференций всегда собирались несколько великих держав, обладавших реальным суверенитетом, и решали проблемы суверенитетов других государств»¹²¹. Такая позиция почти дословно воспроизводит мнение В. Э. Грабаря.

И. Бунин полагает, что Вестфальская система не обеспечивала реализацию суверенитета. Она показала свою уязвимость в нескольких направлениях. Во-первых, она не могла препятствовать «праву сильного». В качестве примера автор приводит процесс объединения Германии, который осуществлялся при абсолютном господстве Пруссии и сопровождался выраженным насилием в отношении иных земель Германии. Во-вторых, принцип безусловного суверенитета государства, по мнению автора, приводил к массовым нарушениям прав человека, поощряя тиранов на все большие зверства¹²².

В эпоху ООН были созданы условия для более последовательного соблюдения принципов суверенитета и равноправия государств, однако инерция «великодержавного поведения» продолжает оставаться достаточно явной, находит подтверждения в современной действительности. Это создает почву для конфликтов между государствами и этносами, что является одним из условий международного терроризма. А. Маруев считает, что современный всплеск террористической атаки — это следствие противоречий, вызванных неравномерностью развития стран мира, реакция на униженность установленным ныне миропорядком, односторонней гегемонией, на попытки монополизации права применять легитимное насилие и насаждать чужие ценности¹²³.

3. Вестфальский мирный трактат: создание условий для возникновения и распространения международного терроризма

Второе правило, закрепленное Вестфальской системой, касается ведения военных действий, что означает де-факто легализацию войны как политического инструмента. Теперь правила ведения войны допускали политику нейтралитета, определяли масштабы, средства и способы ведения военных действий. Вестфальское соглашение отказалось от концепции справедливых войн (например, крестовых походов) и узаконило агрессивно-наступательные войны, начало и ведение которых было отнесено к законным правам суверенного государства. Эти положения, считает Г. А. Дробот, не вели к пресечению насилия в международных отношениях, но обеспечивали большую ценность нераспространения локального конфликта на всю систему, т. е. способствовали безопасности системы в целом¹²⁴.

Данный вывод представляется спорным. Если мы вспомним историю масштабных межгосударственных конфликтов поствестфальского периода, то очевидно, что в них принимали участие абсолютное большинство ведущих мировых держав: войны за испанское и австрийское наследство, Семилетняя война, Наполеоновские войны, Крымская война 1853–1856 гг. и, наконец, обе мировые войны — все они показывают неизбежность глобализации конфликта, если интересы участвующих сторон выходят за локальные пределы.

Думается, что практическая значимость легализации военных действий заключается в ином: Вестфальская система не препятствовала традиционно сложившемуся в европейской политике праву сильного, можно даже сказать, способствовала его закреплению в международном праве. Фактор силы, способность быть великой державой с того времени стали ведущими условиями успешной универсальной политики и права. И. Кант отмечал, что основным способом реализации государством своих прав является не судебный процесс, а только война. Именно ее счастливым исходом решается вопрос о праве: «…Вполне справедливо, что настроенные таким образом люди истребляют друг друга и, следовательно, находят вечный мир в глубокой могиле, скрывающей все ужасы насилия вместе с их виновниками»¹²⁵.

Одной из основных причин возникающих с того времени кризисов становится либо борьба за лидерство между государствами, либо неспособность к самосохранению и саморегулированию сложившейся системы великих держав. Благодаря такому положению в настоящее время имеется два важнейших условия международного терроризма. Первое из них — это традиция силового давления как инструмента политического воздействия, используемого сегодня не только государствами, но и террористами¹²⁶. Второе — это, в связи с невероятной сложностью современной социально-политической обстановки, неспособность существующей системы великих держав полностью контролировать, удерживать в своем силовом пространстве всю Ойкумену. С. В. Кортунов говорит об управленческом кризисе стран-лидеров, властном вакууме, который пытаются заполнить своим участием негосударственные акторы, в том числе террористические организации — с помощью эскалации насилия¹²⁷.

Можно выделить еще одну, в данном случае третью, черту Вестфальского трактата, которая определила характер современного международного права и специфический статус интернациональных террористических групп. Речь идет об определении круга лиц, получивших статус субъектов международного правового пространства. Таковыми признавались лишь суверенные государства и их правители. Во времена подписания Вестфальского трактата это положение имело решающее значение для определения всего последующего развития международных политико-правовых отношений. Все мировые процессы теперь понимались через призму участия в них государств и правительств¹²⁸.

Созданная Вестфальским трактатом конструкция несла в себе прогрессивный потенциал и способствовала эффективному развитию мировой политики и права в течение столетий. Главной задачей Вестфальской системы стало недопущение войны между великими державами, т. е. межгосударственных конфликтов. Однако она, будучи продуктом раннебуржуазного времени, не могла предусмотреть современного постглобального вектора развития, связанного с появлением негосударственных участников мировых отношений. Стокгольмский международный институт исследований проблем мира в 2004 г. провел исследование системы мировых вооруженных конфликтов. Согласно его выводам, из девятнадцати вооруженных конфликтов 2004 г. не было ни одного межгосударственного¹²⁹. Самые ожесточенные и кровопролитные вооруженные конфликты последнего десятилетия (Руанда, Балканы, Афганистан, Таджикистан, Нагорный Карабах) имели внутренние (этнические и конфессиональные) причины¹³⁰. Вестфальская система субъектов оказалась излишне жесткой, не поддающейся косметической корректировке, необходимой в связи с ростом негосударственных субъектов, с конкретизацией способов их дозволенного участия в глобальных правоотношениях. В настоящее время правовой статус транснациональных корпораций, негосударственных военных акторов, интернациональных преступных сообществ и тому подобных субъектов в значительной мере не определен, не укладывается в существующие модели публичных правоотношений. Эта проблема решаема только с помощью масштабного пересмотра базовых основ универсального правопорядка, что представляет собой достаточно сложную задачу. Необходимо изменить акценты в формировании международной системы безопасности, предусмотреть глобальные механизмы противодействия негосударственным субъектам, несущим в себе угрозу миру и человечеству: международным наркокартелям, террористическим группировкам и т. п.

Примечательно, что в исследуемый период времени уже появляются негосударственные субъекты, активно участвующие в отношениях, традиционно считавшихся сферой деятельности государств. Например: Ост-Индская компания, Ганзейский союз — структуры, созданные как коммерческие организации, но ставшие игроками в большой политике.

Заметную роль в жизни общества того времени играли масонские ложи, которые, по мнению Дж. Каплан, могут считаться одной из первых мировых террористических организаций¹³¹. Данная точка зрения, достаточно популярная в американской историко-юридической литературе¹³², представляется слабо аргументированной. Американские авторы говорят о террористической природе масонской организации ХVIII в. прежде всего в связи с исследованиями событий Американской революции. Названные авторы считают главным противником молодого государства США (the land of the free and the home of the brave¹³³ — территория свободы и родина храбрости) католическо-масонское сообщество — автора заговора против США. По мнению американских исследователей, тактика политического поведения, методы и цели масонов носили террористический характер. Представляется, что такая оценка масонов необъективна и бездоказательна. Однако отметим, что элементы радикально-экстремистской идеологии были присущи некоторым масонским ложам. Масоны активно принимали участие во Французской революции, российские декабристы почти в полном составе были членами масонских лож, есть сведения о масонской ложе «Баварские иллюминаты» (1776–1787), которая провозгласила целью своей деятельности убийство всех особ правящих домов Европы и за это была запрещена, объявлена преступной¹³⁴.

В дальнейшем, уже в глобализационную эпоху, появляются международные организации и сообщества, ведущие радикальную национально-освободительную (карбонарии), революционную (Интернационал), преступную (мафия) деятельность. Таким образом, можно сказать, что проблема участия в международных отношениях негосударственных субъектов, особенно с использованием экстремистско-насильственных методов, не нова для нашей цивилизации. Однако борьба с такими структурами осуществлялась и осуществляется преимущественно в национальном масштабе, что не дает должного положительного эффекта.

Четвертым положением, легализованным Вестфальским трактатом и оказавшим влияние на становление терроризма, можно считать признание государства, по словам Дж. Арас, абсолютной рамочной надстройкой нации¹³⁵ и закрепление за ним монополии на насилие. Ж. Боден, впервые сформулировав понятие суверенитета как существенного признака государства, широко обосновал принцип неограниченной власти государства над своими подданными: «Суверенитет — это абсолютная и постоянная власть государства… Абсолютная, не связанная никакими законами власть над гражданами и подданными»¹³⁶. Таким образом, суверенитет воспринимался, в том числе, и как возможность совершения любых незаконных действий в отношении общества и отдельных его представителей.

Легитимно закрепленное насилие государства породило социальный ответ — революционную идеологию, основанную на терроре. Оппортунисты называли свой террор ответной и вынужденной мерой на беззаконие и тиранию государства. Это позволяло им считать ответственной за жертвы официальную власть. Ж. - П. Марат писал, что лучший способ захвата власти — с помощью террора, создающего нервозность, возбуждение толпы. Такая толпа способна реализовать любые политические цели: «…Пятьсот — шестьсот отрубленных голов обеспечат покой, свободу и счастье»¹³⁷.

Насилие как эффективный и простой метод политического управления был хорошо понятен социуму. Считалось допустимым для достижения цели использовать любые средства и способы. Устройство справедливого, по мнению оппозиционеров, общества требует жестких мер, полного уничтожения противника, монополии на власть. Не случайно успешные революционные выступления Нового и Новейшего времени очень скоро перерождались в государственный формат, основанный на терроре. Оппозиционное насилие, формально незаконное, достаточно быстро легализовывалось и становилось официальным. Об этом писал В. И. Ленин. Так, в статье «Письмо американским рабочим», давая оценку террору как тактике революционного поведения, указывая на его эффективность и необходимость, он указывал, что буржуазия считает справедливым и законным террор, применяемый по отношению к феодалам в 1649 и 1793 гг., и признает его чудовищным и преступным, когда он направлен против самой буржуазии¹³⁸. Революционный террор, первоначально не ассоциированный с государством, противопоставляемый ему, вдруг становился формой государственной политики. Многие исторические примеры подтверждают данный тезис: якобинская диктатура и Термидор во Франции¹³⁹, «красный террор» в Советской России, «политика ста цветов» и культурная революция в маоистском Китае и др.

Для нас в рамках исследуемой темы важно акцентировать, что легальное международное закрепление государственной монополии на террор стало одним из катализаторов проникновения идеи насилия в социум, отрицания его государственной концепции, становление террора как протестного инструмента для всех. Я. Вишняков, Дж. Дер Дериан, Н. Неймарк считают, что Французская революция, став своеобразным водоразделом между предысторией и историей террористического движения, представляет собой событие, когда впервые масштабно проявилась эта специфика¹⁴⁰. В целом можно согласиться с подобной точкой зрения. Если период до Французской революции можно охарактеризовать как время с превалирующим государственным насилием, в терминологии Ю. В. Горбунова — государственным терроризмом¹⁴¹, то с ХIХ в. террор теряет свой официально-властный характер, социализируется, становится, по мнению видного американского международника Дж. Дер Дериана, социотерроризмом¹⁴².

4. Тираноборцы и террористы

Отметим, что проникновение террористического поведения в массы происходило на фоне параллельно идущего процесса становления идеологий терроризма. Условно их можно сгруппировать в два направления: революционизм и реакционизм. Формально они находятся на противоположных концах политического спектра, но содержательно их объединяет важный элемент: радикализм, достижение цели любыми доступными средствами, среди которых насилие занимает ведущее место. Н. Я. Лепешкин говорит, что объективной тенденцией обеих идеологий является война до полного уничтожения противника и монополия на власть. Агрессия и гипертрофированное насилие представляется им залогом победы: реакция находится всегда в меньшинстве, так как опирается на силы прошлого, а революция не может завоевать большинство, поскольку оппозиционна настоящему¹⁴³. Революционно-террористические идеологии впоследствии апеллируют к идеям марксизма, анархизма. Террористы — сторонники реакционного направления придерживаются национал-радикальных течений, консервативно-конфессиональных доктрин.

Еще одним элементом идеолого-политической сферы того времени, который сначала был предвестником терроризма, а в дальнейшем стал его составной частью, является монархомахия (тираноборчество). Первоначально она возникла в недрах Римской католической церкви в связи с борьбой между светской и религиозной властью за верховенство (борьба за инвеституру). Суть данного учения заключалась в легализации насильственной смерти монарха при определенных условиях. Римские папы считали достаточным основанием для убийства монарха его неподчинение Святому престолу. Церковь провозгласила обязанностью каждого истинного католика прекратить земное существование непокорного, преданного анафеме короля¹⁴⁴. В период религиозных войн концепция монархомахии приобрела светский характер и акцентировалась на идее борьбы с правителем-тираном. Основное содержание тираноборческой идеологии заключалось в трех тезисах. Во-первых, провозглашалось, что если властитель какими-либо конкретными деяниями нарушил извечный закон, он тем самым перерождается в тирана. Во-вторых, восстание против тирана и его убийство, по мысли монархомахов, допустимо и правомерно. В-третьих, тираноборец, убивая тирана, совершает сакральный акт, сходный с жертвоприношением во имя Истины. Поэтому тираноборец должен остаться на месте убийства, дабы достойно принять мученическую (жертвенную) смерть¹⁴⁵.

По мнению О. Э. Лейста, монархомахи представляли реакционно-феодальное направление, имеющее целью ограничение государственного суверенитета абсолютной монархии¹⁴⁶. В связи с этим показательно, что в позднем средневековье политическими оппонентами монархомахов выступали Н. Макиавелли, которому приписывалась защита тирании (сильной государственной власти), и Ж. Боден — автор концепции государственного суверенитета. С другой стороны, тираноборцы, например Этьен де Ла Боэси, считаются авторами нескольких прогрессивных идей, которые в будущем развились до фундаментальных принципов международно-правового пространства: принципа народного верховенства, принципа права народа на самозащиту. Автор статьи «Монархомахия» в словаре Брокгауза и Ефрона указывает, что по мере усиления борьбы монархомахи стали предлагать новые формы и учреждения, основанные на принципах «народного верховенства, идее неотъемлемых прав народа, вытекающих из первоначального договора. Отсюда одни приходили к требованию аристократической, другие (преимущественно католики) — демократической конституции; третьи останавливались на идеале федеративного государства. Все они с большей или меньшей горячностью призывали к искоренению всякими средствами нечестивого и беззаконного тирана, идущего против Божьей воли и против охраняемых Богом прав народа»¹⁴⁷. Тираноборческая идея впоследствии вошла составной частью в идеологию революций ХVIII в. Например, личную печать третьего президента, одного из отцов-основателей США Томаса Джефферсона украшал слоган: «Бунт против тиранов — долг перед Богом»¹⁴⁸. Потом, уже в ХIХ–ХХ вв. монархомахия стала обоснованием ряда террористических актов и политических убийств.

