А. С. Филатов

Мироосвоение России:
в себе и для себя

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 327:94(470+571)

ББК 66.4:63(2Рос)

Ф51

Автор:
Филатов А. С., доцент кафедры политических наук и международных отношений философского факультета Таврической академии Крымского федерального университета им. В. И. Вернадского (Республика Крым, г. Симферополь). Автор более 500 публикаций философского, научного, научно-популярного, политического, публицистического и философско-публицистического характера.

В книге исследуются и анализируются важнейшие события исторического и современного существования России и ее геополитического окружения. В описании этих событий используется цивилизационный подход, который строится на основе авторской концепции глобального исторического социокультурного развития, определяющего формирование цивилизационных конструкций. В этом контексте Россия рассматривается как особая и самостная цивилизационная модель, прошедшая тысячелетнюю стадию подгонки, подстройки и настройки и вступающая в эпоху собственного цивилизационного и геополитического доминирования. При этом отмечается, что геополитика как способ реализации интересов доминирующих государств в глобальных географических пространствах является производной от возможностей культурно-цивилизационной матрицы.

Российская цивилизация (или Русский Мир) создавалась в историческом пространстве российской государственности, включая СССР, при непосредственном участии всех населявших и населяющих его этнических сообществ. Эти сообщества в процессе исторического взаимодействия сформировали социокультурную платформу, укрепляемую разнообразием этнокультурных и этноконфессиональных общностей.

Данное в книге определение российской цивилизации, идущей на смену евро-атлантическому цивилизационному и геополитическому господству, позволяет сформулировать тот образ или проект будущего, который совершенно необходим для существования общества, наполнения его смыслами, представлениями и замыслами. Тот образ, который может обеспечить эффективность социального организма, устойчивость государства, хозяйственное благополучие, морально-правовые устои и баланс политических интересов.

Текст публикуется в авторской редакции.

УДК 327:94(470+571)

ББК 66.4:63(2Рос)

© Филатов А. С., 2022

© ООО «Проспект», 2022

ПРЕДИСЛОВИЕ

Почему мироосвоение России? Потому что мироосвоение Россией — это процесс, но не всегда признак. Признак может и не проявляться в полной мере в текущем процессе, а то и вообще существовать в скрытом виде, но он всегда является его источником, сущностной данностью вещи в ее философском понимании, вещью-в-себе, если пользоваться терминологией И. Канта. А процесс может возникать и без признака, как сиюминутное, недолговечное, безосновательное, эпизодическое явление. Потому мироосвоение России, что мы имеем дело с признаком, сущностным атрибутом, который способен порождать постоянное и устойчивое явление даже тогда, когда процесс четко не обозначен.

Мироосвоение как понятие и устойчивое явление коррелируется с мироустройством, но имеет свои отличительные особенности. Мироустройство — это обустройство социального организма, каковым являются и страна, и государство, в пространстве своего природно-географического существования и, если позволяют ресурсы и соответствующий им статус, обустройство внешнего, окружающего и отдаленного, пространства и влияние на него. В этом контексте мироустройство сопряжено с понятием цивилизации и, по сути, тождественно ему. В то время как мироосвоение это то же пространственное развертывание сущности (вещи-в-себе), но сопряженное с осознанием своей миссии, своих функций, своей роли в пространствах, это окультуривание пространства, освоение его в соответствии с ценностями своего социокультурного поля, социокультурного опыта и социокультурных устоев.

Отсюда, мы будем говорить о цивилизационных проблемах с учетом отмеченной взаимосвязи и рассматривать цивилизационные процессы в их корреляции с явлением мироустройства. А явления мироосвоения будут рассматриваться с позиции социокультурных ценностей.

Мироосвоение в себе это выстраивание социокультурного поля внутри себя, от которого зависит, прежде всего, мироустройство самого себя, т. е. осознание своего собственного цивилизационного проекта, а мироосвоение для себя это возвращение и расширение социокультурного поля во вне, создающие условия для позиционирования и статусности в глобальных внешних географических пространствах, в геополитике, в том числе. Отсюда возникает существенная связь, которая больше, чем корреляция, между мироосвоением и мироустройством, когда последнее, тождественно, может проявляться и в режиме в себе, и в режиме для себя.

А изюминка состоит в том, что без обеспечения должного мироосвоения и мироустройства в себе, на основе, исходя и в соответствии со своими возможностями и предназначением, невозможно мироосвоить все свое историческое социокультурное поле и территории к нему примыкающие, мироустроить для себя, в соответствии со своими цивилизационными интересами и геополитическими потребностями, окружающие глобальные пространства — далекие и близкие.

И тогда, кроме внутренних опасностей, проистекающих от внутреннего безустройства, появляются внешние угрозы, умножающие внутренние опасности. Следовательно, весьма значимо для страны и государства, обладающих возможностями цивилизационной и производной от нее геополитической субъектности, выстроить свой образ мироосвоения и проект мироустройства во внутреннем и внешнем измерениях. Россия, безусловно, обладая устойчивой самодостаточной социокультурной платформой, принадлежит к таким цивилизационным и геополитическим субъектам.

Потому так важно для России, находясь в мире иных цивилизаций (действующих, минувших, самобытных и воспроизводящих иноцивилизационные стандарты), обретение самости, понимаемой нами в соответствии с философской традицией¹, но применяемой к определенной цивилизационной конструкции. Значит, самость России, как цивилизации и действующей силы в геополитике, состоит в способности самобытного, в соответствии со своими социокультурными ценностями и социогенетическим кодом, обустройства исторического пространства существования, а по внешним параметрам в выстраивании отношений, исходя из природных цивилизационных и геополитических интересов.

***

В контексте данной темы понятие России рассматривается в качестве синонима российского социокультурного пространства и российской цивилизации. С другой стороны, термин Россия давно используется за рубежом для обозначения государства, существовавшего на территории СССР, а ранее Российской Империи. Оба этих подхода не противоречат друг другу, и потому в своих определениях я буду исходить именно из них.

Наряду с понятием России, категориальный аппарат статьи включает еще несколько важнейших понятий, с помощью которых будет строиться наша тема. Два из них — культура и цивилизация — непосредственно включены в дискурс статьи, а третье — геополитика — присутствует в латентной форме, но от этого не теряет своего значения в наших рассуждениях.

Известно, что геополитика часто определяется на основе географических признаков, хотя, в определенной степени, на формирование этого понятия оказали существенное влияние культурно-исторические и цивилизационные концепции. Принимая во внимание сложившиеся определения и не отрицая их, я все же хотел предложить свою трактовку геополитики, которая строится с помощью корреляции значений пространства и интереса. Значение пространства выводится из части «гео» термина геополитика, а интереса — из политики. Если привязка гео к пространству выглядит достаточно понятной, то относительно значения интереса применительно к политике следует сказать несколько подробнее.

Политика как форма социального бытия или сфера жизни общества определяется исходя из ее процессуальной направленности, функциональной заданности и ценностных ориентиров. В основе политической деятельности социальных субъектов (будь то личность либо государство) лежит стремление к достижению собственных интересов или интересов других субъектов, если они (и интересы, и субъекты, — а, как правило, и те и другие вместе взятые) благоприятны для данного актора. Следовательно, политика есть форма и сфера реализации интересов социальных субъектов².

В политическом обществе и в функционировании политических институтов доминируют социальные интересы. Интерес (лат. interest — иметь значение) выражает причину действий индивидов, социальных общностей и институтов, определяющую их социальное поведение.

Социальный интерес гораздо шире социальной потребности и предполагает не столько удовлетворение социальных требований, сколько стремление контролировать распределение разнообразных духовно-материальных ценностей и благ в обществе. Вследствие этого, социальный интерес не ограничивается удовлетворением социальных требований, а стремится присвоить себе, включить в сферу своей компетенции структуры, обеспечивающие удовлетворение потребностей.

В результате возникает такое понимание геополитики, когда субъектом реализации интересов рассматривается, прежде всего, государство, а сфера их реализации может выводиться за пределы территориальной дислокации определенного государственного образования. Геополитика — это комплекс методов и способов, обеспечивающих реализацию государственных интересов (интересов государства) в масштабах глобальных пространств.

Следуя из такого определения геополитики, вполне обоснованным является употребление этого понятия при характеристике различных цивилизационных типов и социокультурных пространств. Совершенно очевидно, что цивилизация не может ограничиться какими-либо локальными пространственно-временными зонами, а социокультурное пространство — одним или двумя регионами.

Что касается понятий культуры и цивилизации, то они в авторской редакции также принципиально не расходятся с множеством их определений, существующих в отечественной и зарубежной философии. В то же время, мне видится, что в определении культуры и цивилизации необходимо выделить основные сущностно значимые признаки и не удаляться в творческий полет аллегорий, чем грешат многие философы и культурологи.

Культура представляется как безусловные достижения человеческой деятельности в сфере духовного и материального производства. Она есть следствие и специфическое обрамление социальной деятельности. Отсюда, культура выступает в качестве достигаемого результата, условий и способа человеческой деятельности во всем ее многообразии. Следовательно, мы имеем все основания говорить как о духовной, так и о материальной культуре. В таком контексте культура непосредственно сопряжена с деятельностью, являясь ее (деятельности) результатом, и опосредовано формирует деятельность складывающимися условиями человеческого существования, которые строятся по определенным стандартам, нормам и моделям.

Цивилизация возникает на базе духовной и материальной культуры и служит показателем их состояния. Основной мотив генезиса человеческой цивилизации состоит в необходимости упорядочивания и организации достижений человеческой деятельности, ее культуры. Поэтому цивилизация, кроме регламентирующих функций, еще и определяет направленность развития общества, комплексной человеческой деятельности.