Достаточно быстро европейские радикалы апробировали тираноборческие идеи на практике. Не случайно именно со второй половины ХVI в. начинается этап массовых покушений и убийств правящих особ Европы. Приведем несколько примеров: в 1584 г. в Нидерландах застрелен Вильгельм Оранский, в 1589 г. во Франции совершено неудачное покушение на Генриха III Валуа, в 1610 г., тоже во Франции, заколот кинжалом Генрих IV Бурбон, в 1649 г. назван тираном и казнен король Карл I Стюарт. Как тираноборческий акт квалифицировали казнь Людовика XVI в 1793 г. французские революционеры. Доказывая необходимость смертного приговора, Сен-Жюст, разработчик текста французской конституции, «живое воплощение террора»¹⁴⁹, утверждал: «Короля надо судить как врага. Не судить, но уничтожить предстоит нам его. Когда-нибудь люди, столь же далекие от наших предрассудков, как мы от предрассудков вандалов, изумятся варварству того века, когда суд над тираном был каким-то священнодействием, когда народ, прежде чем судить тирана за его преступления, возвел его в сан гражданина. Они изумятся тому, что в XVIII веке проявлялось больше отсталости, чем во времена Цезаря. Тогда тиран был умерщвлен в полном присутствии сената, безо всяких других формальностей, кроме двадцати двух ударов кинжала!»¹⁵⁰

Популярность и эффективность тираноборческой идеологии косвенно подтверждает ее «живучесть» в ХIХ–ХХ вв. Так, в 1801 г. в результате дворцового заговора был убит русский император Павел I. Русская общественность восприняла это событие с ликованием, как акт монархомахии. Сохранились многочисленные свидетельства современников с позитивной оценкой произошедшего. В записках поэтов А. П. Оболенского, А. Ф. Мерзлякова, историка Н. М. Карамзина убийцы царя называются героями, подобными героям античных мифов, а Павел I именуется тираном¹⁵¹. По мнению некоторых ученых, даже А. С. Пушкин примерял на себя роль тираноборца, обсуждал с П. Я. Чаадаевым возможность своего участия в акте цареубийства¹⁵². Данное предположение сейчас кажется спорным, маловероятным. Но в литературном наследии великого поэта есть стихи, косвенно подтверждающие его¹⁵³. Монархомахия как идея присутствовала и в декабристской идеологии. Она лучше всего подходила для обоснования необходимости цареубийства. По мнению Д. С. Артамонова, декабристы были готовы использовать тираноборческие приемы в политической борьбе. Так, в воспоминаниях об Артамоне Муравьеве, одном из активных членов Южного общества, имеется следующее свидетельство: «Артамон Муравьев произносил беспрестанно страшные клятвы — купить свободу своею кровью. Славяне видели в нем не только решительного республиканца, но и ужасного террориста»¹⁵⁴. В данном случае термин «террорист» объединяет сторонника якобинской политики и тираноборца. Об этом свидетельствует фраза «купить свободу своею кровью», буквально означающая принесение себя в жертву, что соответствует тираноборческой модели.

Как соотносятся террористическая идеология и монархомахия? Можно ли поставить между ними знак равенства либо признать родство данных явлений? Начиная с Великой Французской революции тираноборческие идеи не теряли своей актуальности, и зачастую революционеры использовали или фразеологию, или определенный способ действия, соотносимый с тираноборческой моделью. Революционное движение, прежде всего его радикальное, террористически настроенное крыло, охотно применяло эту модель, оправдывая ею свои преступления и формируя к ним социальное сочувствие. В результате две по сути различные культурно-политические модели оказались тесно связаны. Между тем их разграничение происходит по мотиву и целям деяния. Данное обстоятельство хорошо понималось радикальным кругами и использовалось для создания эмоционально позитивного отношения к ним со стороны определенных слоев общества.

Политические убийства, особенно показательно-демонстративного характера, присущего тираноборчеству, неизбежно вели к устрашению общества и власти. Объективно они формировали террористическую составляющую монархомахии. Однако в Европе ХIХ в. отношение к террору было неоднозначным. С одной стороны, история Французской революции XVIII в., когда и была апробирована террористическая модель политической борьбы, подсказывала действенные способы захвата и удержания власти, но с другой — было понятно, что открыто обращаться к опыту и примерам якобинской диктатуры политически нецелесообразно¹⁵⁵. Дело в том, что террористические методы управления обществом скомпрометировали себя в период массовых убийств якобинцами политических противников. Поэтому ориентация на якобинский террор если и подразумевалась, то не афишировалась¹⁵⁶. Так, например, в отечественном революционно-освободительном движении ХIХ в. слово «террор» практически не употреблялась, и заменялось в разговорах о Великой Французской революции XVIII в. русским словом «ужас». Понятие «террорист» однозначно связывалось с якобинской диктатурой и имело негативный оттенок¹⁵⁷.

Тираноборчество как модель, которая применялась якобинцами, сохраняла привлекательность для революционной пропаганды. В отличие от террористической, она целевым образом направлена не на устрашение общества, а на восстановление политико-правовой справедливости. Тираноборец лишь наказывает узурпатора и на этом его миссия заканчивается. Террорист преследует цель воздействовать на политическую власть через создание атмосферы страха и паники в обществе, а потому избирает форму политического действия, внешне похожую на тираноборчество, продолжает эксплуатировать эту традицию в пропагандистских целях. Примером подобного камуфляжа можно назвать покушение Веры Засулич на градоначальника Ф. Ф. Трепова. Грамотно организованная защита и созданное общественное мнение обусловили оправдательный вердикт присяжных заседателей, несмотря на выраженный террористический характер деяния. Ю. С. Горбунов указывает, что монархомахия способствовала разделению в общественном сознании преступлений на политические и уголовные, делала террор в глазах общества морально оправданным, политически привлекательным, героическим и романтическим¹⁵⁸. Современная мировая практика свидетельствует о живучести подобного заблуждения, его последствия масштабно пронизывают политическую и правовую действительность. Ореол мучеников за правое дело, борцов, приносящих себя в жертву, приписывается лицам, очевидно осуществляющим террористическую деятельность. Так, террорист Хаттаб в документах антитеррористического комитета Совета Безопасности ООН называется «исламским революционером-профессионалом»¹⁵⁹. Я. Арафат в своих публичных речах неоднократно называл погибших террористов шахидами (святыми мучениками). Например, такое заявление было сделано в 2004 г., через два дня после взрыва в Иерусалиме, унесшем 11 жизней, по телевидению Палестинской автономии в речи, адресованной арабским детям и подросткам¹⁶⁰.

Вторая половина ХIХ в. и начало ХХ в. представляют собой период разгула политико-террористических убийств под лозунгом тираноборчества. В этом ряду: по семь покушений на короля Франции Луи Филиппа и российского императора Александра II, убийство кинжалом (классическое орудие тираноборцев) французского президента С. Карно, убийство напильником (замена кинжала!) австрийской императрицы Сиси, покушения на Фердинанда III Неаполитанского и испанскую королеву Изабеллу, смертельные выстрелы в итальянского короля Умберто, американских президентов Дж. Гарфилда и Мак-Кинли, сербских короля Александра и королеву Драгу, и, наконец, фатальное по последствиям для мировой политики убийство австрийского эрцгерцога Фердинанда и его супруги. М. Ф. Мусаелян полагает, что политически мотивированные убийства царствующих особ не тождественны современным понятиям «терроризм» и «террористический акт», но не лишены признаков террористической деятельности (терроризма)¹⁶¹.

Конечно, сегодняшний терроризм во многом отличен от того, что мы называем тираноборчеством и террором в XIX в., однако эти явления взаимосвязаны, и наблюдается преемственность развития¹⁶².

Таким образом, доктрина тираноборцев несла в себе несомненно радикальные идеи, которые, однако, нельзя отнести к безусловно реакционным или прогрессивным. Политико-правовая мысль того времени находилась в стадии становления и создавала возможности для развития мысли сразу в нескольких, как видно в данном случае, прямо противоположных с морально-этических позиций точек зрения. С одной стороны, доктрина тираноборцев подготовила теоретическую базу для многочисленных политических убийств и террористических актов Нового и Новейшего времени, а с другой — участвовала в формировании естественно-правовой теории и идее примата прав человека и личности перед государством. Один из основных принципов современного международного права — принцип самоопределения народов и наций, сформулированный, в том числе, благодаря концепции монархомахии, на практике нередко вступает в противоречие с другим основным принципом, легальной основой которого стал Вестфальский трактат, — принципом суверенного равенства государств.

5. Выводы

Подведем итоги раздела. Период становления единого мирового пространства, который мы условно определяем как время от начала эпохи великих географических открытий до начала ХIХ в. характеризуется становлением первой международно-правовой системы, основанной на многостороннем межгосударственном договоре — Вестфальском трактате. В рамках данного соглашения были заложены основы современного универсального правопорядка, дано начало легальному оформлению принципиальной основы современного международного права. В связи с исследованием вопросов становления международного терроризма внимание привлекают несколько идей Вестфальского трактата, которые косвенно оказали влияние на процесс становления интересующего нас феномена, способствовали созданию условий для его возникновения и развития. Это: заложенная в трактате модель государственного суверенитета, предполагающая наличие великих и «других» государств; закрепление в международном пространстве «права сильного» и легализация силовых методов решения политических проблем; закрепление в качестве субъектов международного права государств и признание за государством, в рамках концепции суверенитета, права на применение насилия по отношению к своим гражданам. В связи с оформлением естественно-правовой доктрины и развитием социально-протестного движения указанные начала Вестфальской системы породили конфликты и противоречия, создали почву для появления новых субъектов политического насилия — радикально настроенных групп населения. Вестфальское соглашение является важной вехой в становлении международного права, его значение для современности велико. Отмеченные в нем противоречия не умаляют его исторического значения, носят объективный характер. Представляется, что в настоящее время идейная основа Вестфальского трактата не может в полной мере соответствовать сложившемуся мировому порядку, нуждается в пересмотре и реформировании.

В тот же период времени происходит оформление теоретических основ идеологии терроризма и происходит апробация террористического поведения в масштабах мирового пространства. Насилие перестало быть исключительной прерогативой государства, получило моральное обоснование и общественную поддержку. Террористическое поведение выражается двумя основными способами: либо в виде массового протестного движения (революции), либо в виде актов индивидуального насильственного поведения (монархомахии). Тираноборчество стало предшественником современного терроризма. Необходимо отметить, что учение монархомахии содержало в себе мысли как прогрессивные, направленные на демократизацию общества, развитие идей гуманизма, так и радикально-реакционные, связанные с насильственным противодействием официальной власти. Именно второй, негативный компонент был принят на вооружение во время революций Нового времени, когда активно использовалась террористическая тактика, формулировалась идеология терроризма. Как специфическую черту террористической доктрины, появившуюся в это время и сохранившуюся по сей день, отметим ее приспособленческий и латентно-целевой характер. На вооружение сторонниками террора берутся существующие радикальные учения, формально используются их тактика и лозунги. В данном случае сыграла свою роль социальная привлекательность идей, заложенных в учениях, которые использовали террористы: жертвенность во имя общего блага, возможность указать народным массам на непосредственного виновника во всех жизненных бедах, достижение социально значимой великой цели через применение насилия к официальным властным структурам.

Глава 3.
Эволюционные формы терроризма в период глобализации

1. Введение

Современный этап общественной жизни, как правило, называют периодом глобализации, представляя ее наиболее характерной и значимой чертой развития. Абсолютное большинство идущих сейчас процессов носят универсальный характер и в своей основе несут матрицу глобального поведения или один из вариантов реакции на нее. Данное явление стало логичным и объективным следствием мирового развития, результатом системообразующих сдвигов в социально-экономической и идейно-политической сферах¹⁶³. Наука пока не выработала единого подхода в вопросе о сущности глобализации. В зависимости от идеологических, политических, культурологических и иных предпочтений варьируются толкования этого явления, ставятся разные акценты в оценке его влияния на идущие процессы. Расхождения во взглядах носят широкий характер: от абсолютизации влияния глобализации и попытки связать с ней все вызовы и кризисы современного этапа развития до отрицания ее объективного характера и способности создавать последствия в действительном мире. По мнению М. Арчер, глобализация — это процесс, который приводит к единству структур, культур и институтов. Она считает, что в глобализованном мире общества перестают быть первичными институтами исследования, и их следует рассматривать лишь как элементы нового политико-правового феномена — мирового сообщества¹⁶⁴. И. И. Лукашук называет глобализацию всемирным процессом, взаимосвязывающим национальные социально-экономические образования в единую мировую экономическую и общественную систему. Социальная, экономическая и политическая деятельность обретает мировой масштаб в такой мере, что события в одной части мира нести немедленное следствие для отдельных лиц и их объединений в самых отдаленных частях глобальной системы¹⁶⁵. М. Н. Марченко считает, что данное явление можно определить как системную многоаспектную и разноуровневую интеграцию различных существующих в мире государственно-правовых, экономико-финансовых и общественно-политических институтов, идей, принципов, связей, морально-политических, материальных и иных ценностей, разнообразных отношений, в том числе и информационных¹⁶⁶. Представляется, что с правовой точки зрения глобализация представляет собой процесс формирования единого универсального правового миропорядка, имеющего внутри себя подуровни и системные элементы, расположенные во взаимосвязи.

Неоднозначны взгляды ученых на время начала глобализационных процессов. Например, В. В. Чащин¹⁶⁷, К. Саломон¹⁶⁸ считают, что они имеют циклический характер, с середины ХIХ в. по настоящее время был период протоглобализации, в конце ХХ в. ему на смену пришел глобальный миропорядок.

Эксперты Всемирного банка развития Дж. Уильямсон и Х. Шрадер, придерживаясь экономического взгляда на природу глобализации, говорят о нескольких этапах ее развития, предлагают выделять периоды с начала ХIХ в. по 1913 г. и с 1950 г. по настоящее время, с деглобализационным перерывом с 1914 по 1950 г.¹⁶⁹

М. З. Шкундин придерживается точки зрения, что глобализация складывается к началу ХХ в., времени, когда сложилась глобальная система международных отношений, закончилось освоение земного шара и «европоцентристская» модель стала демонстрировать признаки кризиса¹⁷⁰.

А. Мак-Кеон, М. Алброу высказали мнение, которое представляется наиболее предпочтительным и обоснованным: возникновение современной глобализации относится к началу XIX в. — времени всемирной индустриализации, конвергенции цен, создания транспортной и коммуникационной инфраструктуры, начала мировой миграции, становления института прав человека и развития современной модели дипломатии¹⁷¹. Данный подход учитывает не только экономические, но и социально-политические, национально-психологические, идеологические изменения и институциональное переустройство в мире. Думается, что последние 200 лет логично выделить в новый этап общественного развития, связанный с универсализацией происходящих процессов.

2. Терроризм как продукт глобализации

Являясь реальным фактором развития, глобализация несет в себе противоречивые, как позитивные для всей цивилизации, так и негативные начала. В науке международного права ведется дискуссия о проблеме взаимосвязи глобализации и международного терроризма.

Часть исследователей считают, что данные явления не находятся в прямой зависимости друг от друга. Так, В. Н. Лукин пишет, что тезис о прямой зависимости между политической глобализацией и терроризмом не является обоснованным. Связь в данном отношении детерминирована сложными противоречиями и трансформациями в характере современной государственности¹⁷². Можно ли согласиться с подобной точкой зрения, признать недетерминированность системы глобализация — терроризм? Думается, что авторы данного мнения не учитывают все факторы влияния становления и развития терроризма как феномена, ограниченно понимают сущность глобализации, представляя ее исключительно как экономический процесс.

Более радикальный взгляд высказывают Д. Шаб, У. Эндерс, Т. Сандлер, которые считают, что глобализационные процессы способствуют уничтожению международного (по терминологии авторов — транснационального) терроризма¹⁷³. По мнению исследователей, мировая торговля, универсализация экономического развития, стирание социальных и экономических различий влечет за собой уменьшение рисков террористической активности, сужает сеть транснационального терроризма. Также авторы отмечают, что гомогенизация социального пространства в конечном итоге влечет за собой сокращение рисков вовлечения беднейших слоев населения в сферу террористической активности.

Данное мнение привлекает внимание конструктивизмом идеи о наличии в глобализации как явлении внутренних ресурсов, способных противодействовать терроризму. Действительно глобализация находится в противоречии с международным терроризмом из-за присущего ему дезинтеграционного, разрушительного начала. Логика развития мировой универсализации свидетельствует в пользу постепенного стирания противоречий и закономерно-объективного, ненасильственного выравнивания социально-экономического и политического положения социумов. Представляется, что это действительно влечет за собой и снижение цивилизационной конфликтогенности, и деградацию материальных основ политического насилия. Кроме того, для глобальной системы характерны специфические черты саморегуляции, потенциально способные стать антитеррористическими инструментами. В частности, отметим особую роль негосударственных субъектов в формировании универсальных правил поведения и в контроле за их соблюдением; формирование сферы общественного надзора и мониторинга в конфликтных секторах экономики и политики. Таким образом, признав идейное противостояние терроризма и глобализации, мировое сообщество способно через интеграционные механизмы и схемы оказывать воздействие на проявления терроризма, снижать его угрозу, принимать меры к исчезновению его социальной и финансово-материальной базы.

Авторы анализируемой точки зрения: Д. Шаб, У. Эндерс, Т. Сандлер не объясняют условия и причины, эволюцию терроризма, акцентировав внимание лишь на позитивных аспектах интеграционных процессов в борьбе с ним. Отметим, что потенциальная способность оказывать противодействие терроризму не исключает роли глобализации в становлении и развитии данного феномена.

Именно этой позиции придерживаются сторонники точки зрения о прямой зависимости данных явлений, о наличии выраженной причинно-следственной связи между процессами интеграции и ростом террористической угрозы, появлением международной формы терроризма. Об этом пишут, в частности, Д. Н. Барышников, В. Ю. Вобликов, П. С. Золотарев¹⁷⁴, С. В. Кортунов¹⁷⁵, М. Н. Косарев¹⁷⁶, Н. Я. Лепешкин, Р. Х. Макуев, Б. К. Мартыненко¹⁷⁷, С. Метелев¹⁷⁸, М. З. Шкундин и многие другие исследователи. Все авторы указывают на глобализацию как фактор развития и интернационализации терроризма.

Приведем примеры наиболее характерных мнений о связи данных явлений.

Р. Х. Макуев в классификации признаков глобализации выделяет группу, отражающую состояние военно-террористической безопасности, в частности, наличие многоточечных террористических угроз, опасность перерастания борьбы с международным терроризмом во всемирный криминально-политический террор, нарастание опасности совершения высокотехнологичных террористических актов и др. Все это автор называет негативной стороной глобализма¹⁷⁹. Аналогичной точки зрения придерживаются А. Бергесен и О. Лизардо¹⁸⁰.

Д. Н. Барышников считает международный терроризм производной глобализации¹⁸¹.

М. З. Шкундин полагает, что высокие темпы глобализации повлекли дисгармонию мирового развития, а это, в свою очередь, породило новые вызовы и угрозы миру, в том числе терроризм¹⁸².

В. Ю. Вобликов, А. И. Жиданов видят в международном терроризме выражение противоположной глобальной интеграции тенденции к фрагментации мирового устройства, воплощение противоречивого, конфликтного соединения структур различных масштабов¹⁸³.

Н. Я. Лепешкин пишет, что международный терроризм выступает средством борьбы с глобализацией, в ходе которой страдают традиционные ценности и символы¹⁸⁴.

Особый взгляд на взаимосвязь между глобализацией и терроризмом высказывает В. В. Чащин. По его мнению, детерминантой в данной системе выступает международный терроризм, который, являясь механизмом построения универсального мирового порядка, порождает новый уровень интеграции действительности¹⁸⁵. Такой подход представляется спорным, не отражающим всей полноты внутреннего соотношения исследуемых явлений. Терроризм как негативный элемент политико-социальной действительности несет в себе деконструктивные, разрушительные начала. Он лишен созидательности, не может стать причиной и инструментом построения нового. Взгляд на терроризм как один из способов развития социума необъективен, отражает определенный политически конъюнктурный подход к цивилизационной роли террора.

Однако в позиции В. В. Чащина обращает на себя внимание важный аспект взаимосвязи терроризма и глобализации, отражающий сложность их соотношения и глубокую внутреннюю зависимость друг от друга: на современном этапе оба явления тесно переплетены, динамика одного неизбежно влечет за собой новый виток развития другого. Поэтому внешне нередко может создаться впечатление, что политическое насилие действительно является механизмом построения нового интегрированного миропорядка. Отсюда следует вывод, что исследование детерминант только в рамках современных форм терроризма, без анализа исторического прошлого данного явления, не способно полно и объективно раскрыть сущность причинно-следственной связи в системе «терроризм — глобализация».

3. Глобализационные волны и периоды роста террористической угрозы. Параллели

В пользу взаимосвязи и детерминированности обоих явлений свидетельствует политико-правовое прошлое нашей цивилизации. Наблюдается закономерность в становлении и развитии этих явлений. В целом можно отметить, что на всем протяжении своего существования они идут рядом, в одинаковой мере испытывая на себе влияние историко-политической и социально-экономической среды. В работе ранее уже был сделан вывод о времени возникновения терроризма как самостоятельного социально-политического и правового явления — начало ХIХ в., что практически идеально совпадает со временем начала глобализации¹⁸⁶.

Кроме того, обращает на себя внимание одновременность всплесков мировых интеграционных процессов и роста террористической угрозы в определенные исторические промежутки. Так, первая волна глобализации демонстрирует первые свои результаты во второй половине XIX — начале XX в. Это время характеризуется: процессом активного сближения государств, выработкой единого универсального и регионального (в рамках Европы) права, развитием трудовой миграции, началом работы мирового финансового рынка. Мировое хозяйство того периода представляло собой систему глобализированного капитализма. Все это стало характерными чертами новой стадии развития капитализма — империализма. Своего расцвета система глобального капитализма достигла к 1910 г. Примерно 89% населения Земли проживало в странах с конвертируемой валютой¹⁸⁷. Сложилась глобальная энергетическая интеграция. «Полем нашей деятельности является весь мир» — таким был девиз крупнейших международных транспортных и промышленных компаний¹⁸⁸.

В это же время наблюдается высокая степень конфликтности и напряженности в политической сфере. Растет политическая социализация: формируется феномен «общественного мнения», остроактуальным становится национальный вопрос, широкие слои населения проявляют интерес к различным формам политического участия, в том числе активизируется политически мотивированное насилие, преимущественно в его анархическом и революционном вариантах¹⁸⁹.

В отношении ранних форм терроризма ХIХ — начала ХХ в. в научной литературе сложилась точка зрения о преимущественно, или даже исключительно, левом его характере¹⁹⁰. Представляется, что данная позиция не полностью раскрывает направленность террористических актов того периода. Если оценивать опыт ряда государств, прежде всего России, то действительно складывается впечатление, что у сил, использующих террористическую тактику, господствовали идеологии социалистического толка. Примерами могут послужить представления П. Заичневского, составившего в 1862 г. прокламацию «Молодая Россия», в которой впервые открыто было заявлено о тактике террора как способе революционной борьбы, идейная основа обществ «Народная расправа» (С. Г. Нечаев, 1869 г.), «Народная воля» (1879 г., список активных участников террористических актов — около 500 человек), программные установки левых радикальных партий дореволюционной России. По мнению А. Гейфман, от террористических (анархических) актов левых радикалов только за период 1905–1907 гг. в России пострадало более 9 тыс. человек. Всего за весь дореволюционный период их число составило более 17 тыс. человек¹⁹¹.

Однако помимо террора социал-демократов и эсеров как в России, как и в остальных государствах мира наблюдался терроризм правого толка: националистический, расистский, идеологический. Отечественными примерами могут послужить погромы, организованные «черными сотнями» в период революции 1905–1907 гг.,¹⁹² акции польских националистов. Из мирового опыта правового терроризма необходимо отметить деятельность Ку-клукс-клана (с 1865 г.) — наиболее яркий пример радикального расистского движения, использующего террористическую тактику. Кроме этого, террористические методы как средство борьбы предусматривались, например, в программе националистической правой армянской партии Дашнакцютон (создана в 1890 г.),¹⁹³ их использовали ирландские и македонские борцы за независимость — правые радикалы. Террор как тактика не исключался даже в Индии, несмотря на господствующие идеологии индуизма и сикхизма, проповедующие любовь к ближним и отрицание любого насилия. Только за первое десятилетие ХХ в. в Индии состоялось 32 теракта, в том числе и в отношении вице-короля Хардинга¹⁹⁴.

Таким образом, можно констатировать многогранность терроризма уже во второй половине ХIХ — начале ХХ в., его полиспектральный с политико-партийной точки зрения характер.

Первая мировая война повлекла за собой развал сложившейся мировой политико-правовой системы, стагнацию торговли и глобального капитализма. Разрушились существующие социальные и экономические схемы взаимодействия, например, международная трудовая миграция рабочей силы в 30-е гг. ХХ в. сократилась на порядок по сравнению с началом столетия¹⁹⁵. Полностью изменилась система международного разделения труда, основанная на стереотипах эпохи промышленного капитализма. В этот период, несмотря на его острый конфликтогенный характер, наблюдается снижение преступного социального политического насилия. Оно не прекращается совсем, но перестает определять политический фон эпохи¹⁹⁶. Таким образом, связь между терроризмом и глобализацией проявляется и на данном этапе в виде ослабления обеих тенденций, приобретения ими латентного характера.

В дальнейшем всплеск интеграционных процессов, начавшийся после Второй мировой войны, совпадает со второй волной роста террористических явлений. Обращает внимание произошедший в это время рост сепаратистских националистических и идеологических организованных движений, использующих террористическую тактику. Примеры — Ирландская республиканская армия (ИРА), будучи создана в 1915–1916 гг., особенно активно начала действовать только в 60–70 гг. ХХ в.; «Страна басков и свобода» (ЭТА), начало которой было положено еще в конце ХIХ в., а организационное оформление состоялось в 1959 г.¹⁹⁷ С 1964 г. начинает действовать Национальный союз за полную независимость Анголы¹⁹⁸. В период с 1970 г. по середину 1980-х гг. в Италии действовала леворадикальная партизанская организация «Красные бригады», численность боевиков которой, по некоторым данным, достигала 25 тыс. человек¹⁹⁹; c 1978 г. действует Курдская рабочая партия, носившая статус террористической организации до 2008 г.;²⁰⁰ в 1982 г. была основана «Хезболла», признанная террористической организацией в США, Канаде, Израиле, Австралии, Великобритании, Египте, ряде других государств.

Ю. С. Горбунов подметил в качестве специфической черты терроризма на рубеже ХХ и ХХI в. размывание границ между международным и внутригосударственным терроризмом²⁰¹. Ученый видит в этом влияние процесса глобализации на исследуемое явление. Действительно, конец ХХ в. ознаменовался качественно новым уровнем глобализационных процессов во всех сферах общественной жизни, что повлекло за собой существенное изменение восприятия мира социумом: в частности, обострились накопившиеся противоречия, акцентировались существующие мировые проблемы. Представляется, что на данном этапе социальное развитие вошло в новую фазу, по Дж. Вико, спиралевидного витка, достигло качественно новой, но частично повторяющей предыдущий исторический опыт стадии глобализационного развития, схожей с тем, что наблюдалась в конце ХIХ — начале ХХ в. Думается, что тенденция криминальной глобализации проявляется в сфере террористической деятельности, в том числе и в виде удельного роста интернациональных террористических актов по сравнению с внутригосударственными.

Таким образом, можно сделать вывод о параллельности процессов активизации глобализации и терроризма и, как следствие, вывод о существующей зависимости этих двух явлений. Представляется, что можно говорить о детерминантном характере всемирной интеграции по отношению к терроризму. Это следует не только из анализа их исторического пути, но также и из-за комплекса черт общественного развития, порожденных глобализацией и сыгравших важную роль в системе причин и условий возникновения терроризма вообще и международного терроризма в частности.

4. Когда возник международный терроризм

К вопросу о детерминантах развития международного терроризма мы вернемся несколько позже. На данном этапе анализа представляется необходимым дать оценку эволюционным формам терроризмам, осветить проблему происхождения международного терроризма.

Господствующая в отечественной литературе точка зрения гласит, что до периода формирования современного постиндустриального общества образца 60–90-х гг. ХХ в. терроризм развивался как эпизодическое, спонтанное и локальное явление, не выходящее за национальные границы, ограниченное временными рамками. Основное предназначение терроризма, по мнению исследователей, виделось в том, чтобы быть радикальным средством внутриполитической борьбы. Со второй половины ХХ в. терроризм приобретает международный характер²⁰². Данное умозаключение основано на традиции определения терроризма, распространенной в отечественной и зарубежной научной литературе до 70-х гг. ХХ в. — времени всплеска террористических акций и переоценки взгляда на природу терроризма²⁰³. Тогда было широко распространено мнение, что терроризм — это феномен исторического прошлого, по крайней мере для политически развитых государств, средство борьбы периода формирования современной политической карты мира. Ученые второй половины ХХ в. воспринимали волну террора как возрождение криминального исторического опыта и перенос цивилизационно знакомых вариантов поведения в новую действительность — уже в международных масштабах. Насколько верно такое утверждение? Можно ли говорить, что международный терроризм появился лишь во второй половине ХХ в.? Думается, что нет. Анализ политических доктрин предыдущих двух столетий и акций, совершенных для воплощения их в жизнь, свидетельствует, что террору уже в тот период времени присущи элементы международного характера.