Кстати, исходя из данных определений, можно заключить, что некультурных этносов не существует, так как культурная деятельность является одним из отличительных социальных и даже человеческих признаков. А вот нецивилизованные этносы, как не достигшие качественного уровня упорядочивания и организации культурных достижений, встречаются во Всемирной истории. На это, фактически, обращал внимание Н. Я. Данилевский. Выделяя культурно-исторические типы (цивилизации) в человеческой истории он отмечал существование «отрицательных деятелей человечества» и «этнографического материала». По его мнению, это такие типы обществ, которые не достигли, по тем или иным причинам, цивилизационного состояния³.

***

Определившись с основными понятиями, мы можем непосредственно приступить к анализу и выводам нашей темы.

На протяжении нескольких последних лет (пожалуй, двадцати, если вести отсчет с 1985 года — времени вступления в должность руководителя страны М. С. Горбачева) Россия мучительно ищет свою социокультурную модель, испытывая при этом как внутренние, так и внешние директивные воздействия. Все эти воздействия, несмотря на различные уровни их источников (внутренние и внешние), сводились к специфическим социокультурным импульсам, которые можно классифицировать следующим образом: европейские, североамериканские, китайские, японские, евразийские, российские.

Некоторые исследователи, в частности С. Г. Кара-Мурза («Советская цивилизация», 2001), склонны рассматривать в качестве особого типа советскую социокультурную модель и видеть в ней существенный импульс развития России. Вряд ли мы можем согласиться с таким суждением хотя бы по той причине, что социокультурные каноны утверждаются в течение длительного исторического времени и советский период нашей истории слишком короткий срок, чтобы сформировались и укоренились социокультурные традиции. Например, в период царствования Петра I было внедрено не меньше культурных нововведений, а может и больше, чем при советской власти, однако никому сейчас не приходит в голову говорить об особой, допустим, дворянской или императорской, социокультурной модели. В какой-то степени мы можем говорить о советской цивилизации, и то формально, принимая во внимание специфические способы организации совокупной культуры общества в этот период, локально ограничивая социально-исторический поток времени. Если же исходить из социокультурной и цивилизационной типологизации исторического процесса в целом, то советский период не представляет собой специфический образец, вид, характеризующий принципиально-значимые исторические периоды и обладающий существенными качественными признаками.

Нет необходимости и возможности в рамках статьи останавливаться на характеристике отмеченных социокультурных моделей (европейской, североамериканской, китайской, японской, евразийской, российской), они достаточно широко и подробно освещены в современной литературе. Моя задача сейчас состоит в том, чтобы отметить наличие импульсов, исходящих от них и реально влияющих на российское общество.

Что касается цивилизационных ориентиров, то и они достаточно представлены в социально-философских, социологических, политологических и культурологических исследованиях. Среди них я хотел бы выделить следующие: евро-американские, китайские, российские и, с учетом данных выше оговорок, советские. Евро-американские цивилизационные стандарты сводятся, как правило, к ценностям западной демократии и нормам функционирования гражданского общества. Китайский цивилизационный ориентир указывает на особый способ организации социальной жизни, прежде всего в современных условиях. Российские цивилизационные ориентиры в развитии нашего общества возникают на основе традиционных форм и способов построения политиэтнического и поликультурного общества, формировавшегося на протяжении нескольких столетий в границах Российской Империи и затем Советского Союза.

В условиях системного кризиса российского общества, который начался несколько десятилетий тому назад и особенно активно проявился с конца 80-х годов прошлого столетия, вся его территория оказалось подвержена действию различных социокультурных импульсов, а некоторые компоненты пространства озадачили себя поиском новых цивилизационных ориентиров. Особенно открыто и наглядно это проявилось в культурно-цивилизационном выборе окраин — Северо-Запада (Петрограда), Прибалтики, Западной Белоруссии (Черноруссии), Западной Украины (Червоноруссии или Галичины), Молдавии, Грузии, Армении, Азербайджана, Казахстана, Туркмении, Таджикистана, Узбекистана, Киргизии, Дальнего Востока.

Однозначный выбор в пользу евро-американских культурных ценностей и цивилизационных стандартов сделали Прибалтика, Западная Украина, Грузия. К этому вектору в определенной степени оказались предрасположены Северо-Запад, Западная Белоруссия, Молдавия, Азербайджан, но каждый регион со своими политическими нюансами. Если Северо-Запад и Западная Белоруссия скорее декларативно обозначают этот вектор, то Молдавия и Азербайджан опосредуют его различными видами привязанности к Румынии и Турции, соответственно. С учетом того, что и Румыния, и Турция сами во многом условно находятся в поле европейской цивилизации, то и Молдавия и Азербайджан скорее также лишь декларируют свой евро-американский культурно-цивилизационный выбор.

Каждый из окраинных регионов, безусловно, имеет свои отличительные признаки и особенности, впрочем, равно как и любой другой регион обширного российского социокультурного пространства. Но некоторые принципиально выделяются из этого контекста. Настолько принципиально, что можно говорить вообще об их оторванности. Речь идет о Прибалтике, Галичине, Грузии, Азербайджане и Туркмении. Хотя, по видовым признакам и форме проявления такая оторванность различается.

Основой прибалтийско-галицкой оторванности является смена цивилизационных ориентиров. Сейчас здесь доминируют евро-американские цивилизационные стандарты и ценности. Вообще в своей истории эти регионы с циклической последовательностью меняют цивилизационные ориентации между Россией и Европой. Именно поэтому Прибалтика и Галичина являются по сути цивилизационными спутниками, которые эпизодически переходят с одной орбиты на другую, от России к Европе и обратно.

Если для Прибалтики и Галичины определяющим в их ориентации оказался цивилизационный фактор, то для Грузии, Азербайджана и Туркмении на первый план выходят социокультурные традиции, пронизанные этническими нормами. В этом смысле Грузия, Азербайджан и Туркмения на фоне российских социокультурных стандартов, характерных и для их территорий, обозначаются как этнокультурные осколки. Такая особенность формирования и функционирования фактически лишает их каких-либо социальных перспектив, в отличие от Прибалтики и даже, в известной степени, от Галичины, цивилизационная ориентированность которых открывает пути для социальных трансформаций и модернизаций. Этнокультурная ориентация Грузии и Азербайджана породила этнократические политические режимы, что лишает возможности возобновления в рамках их советских границ полноценных социальных коммуникаций. Ни Абхазия, ни Южная Осетия, ни Нагорный Карабах никогда не примут этнокультурные установки современных грузинского и азербайджанского политических режимов. Воссоединиться разрозненные территории могут только тогда, когда политические приемники советских республик откажутся от этнокультурных стереотипов, а произойти это реально может лишь в границах Русского Мира.

Таким образом, фактически российское социокультурное пространство и, соответственно, реальная территория российской цивилизации могут в настоящий момент складываться из Российской Федерации, Белоруссии, Украины, Казахстана, Киргизии, Армении, Нагорного Карабаха, Приднестровья, Абхазии, Осетии. Конечно же, с различной степенью усвоения этими государственно-территориальными фрагментами российских социокультурных ценностей и цивилизационных стандартов. Не вдаваясь в анализ степенных отличий, можно сказать, что названные территориально-государственные образования представляют в наших условиях фрагментированную матрицу современного состояния российской цивилизации. Хотя, в отношении «степени усвоения», следует подчеркнуть, что не только все перечисленные отличаются друг от друга (допустим, Российская Федерация в целом не является более «российской», чем Белоруссия), но и внутри каждой из них имеются зачастую существенные отличия. Например, Москва и Петроград более отдалены от российского социокультурного пространства, да и цивилизации, чем Урал и Южная Сибирь.

Отмеченные специфики и даже разбег регионов некогда политически единой российской цивилизации вовсе не лишает нас возможности выводить общие социокультурные принципы и цивилизационные особенности, проявляющие себя неодинаково во времени и пространстве, но, тем не менее, не перестающие быть таковыми на самом деле, объективно. Вследствие этого мы можем говорить о своеобразных параметрах российской цивилизации, фиксирующих ее типологическое свойство.

Особенности российской цивилизации вытекают из своеобразия социокультурной традиции, которая включает нормы социальной жизни, культурные ценности и мировоззренческие принципы. Социальные параметры культуры выражаются:

– общим мировоззрением (с сохранением особых и единичных модификаций);

– особым менталитетом, обеспечивающим самоидентификацию на уровне большой социальной группы (нации, суперэтноса, цивилизации);

– геоприродной спецификой территории деятельности, влияющей на формирование способов взаимодействия людей;

– и единым доступным языком, как необходимым средством социальной коммуникации и управления, хранения и обмена информацией, передачи социальных знаний.

Что касается языка как средства социальных коммуникаций, то он играет очень важную роль в социокультурном развитии и цивилизационном строительстве. Вот почему цивилизационными конкурентами и геополитическими противниками России столь много внимания уделяется акциям и мероприятиям, направленным на изъятие русского языка из коммуникационной сферы в ряде постсоветских регионов. Потому ЕС «закрывает глаза» на языковый произвол, осуществляемый этнополитическими режимами в Прибалтике (прежде всего в Латвии, — республике с сильными российскими социокультурными ориентациями), поощряет и стимулирует «украинизацию» русского языка и т. п. Такие действия происходят и в других российских культурно-цивилизационных анклавах — Молдавии, Грузии, Узбекистане, Азербайджане, Армении и т. д. Даже внутри Российской Федерации, в Татарии стремились произвести то же самое, исключив русский язык из коммуникационного оборота. Там, где это не получается (Белоруссия, Приднестровье, Абхазия, Киргизия), государственно-территориальные образования объявляются политическими институтами ЕС и США нелегальными и недемократическими.

Анализ процесса исторического развития российского социокультурного пространства показывает, что на протяжении более тысячи лет закладывались основы российской цивилизации. К настоящему времени мы не можем строго научно говорить о сформировавшейся российской цивилизации. Россия является становящейся цивилизацией. До настоящего времени, при наличии мощной социокультурной традиции, цивилизационные формы в России в основном были заимствованные.

В эпоху существования Древней (Новгородско-Киевской) Руси и Московской Руси происходило воспроизводство стандартов византийской цивилизации, чему в полной мере соответствовали используемые в отмеченный исторический период стандарты, нормы, механизмы и технологии обустройства русского социокультурного пространства. А известная формула «Москва — третий Рим» как раз говорила о цивилизационном преемстве Руси от Византии.