Так, Н. Неймарк доказывает, что международный терроризм возник в период постнаполеновской реставрации²⁰⁴. Аналогичной точки зрения придерживаются М. Фридланд, А. Синклэйр, М. Бурлех, А. Бергесен и О. Лизардо²⁰⁵. Все авторы находят истоки международного терроризма уже в ранних формах анархических акций ХIХ в. Анархизм с момента своего возникновения был интернационален и глобализирован. Волна политических убийств, взрывов бомб, массовых беспорядков, организованных анархистами, продолжалась в мире с середины ХIХ в. вплоть до начала Первой мировой войны²⁰⁶. Газета “The New York Times” в номере от 2 апреля 1881 г. назвала политическую ситуацию в Европе «террористической войной», указав на повсеместность террористических выступлений, неэффективность властных органов по борьбе с ними и приведя примеры общеевропейских террористических акций в России, Германии, Франции, Великобритании²⁰⁷. Нередко террористические акции осуществлялись с использованием иностранного элемента: либо как совместные международные акции, либо исключительно представителями зарубежных государств. Так, итальянский король Умберто I был убит американцем Г. Бреши; австрийская императрица Елизавета Баварская — итальянским анархистом Л. Луккени; президент США Маккинли — польским анархистом. Наконец, ярчайшим примером международного террористического акта является убийство на территории Дунайской империи представителем подпольной организации «Млада Босна» (Сербия) Г. Принципом наследника австро-венгерского престола Франца Фердинанда и его супруги, которое произошло 28 июня 1914 г. и стало поводом для начала Первой мировой войны.

Идеологи повстанческо-анархического направления (инсуррекционализма), такие как М. Штирнер, М. Бакунин, придавали важное значение политическому насилию как методу построения нового мирового общества. Так, М. Бакунин называл насилие палочным страхом, средством убеждения и необходимой жертвой в политической борьбе²⁰⁸. «Отец современного анархизма» призывал к массовым общеевропейским выступлениям против официальной власти. Свою роль в данном процессе Бакунин видел в координации восстаний, их популяризации²⁰⁹. Благодаря учению Бакунина по Южной Европе прокатилась волна политических выступлений.

В 1872–1877 гг. действовала международная анархистская организация «Сент-Имьенский анархистский (антиавторитарный) Интернационал», которая объединила большинство анархистских федераций: испанскую, итальянскую, бельгийскую, британскую, голландскую, частично французскую, швейцарскую, германскую фракции. Программа анархистского Интернационала носила революционный характер, предполагала разрушение любой политической власти, солидарность анархических сил всех стран и единые действия для достижения поставленной цели²¹⁰.

В июле 1881 г. лидерами анархического движения Кропоткиным, Мостом и Малатестой был создан так называемый Черный Интернационал. В его манифесте прямо говорилось о предпочтительности террористической тактики перед пропагандистской: «Действие, совершаемое против существующих институтов, в тысячу раз сильнее обращается к массам, чем тысячи листовок и потоки слов»²¹¹. В рамках этой организации действовали секции не только в Европе, но и в США (IWPA), Мексике (Всеобщий конгресс мексиканских рабочих). В начале ХХ в. Черный Интернационал активно действовал через свои фракции: «Тьера и Либертад» («Земля и воля») в Испании, группу «Ла Батталья» («Борьба») в Бразилии, «Анторча» («Факел») и «Кульмине» в Аргентине. В Китае в 1914 г было создано Общество анархо-коммунистических товарищей, которое вело масштабную антиправительственную деятельность, включая убийства, организацию беспорядков и т. п²¹². Можно сказать, что повсеместно в сфере негосударственного политического насилия в этот период времени господствовала идея П. Кропоткина, провозгласившего: «Нам подходит все, что чуждо легальности. Наша задача — это непрерывный бунт словом, письмом, кинжалом и винтовкой или динамитом»²¹³.

Оригинальное объяснение одновременности появления внутреннего и международного терроризма дают А. Бергесен и О. Лизардо. По их мнению, глобализации сопутствует эффект сопротивления, вариантом которого является терроризм. В обществах, в которых сильны демократические традиции, существуют общественные движения, инакомыслие, развитая политическая жизнь, терроризм имеет внутренний характер, протест направлен на собственный социум. В качестве примеров авторы приводят государства Латинской Америки и Европы. В другом случае, при господстве автократических, религиозных (арабо-исламских) режимов, глобальное расширение прав и возможностей повлекло за собой негативную (гневную) реакцию на внешний мир, что приняло форму международного терроризма²¹⁴. Такая точка зрения небесспорна, не подтверждается фактологией. Думается, что степень открытости общества играет определенную детерминантную роль в террористической динамике, но не является определяющим фактором. Практика показывает, что террористические акты как внутреннего, национального, так и международного характера совершались и в открытых демократических, и в традиционных государствах²¹⁵. В позиции указанных авторов привлекательна идея общности происхождения обоих вариантов терроризма, одинаковой роли глобализации в их становлении.

Таким образом, можно сделать вывод о наличии на первом этапе истории террористического движения международного элемента, одновременном существовании внутринационального и международного терроризма.

Помимо анархизма террор в это время повсеместно использовался в рамках революционной и национально-освободительной борьбы²¹⁶. Выше в работе приводились примеры подобной практики политического поведения. Отметим, что все три формы терроризма уже тогда несли в себе международный компонент и, соответственно, могут считаться вариантами международного терроризма.

5. Этапы развития международного терроризма

В последующем происходит развитие интернационального терроризма, более четкое оформление его эволюционных вариантов. В научной литературе имеет место дискуссия о периодизации истории международного терроризма.

М. Фридланд предлагает разделить ее на четыре этапа: первый (до 1914 г.) — анархический, характеризующийся господством анархического сегмента в структуре терроризма; второй (1920–1960 гг.) — антиколониальный, в рамках которого основной террористический удар наносится в связи с антиколониальной борьбой; третий (1968–1980-е гг.) — «новое левое» движение, связанное с доминированием городской герильи и ростом левого радикализма и экстремизма; четвертый (с 1979 г по настоящее время) — религиозная война, связанная с конфликтом, идейной основой которого являются конфессиональные ценности²¹⁷.

Б. Гейдж, Д. Рапопорт, в свою очередь, выделяют четыре основных последовательных этапа (волны) становления терроризма: восстание (революция), анархизм, освободительная борьба, религиозный конфликт. По мнению ученых, все четыре волны объединяют тактика, методы реализации идей, аура национальной подрывной паники, присущая всем событиям террора. Революционный этап террористической идеи характерен для первой половины ХIХ в., далее, до начала ХХ в., следует этап анархический, ему на смену приходит этап освободительной борьбы, и, наконец, с 1960–1970-х гг. начинается последний, религиозный²¹⁸.

Кроме того, в научной литературе выделяют этап «государственного» терроризма (с 60-х гг. ХХ в. до начала ХХI в.), характеризующийся устойчивой связью между официальной политической властью и террористическими группами, совершением террористических актов по заданию или при поддержке государственных структур²¹⁹.

Подобная градация носит, на наш взгляд, условный характер. Авторы формировали свои концепции исходя из наиболее яркой, доминирующей формы осуществления террористической деятельности в тот или иной исторический период времени. Достоверно можно сказать, что терроризм действительно начинается в период становления революционных движений и длительное время сосуществует с ним. Однако анархизм не уничтожил революционный потенциал террористического акта, не вытеснил его из арсенала борца-радикала. Революционный террор сохраняется и в ХХ в. Идеологии национально-освободительного и религиозного характера, думается, несли в себе террористический элемент значительно раньше, чем это предусмотрено в хронологии Б. Гейджа и Д. Рапопорта: они оформились в один временной промежуток с анархической доктриной, использовались радикальными кругами, но на первый план вышли значительно позже, чем анархизм — только в период крушения колониальной системы.

Ряд исследователей не находят оснований для типологизации терроризма в зависимости от его внешних, формальных признаков. Так, В. В. Чеботарев выделяет четыре основных этапа развития терроризма по распространенности в общественно-политической жизни: становление (от времен античности до конца XVIII в.); классический (конец XVIII в. — первая половина XX в.); международный (вторая половина XX в.); глобальный (с начала XXI в.)²²⁰. С такой точкой зрения согласиться сложно. Представляется, что автор схематизирует путь эволюции террора, уклоняется от анализа существенных факторов его «жизненных проявлений». Сущность терроризма многогранна, в этом заключается одна из проблем его изучения и выработки легальных способов противодействия ему. Отказ от анализа идеолого-поведенческих форм терроризма может создать правовую неопределенность и, как следствие, возможность уходить от ответственности для виновных в терроризме лиц, если их действия могут квалифицироваться как дуалистические, сочетающие в себе черты террористического и смежных с ним вариантов политического поведения.

Из представленных классификаций, тем не менее, четко следует главная специфическая черта терроризма как политико-правового течения: несамостоятельный характер его идеологии. Вырастая из идеи насилия как формы политического поведения, терроризм не обрел собственного доктринального учения. Теоретики революционного и реакционного направлений, которые обсуждали террор, всегда оговаривались о дозированном, умеренном его применении, критиковали «практиков», злоупотребляющих данным радикальным методом. Основоположники и анархизма и марксизма в своих работах настаивали на нетеррористическом характере этих учений, дистанцировались от ярлыка «террорист» в отношении своих последователей²²¹. Думается, что главная причина этого кроется в глубоком осознании преступности террористического поведения, нежелании оказаться в социальной изоляции из-за всеобщего неприятия такой тактики. Терроризм нуждался в оправдании, высокой целевой мотивации в глазах его приверженцев, поэтому он использовал идейную основу радикальных учений, имеющих социальную востребованность. Благодаря грамотной информационной подаче терроризм позитивно воспринимался частью общественного мнения ранее и нередко продолжает восприниматься так же сейчас²²².

Представляется, что эволюционная классификация терроризма должна основываться на критерии глобализационной волны, о которой говорилось ранее. В связи с процессами глобализации можно выделить четыре последовательных хронологических этапа развития терроризма вообще и международного терроризма в частности.

Первый этап становления охватывает период XIX — начало XX в. (до окончания Первой мировой войны). Специфическими международными чертами террора того времени были господствующая анархическая идеология, формально-организованный характер в рамках Интернационалов (Первого, Антиавторитарного, Черного), преимущественная локализация в пределах Европы и в Северной Америке, преобладание политических убийств в структуре террористического поведения. Несомненно, международная форма терроризма в то время носила слабо выраженный, второстепенный по отношению к внутринациональному терроризму характер. В этот период времени были сильны индивидуалистические мотивы, что выражалось в неустойчивости созданных объединений. Так, Первый Интернационал существовал чуть более 20 лет, Антиавторитарный — 5 лет, Черный — около 30 лет. Международные организации анархистов, использовавшие террористическую тактику, были неэффективны, их стабильность поддерживалась лишь за счет личных связей руководителей. Можно отметить незначительность в количественном отношении акций международного характера в общем объеме террористических мероприятий. Все это позволяет сделать вывод о несамостоятельном характере международного терроризма в структуре террористических преступлений периода первой глобализационной волны, о том, что данный этап его развития можно назвать начальным.

В 20-е гг. ХХ в. начинается второй этап, продолжающийся до конца 50-х гг. В целом накал террористического движения становится ниже, чем в предыдущий период, приобретает иной целевой оттенок. Практически теряются революционные акции. Международный терроризм этого периода характеризуется индивидуальными и групповыми акциями протестного толка. Например, в 1934 г. в Марселе представителем болгарской радикальной Внутренней македонской революционной организации (ВМОРО) В. Черноземским был убит король Югославии Александр I. В 1920–1930-е гг. состоялась серия террористических убийств русскими эмигрантами советских дипломатов (В. Воровского, Т. Нетте, П. Воейкова). Все эти акции в качестве цели предполагали обострение межгосударственных отношений, создание конфликтных, возможно до обострения до военного состояния, ситуаций.

Центры террористического поведения смещаются в районы цивилизационной периферии: колонии европейских держав, территории, борющиеся за свою этническую независимость. В целом в этот период можно констатировать главенствующий характер антиколониальной и национально-освободительной форм терроризма. Так, британские колониальные власти называли «террористической войной» борьбу, которую вели еврейские, арабские организации (например, правая еврейская националистическая организация «Иргун», выделившаяся из нее крайняя радикальная организация «Лехи», арабская «Черная рука») в подмандатной Палестине в 30–40-х гг. ХХ в²²³.

Становится более явным терроризм, основанный на цивилизационных и религиозно-этнических противоречиях. Так, с 1928 г. в Египте начинает действовать организация «Братья-мусульмане». Первоначально социально-благотворительной направленности, она достаточно быстро трансформировалась в структуру антиколониальной и антизападной борьбы. Уже в середине 30-х гг. в механизме «Братьев-мусульман» появляются военизированные террористические группы, институт фидаев (смертников, жертвующих собой во имя ислама). По некоторым данным в 40-х гг. ХХ в. численность организации достигала 1 млн человек. Идеология «Братьев-мусульман» с начала существования предполагала международный характер мирной деятельности и борьбы. Цель организации была сформулирована как победа ислама в мире, борьба с европейским капитализмом и социализмом²²⁴. В настоящее время «Братья-мусульмане» признаны террористической организацией в США, Великобритании, Израиле, России и других государствах.

В целом отметим, что на этом этапе международный терроризм теряет свою адресно-индивидуальную (персональную) направленность, приобретает черты широкого по масштабам и социальной вовлеченности явления. Террористические структуры приобретают большую системность, организованность. В качестве дополнительного признака отметим примеры взаимодействия террористических групп с властными структурами ряда государств, выполнение террористических актов в интересах официальных политических властей (например, фашистской Германии в Палестине, во Франции).

В 1960-х гг. начинается третий этап истории международного терроризма. В это время терроризм существует в своих классических вариантах: национальном (антиколониальном), революционном (городская и сельская герилья), религиозном. В качестве его основной отличительной черты можно назвать изменившийся характер террористического поведения: от индивидуальных, адресных убийств произошел переход к угонам самолетов, захвату заложников, взрывам в местах массового скопления людей. По данным Дж. Арас, в период с 1945 по 1990 г. в мире произошло около 30 тыс. терактов: в среднем два убийства, взрыва, угона транспортных средств каждые сутки²²⁵. Однако в этот период времени теракты еще не отличаются масштабным поражающим эффектом, характерным для следующего (современного) периода. Как и в предыдущие периоды, лицо терроризма остается явным, открытым. Террор второй половины ХХ в. персонифицирован, террористы — медийные лица, благодаря средствам массовой информации известные большому кругу общественности (Ильич Рамирес Санчес, он же Карлос Шакал; королева террора Ульрика Майнхоф; Патрик Маги; основатель и лидер ФАТХ Ясер Арафат; Карлос Ледер и многие другие). Основатель Народного фронта освобождения Палестины (НФОП) Дж. Хабаш отмечал, что уровень информационной поддержки их операций чрезвычайно превышал, например, описание в газетах событий израильско-египетской войны 1967–1970 гг.: «По крайней мере, мир теперь говорит о нас»²²⁶. Широкое освещение терактов в СМИ и, в связи с этим, придание деятельности террористов символического, даже культового значения становится еще одной чертой терроризма данного этапа. В 1970 г. Б. Дженкинс сопоставил террористические атаки с театральными постановками²²⁷. Ориентированность на внешнее впечатление как важный атрибут терроризма сохраняется и в настоящее время. Теракт на Дубровке 2003 г., начавшийся во время театрального представления, сценарно подстроенный под сюжет, — яркий пример этого.

Важной специфической чертой международного терроризма в это время становится его тесная связь с государственными структурами и осуществляемой ими внешней политикой. Б. Нетаньяху, сторонник точки отсчета международного терроризма с 1960-х гг., считает, что террор в его международном варианте изначально выступал как альтернатива военным действиям, использовался как механизм противостояния между государствами, принадлежащими разным политическим блокам²²⁸. Террористические группы использовались как негласный инструмент для проведения различных операций специальными службами западных государств, СССР и стран-сателлитов. Ветеран КГБ, бывший заместитель председателя КГБ Ф. Д. Бобков писал: «…Западные страны не гнушались поддержкой терроризма в тех случаях, когда это было им выгодно. Террористические и диверсионные акты, в подготовке которых участвовали западные спецслужбы, осуществлялись не только на территории Советского Союза. Ими поощрялся международный терроризм, воплощавший в себе различные цели как готовивших их центров, так и исполнителей… Естественно, поддержка их западными и, в частности, американскими спецслужбами определялась их заинтересованностью развитием событий в конкретной стране или в определенном регионе мира»²²⁹. В то же время и СССР в период «холодной войны» активно и системно оказывал финансовую, материальную поддержку повстанцам и террористам в «новых» (постколониальных) государствах и в странах, традиционно принадлежащих к капиталистическому лагерю. Б. Нетаньяху достаточно резко и нелицеприятно описывает историю взаимодействия террористических организаций арабского мира, Африки и Латинской Америки с коммунистической Россией, называет международный террор инструментом борьбы СССР за свои интересы и за установление коммунистической гегемонии в мире²³⁰.

Другим аспектом интернационального терроризма данного периода стало сотрудничество экстремистских организаций при проведении террористических акций. Начало совместной деятельности палестинских группировок и европейских радикалов относится к 1970-м гг., примерно в это же время НФОП и Красная армия Японии проводят общие операции. В рамках исследуемого этапа происходит эволюция целей сотрудничества террористических групп. Если в 1970-х гг. в основном это были идеологические (левацкие) мотивы, то в 1980-е гг. происходит постепенный переход к финансово-материальному сотрудничеству. Так, Ирландская революционная армия (ИРА) известна своими консультациями по технике изготовления и применению бомб в Латинской Америке, в частности, в Колумбии²³¹.

Считается, что к началу 1990-х гг. всего насчитывалось около 500 террористических организаций, которые только за период 1980-х гг. совершили порядка 6500 актов международного терроризма²³².

Наконец, с начала 1990-х гг. прошлого века начинается четвертый, последний на сегодняшний день этап развития международного терроризма.

6. Характерные особенности современного международного терроризма

Практически все исследователи-террологи отмечают специфику данного этапа и его уникальность по отношению к предыдущим периодам. В. В. Чащин называет его этапом «транснационального терроризма»²³³, Дж. Арас — «терроризмом четвертого поколения»²³⁴, Ю. С. Горбунов — «глобализированным»²³⁵, Д. Рапопорт — «терроризмом новой волны»²³⁶, М. Юргенсмейер — «террором с мыслью о Боге»²³⁷.

Современное состояние международного терроризма отличается рядом характерных черт, определяющих его лицо и специфику.

Во-первых, террористические организации приобретают форму сетевых. В течение всей предыдущей истории своего существования модель террористической деятельности основывалась на профессиональной подготовке участников акций, строгой дисциплине, внутренней иерархии и наличии в организации выраженного центрального руководящего аппарата. Как правило, все террористические структуры формировались по национальному признаку²³⁸. Современный терроризм отличается отсутствием четкой организационной структуры, слабой институциализацией и невыраженными связями между элементами внутреннего механизма. Утрачивается значимость национального признака. Так, «Аль-Каида» и ИГИЛ числят в своих рядах представителей различных национальностей, их структуры действуют на территориях нескольких государств; по мнению аналитиков, достаточно сложно определить, где находится единый организационный центр²³⁹. «Талибан» содержал свои лагеря по подготовке террористов не только в Афганистане, где он контролировал почти всю территорию, но также в Саудовской Аравии и Пакистане.

Во-вторых, террористическая деятельность стала носить менее личностно-персонифицированный характер. В отличие от террористического опыта предыдущих этапов, когда, как правило, был четко известен ответственный за теракт субъект, сейчас не всегда возможно идентифицировать, кто является организатором и исполнителем акции. Так, например, взрывы посольств США в Восточной Африке в 1998 г., атака 11 сентября 2001 г. считаются организованными и проведенными «Аль-Каидой», но Бен Ладен неоднократно заявлял о непричастности своей организации к этим атакам²⁴⁰.

В-третьих, изменился характер требований террористических организаций. Ранее они были достаточно конкретными и определенными. Так, «Черный сентябрь» на Мюнхенской олимпиаде 1970 г. требовал освобождения своих товарищей, ИРА требовала у Великобритании отказа от Северной Ирландии, Организация освобождения Палестины — создания своего независимого государства. Практически все теракты прошлого имели социально-политическую логику, очевидно демонстрировали направленность на определенный результат в будущем. Теракты последних десятилетий не предполагают выраженных политических требований. Так, ни при атаке на метро в Лондоне в 2005 г., ни во время терактов в Мадриде в 2004 г., ни во время событий 11 сентября не делалось никаких заявлений.

В-четвертых, международный терроризм стал преимущественно религиозно ориентированным. Наиболее заметным в его рамках представляется террор под флагом исламского фундаментализма. Так, например, по подсчетам Б. Хоффмана 80% террористических атак с использованием смертников за период с 1968 по 2008 г. случились после 2001 г. (события нападения на Всемирный торговый центр), и совершены они 35 террористическими организациями, из которых 31 действует во имя джихада²⁴¹. Несколькими решениями Верховного Суда РФ создан список запрещенных на территории РФ террористических организаций. В нем 24 позиции, из которых 20 имеют исламскую направленность²⁴². По данным Министерства внутренних дел Испании, в 2012–2013 гг. в стране было совершено 29 терактов, в том числе исламистами 6 терактов в 2012 г. и 17 — в 2013-м²⁴³. На территории Евросоюза в 2012 г. религиозные фанатики совершили 6 терактов (в 2011-м — 0)²⁴⁴. В докладе Госдепартамента США о терроризме в странах мира за 2012 г. анализируется деятельность 51 международной террористической организации, из которых 38 имеют явный происламский характер. Из десяти наиболее активных террористических структур пять нацелены на установление исламского миропорядка («Талибан», «Аль-Каида» в Ираке, «Аль-Шаабаб», «Аль-Каида» на Аравийском полуострове, «Техрик-е Талибан» в Пакистане)²⁴⁵.

В связи с активным участием исламских группировок в террористических акциях в научной литературе высказывается мысль о мусульманской религии как об идеологической основе террористического поведения²⁴⁶. Представляется, что в данном случае необходимо быть очень корректным и аккуратным в выборе формулировок. Как уже неоднократно отмечалось в работе, терроризм склонен к мимикрии: его собственная идеология носит несамостоятельный характер, нуждается в социальном и политическом обосновании и оправдании. Социум арабского Востока, Африки, всего остального мусульманского мира, как правило, продолжает жить в рамках традиционных мусульманских ценностей. Они составляют идейную основу их цивилизации. В связи с тем что сознание традиционного общества основано на религии, наиболее удобный способ социализации террористических идей заключается в придании им религиозной окраски. Подобным образом, только с христианским контентом, оформлялись агрессивные идеологии средневековых Крестовых походов, освоение и колонизация Нового Света. Террор, осуществлявшийся испанскими конкистадорами в отношении коренного населения Латинской Америки, по своим последствиям и моральным характеристикам не уступает тому, который проповедуется современными лидерами «мусульманского» терроризма. Насильственная, агрессивная политика завоевания прикрывалась христианской, сущностно миролюбивой, идеологией. Приспособление для своих целей понятных и близких социуму религиозных формулировок, подчас вырванных из контекста, не может быть основанием для оценки всего вероучения как враждебного и смертоносного по отношению ко всем «неверным». Таким образом, религиозная форма современного мусульманского терроризма имеет внешний, формальный характер, не несет в себе глубинных и сущностных элементов доктрины ислама.

Наконец, последняя характерная черта международного терроризма на данном этапе — это масштабность и несоразмерность причиненного ущерба, огромное количество жертв во время терактов. Во всех случаях счет потерпевших может исчисляться сотнями и тысячами человек. Так, по данным Государственного департамента США в 2012 г. в результате 6771 теракта международного характера были убиты 11 098 человек, ранены 21 652 человека²⁴⁷. На последнем этапе террористические акции изменяются по направленности причиняемого ущерба: теперь они более жестоки, и все чаще их объектом становятся люди. Если в 1970-х гг. 80% терактов были направлены против собственности и только 20% — против людей, то в 1980-х гг. — соответственно 50% и 50%, а в 1990-х гг. — уже 30% и 70%²⁴⁸. Например, в отчете о подготовке Резолюции Совета Безопасности ООН (далее — СБ ООН) S/RES/1189 (1998) указывается на неизбирательный и жестокий характер террористических актов в отношении зданий посольств США в Кении, произошедших 7 августа 1998 г. в Найроби и Дар-эс-Саламе, в результате которых погибло около 300 человек, более 4800 были травмированы. В результате этих атак был нанесен ущерб 67 зданиям²⁴⁹. Современный терроризм ориентирован на причинение максимального ущерба цивилизации в самом широком значении: повреждение технической инфраструктуры, системы государственной безопасности, политической и экономической систем, дестабилизация общественного климата и девальвация культурно-этических ценностей.

7. Выводы

Таким образом, сравнительный анализ свойств международного терроризма позволяет нам говорить о том, что данное явление имеет эволюционную природу, на каждом этапе проявляются его общая историческая наследственность и специфические черты, характерные для конкретного периода. Возникновение терроризма как самостоятельного феномена относится ко времени становления глобализации — общемирового явления, изменившего течение политических, социальных, экономических процессов нашей цивилизации. Глобализацию можно определить как основную детерминанту терроризма в целом и международного терроризма в частности. В работе показана закономерность между тенденциями и скоростью развития глобализационных процессов и интернационального террористического движения. Установленная зависимость носит прямой характер. В периоды активного проявления феномена глобализации наблюдается рост террористических акций, имеющих мировые последствия, и наоборот, ослабление международных связей и отношений влечет за собой латентный характер транснационального терроризма.

Международный терроризм прослеживается в рамках общетеррористической традиции практически со времени ее становления. На начальном этапе он существовал преимущественно в рамках интернационального анархического движения. Основными объектами его атак становились правящие особы европейских государств и США. Однако нельзя сводить все осуществленные преступные акции террористического толка лишь к его левым вариантам. Проведенный анализ показал, что во второй половине ХIХ — начале ХХ в. присутствовали акции националистического, расистского, идеологического характера. На начальном этапе можно говорить лишь об условном разделении терроризма на внутринациональный и международный варианты. Специфика преступного поведения периода становления современного мира, активная социализация политического насилия и волнообразный процесс глобализации стали важными факторами нечеткой границы между внутри- и межгосударственным терроризмом. В дальнейшем, уже в период становления современного мирового правопорядка (с конца ХIХ в.), международный терроризм приобретает самостоятельное значение в рамках традиции политического насилия, становится важным элементом действительности.

Историю исследуемого явления возможно периодизировать на четыре этапа, временные границы которых в целом совпадают с тенденцией динамики глобализации.

Первый этап: период XIX — начало XX в. (до окончания Первой мировой войны). Его характерные черты — преимущественно анархический характер, организационная оформленность в виде Интернационалов, незначительное количество международных терактов, позволяющее говорить о несамостоятельности транснационального терроризма, преобладание политических убийств в структуре террористического поведения, господство акций, совершенных одиночками.

Второй этап: 1920-е гг. — конец 1950-х гг. В это время наблюдается снижение остроты террористических выступлений, на передний план выходит антиколониальный и национально-освободительный терроризм. Приобретает собственное лицо и политическую самостоятельность терроризм, основанный на цивилизационных и религиозно-этнических противоречиях. Можно отметить, что международный терроризм этого периода окончательно перестал быть индивидуальным, приобрел черты социального организованного явления.

Третий этап: 1960-е — 1990-е гг. Это время «классического» терроризма, представленного во всех своих традиционных вариантах (национальном, революционном, религиозном). Основные отличительные черты: изменение террористического поведения, переход к массовым атакам, медийность террористических акций и персонификация терроризма, тесная связь с государственной властью и участие в разрешении вопросов внешней политики, совместное участие террористических организаций в крупных атаках

Четвертый этап, начавшийся в 1990-е гг. и продолжающийся по настоящее время, отличается отсутствием четкой организационной структуры, слабой институциализацией, утратой выраженного национального элемента; неперсонифицированным преступным поведением и отсутствием четко сформулированных политических требований; господством религиозной ориентации терактов; масштабностью и несоразмерностью причиненного ущерба, огромным количеством жертв во время терактов.

Таким образом, анализ исторических форм международного терроризма показывает эволюцию его внешних форм выражения и сущностных внутренних черт. Общее социальное развитие, технологическое совершенствование, культурная динамика — все это влечет за собой появление новых видов террористической активности, изменение его целей, переориентацию на новые виды субъектов. Представляется, что все это позволяет говорить, с одной стороны, о внутреннем единстве эволюционного ряда террористических проявлений, необоснованности выделения «современного» или «нового» терроризма как особого социального и политико-правового феномена, а с другой — о сложности, полиформности и высокой динамичности феномена терроризма, создающих препятствия для вычленения его принципиальных правовых качеств и признаков.

Глава 4.
Детерминанты развития международного терроризма

1. Введение

Как социально-политическое и правовое явление международный терроризм носит объективный характер и детерминирован множеством факторов. В предыдущей части работы были рассмотрены исторические предпосылки и условия возникновения, сформировавшиеся в доглобализационный период. Выявленные детерминанты имеют цивилизационный, общий характер и непосредственно не влекут за собой терроризм, а лишь подготавливают для него почву. Его появление в период глобализации не случайно, обусловлено не только внутренними сущностными чертами мирового процесса универсализации, но и иными явлениями.