Императорская Россия и Советская Россия строились и позиционировались в глобальном цивилизационном пространстве как воспроизводство европейской цивилизации. В этом процессе использовались различные формы, но все они сводились к применению разнообразных европейских цивилизационных моделей. Нельзя сказать, что это было слепое копирование, сугубо российский социокультурный фактор иногда до неузнаваемости преображал европейские формы, но, тем не менее, европейский цивилизационный вектор развития России в этот исторический период вряд ли кем может быть поставлен под сомнение.

И лишь только на рубеже нового третьего тысячелетия мы имеем основания говорить о начале формирования собственно российской цивилизации на базе развитой и всемирно значимой социокультурной традиции.

Для обозначения современного этапа оформления российской цивилизации возможно использовать понятие Новороссии. Авторство этого термина может быть отдано государственным чиновникам эпохи Екатерины II. В современных исследованиях данный термин используется для обозначения части территории Украины, занимаемой Одесской, Николаевской и Херсонской областями или, более широко, всего юго-востока Украины. Также термин Новороссия применяется для характеристики обширных южных российских регионов от Днестра до Алтая⁴.

Непосредственно до Новороссии состояние российской цивилизации можно охарактеризовать как ассоциативное, т. к. она соединяла в себе российские социокультурные ценности и европейские цивилизационные стандарты.

С учетом исторических параметров и пространственно-географических координат, над формированием российской цивилизации трудились не только автохтонные этносы российского социокультурного пространства — абхазы, азербайджанцы, армяне, башкиры, грузины, казахи, киргизы, латыши, литовцы, молдаване, осетины, таджики, татары, туркмены, узбеки, чуваши, эстонцы, — но и представители иноземных этнических групп — греки, евреи, итальянцы, немцы, поляки, французы, датчане и многие другие. Этот факт является очень важным и значимым для будущего цивилизационного развития. В свое время Н. Я. Данилевский в четвертом законе движения и развития культурно-исторических типов отмечал: «Цивилизация, свойственная каждому культурно-историческому типу, тогда только достигает полноты, разнообразия и богатства, когда разнообразны этнографические элементы, его составляющие, — когда они, не будучи поглощены одним политическим целым, пользуясь независимостью, составляют федерацию, или политическую систему государств»⁵.

Перспективы и, может быть главное, возможности российской цивилизации строятся исходя из концептуальной модели, которая в авторской редакции обозначается как «Мировая ось культуры» или «Всемирно-историческая ось человеческой культуры». Историко-временная ось человеческой культуры создается из последовательно сменяющих друг друга уровней и в различной степени активности взаимодействующих очагов культуры: Южная Африка (архаическая культура древнейшего человека, существовавшая до периода отстоящего от нашего времени в 40 тысяч лет); Средиземноморье — Ближний Восток — Индия — Китай (Древний Египет, Древняя Месопотамия, Древняя Индия, Древний Китай, Древняя Греция, Древний Рим, 10–2 тысячи лет назад); Европа (эпоха Средневековья, Нового и Новейшего времени, вплоть до сегодняшнего дня); Россия (Новороссия, становление в XXI веке).

Анализ возведения оси культуры человечества позволяет выдвинуть предположения о существовании мостов культуры и «утерянного» фрагмента человеческой культуры. Что касается «утерянного» фрагмента культуры, то возникновение этой гипотезы связано с тем, что между южно-африканской культурой, первым очагом культуры человечества, и средиземноморской культурой Древнего Египта в пространственном и временном измерениях существует значительный пробел. Своеобразная историческая лакуна включает не установленный сейчас и не описанный регион культуры человеческого общества. Он по историческому времени предшествует древнеегипетской культуре и уступает ей технологически в освоении природного пространства. Скорее всего, это пространство и время существования протокультуры человеческого сообщества, бывшей технологически более развитой чем южно-африканская квазикультура.

Крепление оси культуры достигается благодаря существованию культурных диастол (греч. diastolē — растягивание, расширение), которые обеспечивали культурно-историческую преемственность как между уровнями, так и между очагами мировой культуры. В этом смысле мы можем говорить о мостах культуры. Мостами мировой культуры являются культурные системы Древней Греции и Древнего Рима, обеспечившие восхождение, главным образом, от ближневосточно-средиземноморской культуре к европейской культуре. Более широкие функции выполнял Византийский мост культуры, который открыл для Древней и Московской Руси, а потом и для Царской России каналы восприятия не только европейской культуры, но и древнегреческой, а также ближневосточно-средиземноморской культурной традиции. Именно наличие этого моста культуры видимо объясняет особое почитание не только в рамках Русского Православного Подвижничества, но и в целом в русской духовной культуре творений одного из Отцов Церкви Иоанна Лествичника (VII в.), жившего на территории Сирии.

В пространственно-географическом плане ось культуры возводится по географическим параллелям от Южной Африки до Северной Европы, осваивая на каждом уровне подъема все более сложные природные пространства. Каждое природное пространство, как среда существования человеческого общества, от Южной Африки до Северной Европы требует от человека все более сложных технологий освоения природных процессов, служащих источником и условиями социального существования. Исторический процесс развития человека показывает, что каждая ступень освоения экологического (окружающего природного) пространства предполагает создание новых более совершенных способов воздействия на это пространство. Само социальное производство становится с каждым уровнем более информационно— и энергоемким⁶.

Стержнем социокультурного прогресса является востребованность новых знаний и информации. От Африки до Европы растет по нарастающей потребность в информации, в связи с усложнением деятельности человека в окружающей среде. Освоение человеком новых геопространств требует от него новых культурных технологий и новых цивилизационных стандартов. Смена очагов культуры означает переходы к таким условиям экологической (окружающей) среды, которые стимулируют культурные достижения и цивилизационное совершенство. Исходя из этого, можно предположить, что вслед за Европой новым очагом культуры должен стать регион Урала и Южной Сибири.

Если мы сравним геопространства средиземноморского региона, с одной стороны, и Средней Европы и Северной Европы, с другой, то увидим, что европейские экологические условия могли расцениваться как экстремальные для египетской и месопотамской культур, да и для греческой тоже. Практически точно также рассматривается урало-сибирский регион с позиций европейской культуры. И еще одно сравнение. Соразмерность благодатности и благоприятствования геоприродных условий Средиземноморья и Европы почти что пропорциональны такой же соразмерности уже Европы и России. Освоение природных пространств в Европе намного энергоемкое, нежели в полосе Средиземноморье — Ближний Восток — Индия — Китай, а в Урало-Сибирском регионе России — чем в Европе.

Выражением потенциала российской цивилизации являются достижения в областях освоения космического пространства, атомной энергетики и производства вооружений. Первые космические спутники, первый космонавт, первая АЭС, автомат Калашникова и атомное оружие появляются в стране, материальная культура которой в сфере быта и массового производства товаров и услуг явно уступала культуре социально развитых стран мира, европейской культуре. Эти достижения отмечают готовность российского социокультурного пространства принять культурно-цивилизационную эстафету человечества и обеспечить формирование и продуктивное функционирование нового уровня мировой оси культуры. К тому же, созданный потенциал позволяет российской (или, новороссийской) цивилизации отстаивать свои геополитические интересы и сдерживать претензии европейской цивилизации и ее северо-американского ответвления на контроль и управление мировыми процессами.

Несмотря на современное геополитическое доминирование евро-американской цивилизации, ее апогей развития уже остался в прошлом. Сейчас она использует ресурсы, созданные ранее. Признаки кризиса пока не видны невооруженным глазом, более того создается впечатление расцвета. Но слабость культурного (материального и духовного) поля проявляется в том, что евро-американское сообщество остро нуждается в «приливе свежей крови», главным образом в отраслях, связанных с интеллектуальными технологиями. Этим объясняется высокая потребность общественных структур США, Великобритании, Германии и других стран из этой «обоймы» в высококлассных специалистах в областях компьютерной техники, инженерии, биотехнологий и т. п., которые привлекаются в эти страны из Российской Федерации, Украины, Белоруссии и др. Евро-американская культура становится реципиентной, вынужденной прибегать к внешним интеллектуальным вливаниям, чтобы окончательно не перейти в летальную фазу. Если уйти от эвфемизма, то это культура с атрибутами вампиризма, вамп-культура. (Может потому различного рода и вида вампиры так популярны в современной массовой культуре Запада — кинематографе, телевидении, литературных бестселлерах и т. п.).

Финальная стадия европейской цивилизации отмечалась в первой трети ХХ в. еще О. Шпенглером в его знаменитой книге «Закат Европы». Следует подчеркнуть, что Шпенглер именно европейскую (западную) культуру характеризовал как вступившую в стадию упадка. В конце ХХ столетия американский профессор Ф. Фукуяма в статье «Конец истории?», напечатанной в журнале с символическим названием «National interest», фактически констатирует исчерпаемость социальных технологий (без которых нет культуры) Запада.

Не стоит рассматривать окончание цикла развития европейской культуры и цивилизации в качестве вселенской трагедии. Даже европейской социальной, как минимум гуманитарной, катастрофой это не является, потому что старая цивилизация в современных условиях имеет все возможности пользоваться благами новой цивилизации. Как, например, Китай пользуется достижениями европейской цивилизации. Более того, угасающие, в соответствии с законами социального развития, цивилизация и культура кровно заинтересованы в оформлении и эффективном функционировании новой цивилизации, которая в состоянии построить общечеловеческую модель социальной деятельности, принципиально отличающуюся от всех предыдущих.