Причины, условия (детерминанты) терроризма анализировались российскими и зарубежными исследователями. Однако, как это неоднократно отмечалось в литературе, до настоящего времени не удалось выделить научно обоснованный классификационный ряд причин терроризма в целом и международного терроризма как его вида²⁵⁰. Такое положение дел обусловлено отсутствием единообразного понимания явления международного терроризма в науке, динамичностью его развития, многообразием его жизненных проявлений, вариативностью факторов становления и развития. Фон, на основе которого возник и развивался международный терроризм, отличается богатством условий, либо способствующих, либо необходимых для его появления и эволюции. Невозможно выделить единый для всех исторических ситуаций и социумов блок (комплекс) детерминант, приведших к возникновению терроризма. Различность путей развития государств и территорий повлекла за собой и многообразие причин и условий возникновения терроризма. Причем, в зависимости от ситуации (исторической, социально-политической и т. д.), детерминанты могут находиться в самых различных соотношениях, взаимно усиливать или, наоборот, нейтрализовывать друг друга. В результате исследователю бывает трудно четко определить круг необходимых и факультативных детерминант. В связи с этим в правовой науке существует достаточно большое количество позиций авторов по поводу причин и условий возникновения терроризма вообще и международного терроризма в частности.

В приложении к настоящей работе дана таблица, в которой предпринята попытка обобщения мнений различных авторов о детерминантах терроризма.

Обращает внимание распространенность в исследованиях мнения об общекриминологических причинах возникновения терроризма. К таковым, например, относят обострение социальных проблем и различного типа политические, духовные, социальные и экономические кризисы, правовой нигилизм и популярность идеи насилия, нежелание социума принимать традиционный уклад жизни и стремление получать преимущества путем насилия, усиление этнической конфронтации и т. п²⁵¹. Действительно, терроризм как преступление порожден, в том числе, чертами социального развития, способствующими росту криминогенности. Однако такой взгляд не объясняет выход на арену и распространение террористических атак именно в ХIХ и ХХ вв., живучесть и многовариантность террористического поведения сегодня. Представляется, что для терроризма свойственны собственные, в данном случае уникальные, детерминанты, характерные прежде всего именно для него.

В террологии популярна идея выделения основных, конституирующих для феномена терроризма детерминант. Сторонники такого подхода считают, что возможно выделить «коренные» причины, ликвидация которых обеспечит исчезновение терроризма²⁵². В целом согласившись с идеей базовых детерминант терроризма, нельзя не отметить, что чрезмерное внимание к ним и игнорирование иных менее значимых факторов не способны сформулировать безусловный рецепт борьбы с терроризмом. Например, глобализация, являясь важнейшей детерминантой возникновения терроризма, представляет собой закономерный, объективный этап развития человеческой цивилизации. Ее игнорирование, как и возврат к предыдущему историческому варианту нашего общества, невозможны. Кроме того, глобализация как явление не может быть оценена исключительно положительно или отрицательно. Ее воздействие на общественное развитие зависит от конкретной комбинации факторов, может нести как негативные последствия, так и придавать мощные позитивные импульсы. В целом условия социальной среды, являясь объективными условиями и предпосылками возникновения терроризма, органически его не порождают.

Анализ исследований причин и условий возникновения терроризма позволяет сделать вывод об отсутствии «монопричины» его генезиса. Терроризм порождается комплексом детерминант как объективного, так и субъективного характера. При целостном анализе терроризма как социально-политического явления необходимо учитывать синергетичность факторов в причинном комплексе. Это означает важность системного учета вариативного, в зависимости от набора в данной конкретной ситуации, действия факторов в развитии исследуемого явления.

Насколько корректно говорить об общем причинном комплексе терроризма? По мнению Ю. М. Антонян и В. В. Смирнова²⁵³, К. В. Анищенко²⁵⁴, причины терроризма носят типологический характер. Ученые придерживаются точки зрения об отсутствии единых детерминант в террористической сфере. Думается, что это не так. Проведенный анализ показывает, что возможно выделить первоначальные, общие для всех разновидностей терроризма причины. Представляется, что необходимо различать детерминанты его возникновения и детерминанты его эволюции. Ряд явлений привели к возникновению терроризма, в том числе и в его международном варианте; часть их продолжали провоцировать его развитие на всем протяжении существования. Однако в процессе эволюции происходило существенное расширение причин и условий терроризма.

Таким образом, подытожим: возникновение терроризма в целом и его международной формы обусловлено комплексом детерминант (первичные детерминанты), носящим как общий для развития преступности того периода времени, так и специальный для данного вида криминального деяния характер. В дальнейшем, в связи с выделением международного терроризма в самостоятельное явление, можно обособить специальные причины и условия его генезиса (вторичные, или эволюционные, детерминанты).

К первичным детерминантам, носящим террористическую окраску, можно отнести следующие факторы: социализация политического насилия (была подробно рассмотрена как условие терроризма в предыдущих разделах настоящей работы), распространение идей демократизации и либерализации, создание мирового «информационного» общества и начало процесса манипуляции массовым сознанием, трансформация идеи личности в социальном сознании и формирование атмосферы социальной напряженности и страха. Международная форма терроризма стала возможной, в том числе, в связи с рядом негативных глобализационных факторов: транснационализацией преступности, превращением цивилизационных противоречий в фактор мировой политики и конфликтом традиционных ценностных парадигм.

Вторичными детерминантами международного терроризма будем считать: кризис Вестфальской системы (попытка пересмотра принципов организации мирового сообщества, трансформация их трактовки и понимания, последствия падения колониальной системы и начавшийся вслед за этим рост национального и религиозно-фундаменталистского сепаратизма, падение биполярного мира и создание новой архитектуры мировых связей), диверсификацию мировых властных отношений, выход на международную арену негосударственных субъектов и неготовность мирового сообщества к этому, тенденции антиглобализма и децентрализации (фрагментации), вестернизацию мира.

Частично данные факторы были рассмотрены исследователями, и им была дана оценка как террористическим детерминантам²⁵⁵. Остановимся на анализе тех, которые не получили в литературе достаточного освещения, несмотря на их важную роль в становлении и развитии международного терроризма.

2. Индивидуализм как причина терроризма

В исследуемый период времени изменяются акценты социального сознания, на первое место выходит группа (страта), индивид теряет свои главенствующие позиции как первооснова социума. Это повлекло серьезные последствия для всех сфер общественной жизни, в том числе и международно-правовой. Г. А. Дробот отмечала, что тема антропологии международных отношений, в центре которой стоит человек как субъект и объект действия, мало разработана в науке²⁵⁶. Данное направление актуализировалось еще в первой половине ХIХ в. До этого времени (с конца Средних веков), по мнению Э. Фромма, история Европы и Америки представляла собой историю полного обособления индивида²⁵⁷. Подтверждением этого могут стать слова Н. Макиавелли о том, что мощнейшей движущей силой человеческой (тогда — европейской) цивилизации является эгоизм и стремление к личной выгоде, которое сильнее любых моральных соображений²⁵⁸. В эпоху капитализма человек стал хозяином своей судьбы, он рисковал, обрел свободу выбора и внутреннюю независимость. Вторая половина ХIХ в. и весь ХХ в. показали наивысшее развитие свободы и индивидуализма. Э. Фромм, придерживаясь позиции М. Вебера и З. Фрейда, пришел к выводу, что индивидуализм капиталистического мира стал проявляться через личностное одиночество, отсутствие социальной поддержки, изолированность, а в дальнейшем привел к диалектически противоположным следствиям — идее подчинения и идее спонтанной активности (стремлению к славе)²⁵⁹. Это повлекло неуверенность, беспомощность, неполноценность и бессилие как тенденции общественной психологии. Уже в начале ХХ в. Н. А. Бердяев писал о массовом страхе свободы и нежелании ее большинством²⁶⁰.

В связи с формированием в европейском сознании идеи одиночества и неполноценности происходит аннигиляция из менталитета понятия личности как структурной единицы (гоголевская идея маленького человека), ее замена на социальный интерес. Пафос доктрин того времени обратился не к человеку, а к обществу, к служению высоким (народным) целям. Вслед за этим рождаются феномены — основы самооценки индивида: социальный страх (витальная тревожность²⁶¹) и общественное мнение (по сути, отрицание индивидуализма)²⁶². Именно на этих двух постулатах строится массовое сознание. В попытке избавиться от одиночества и бессилия, по мнению Э. Фромма, человек стал готов отказаться от личности, подчиниться новой власти, подстроиться под общепринятые шаблоны. Человек перестает быть уникальным, его жизнь, в том числе и духовная, стандартизируется, становится «как у всех»²⁶³. Этому способствует и научно-технический прогресс. Наш мир перестает быть миром уникальных вещей, побеждает фабричное производство, во всех сферах распространяется концепция «моды», массовой культуры. Кризис идентичности усугубляется потребностью войти в группу, лично самоутвердиться за счет мнения окружающих. Ассоциация себя по групповому признаку — это прямой путь к коллективному субъекту. Происшествие, случившееся с подобными себе, начинает восприниматься как личное, случившееся с самим индивидом, эмоционально переживается как собственное. Е. Тюгашев, называя данный феномен архетипом террора, говорит о групповом состоянии ужаса, возникающем в обществе после теракта²⁶⁴. Таким образом рождается необходимое условие террористического акта — социальная реакция общества, личностное восприятие чужой трагедии.

Появление коллективного субъекта с усредненными личностными характеристиками проявилось еще одним образом в террористической сфере: стали возможными террористические группы с суицидальными (жертвенными) формами поведения. Группа как зона социальной и психологической поддержки нужна террористу для того, чтобы сохранить иллюзию нормальности и обоснованности своего поведения в теракте²⁶⁵.

Дополнительно отметим, что в рамках данной тенденции социум становится территорией конфликта, причем роль напряженности теперь понимается позитивно, признается элементом «нормальности» и необходимого элемента поступательного развития²⁶⁶.

Согласно исследованиям западных террологов локализация терроризма во второй половине ХХ в. в Италии, ФРГ, Японии обусловлена напряженным и конфликтным социально-психологическим климатом в этих государствах: все три страны входили в лагерь проигравших во Второй мировой войне²⁶⁷. Это сказалось на поколении, испытавшем иностранную оккупацию и выросшем после войны. Для него были характерны этнополитическое разочарование и утрата ценностных ориентиров. Послевоенное поколение стран-пораженцев называют культурно маргинальным, взрослевшим в атмосфере кризиса социально-национальной идентичности. Это состояние создало условия для популярности ксенофобии, экстремизма, идеи консолидации по примордиальному (этническому, религиозному, идеологическому) признаку. Условия дискомфорта требовали искать врага, виновника незавидного положения. Все это объясняет распространенность терроризма не только в странах европейской цивилизации, но и в современных постколониальных и испытавших на себе экспансию западных держав восточных и африканских государствах (Афганистан, Ирак и т. д.).

3. О необходимости информационной подпитки терроризма

Следующая детерминанта выражается в особой роли средств массовой информации в индустриальном и постиндустриальном мире. Терроризм как явление невозможен без существования так называемого «информационного общества». Чувство социальной неуверенности, напряжения, паники и страха — то, что характеризовало (а впрочем, продолжает оставаться актуальным и сейчас) психологический климат индустриальной Европы, требовало создания специальной инфраструктуры отдыха (рекреации). Для этих целей идеально подошла продукция массовой культуры, которая, в отличие от культуры классической, не требовала ни особого труда, ни глубоких знаний²⁶⁸. Массовая культура, преимущественно зрелищная, не дающая материала для мыслительной оценочной работы, задает легкие для восприятия образцы и стереотипы поведения, которые благодаря существующим технологиям тиражируются, становятся эталонными и необсуждаемыми для большинства по своему значению. Так появляется сетевая логика, трансформирующая все области общественной жизни. В эту схему органично вошли средства массовой информации, которые оказались способными, используя недостаточную информационную культуру социума, манипулировать им, выдавая дозированную или неполную (одностороннюю) информацию²⁶⁹. Такой эффект воздействия был быстро оценен террористическими кругами; это значительно расширило горизонт возможностей террористической пропаганды, актуализирующейся в показательном характере экстремистских акций, героизирующих маргинальных личностей. Пресса стала информационным каналом террористического влияния.

Необходимым элементом теракта всегда является его восприятие массовым сознанием, как правило через информационное освещение. Еще М. Вебер обратил внимание на то, что моральное, идеологическое и психологическое давление стали важными факторами политического процесса²⁷⁰. Социально-психологическое воздействие на общество путем демонстративного давления на властно-управленческую систему является основной целеполагающей установкой всех форм терроризма. Одними из первых об этом говорили Р. Фридлендер и Х. Купер. В частности, исследователи отмечали одновременность открытия телеграфа и начало массовых террористических атак²⁷¹. Я. Хардман писал: «Публичность террористического акта является кардинальным моментом стратегии терроризма. Если террор потерпит неудачу в том, чтобы вызвать широкий отклик в кругах за пределами тех, кому он адресован, это будет означать, что он бесполезен как орудие социального конфликта. Логика террористической деятельности не может быть вполне понята без адекватной оценки показательной природы теракта»²⁷².

Коэффициент современных мас-медиа качественно усиливает функциональную негативную роль терактов. Исследователи сравнивают эффект от репортажей с места терактов со взрывной волной, достигающей каждого дома²⁷³. Коммерческая направленность СМИ диктует особый, нередко этически ущербный, но экономически выгодный способ подачи информации. Сам по себе ужасный материал террористического характера подается в гипертрофированном варианте, создается «виртуальная реальность», события которой продолжают держать читателя в напряжении, осуществляется манипуляция и стереотипизация массового сознания. Такое положение объективно питает современный терроризм, причем, с учетом глобальности СМИ, особенно его международный вариант²⁷⁴. Так, например, Апелляционная палата Специального трибунала по Ливану (далее — СТЛ) в своем Предварительном решении от 16 февраля 2011 г. подчеркнула роль СМИ как канала распространения негативной информации о политическом насилии²⁷⁵.

Информационное общество породило феномен информационного терроризма. Через специальные сайты, web-страницы, печатные СМИ ведется агитация, общение сторонников, формируется имидж террористов. Теперь индивид, его потребности оказались способны по-новому трансформироваться под воздействием насильственных структур. В виртуальном поле нелегальной политической коммуникации целенаправленно и многофункционально ведется планирование акций, реализация политических целей и задач террористов, моделирование общественного мнения.

Выходом из такого положения дел могли бы стать специальные правила работы СМИ (правила профессиональной этики), которые позволили бы создать информационный вакуум вокруг терактов и террористических группировок, организаций. Причем принятие такого свода правил логично предусмотреть на международном уровне, обеспечивающем недопущение пропаганды и популяризации терроризма во всех уголках нашего мира. Представляется, что свобода прессы и свобода слова как гуманитарные контраргументы сформулированного предложения должны быть ограничены универсальными принципами права: соблюдение прав и законных интересов других лиц, недопущение злоупотребления правом. Необходимо четко понимать, что несущая негативную эмоциональную нагрузку информация о терроризме по своей сути уже является преступной, так как способствует достижению террористических целей.

На национальном уровне в ряде государств (Австралия, Германия, Норвегия, Великобритания и др.) приняты законодательные акты, обязывающие прессу исключительно корректно освещать проблему терроризма²⁷⁶. Особого внимания заслуживает опыт Канады, США и Израиля, где, как представляется, найден разумный баланс между эффективными контртеррористическими мерами и уважением к правам простых граждан. В этих государствах средства массовой информации расцениваются, с одной стороны, как действенный инструмент борьбы с терроризмом и его профилактики, а с другой — как потенциально опасный социальный механизм манипулирования общественным сознанием, формирования страха и паники среди населения²⁷⁷. Поэтому в указанных странах практикуется введение ограничений на освещение отдельных аспектов террористической практики. Так, действующий в США Федеральный закон «Об управлении в области информационной безопасности» запрещает распространение противогосударственных идей, к которым относятся, в том числе, непроверенные данные о террористических актах, угрозе национальной безопасности, искажение официальной позиции властей относительной происходящих преступлений против общества²⁷⁸. В целях противодействия дезинформации и утечки важных сведений ответственными ведомствами (полицией, спецслужбами и т. д.) практикуется экстренное распространение официальных материалов и новостных сообщений. Таким образом, избегая жестких цензурных методов, обеспечиваются сохранение оперативной тайны и реализация права общества на получение информации²⁷⁹.

В России в ст. 4 Федерального закона «О средствах массовой информации»²⁸⁰ предусмотрены аналогичные правила, устанавливающие ограничения для журналистов. В частности, не допускается использование средств массовой информации в целях совершения уголовно наказуемых деяний, для разглашения сведений, для распространения материалов, содержащих публичные призывы к осуществлению террористической деятельности или публично оправдывающих терроризм. Представляется, что существующего объема нормативно-правового регулирования недостаточно. В связи с этим интересна так называемая «Антитеррористическая конвенция для СМИ», совместно подготовленная в 2003 г. представителями крупнейших отечественных телеканалов и пресс-изданий²⁸¹. Являясь источником корпоративного уровня, данный акт не порождает правовых последствий. Однако его содержание полностью соответствует требованиям профилактики и недопущения терроризма, причем как внутригосударственного, так и международного масштаба.

Так, в документе подчеркивается, что обязательства журналистов в антитеррористической сфере должны исходить из двух основных тезисов: обеспечения безопасности для сохранения жизни людей и того, что доступ к СМИ с целью изложения своей позиции в большинстве случаев является одной из главных целей террористов.

В связи с этим документ налагает на представителей журналистской профессии обязательства быть тактичными и внимательными к чувствам родных и близких жертв терроризма; проявлять особую чуткость к очевидцам событий как к источникам информации; избегать излишнего натурализма при показе места события и его участников, с уважением относиться к нравственным, национальным и религиозным чувствам своей аудитории; помнить о своей обязанности информировать общественность, а не сеять панику; следить не только за смыслом сказанного, но и за тоном; учитывать, что мировое сообщество отвергает связь терроризма с какой-либо конкретной религией, расой или национальностью; понимать, что информационные сообщения не должны содержать сведений, которые могли бы способствовать усилению позиций террористов, например выступления в поддержку их требований и т. д.

Все названные правила имеют универсальное значение, должны учитываться в информационном освещении террористических атак не только добровольно, в рамках локальных корпоративных правил, но и на универсальном уровне, например, в сети Интернет. Думается, что содержание «Антитеррористической конвенции для СМИ» может стать моделью для формирования масштабного международного акта — договора, устанавливающего единые нормы поведения для журналистов в антитеррористической сфере во всем мире.

4. Терроризм — следствие конфликта цивилизаций

Следующее условие возникновения терроризма, причем, в отличие от рассмотренных ранее, порождающее преимущественно его международный вариант, — это сложившаяся неравномерность цивилизационного развития. Следствием ее стали групповая (по этническому, религиозному признакам) дискриминация в универсальном масштабе, отказ «молодых развивающихся» обществ от традиционных социокультурных ценностей (как необходимость в связи с моделью догоняющего передовые государства развития). По мнению Э. И. Скакунова, все это наиболее ярко проявляется в ходе модернизации — процессе неодновременном для различных социальных, этнических групп²⁸². В такой ситуации предсказуем разрыв между политической системой и родным для нее обществом, столкновение новых, формально установленных ценностей (политико-правовых норм, институтов) и исконных, обычных для данной социальной группы морально-этических ориентиров, религиозных правил. Согласно исследованию К. Стрит в странах третьего мира, где присутствует состояние гражданского конфликта, в четыре раза увеличивается риск терактов²⁸³. Чем ярче выражен конфликт ценностей, противоречие между социумом и государственными структурами, тем более нестабильной и склонной к политическому насилию будет действительность.

Как правило, современная модернизация происходит под флагом создания либерально-демократического общества европейского образца. Западные ценности: индивидуальная свобода (гипертрофированная в некоторых аспектах до фазы самоуничтожения), культура прав человека, гражданское общество и правовое государство, рыночная экономика отражают определенный цивилизационный выбор и вступают в противоречие с традиционными культурными парадигмами восточно-религиозного типа. Навязанная современному мировому сообществу западная ценностная модель, подаваемая как «система общечеловеческих ценностей», показывает свою непродуктивность в странах с сильным традиционалистским компонентом. Европейские эксперты неоднократно высказывали уверенность, что переход развивающихся государств к либерально-демократической модели автоматически повлечет за собой укоренение западных институтов и ценностей, создание единого универсального цивилизационного пространства²⁸⁴. Автором этой идеи стала Британская империя, поставившая себе целью создание мирового британского порядка путем распространения английского образа жизни на все колонии, доминионы и протектораты. Уже в имперский период истории данная идея оказалась неисполнимой, но в силу европоцентризма мировой политики, тенденций глобализации по западному (экономическому) варианту продолжает существовать и в настоящее время. Одним из вариантов современной попытки ее реализации может служить с трудом продвигаемая в жизнь и малоперспективная социальная политика Европейского союза, направленная, в том числе и за счет управляемой миграции из стран третьего мира, на создание «еврочеловека» — европейца с региональным самосознанием. Серьезной негативной чертой данной концепции является разрушение локальной идентичности и непостроение идентичности глобальной, по сути маргинализация социума, что, по мнению Н. Я. Лепешкина, с которым можно согласиться, означает формирование социальной базы для терроризма²⁸⁵.

Традиционалистские страны проявляют еще большую, чем «старая Европа», культурную сопротивляемость навязываемым цивилизационным стереотипам. Их вестернизация носит поверхностный, деформированный и незавершенный характер. Навязанные, цивилизационно чуждые ценности не стимулируют качественных внутренних преобразований коренных основ обществ, но создают настроение протеста, волну радикальной антизападной агрессии. Все это питает этнополитический, религиозный, сепаратистский терроризм, ориентированный на причинение ущерба по цивилизационному критерию.

Дополнительным аспектом исследуемого фактора, все более актуализирующимся в современных условиях, стала проблема толерантности. Представляется, что как условие терроризма, прежде всего международного, она вправе претендовать на самостоятельность. Цивилизационные противоречия невольно заставляют проводить сравнительный анализ, выстраивать шкалу приоритетов ценностей. С целью сближения разных культурных способов жизни западная цивилизация выработала институт толерантности. К. Поппер сформулировал мысль, что безграничная толерантность может становиться злом: «…Неограниченная терпимость должна привести к нетерпимости… При терпимости к нетерпимым последние будут одерживать верх»²⁸⁶. Господствующий на Западе подход к проблеме толерантности диктует принудительный, навязанный, часто необоснованный аксиологическим образом вариант терпимости к иным субъектам. Это порождает, с одной стороны, внутренний протест тех, кто вынужден и обязан быть толерантным. Их отношение к «иным», возможно, сопровождается нотой высокомерного пренебрежения (мы вам, иным, позволяем быть как мы). С другой стороны, толерантность дает основания для спекуляций своей инаковостью тем, по отношению к кому испытывается терпимость, не учит их уважать и соблюдать установленные для большинства правила. Такая толерантность, внешняя и навязанная, усиливает социальный конфликт в обществе, взращивает агрессию и групповое непонимание. С. Бенхабиб показала, что в англо-американском мире в рамках концепции мультикультурализма в прецедентном праве получил распространение аргумент защиты «меня заставила это сделать моя культура». Идея справедливого судебного решения, основанная на учете всех обстоятельств, в том числе и культурно-цивилизационного пространства обвиняемого, потворствует преступникам, умаляя права потерпевших²⁸⁷. Например, как злоупотребление культурной идентичностью Апелляционным судом США была воспринята позиция С. Хамдана, личного водителя Бен Ладена, о том, что его допросы женщинами-следователями унижают и оскорбляют его чувства²⁸⁸.

Модернизация и ее следствие — маргинализация традиционалистских обществ препятствуют завершению процессов национально-государственной консолидации, что порождает целую цепь последствий, способствующих развитию международного терроризма. В условиях кризиса национальной идентичности, недоверия к существующим государственным структурам и вектору политико-социального развития главенствующую идеолого-оппозиционную функцию берет на себя религия, причем, с учетом существующей напряженности, в своем наиболее радикальном варианте. Она ориентирует на фундаментальный разрыв с официальными социополитическими ценностями, поощряет нетерпимость к политическим оппонентам, упрощает действительность до уровня дихотомного деления по принципу «свои — чужие», направляя накопившуюся социальную агрессию во внешнюю, «виновную» в сложившейся ситуации среду.

Отметим, что религия как одна из наиболее прочных и инерционных национально-культурных традиций не есть фактор, непосредственно порождающий терроризм. Таковым является ее толкование, часто субъективное, превращающее стандарты поведения в жесткие обязательные стереотипы. В связи с этим особо пристальное внимание должно быть уделено современному исламу — достаточно закрытой малоподвижной системе, ориентированной по групповому признаку. Представители государств мусульманского мира неоднократно подчеркивали, что терроризм не основан на религиозной доктрине, связь с терроризмом несправедливо очерняет ислам²⁸⁹.

Однако в европейской практике достаточно распространенной точкой зрения является мнение, что ислам — это агрессивная идеология, и в нем присутствуют стимулы, ведущие его приверженцев к террору²⁹⁰. Так, А. Мак-Кеон пришел к выводу, что идентичность представителей «Хамас» носит глубокий религиозный характер, проникает во все сферы культурной, социальной, экономической и политической жизни члена группы. Религия дает участникам «Хамас» чувство собственного достоинства и собственной значимости, приучает к мысли об особой связи с Аллахом. При всем при этом внутренняя культура «Хамас» в сфере идентичности построена в рамках минималистской морали, основанной на мифологизированном сознании, фрагментированном, неполном знании, критических воспоминаниях²⁹¹. В рамках этой системы широко распространена идея возрождения, мирового господства, несправедливости существующего миропорядка, ограничения возможностей неверными, униженности и неудовлетворенности правоверных. Влияние негативной самоидентификации порождает сильные компенсаторные тенденции в виде борьбы с «завоевателями» и фундаменталистских настроений²⁹².

Современная религия как детерминанта международного терроризма дает основания для нескольких соображений, касающихся темы исследования. Во-первых, доктринальная концепция мусульманского мирового устройства корректно соотносится с процессом глобализации. Исламское мироустройство предполагает отказ от института суверенного государства, деления сообщества по национальному признаку. Идентификация современного мусульманина происходит не по локально-территориальному, а скорее по этноконфессиональному, наднациональному и надгосударственному принципу²⁹³. Благодаря этому ислам показывает большое внутреннее единство в общемировых масштабах, а следовательно, большую, чем иные цивилизационные модели, способность к внутренней стабильности, устойчивости, самосохранению и сопротивляемости к внешним факторам. Это позволяет исламскому сообществу выступать на мировой арене в качестве самостоятельного активного субъекта, диктующего свои правила. В случаях активизации его фундаменталистско-агрессивного крыла, направленного против западной цивилизации, возникает угроза совершения террористических атак универсального масштаба.

Во-вторых, современное состояние мусульманской цивилизации характеризуется дисперсной структурой, включает в себя не только «официальные» исламские страны, но и многочисленные диаспоры на территориях иных государств. Религиозные группы, разобщенные территориально, тем не менее способны действовать в одном ключе, воспроизводя организационные формы и доктрины друг друга. Причем, как правило, это не означает подчинения подобных структур одному центру, следование единой запланированной стратегии. Скорее речь идет о сетевой структуре, в которой все элементы существуют самостоятельно, но в силу подобия друг другу решают одни и те же задачи. Б. К. Мартыненко говорит, что сетевая организация присуща большинству неевропейских жизнеспособных этносов и представляет собой более адаптивную и эволюционно более перспективную форму сообщества²⁹⁴. Зарубежные исследователи говорят о принципе «эмуляции» как основополагающем в современном мире ислама²⁹⁵. Сетевая модель, как это ранее отмечалось в работе, организационно присуща и современным международным террористическим организациям. Конечно, это лишь внешний признак, не позволяющий ставить знаки равенства или подобия между транснациональной исламской общиной и террористической структурой. Однако формальная похожесть и опыт работы в аналогичных условиях способствуют более эффективной преступной деятельности экстремистских ячеек фундаменталистско-мусульманского толка.

Возможно, обозначенные особенности современного ислама частично объясняют распространенность и популярность террористических технологий именно в мусульманском мире. Отметим, что радикализм и фундаментализм не являются характерными чертами ислама; они присущи, несколько в менее выраженном варианте, и иным верованиям. Как иудейская радикальная организация действует «Лига защиты евреев» (Jewish Defense League — JDL), которую в 2001 г. ФБР назвало в числе экстремистско-террористических организаций²⁹⁶. Террористической считается христианская «Армия Бога» в США²⁹⁷.

5. Современная геополитика как среда террористического развития

Все указанные детерминанты носят долговременный характер, присущи международному терроризму с момента его появления. Современная активизация террористического движения вызвана, наряду с действием исследованных условий, прежде всего изменением геополитической обстановки. Мир в новейшей истории претерпел серьезные трансформации: пала колониальная система, и на политической карте появилось более сотни новых государств²⁹⁸, была создана система «баланса сил» западной демократии и социалистического лагеря. Это изменило архитектуру мировой политики, нарушило традиционную систему политико-правовых связей в универсальном масштабе. В предыдущем разделе работы анализировались начала международного правопорядка, заложенные еще Вестфальским трактатом и развитые в следующих многосторонних международных договорах (Сан-Стефанском, Версальском, Берлинском и т. д.), которые невольно сыграли роль условий для транснационального террора. Изменения международного политико-правового масштаба второй половины ХХ в. (такие как распад колониализма, исчезновение социалистического блока государств), по мнению ряда исследователей, можно охарактеризовать как глубинный кризис Вестфальской системы, приведший, в том числе, к тому, что терроризм из второстепенных факторов мировой политики вышел на первое место среди глобальных вызовов и угроз мировому сообществу²⁹⁹.