Вполне естественно, что в условиях выстраивания оси культуры человечества и цивилизационного перехода должны вырабатываться принципы взаимодействия новой российской цивилизации с существующими моделями цивилизационного устройства, прежде всего европейскими и североамериканскими. Понятно, что практически невозможно на уровне просветительской деятельности добиться от европейской цивилизации «сложения своих полномочий» и включить ее социальные институты в процесс содействия становлению (ново) российской цивилизации. Геополитические интересы, присущие и для евро-американской цивилизации в целом и для отдельных наиболее агрессивных ее компонентов, не позволяют рассчитывать на вселенскую социальную солидарность и цивилизационное братство. Геополитические интересы всегда будут провоцировать цивилизационную конфронтацию и конфликты. Потому надеяться, что две конкурирующие цивилизационные структуры (а таковыми в современном мире являются европейская и российская) в состоянии отказаться от своих геополитических притязаний, по крайней мере, наивно. Следовательно, необходимо не сглаживать цивилизационные противоречия (из этого ничего не получится, кроме благих пожеланий), а искать формы и способы их ненасильственного разрешения на основе выработки общих правил геополитической деятельности. Стремление включить культурный комплекс одной цивилизации (российской) в другую цивилизацию (европейскую) может приводить только к одному — нивелированию российских культурно-цивилизационных свойств и признаков. С одной стороны, это наносит ущерб всемирному цивилизационному прогрессу и разрушает выстраивание оси культуры человечества, с другой стороны, это генетически невозможно сделать, т. к. противоречит и глобальным социальным законам исторического развития, и потребностям всего человечества. И даже если Москва будет стараться вместить гигантское российское социокультурное пространство в ложе евро-американской цивилизации, то Урал и Сибирь не позволят ей это сделать! А без Урала и Сибири Москва никому не интересна.

В заключение хотелось бы отметить, что параметры взаимоотношений европейской и российской цивилизаций могут выстраиваться на основе трех принципов, которые должны определять и правила современной геополитической игры. Это — преемственность, конкуренция, взаимоподдержка. Преемственность осуществляется благодаря тем мостам культуры, которые возводились в последние столетия Царской Россией и Советским Союзом. Конкуренция неизбежно будет возникать вследствие разницы геополитических интересов и по самой цивилизационной природе. Взаимоподдержка необходима, чтобы нейтрализовать и устранить социально агрессивные действия тех социокультурных сообществ, которые Данилевский называет «отрицательными деятелями человечества»⁷. Сейчас такая агрессия проявляется в различных формах терроризма — от этнического (чеченский, баскский, косовско-албанский) и религиозного (боснийский, хорватский, ваххабитский) до политического (натовский в Югославии, американский в Ираке).

Европа кровно заинтересована в развитии российской цивилизации, т. к. она обеспечит Европе будущее и европейцы смогут пользоваться ее благами, как сейчас пользуются европейскими технологиями в Китае, Японии, Новой Зеландии и других регионах нашей планеты.

I. УРОВНИ И СПОСОБЫ РАСПОЛОЖЕНИЯ РОССИИ В ПРОСТРАНСТВЕ: РУССКИЙ МИР, РУССКАЯ ЗЕМЛЯ И РУССКОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ

Относительно использования понятия Русского Мира следует внести ясность по той причине, что зачастую оно применяется без должного смыслового обозначения. В публичном лексиконе термин «Русский Мир» отождествляется с Российской Федерацией или с каноническим пространством Русской Православной Церкви. В принципе, и территория Российской Федерации, и Русская Православная Церковь являются неотъемлемыми и важнейшими частями Русского Мира, но, далеко не исчерпывают его содержание. Несколько иначе формулируется термин «Русский Мир» в историософском и научном дискурсе. В настоящее время встречаются два, в значительной степени несовместимые, его определения для обозначения: а) пространства, освоенного российской/русской культурой и б) территории (дисперсной) существования русскокультурных диаспор по всему земному шару. В первом понимании Русский Мир рассматривается Н. И. Костомаровым, который, собственно говоря, и является автором, как самого термина, так и определения понятия Русского Мира. Н. И. Костомаров в своих работах (наиболее обстоятельно, пожалуй, в статье «Две русские народности») термин «Русский мир» использует в качестве тождественного термину «Русская Земля», причем именно в приведенном здесь написании — «мир» строчными буквами, а «Земля» с прописной. Это дает нам основания сейчас использовать написание Русского Мира с прописных букв. Характерно, что Н. И. Костомаров в том же, по сути, значении, что и Русский мир и Русская Земля, использует еще один термин — Русский материк. Все они обозначают пространство, которое формировалось под эгидой русской народности — ее южной (киевской) и северной (новгородско-московской) ветвями. Во втором варианте в состав Русского Мира включаются все места расселения русскокультурных людей, вне зависимости от их этнической принадлежности. В этом случае Русский Мир состоит как бы из двух структурных компонентов — территории собственно Российской Федерации и многочисленных мест проживания «людей … говорящих и думающих на русском языке»¹. Тогда фрагменты Русского Мира мы обнаруживаем не только на территории бывшего Советского Союза, но и в Израиле, США, Австралии, Франции, Аргентине и т. д.

Признание дисперсности территории современного Русского Мира на первый взгляд выводит его на невиданные ранее уровни глобальных пространств. Казалось бы, несмотря на политико-административную сжатость Русского Мира в пределах Российской Федерации, он, благодаря процессу диаспоризации (образования русскокультурных анклавов) фактически на всех континентах, значительно расширил свое социокультурное присутствие на планете. Вот в этом признании дисперсности Русского Мира, когда в качестве диаспор рассматриваются русскокультурные территории даже в рамках исторического российского социокультурного пространства, например, на Украине и в Крыму, спрятана, как мне кажется, основная опасность для будущего российской цивилизации. Такая модель параметров Русского Мира фактически способствует консервации его политико-административного выражения только в пределах Российской Федерации, а то и того уже — даже исключая этнические регионы на том же Северном Кавказе. Тем более, эта модель внедряет в общественное сознание (и самое пагубное — российское) рассмотрение территорий бывшего СССР, так называемого «ближнего зарубежья» Российской Федерации, в одном контексте с территориями Израиля, США, Франции, Австралии, Германии и др., где действительно существуют русскокультурные диаспоры. Тем самым природно-историческое пространство, базовое пространство геополитического позиционирования российской цивилизации произвольно или невольно ограничивается территорией нынешней Российской Федерации.

Вообще «дисперсность Русского Мира» строится по аналогии с дисперсностью Иудейского (Еврейского) Мира, возникшей в глубокой древности и в определенной степени сохраняющейся сейчас.

В силу отмеченного, гораздо более целесообразно строить концепцию Русского Мира и разрабатывать прикладные технологии ее осуществления в социальной реальности, основываясь на определениях настоящего автора этого термина Н. И. Костомарова. Причем, делать это необходимо по причине смысловой корректности, а не только геополитической целесообразности. Хотя геополитическая целесообразность в этом вопросе имеет очень большое значение. Единственным дополнением, которое следует сделать к определениям Н. И. Костомарова, это расширить понятие Русского Мира, как выражающее не только сугубо русские этнокультурные характеристики, но и в широком смысле российскую социокультурную традицию, включающую в себя разнообразные этнические компоненты, развивавшиеся и существующие на пространстве, очерченным в свое время границами Советского Союза, а еще раньше Российской Империи. Полиэтничность или полиэтнокультурность Русского Мира, окормленного и оформленного, конечно же, русской культурой, является его характерной чертой.

Исходя из этих уточнений, мы вправе рассматривать понятие Русского Мира в качестве тождественного таким понятиям как российское социокультурное пространство и пространство российской цивилизации, которые исторически совпадают с территориями Российской Империи и Советского Союза. Что касается таких пограничных частей российского социокультурного пространства, как Прибалтика или Грузия и т. п., то они в настоящее время выступают в виде политически отторгнутых территорий, по аналогии с периодом завоевания арабской цивилизацией Пиренейского полуострова Европы (Испании и Португалии) в начале VIII века. Еще более свежий пример отторгнутых территорий — это политическое отделение от пространства европейской цивилизации восточной части Германии в 1945 году.

Относительно приписываемого авторства понятия Русского Мира П. Щедровицкому можно сказать, то это либо следствие некомпетентности, крайним выражением которой является элементарное невежество, либо брутальный плагиат. С учетом того, что у П. Щедровицкого было достаточно много времени (почти что 15 лет), чтобы проверить свою компетентность, то остается последнее. В крайнем случае, используя термин и понятие Н. Костомарова, он мог бы за это время хотя бы как-то попытаться объяснить этот факт, упомянуть, что ли, о Костомарове. Но ничего в этом плане Щедровицким сделано не было. Поэтому у меня есть все основания достаточно резко говорить об этой неприглядной, не только с научной точки зрения, ситуации.

Меня, конечно же, не может не удивлять, на грани возмущения, такой способ интеллектуального воровства. Но, гораздо опаснее другое — технологии дисперсности (разорванности) Русского Мира, ведущие к консервации возникшей после 1991 г. раздробленности, фактически разрабатываемые П. Щедровицким и его сотрудниками, внедряются в контексты соответствующих решений, принимаемых государственными органами Российской Федерации. Когда работа с соотечественниками будет строиться по таким схемам, то это просто катастрофично для истории и будущего Русского Мира.

Если говорить о сетевой структуре, которую стремятся внедрить в понятие Русского Мира П. Щедровицкий и его последователи, то, по определению, сетевая структура это один из способов осуществления децентрализации. В экономике это может быть и неплохо. Но даже там диверсификация управленческих процедур не исключает и, даже, требует наличие определенного координирующего центра.

В социальной системе принцип организации по модели сетевой структуры более подходит гражданскому обществу (что, собственно, и было показано Ю. Хабермасом). Даже в большей степени, чем экономическому обществу. В политике сетевая структура неэффективна, более того, зачастую она является порождением диверсии, как внутренней, так и внешней. Особо опасна сетевая структура для так называемого транзитного или переходного общества, т. е. общества, реконструирующего или переформатирующего модель своего социального устройства. Кстати, Российская Федерация все еще находится в этом состоянии, тем более, она была в таковом состоянии десять-пятнадцать лет тому назад, когда П. Щедровицкий начал внедрение своего проекта.