Так, Б. Дженкинс, Дж. Каплан видят корни международного терроризма в падении колониальной системы и в борьбе новых государств за политический авторитет на международной арене³⁰⁰. Действительно, новые государства стали территорией внешнеполитической борьбы за влияние среди крупных держав. Одним из методов установления иностранной гегемонии стала поддержка национальных группировок стран третьего мира (по терминологии В. Иноземцева, Г. А. Дробот — «падающих» или «несостоявшихся»³⁰¹), использующих террористические методы. Кроме того, современная практика показывает, что недавно созданные государства нередко создают условия, причем как осознанно, так и невольно, в связи с невозможностью полного контроля своей территории, для существования баз транснационального террора. Дополнительным следствием падения колониальной системы и причиной роста мировой политической нестабильности стало возвышение, в терминологии Б. К. Мартыненко, «полупериферий»³⁰². Новые молодые и амбициозные субъекты международного процесса (Пакистан, Индия, арабские страны и др.) все более смело предъявляют претензии на передел сфер влияния в мире. Они в качестве инструментов политического участия допускают нетрадиционные пути достижения целей, способны использовать спорные методы и средства, тайно поддерживая силы и организации, задачами которых является причинение ущерба современным лидерам мировой политики.

Достаточно часто, особенно в англоязычной литературе, доминантой международного терроризма называют крах биполярного мира и распад СССР³⁰³. Универсальная система правоотношений традиционно предусматривает противостояние и баланс сил мировых держав как основополагающую идею миропорядка. В последние десятилетия она реализовывалась посредством взаимного сдерживания и противовеса США и Советского Союза³⁰⁴. Трансформация одного из элементов системы (СССР) и последовавшая за этим неограниченная американская гегемония повлекли за собой масштабный протест, радикализацию насилия, террор со стороны социумов и государств, ранее входивших в зону советского влияния. В зоне поражения оказалась та часть нашего мира, которая наполнена ценностями американского типа и представляет образ западной цивилизации. Представляется, что это может служить объяснением концентрации актов международного терроризма преимущественно в американско-европейском секторе универсума.

Распад мировой биполярности повлек за собой диверсификацию властных отношений и смену парадигмы международной безопасности. На протяжении последних нескольких веков цель международной политики и права заключалась прежде всего в недопущении (или максимальной локализации) вооруженного конфликта между великими державами. Современный миропорядок, осознавая губительность для цивилизации возможной мировой войны, больше не ориентирован на межгосударственное противостояние. Так, после «холодной войны» на мировой арене не появилось ни одного военно-политического союза, направленного против державы или коалиции держав³⁰⁵. Сейчас главный вызов стабильности и безопасности исходит от негосударственных субъектов³⁰⁶. Например, Р. Хаас считает неправительственных игроков (международные организации, террористические группировки, средства массовой информации, транснациональные корпорации) доминирующими субъектами современного мира. По его мнению, они своими возможностями и динамикой развития превосходят традиционную конструкцию государства, ставят под вопрос его компетенцию и объем государственного суверенитета. Поэтому, полагает исследователь, наступает эра универсальной неуправляемости и непредсказуемости³⁰⁷.

Наибольшую опасность в плане международной террористической угрозы представляют частные военизированные организации³⁰⁸. Само по себе появление подобных субъектов, обеспечивающих «приватную» безопасность, является еще одним свидетельством размывания традиционной Вестфальской системы политико-правовых связей, где сфера безопасности — прерогатива государства. Частные военные компании, как более гибкие, мобильные образования, демонстрируют свои преимущества перед официальными вооруженными силами. Благодаря техническому и технологическому прогрессу, развитию средств массовой коммуникации они быстро реагируют на новые веяния и способны мгновенно оказаться «в нужном месте и в нужное время». В этом таится серьезная опасность: не являясь легитимным субъектом международно-правового пространства, поскольку их статус и деятельность отсутствуют в сфере международного права, они могут оказать силовое воздействие на политическую систему мира, бросить вызов даже самым сильным в экономическом и военном отношении государствам, создать прямую угрозу их безопасности³⁰⁹. Сейчас негосударственные военизированные системы контролируют «серые зоны» — территории ряда стран (Афганистан, Мьянма, Сомали, Сирия и т. д.), выведенные из-под фактического контроля центральных правительств и трансформированные в базы повстанческих движений и организованной преступности. Дж. Арас, А. Маруев считают, что именно частные военные компании стали основной социальной базой современного международного терроризма³¹⁰.

Представляется, что государства оказались не готовы к подобным новым вызовам и угрозам, показали свою уязвимость по отношению к опасности, исходящей от противника, находящегося на иной политико-правовой ступени. Диверсификация власти, в контексте создания террористических структур и подрыва как коллективной, так и национальной государственной монополии на применение принуждающего насилия, дестабилизирует сложившийся мировой порядок. Таким образом, можно констатировать нестабильность современного миропорядка. А. Бергесен и О. Лизардо уподобляют тенденцию роста частного военизированного сектора в интернациональном пространстве с поведением канарейки в шахтерском штреке, когда она почувствовала утечку газа: оба случая сигнализируют о неизбежной беде³¹¹.

Устав ООН заложил легальную, единую для всех государств правовую базу, основанную на идеях равноправия, суверенитета, мирного сосуществования на основе угрозы взаимного гарантированного уничтожения. Современная ситуация в сфере международной безопасности показывает недостаточность существующих правовых механизмов в условиях новых негосударственных вызовов и угроз. Принципиальная основа миропорядка и разработанная на его основе правовая база показывают неэффективную работу легальных инструментов, приспособленных для регулирования межгосударственных отношений, если их применяют для нейтрализации актора, действующего не от имени государства.

Есть ли решение проблемы террористической угрозы со стороны негосударственных акторов? Думается, что оно лежит в плоскости активизации деятельности и расширения полномочий институтов, осуществляющих функции в сфере международной коллективной безопасности. Ведущая роль в этом процессе, как представляется, должна принадлежать ООН. Создание универсальной модели безопасности, имеющей легальную основу, признаваемой большинством государств мира, позволит четко дифференцировать допустимые и криминальные методы участия негосударственных субъектов в международных отношениях, установит механизмы привлечения их к ответственности. Не меньшее значение имеют такие меры применительно к региональным структурам.

Достаточно дискуссионным остается место проблем экономического характера среди детерминант международного терроризма (социально-экономическая поляризация³¹², антагонизм между бедностью и богатством³¹³, тенденция к неравномерному распределению ресурсов, доходов, богатства³¹⁴). Объяснение терроризма социально-экономическим отстающим положением чреват односторонностью и упрощением его сути³¹⁵. Согласно исследованию Норвежского института международных отношений связь между бедностью и терроризмом имеет слабый и косвенный характер³¹⁶.

Терроризм, особенно международный, имеет прежде всего не материально-денежную мотивацию, как ординарное преступление, а политическую, ориентированную на масштабный резонанс и ответные действия со стороны политического руководства. Нищета и экономическое неблагополучие в рамках террористической идеологии расцениваются не как категория вещного порядка, а как морально-этический элемент в системе общей дискриминации наряду с социальной несправедливостью, унижением, маргинальностью и разочарованием в устоявшихся ценностях и идеалах³¹⁷. Террористическое движение по своей природе не направлено на удовлетворение материальных потребностей участников. Эти цели, если они присутствуют, носят факультативный характер, дополнительный к основным — политическим. Однако сегодня, в условиях интернационализации преступности, создания международного криминального сектора экономики, как полностью нелегального, так и «серого», включающего разрешенные способы предпринимательства, нельзя полностью отрицать экономическую мотивацию в терроризме. Современное террористическое движение зависит от объемов финансирования, наличия собственных источников доходов. Это позволяет говорить, что экономическая составляющая присутствует в системе детерминант как условие, обеспечивающее эффективность террористической политики.

6. Выводы

Подводя итоги раздела, сформулируем основные выводы о причинах и условиях международного терроризма. Представляется, что попытка создать единую универсальную матрицу причинного комплекса международного терроризма будет носить необъективный характер, либо отражать лишь наиболее общие для всех частных случаев международного террора детерминанты, либо носить узкий, применимый лишь к ограниченному кругау отношений характер. Многогранность международного терроризма, его политико-социальная изменчивость влекут множественность его детерминант. В таких условиях выделение отдельно причин и отдельно условий международного терроризма будет носить искусственный характер. Как правило, причины и условия тесно связаны, перетекают друг в друга, в зависимости от историко-политического фона могут меняться местами. Исследователи выделяют большое количество всевозможных детерминант терроризма в целом и международного терроризма в частности. Все они имеют мест быть, входят в систему причин и условий. Среди всех них приоритет следует отдать политическим и социально-психологическим факторам. Экономические элементы влияют на динамику и уровень развития международного терроризма в социуме, однако носят факультативный характер, не влекут за собой коренных изменений исследуемого явления.

Необходимо выделять первичные, приведшие к возникновению исследуемого явления, и вторичные, способствующие его эволюции и развитию, детерминанты. Среди первичных детерминант возможно выделить общий для терроризма в целом комплекс. Анализ причин и условий возникновения международного терроризма свидетельствует о его закономерном, объективном характере. Цивилизационный путь развития, выбранный европейским обществом, неизбежно привел к социализации идеи насилия. Взросление социума, становление в нем индивидуализма и либерализма, технологическое развитие стали инструментами проникновения террористической концепции в массы. Представляется не случайным совпадение по времени возникновения феномена массового сознания / массовой культуры и терроризма. Особое место среди детерминант принадлежит негативным элементам глобализационного процесса: транснационализации преступности, превращению цивилизационных противоречий в фактор мировой политики и конфликту традиционных ценностных парадигм и модернизационной идеологии.

Активизация международного терроризма второй половины ХХ в. вызвана, прежде всего, кризисными процессами в мировой политической системе — кризисом Вестфальской системы. Падение международной системы сдерживания, ликвидация биполярности повлекли за собой рост конфликтогенности, активизацию противоречий между признанными лидерами мирового процесса и развивающимися государствами. Диверсификация мировых властных отношений вывела на политическую арену негосударственные субъекты, участвующие в насильственных отношениях в рамках всего универсума, создающие качественно иные, чем военно-государственные угрозы, вызовы для цивилизации.

Нарушение системы международной безопасности, возникновение новых угроз и вызовов может быть нивелировано путем активизации международного коллективного сотрудничества, повышения авторитета и активности международных структур, особенно ООН. Универсальные органы имеют необходимый потенциал для того, чтобы стать центральным звеном в глобальном механизме противодействия терроризму.

Система существующих мировых и региональных антитеррористических соглашений способна оказать сдерживающее и профилактирующее воздействие на состояние исследуемого феномена. Для этого необходимо предусматривать в договорах особый блок правил, направленных на борьбу с явлениями, порождающими и способствующими эскалации терроризма. Пока, на данном этапе, системное и комплексное воздействие на сферу детерминант международными актами не предполагается.

В качестве предложения можно высказать идею о закреплении в соответствующих договорах, резолюциях принципиальных положений и механизмов их реализации об уважении цивилизационной идентичности, паритетном участии государств в мировых процессах, ценностном многообразии мира.

Особую важность в связи со сказанным приобретает полноценное закрепление принципа, согласно которому квалифицируемые как акты терроризма преступные деяния ни при каких обстоятельствах не должны быть оправданы по соображениям религиозного, политического, идеологического, расового, этнического или иного аналогичного характера.

Кроме того, мировому сообществу необходимо уделить более пристальное внимание новым феноменам глобального уровня, способствующим распространению террористического поведения. В частности, назрела необходимость формирования общего для всего мира свода правил поведения в сфере журналистики, требуется определить легальное поле поведения частных военных компаний.

Глава 5.
Формирование международной системы противодействия терроризму

1. Введение

Создание планетарной системы террористического движения логично повлекло формирование универсальной правовой базы, посвященной борьбе с ним. Первоначально, еще в конце ХIХ в., повсеместно появляются национальные законы, направленные против террористической деятельности анархистов. Так, в 1878 г. в Германии был принят «исключительный закон против социалистов». Антианархистские и специальные законы, карающие за хранение и употребление взрывчатых средств, были приняты во Франции, Бельгии, Великобритании, Швейцарии, Испании, Италии, Аргентине. После убийства президента Мак-Кинли в 1901 г. США разработали ряд федеральных статутов, запрещавших въезд анархистов в страну и дозволявших их депортацию.

Российское дореволюционное антитеррористическое законодательство в целом находилось на том же уровне, что и в остальных странах европейской цивилизации: Уголовное уложение 1903 г. предусматривало уголовную ответственность за преступления против верховной власти, членов императорской семьи³¹⁸. Специальные главы были посвящены деяниям, порождающим составы преступлений «государственная измена», «смута»³¹⁹.

В 1898 г. состоялась Римская международная конференция, посвященная борьбе с анархизмом. Инициатором ее созыва стала Россия, участниками — крупнейшие государства Европы: Германия, Австро-Венгрия, Дания, Швеция и Норвегия, Турция и Болгария и др. Основными вопросами, согласованными в ходе конференции и выраженными в итоговом Решении, стали полицейское сотрудничество государств в борьбе с актами анархического террора и выдача преступников-анархистов³²⁰. Данное Решение можно назвать первым правовым антитеррористическим актом международного значения. В дальнейшем державы — участницы соглашения неоднократно подтверждали свое участие, призывали другие государства присоединиться к нему³²¹.

В первой половине ХХ в., на волне глобализации, осуществлялись неоднократные попытки создания акта, предусматривающего запрет и (или) уголовную ответственность за терроризм. Все они не увенчались успехом. По мнению И. Бронли, разработанные, но не вступившие в силу международные договоры представляют интерес как источники, «иллюстрирующие политические споры, окружающие определение и выяснение основных черт терроризма. Эти нератифицированные соглашения можно рассматривать как свидетельство общепринятых правил»³²².

Так, после террористического акта Г. Принципа правительство Австро-Венгерской империи 23 июля 1914 г. вышло с инициативой заключения многостороннего договора, предусматривающего меры, направленные на недопущение подобных инцидентов в будущем. В целом они соответствовали положениям современного международного права. Вена требовала запретить организации, целью которых является нарушение территориальной целостности государства; согласиться на сотрудничество специальных полицейских органов в деле их подавления; открыть судебное содействие против участников подобных группировок; помешать перевозке взрывчатых веществ и оружия через границу и др³²³. В дальнейшем, в связи с началом Первой мировой войны, данная инициатива не получила развития.

2. Международно-правовая борьба с терроризмом в период работы Лиги Наций

В