Для цивилизационной системы, каковым является Русский Мир, сетевая структура может использоваться весьма умело и деликатно, применительно к различным культурным программам, но не к системе в целом.

В случае с российскими соотечественниками, проживающими за пределами исторического пространства Русского Мира (территории бывшего СССР и Российской Империи), то применительно к ним более эффективна модель «хуацяо», успешно реализуемая китайцами.

В русском культурно-лингвистическом контексте, Мир — это обустройство территории, а Земля это поле родовых социально-генетических связей. Потому Русский Мир — это пространство освоенное, осваиваемое и вовлеченное в орбиту русской цивилизации. Историко-географически это территория бывшего Советского Союза. Русская Земля — это, безусловно, вся современная Украина, Белоруссия и значительная часть Российской Федерации (за исключением ряда этно-культурных регионов на Северном Кавказе, Поволжье, Сибири. Хотя в целом Сибирь, конечно же, Русская Земля). Но, процесс собирания русских земель в современных условиях может быть обеспечен восстановлением российского социокультурного и цивилизационного пространства — исторически сформировавшейся территории Русского Мира. Не исключено, что вначале будет происходить восстановление общности фрагментов исторической России, а затем (или параллельно) собирание Русской Земли. — Например, сейчас складывается союз Российской Федерации, Белоруссии и Казахстана. Ближе к этому союзу Киргизия, Таджикистан, Армения. Южнорусские земли, включенные в политический формат украинского государства, находятся вне этого объединительного процесса.

Что касается мест проживания русских, точнее, русскокультурных, то до той поры, пока эти места не станут осваиваться и существовать в соответствии с русскими социо-культурными ценностями и цивилизационными стандартами говорить о планетарном распространении Русского Мира у нас нет оснований. Все-таки, русские во Франции, США или Израиле это диаспоральные (зарубежные, в полном смысле этого слова) сообщества, которые во многом живут по сложившимся на территории их проживания стандартам.

К великому сожалению, этот диаспориальный подход, фактически отторгающий от исторического пространства Русского Мира значительные его регионы и массу людей, культивируется и тиражируется организациями, напрямую или опосредованно связанными с государственными органами Российской Федерации — Международным советом российских соотечественников, Всемирным координационным советом российских соотечественников, проживающих за рубежом, фондом «Русский мир», СМИ. Например, на радиостанции «Звезда» существует программа «Русский мир», которая рассказывает о свершениях русских соотечественников в локальных точках не только США, Франции, Польши, Германии, Китая, но и на Украине (?), выводя тем самым нынешнюю Украину из пространства Русского Мира, рассматривая ее в одной категории с действительно иноцивилизационными землями.

Поэтому, есть все основания говорить о Русской Земле, Русском Мире и Русском Зарубежье. Это три уровня существования российской цивилизации в современном геополитическом пространстве.

Так вот, люди, живущие за политическими пределами современной Российской Федерации, но на территории бывшего СССР, должны помнить, что они живут в Русском Мире — в пространстве российской цивилизации, которая строилась их предками. А чтобы они об этом не забывали, им об этом нужно постоянно напоминать. В этом и состоит основная функция общественных и государственных институтов, соответствующего профиля — фондов, организаций российских соотечественников, Департамента по делам соотечественников МИД РФ…

«Русскоязычный мир» часто откровенно враждебен Русскому Миру? — Вопрос, который иногда возникает при оценке социально-политических процессов в сопредельных Российской Федерации государствах. Прежде всего, хотел бы отметить, что, не имея ничего принципиально против термина «русскоязычный», я все-таки склонен использовать, применительно к носителям ценностей Русского Мира, другой термин — «русскокультурный». Во-первых, язык, при всей его значимости, это все-таки часть и производное культуры. Во-вторых, можно пользоваться языком, но не владеть культурой или, более того, быть враждебным культуре своего же языка. Это мы можем наблюдать сплошь и рядом. В-третьих, отдельные русскоязычные сообщества (в виде организаций, групп и т. п. социальных фрагментов) могут быть, действительно, враждебны Русскому Миру, русской культуре (органичной частью которой является русская история) и Российской цивилизации. В-четвертых, исходя из отмеченного, «Русскоязычного мира» фактически не может существовать.

Вообще сведение проблемы Русского Мира к русскоязычию во многом является следствием так называемого операционистского метода анализа и оценки ситуации. Этот метод активно используется в американской социальной науке (социология, политология, культурология), а его методологической базой является американская философия прагматизма (Ч. Пирс, Дж. Дьюи, У. Джемс). Одной из специфических черт этой философии является определение истины, которое метафорически выразил У. Джемс: «Истина — это кредитный билет, который имеет силу только в определенных условиях». Еще более определенно высказался Дж. Дьюи: истина — это то, что служит нашему классу / нашим интересам. Другими словами, истина — это полезность, работоспособность идеи. Но, подчеркну, с позиций тех, кто эти идеи формирует и формулирует.

Операционизм темы, в данном случае, заключается в том, что используются удобные (для акторов процесса) конструкции, когда не надо (или даже нельзя) вникать в содержание. — Делать ставку на язык общения, упуская мировоззренческие позиции, весь культурный комплекс. Допустим, «русскоязычный мир» строится на примере организации Франкофонии, куда входят, наряду с реально франкоговорящими странами, Албания, Румыния, Македония, Болгария, Молдавия. На правах ассоциативного члена Армения, а Украина, Латвия, Литва и Эстония являются наблюдателями. Применительно к Русскому Миру такая «русскоязычная модель» приводит к элементарному межкультурному общению. Что само по себе и неплохо, но уводит нас от главного — собирания осколков поликультурного, полиэтнического и поликонфессионального Русского Мира в рамках общего социокультурного и цивилизационного пространства с перспективой восстановления и дальнейшего развития цивилизационной супернации, русской или российской, если угодно.

Не хотел бы быть понятым таким образом, что я умаляю значение русского языка. Я просто хочу сказать, что его функционирование и распространение мы можем обеспечить через утверждение русской культуры и восстановление, а, может быть и воссоздание Русского Мира.

Что касается восстановления территориальной целостности разорванной на части страны, воссоздания разрушаемого российского социокультурного пространства, то в этом случае речь должна идти о втором уровне базирования России в современном геополитическом пространстве — территории бывшего Советского Союза. Первый уровень базирования это собственно территория нынешней Российской Федерации. Только должным образом организованное обустройство Русского Мира на двух своих базовых уровнях может обеспечить выполнение потребной современному человечеству геополитической миссии России — имперскому ограничению империалистических посягательств на мировое господство, исходящих, главным образом, от США². Эти два уровня должны обеспечить переход на третий, функциональный, геополитический уровень позиционирования России в мировом устройстве XXI века.

Формирование третьего функционального уровня геополитического расположения России связано с определением сферы жизненных (или национальных) интересов, что является характерным для любого ведущего геополитического игрока. Известно, что функциональный уровень геополитического позиционирования занимает важнейшее место в современной внешней политике Соединенных Штатов Америки. В качестве сфер национальных интересов правительство США объявило многие регионы Ближнего Востока, Латинской Америки, Южной Азии, Европы и др.

Первый базовый уровень расположения Русского Мира является его природным свойством, второй базовый уровень — есть его исторический атрибут, третий функциональный уровень — определяется геостратегическими требованиями.

Обозначив третий, функциональный, уровень геополитического базирования России как сферу жизненных интересов, хотел бы уточнить, что в данном случае речь идет не столько о национальных интересах, в их политическом выражении, сколько о цивилизационных интересах — геополитических интересах российской цивилизации. Естественно, что реальным проводником в современной ситуации геополитических интересов Русского Мира могут выступать государственные институты Российской Федерации. В этом контексте, говоря о геополитической стратегии России в современном мире, мы можем говорить о государственных интересах Российской Федерации, которые распространяются на территории, прилегающие к границам бывшего Советского Союза, т. е. к окраинам российского социокультурного пространства.

Географически государственные интересы Российской Федерации, аналогичные в настоящий момент цивилизационным интересам Русского Мира, на западе распространяются на территории, занимаемые такими государствами как Финляндия, Польша, Германия (восточная ее часть или Пруссия), Словакия и Чехия, Венгрия, Румыния. На юге — Болгария, Греция, Турция, Сирия, Ливан, Израиль и Палестина, Ирак, Иран (северная часть), Афганистан (северная часть), Монголия. На востоке — Япония, штат Аляска Соединенных Штатов Америки, Канада. Все эти территории так или иначе связаны с историей Русского Мира и имеют, различной степени, связи с российскими социокультурными традициями.

Нынешние территории некоторых из этих государств в определенные исторические интервалы включались в состав российского государства (полностью или частично). Это Финляндия, Польша, Румыния, Турция, США. Ряд государств входили в международные организации, контролируемые Советским Союзом/Россией или были зависимы от России в иных формах — Польша, Восточная Германия, Чехия и Словакия, Венгрия, Румыния, Болгария, Иран, Афганистан, Монголия. Однако геополитическая стратегия России и позиционирование ею своих цивилизационных интересов в примыкающих географических пространствах обосновывается не только и даже не столько историческим прошлым, сколько жизненной необходимостью обеспечить условия своего социокультурного развития, сохранить и реализовать очаги будущего человеческой культуры, расположенные в пределах ее цивилизационного пространства.

Наиболее важным участком цивилизационных интересов России является юго-западное геостратегическое направление. Это обосновывается тем, что на западе сейчас работает проект под названием «Европейский Союз», имеющий высокий технологический (в смысле, цивилизационный) уровень, хотя и с весьма проблематичным культурным (т. е. содержательным) потенциалом. Прибалтика еще не готова к возвращению в российское социокультурное пространство, Польша пока окончательно не разочаровалась в Евро-Атлантическом доме, устройство которого контролируется США. Да и к тому же, Польша, всегда переполненная непомерными амбициями, стремится позиционировать себя в качестве регионального лидера, представляясь порученцем Соединенных Штатов в Европе. Еще не пришло время, когда поляки наконец-то полностью почувствуют разницу между «прелестями» Евро-Атлантической цивилизации и своими возможностями ими пользоваться.

При этом, необходимо отметить, что когда мы говорим «Польша» или «Прибалтика» в контексте геополитического дискурса, мы должны иметь в виду политические элиты государственных образований и их ориентации, а не общество страны или общественные умонастроения. Поэтому речь идет не о поляках или литовцах, латышах и эстонцах, а о современных государствах, возникших на территориях их проживания.

К тому же, Европейский Союз, в силу отмеченной цивилизованности, может строить с Россией нормальные взаимовыгодные добрососедские отношения. Особенно, если в нем будет возрастать политическое влияние германского и французского факторов, которые при их естественной реализации будут объективно оппозиционировать американскому кураторству, зачастую осуществляемую посредством Великобритании. Такое развитие событий, которое по существу является желательным не только для России, Германии и Франции, но и для Италии, Испании и даже Великобритании, государства, расположенные на западной территории цивилизационных интересов Русского Мира (Польша, Чехия, Словакия, Венгрия), обретут свой природный статус транзитного пространства. Пространства контактов, сотрудничества и соперничества российской и европейской цивилизаций. То, что сейчас там доминируют даже не европейские, а американские геополитические интересы и подавлены российские, является совершенно ненормальным. И как всякое ненормальное явление оно должно быть исправлено и излечено.

Что касается восточного и южного направлений цивилизационных интересов России, то они имеют свои четкие и на сегодняшний день естественные пределы в виде США, Канады, Японии, Китая, Индии и Ирана. В отношении США-Канады и Японии позиция России должна осуществляться достижением паритета геополитических интересов в режиме непосредственного контакта, в силу отсутствия естественных транзитных территорий. Единственным спорным участком здесь может стать только территория Аляски, на которой присутствие России будет обозначаться социально-экономически. В отличие от США и Японии, Китай и Индия являются стратегическими партнерами России в силу того, что их геополитические интересы не противоречат российским и наоборот. Социогенетические и социокультурные установки индийской и китайской цивилизаций ориентируют данные государства на эндо-политику, направленную не на мир внешней культуры, а на мир эндогенной культуры. Если для Евро-Атлантической и российской цивилизаций свойственно определять и строить свое общество в мире, то для индийской и китайской — внешний мир строится и определяется в своем обществе. Поэтому для России во взаимоотношениях с Индией и Китаем особых геополитических проблем, по определению, возникать не должно. Важно только учитывать специфические культурно-цивилизационные ценности и принципы того и другого государства.

С учетом таких особенностей Россия может без особых проблем вернуться в Монголию, которая не только относится к зоне цивилизационных российских интересов, но и имеет прямое отношение ко второму базовому уровню геополитического расположения России, с его историческими признаками. Истоки формирования Великой Монгольской Империи Чингисхана лежали как на территории современной Северной Монголии, так и российской Бурятии.

Особое место в этом направлении также занимает Афганистан, т. к. это территория, социальная конфликтогенность которой может быть нейтрализована только совместными усилиями основных геополитических игроков — России, Европейского Союза и США. Наиболее оптимальным способом разрешения афганской проблемы видится разделение ответственности между Россией (Северный Афганистан) и Евро-Атлантическим сообществом (Южный Афганистан). Понятно, что для достижения этого Россия, прежде всего, должна вернуться в полном объеме на свои исторические территории в Казахстане и Средней Азии.

Вот теперь, и в заключение статьи, вернемся к основному и главному направлению реализации цивилизационных интересов России — юго-восточному, которое включает в себя Турцию, Ирак, Сирию, Ливан, Иорданию, Палестину и Израиль. Наиболее проблемным участком этого направления, безусловно, является Турция. И не только потому, что она непосредственно граничит с Россией, даже — не столько потому.

Во-первых, Турция удерживает до сегодняшнего дня культурно-исторически значимые для Русского Мира территории. Это область Константинополя (Царьграда), которая в определенной степени имеет сакральный смысл для России, для Православия. Являясь формальным, если не декларативным центром Православного Христианства Константинопольская духовная ойкумена, лишенная административно-территориальных признаков и политико-управленческих средств, не в состоянии решать конкретные интеграционные задачи в рамках православной конфессии. К месту будет сказано, что возможность исторического примирения западного и восточного Христианства возрастет на несколько порядков, если Вселенское Православие организационно консолидируется. В таком случае консолидированное Православие и централизованное Католичество намного оперативнее смогут осуществлять сотрудничество и вырабатывать общие институциональные стандарты. Сейчас, когда внутри Православия отсутствует организационное единство и, более того, множатся попытки раскола действующих Церквей никакой вопрос христианского объединения не может быть эффективно решен. Что касается раскола Православия, то он как раз наиболее агрессивно инициируется в юго-западной части Русского Мира — на Украине. Вначале автономизация украинских епархий Русской Православной Церкви, затем попытки создания поместной украинской церкви идут вопреки не только консолидации Православия, но и сотрудничеству восточного и западного Христианства. В этом случае происходят вообще антирелигиозные события, когда во главу угла формирования украинской поместной церкви кладутся совершенно не духовно-религиозные идеи, а этно-политические установки украинства. В результате, получается совсем не христианская, а этническая церковь. Это все усугубляется еще и тем, что украинские этномаргиналы, активно задействованные в церковном расколе Русской Православной церкви, на самом деле даже не хизуются своей нацией, а шизуются национальной принадлежностью. Потому восстановление и воссоздание религиозно-церковного центра Православия в Константинопольской (Царьградской) области в состоянии воспрепятствовать политическим по сути тенденциям конфессионального разобщения.

Из этого вовсе не следует, что образование Константинопольской Православной области неизбежно должно повлечь нарушение территориальной целостности современной Турции. Такая область может быть образована по аналогу с Папской областью — Ватиканом — в Италии. Важно только, чтобы эта Православная область имела полную административно-территориальную самостоятельность и, конечно же, не контролировалась турецким государством.

Во-вторых, что касается Турции. Это государство аннексирует значительную часть территории одного из важнейших компонентов российского культурно-цивилизационного пространства — Армении. Достаточно сказать, что один из важнейших символов Армении — гора Арарат — находится за турецкой границей. Безусловно, что Россия, заботясь о восстановлении своего территориального единства должна поставить вопрос перед международным сообществом о цивилизованном воссоединении северной и южной Армении. В процессе достижения этой цели Россия могла бы более активно работать с курдским национальном движением и поддерживать справедливые требования курдов по созданию своего государства, которое станет надежным российским союзником в этом важном геополитическом регионе. Курдскому государству вряд ли необходимо претендовать на территории в Иране и Сирии, а вот исторические очаги на севере Ирака (который по причине американского вторжения уже потерял все признаки самодостаточного государства) и на востоке полуострова Малая Азия имеют все признаки лечь в основу курдского государства. Одним из механизмов образования такого государства может стать режим протекционизма над Курдистаном со стороны Турции и России, что позволит нейтрализовать наиболее острые конфликтные ситуации. Протекторат в данной ситуации не означает кондоминиум, а призван, прежде всего, распределить геополитические интересы России и интересы Турции как регионального лидера.

II. БОРЬБА ЗА ВИЗАНТИЙСКОЕ НАСЛЕДСТВО. ИСТОРИЧЕСКАЯ МИССИЯ РОССИИ В СЕВЕРНОМ ПРИЧЕРНОМОРЬЕ И НА БАЛКАНАХ

Известное историческое предание о выборе веры для Руси в конце X века рассказывает о том, что Великий князь Владимир встречался с представителями Иудаизма из Хазарии, Ислама из Волжской Булгарии, Западного Христианства из Священной Римской Империи и Восточного Христианства из Ромейской (Византийской) Империи. В исторической науке, не говоря уже об общественном мнении, этот выбор традиционно трактуется как религиозный. Спорить с этим нет оснований. Однако, по сути, речь идет не только о религиозном выборе Великого князя Владимира, но, прежде всего, цивилизационном. Очевидно, что более тысячи лет назад религия выполняла важнейшую социокультурную функцию в цивилизационном строительстве. Более того, после утверждения Единобожия в различных формах религии в развитых обществах первого тысячелетия нашей эры, цивилизационные системы стали определяться по религиозным признакам — христианская, мусульманская, иудейская. Потому, говоря и оценивая выбор новой религиозной формы, сделанный Русью в конце X века, мы должны видеть в нем и религиозное, и культурное, и цивилизационное выражение. При этом, исходя из того, что религия является компонентом (важным, а, зачастую, определяющим) культуры, а цивилизация есть оформление социокультурного пространства, и в данном случае имеются все основания говорить именно о цивилизационном выборе Руси, сделанным ею через религиозную форму.

Отмечая существенно значимую функцию Православного Христианства в формировании российской социокультурной платформы и применения к ней цивилизационной модели, следует подчеркнуть, что в процессе исторического соприкосновения (контактов, взаимодействия, конфликтов, войн) России и Европы религиозные отношения имели достаточно выраженный политический и геополитический контекст. По сути дела, любая антироссийская позиция, занимаемая Европой в целом, отдельными государствами, в том числе из Восточной Европы, всегда является и антиправославной. Даже тогда, когда антироссийскую позицию занимают православные страны. А любая проевропейская позиция, прежде всего государств-сателлитов из Восточной Европы (Болгарии, Румынии, Венгрии, Польши, Чехии, Словакии), становится антироссийской. Следовательно, любая проевропейская позиция (культурно-цивилизационная) выливается в конечном итоге в антиправославную. Что, собственно говоря, со всей очевидностью можно наблюдать в нынешнее время.

Не исключено, что одним из мотиваторов враждебного отношения Европы к России стал факт религиозного раскола в Христианстве, на который пошла Западная Европа с середины VI века. В 1054 г. этот раскол приобрел свое законченное выражение. Однако, этот факт не следует трактовать как разделение Христианства на Восточное (Православие) и Западное (Католичество), ибо Православие существовало со времени возникновения Христианской Церкви. Потому это событие в истории Христианства нужно рассматривать именно как отхождение / отклонение Католицизма от исторического Христианского Древа. Такое понимание издавна присутствует в Православном вероучении и здесь мы лишь это констатируем. Но из этого следует также и то, что Русь / Россия принимая Православное Христианство из Византии, брало на вооружение и Византийскую цивилизационную модель, которую в Западной Европе с середины XI века стали рассматривать сквозь призму цивилизационной конкуренции, как альтернативу своему цивилизационному выбору, с установками на ее разрушение (Крестовые походы, например).

Свой цивилизационный выбор Русь подтвердила в начале XVI века, когда окончательно освободившись от золотоордынской зависимости и после падения Ромейской (Византийской) Империи в середине XV столетия, приняла на себя функции не только пользователя византийской цивилизационной модели, но и само бремя наследника Византийской цивилизации. В начале 1524 г. старец псковского Елеазарова монастыря Филофей в послании, адресованном Великому князю Московскому Василию III Ивановичу, наполнил смыслом давно существовавшее представление о царской статусности княжеской власти на Руси, сформулировав идею Третьего Рима. Следует отметить, что еще отца Василия III Ивана III (при котором и произошло освобождение от политической зависимости от Золотой Орды в 1480 г.) полагали приемником римских и византийских императоров, а он сам притязал на царский титул. Сам Филофей сравнивает Великого князя Василия III с Римским императором Константином Великим, перенесшим в 330 г. столицу Римской Империи на место древнего греческого полиса Византия и названную Новым Римом (неофициально — Константинополем), признанного в Русской Православной Церкви Святым Равноапостольным императором.

Сама концепция Третьего Рима как нового государственного (сейчас бы сказали — геополитического) статуса Руси была сформулирована Филофеем фактически в четырех предложениях, но по смысловой наполненности, исторической значимости и политической емкости она превосходит многие тома: «Да вѣ́си, хртолю́бче и бг҃олю́бче, ѧ҆́ко всѧ̀ хртїа́нскаѧ цртва приидо́ша вконе́цъ и҆ снидо́шасѧ во є҆ди́но цртво на́шегѡ гдрѧ, по проро́ческимъ кни́гамъ, то̀ є҆́сть роме́йское цртво. два̀ ѹ҆́бо ри́ма падо́ша, а҆ тре́тїй стои́тъ, а҆ четве́ртом не бы́ти. <…> Да вѣ́сть твоѧ̀ держа́ва, блг҃очести́вый цр҃ю̀, ѧ҆́ко всѧ̀ цртва правосла́вныѧ хртїа́ньскїѧ вѣ́ры снидо́шасѧ въ твоѐ є҆ди́но цртво: є҆ди́нъ ты во все́й поднебе́сной хртїа́нѡмъ цр҃ь <…> ѧ҆́коже вы́ше писа́хъ ти и҆ ны́нѣ глаго́лю: блюдѝ и҆ вне́мли, благочести́вый цр҃ю̀, ѧ҆́ко всѧ̀ хртїа́нская цр҃ьства снидо́шасѧ въ твоѐ є҆ди́но, ѧ҆́ко два̀ ри́ма падо́ша, а҆ тре́тей стои́тъ, а҆ четве́ртом не бы́ти. Оу҆жѐ твоѐ хртїа́ньское цртво и҆нѣ́мъ не оста́нетсѧ, по вели́ком богосло́в»³.

Особо стоит отметить, что Филофей не был автором самого термина и определения Третьего Рима, он лишь обосновал применение этого понятия к Руси / России. Но именно применительно к России эта концепция смогла наиболее полно раскрыться.

Концепция Третьего Рима, как религиозно-историософская и политическая идея, возникает в период упадка Ромейской (Византийской) Империи, которая претендовала на культурно-историческое и политическое наследие Римской Империи. Ромейская Империя рассматривала себя как естественное продолжение Римской Империи в новых исторических условиях со сменой религиозной доминанты от древнеримской религии язычества на Христианство. Однако, с учетом того, что государственно-политический центр Империи сместился на восток — из Рима в Константинополь, — то современники угасания Ромейской Империи стали рассматривать Константинополь как Второй Рим и искать ему дальнейшее историческое продолжение. Ведь Первый Рим в эпоху Средневековья потерял не то, что имперский, но и столичный статус, даже несмотря на пребывание в нем римских первосвященников (да и то не всегда, если вспомнить «авиньонское пленение пап» в 1309–1378 гг.). К тому же, в Западной Европе возник свой проект наследования Римской Империи — Священная Римская империя, образованная в 962 г. (с 1512 года — Священная Римская империя германской (тевтонской) нации). И хотя Рим был в одном историческом эпизоде столицей этой Империи, но, в большей степени, формально. А реальными столицами являлись, исторически последовательно, Аахен, Франкфурт, Прага и Вена. Следует также уточнить, что Священная Римская Империя, созданная королем Германии Оттоном I Великим (которого еще называют восточно-франкским королем) рассматривалась как прямое продолжение не только античной Римской Империи, но и франкского государства Карла Великого — Империи Запада (800–814 гг.).

Собственно говоря, не то что концепции Второго Рима в природе не существовало, но и сами Империи, продолжательницы Римской, — Восточная (Ромейская / Византийская) и Западная (Франко-Германская / Тевтонская) — рассматривали себя скорее как собственно Римские в новых исторических условиях и каждая стремилась поглотить другую. В религиозной сфере это проявлялось противоборством Католичества с Православным Христианством, а в политической — завоеваниями Запада Константином Великим в первой половине IV века и Юстинианом I в первой половине VI века и завоеванием Востока крестоносцами во время Крестовых походов XI–XIII вв. Если и применимо какое уточняющее обозначение к продолжателям Римской традиции, то это эпитет «Новый», как иногда обозначался Константинополь — Новый Рим. Характерно, что само понятие Второго Рима возникло в русской историософской и религиозной традиции в период обоснования концепции Москва — Третий Рим.

Таким образом, оба эти проекта — Западный (Римский) и Восточный (Римский) были конкурентами в плане внедрения собственных способов и методов цивилизационно-государственного устройства постантичной Европы. Характерно, что такая конкуренция продолжалась не только в эпоху Средневековья, но и Нового и Новейшего времени, продолжается и сейчас. Правда, в ином цивилизационном облике. Однако об этом несколько позже.

В основе идеи Третьего Рима лежит концепция «переноса империи» (translatio imperii), которая использовалась в Ромейской / Византийской Империи для легитимации притязаний на преемственность по отношению к Римской Империи. Хотя сама концепции, строящаяся на идеи перехода метафизического мирового царства из страны в страну, родилась гораздо раньше. — В Библии (Ветхий Завет) в Книге пророка Даниила повествуется о «четырех царствах», последовательно сменяющих друг друга в мировой истории, в «Энеиде» Вергилия содержится сюжет о переносе Троянского царства в Италию (Рим — новая Троя). (Любопытно заметить, что если исходить из того, что Рим — Вторая Троя, тогда Москва должна быть обозначена как Четвертая Троя, или Пятая, в случае включения в этот перечень Афин, перед Римом!).

Впервые, в русле Рим-Константинополь, наследниками Рима себя провозгласили в XIV веке сербский царь Стефан Урош IV Душан и болгарский царь Иван-Александр (Иоанн-Александр), имевшие родственные связи с византийской династией. В болгарской письменности того времени даже встречается идея, что новым Константинополем является Тырново, тогдашняя столица болгарского государства. Однако, ни в Сербии, ни в Болгарии не сложилось целостной концепции Третьего Рима и это были, скорее, попытки обосновать свои претензии на византийский престол.

По сути дела, авторство и концепции, и теории Третьего Рима принадлежит России. Возникновение теории Третьего Рима связано с тем, что Россия (Московская Русь) конца XV — начала XVI вв. взяла на себя миссию создателя проекта цивилизационного устройства. Тем самым Россия не только выступила в качестве наследника проекта, разрабатываемого и утверждаемого в Ромейской/Византийской Империи, но и приняв на себя роль конкурента Запада (в тот период Священной Римской империи германской нации, а в последующее время иных государственных европейских образований — Швеции, Франции, Австро-Венгрии, Пруссии) в цивилизационном обустройстве. Этот признак мне хотелось бы особо отметить, т. к. им определяется не только последующее, начиная с XVI века, развитие Российской Державы, но и будущее современного Русского Мира, выражающего особенности Российской цивилизации, отличной от Европейской.

Уже в Новое и Новейшее время обнаруживались попытки политического использования идеи Третьего Рима. Все они возникали в Италии — в XIX веке Джузеппе Мадзини пропагандировал идею республиканского Третьего Рима во время объединения Италии. Он считал, что Первый Рим был Имперским, Второй Рим — Папский католический, а сменить их должен Третий Народный Рим. Бенито Муссолини в середине XX столетия ограничивался лишь выражением «Третий Рим» как наследник Имперских традиций в фашистской Италии. В связи с этим, необходимо отметить, что идея Третьего Рима для России имела культурно-цивилизационный смысл, а для Италии сугубо политическую окраску, вытекающую из территориальных признаков. И в этом состоит принципиальное отличие.

Теория Третьего Рима с самого начала своего возникновения в России носила характер миссианства и не была новой формой мессианизма. Эта особенность является очень важной, так как понятия миссианства и мессианизма принципиально отличаются, хотя разница в терминах определяется всего лишь одной буквой. Этимологические различия слов миссия и мессия влекут за собой существенные понятийные отличия. Миссия происходит от латинского Miss, mitto — посылать. А месси́я от иврита r1, Маши́ах — помазанник. На древнегреческом языке помазанник — Χριστός, Христо́с.

Помазание оливковым маслом (елеем) было частью церемонии, проводившейся в древности при возведении монархов на престол и посвящении священников в сан. В Иудаизме слово «машиах» иносказательно означает «царь». Иудеи верят, что идеальный царь, потомок царя Давида, будет послан Богом, чтобы осуществить «избавление» (духовное и/или физическое) народа Израиля и спасение человечества. В христианской традиции используется также термин «Спаситель». В определенных направлениях ислама мессией именуется пир — глава общины, духовный учитель у суфиев и некоторых других конфессиональных групп.

Потому, с точки зрения христианско-православных ценностей и принципов, мессианство является качеством Бога в лице Иисуса Христоса и люди, равно как и социальные институты (будь то государство) не вправе наделять себя такими божественными полномочиями. Они могут выступать как посланники Бога в богоугодных делах. Исходя из этого, а также основываясь на сути внешнеполитических действий России как имперского образования (выраженной на приведенных выше примерах), нам следует говорить о русском / российском миссианизме, но не о мессианстве. Мессианство (богоизбранная нация, нация-мессия) характерны для иудео-еврейской культурно-цивилизационной традиции. Но это уже другая тема разговора и исследования.

Отмеченные свойства миссианизма России, связанные с идеей Третьего Рима, находили свое проявление в освободительной миссии России во внешней политики. Например, в русско-турецкой войне, пожалуй, самой длительной в истории человечества. Очень важно и показательно, что сама эта освободительная миссия служит примером того, что не только внешняя, но и внутренняя политика России является имперской и охранительной, но не империалистической. Это утверждение исходит из отличий между понятиями «имперская политика» и «империалистическая политика», необходимости разводить в определениях эти понятия. (Развернутые определения этих понятий были даны в предыдущей главе).

Данные определения позволяют отметить, что термины «имперскость» и «имперская политика», с одной стороны, и, с другой стороны, «империализм» и «империалистическая политика» имеют терминологический консонанс, этимологические различия и понятийно-смысловые отличия. Иными словами, как термины они схожи, что приводит к их восприятию как синонимов. Собственно говоря, именно так не только в научной, но и публичной литературе используются эти термины. Однако при этом совершенно упускается тот факт, что понятие империализма рождается по сути дела в конце XIX — начале XX веков (одним из главных разработчиков которого был В. Ленин) в связи с возникновением в это же время реальных социально-политических и геополитических процессов, которые это понятие призвано было выражать. А империя и имперскость, имперская политика существовали задолго до этого времени и в качестве понятия империя использовалась в полной мере в Древнем Риме. Таким образом, мы фиксируем и исторические, и смысловые отличия имперскости и империализма, позволяющие однозначно разводить и сами понятия.

При этом в каждом конкретном историческом случае империя и имперская политика имели совершенно специфические условия воплощения. Например, политика Римской Империи принципиально отличалась от политики не только цивилизационно и по времени удаленной Империи Тан в Древнем Китае, но и более поздних, но цивилизационно родственных Византийской Империи и Священной Римской Империи германской нации.

В то же время, в имперской политике могут обнаруживать себя и империалистические методы, что находило применение и в древности, и в эпоху Средневековья, и в Новое время, и может еще более явственно наблюдаться в современное время — в период возникновения и существования империализма. Но, империализм и империалистическая политика не отменяют и не приходят на смену имперскости и имперской политики, а лишь встраиваются (безусловно, агрессивно) в геополитические и социокультурные процессы.

Эти аргументы дают основания утверждать, что Российская Империя, ее имперская политика имели свои собственные выражения. Но это была именно имперская, а не империалистическая политика. Точно также, как и политика политического приемника Российской Империи — СССР, была имперской, но не империалистической. Хотя, конечно же, империалистические методы в имперской политике могут иметь место. Что касается Советского Союза, то такие проявления мы, безусловно, обнаруживаем. Однако, принципиально заметить, что СССР, как коммунистический проект, имел в основании своем не российские, а европейские мотивы, трансформированные основоположниками коммунистической идеологии К. Марксом и Ф. Энгельсом.

Следовательно, когда мы говорим об имперской политике, мы ни в коем случае не предполагаем гегемонизм и господство, все то, что связано с империализмом.

Имперская политика, также, как и империалистическая, в своем внешнем выражении становится фактором геополитики. При всей технологической родственности имперской и империалистической геополитики, они имеют принципиальные различия. И эти различия во многом связаны с особенностями цивилизационных типов государств, которые выступают в качестве субъектов или акторов геополитики.

По определению, которому я склонен следовать, политика если и является концентрированным выражением, то разнообразных социальных интересов, включая экономические, культурные, цивилизационные, религиозные, групповые, личностные. И не факт, что экономические интересы всегда играют в политике определяющую роль. В этом случае, геополитика является выражением цивилизационных интересов (интересов государств, являющихся цивилизационными лидерами) во внешнем географическом пространстве.

Цивилизация, как определенное разнообразными культурными моделями, имеющими общий синергетический алгоритм, устройство географического пространства, создается и строится благодаря технологии, обеспечиваемой сформировавшемся в обществе образом (идеей) миропостроения. Для цивилизации большое значение имеет идейно-смысловая конструкция, которая объясняет ее сущность, происхождение, существование в настоящее время и в перспективе. Подобно рода идейно-смысловые конструкции включают в себя идеологические концепты, исторический образ (картину), социокультурные установки и стандарты, мифологемы. Очень важно, чтобы сформированный из отмеченных элементов идейно-смысловой конструкт цивилизации имел, в достаточной степени, рационально-логическое обоснование, авторитетное для внутреннего сообщества и внешнего окружения. Чтобы этот конструкт был понятным не только для узкой группы его адептов и фанатов, но и для широкого общества, распространяющегося в международном пространстве.

Идейно-смысловая конструкция / конструкт (ИСК) цивилизации — это ее иск будущему, это поиск и на основе его выстраивание своей модели в будущем. Такие иски способны принимать только общества, которые имеют необходимые внутренние, системные способности и возможности создавать свои собственные цивилизационные проекты и вписывать в геополитическое пространство. В таких конструкциях находится место и для мифов, и для мифологем. Однако цивилизационные иски не сводятся ни к мифам, ни к мифологемам. В этом принципиальное отличие цивилизационных проектов от этнополитических сюжетов, которые лишь с помощью мифов пытаются вдохнуть идеи в существование национального государства. Зачастую, даже мифологемы остаются недоступными для таких сюжетов.

Как раз одной из первых идейно-смысловых конструкций цивилизации для России стала концепция Третьего Рима. Причем, как отмечалось, что идея Третьего Рима не сразу пришла в Москву, а совершила некое «путешествие» по Славянскому Миру. Это «путешествие» в Сербии и Болгарии идеи Третьего Рима мы можем рассматривать и как идеологическое обоснование попыток этих государств взять на себя функции освободителей Византийского социокультурного пространства и цивилизационной территории от инокультурной агрессии Оттоманской Порты. Как известно, им это сделать не удалось. Зато Россия смогла выиграть борьбу за Византийское наследие и, при этом, даровать освобождение и Сербии, и Болгарии, и Греции (являвшейся социокультурным ядром Византийской цивилизации), и многим другим государствам.

Анализ русско-турецких войн или войны, если речь идет именно о борьбе за Византийское наследство, показывает и подтверждает сделанные выше заключения и определения. Характер этих войн, происходивших на протяжении 310 лет — с 1568 по 1878 гг. — наглядно можно продемонстрировать в виде таблицы.

Русско-турецкие войны

Годы

Название

Итог для России

Статус войны

1

1568–1570

Русско-турецкая война

Победа

За свою территорию

2

1676–1681

Русско-турецкая война

Неопределенный

За свою территорию

3

1686–1700

Азовская война

Победа

За свою территорию

4

1710–1711(13)

Прутский поход

Поражение

За свою территорию

5

1735–1739

Русско-турецкая война

Неопределенный

За свою территорию

6

1768–1774

Русско-турецкая война

Победа

За свою территорию

7

1787–1792

Русско-турецкая война

Победа

За свою территорию

8

1806–1812

Русско-турецкая война

Победа

За освобождение порабощенных народов

9

1821–1832

Греческая революция

Победа

За освобождение порабощенных народов

10

1828–1829

Русско-турецкая война

Победа

За освобождение порабощенных народов

11

1877–1878

Русско-турецкая война

Победа

За освобождение порабощенных народов

Из одиннадцати войн лишь одна не была чисто русско-турецкой — Греческая революция. Однако она включена в общий список вполне обоснованно, т. к. помощь России в ее успешном исходе была определяющей. — Освободительный отряд Александра Ипсиланти, начавший восстание на территории Молдавии 6 марта 1821 г., формировался на российской территории из числа, главным образом, российских офицеров греческого происхождения. Сам Александр Константинович Ипсиланти (в Греции — князь Александр Ипсилантис-младший) с 1817 г. служил в звании генерал-майора в русской армии. Первым правителем независимой Греции (1827–1831 гг.) был граф Иоанн Каподистрия, занимавший ряд высших российских государственных должностей, а с 1816 по 1822 гг. являвшимся министром иностранных дел (управляющим Министерством иностранных дел в звании статс-секретаря) Российской Империи. Из общей численности войск коалиции, поддерживающей Греческую революцию, включая греческих повстанцев, в 1 318 000 солдат, Россия мобилизовала один миллион 200 тыс., Британская Империя — 8 тысяч, Франция — 10 тыс., греческих ополченцев было 100 тыс. Да и сама победа Греческой революции стала возможной благодаря победе Российской Империи в русско-турецкой войне 1828–1829 гг.

Из 11 русско-турецких войн 7 Россия вела за сохранение и возвращение своих исторических территорий, 4 войны были за освобождение порабощенных народов. Таким образом, Российская Империя в этом противоборстве не вела ни одной захватнической войны. Общий итог этих войн — 8:1 в пользу Российской Империи (при двух войнах с неопределенным итогом). Характерно, что к концу XVIII в. Россия завершила войны с Турцией за возвращение своих исторических территорий, в течение всего XIX века вела с Турцией войны за освобождение порабощенных балканских народов — молдаван, валахов (ставших сейчас румынами), греков, болгар, македонцев, сербов.

Показательной в плане освободительной и сдерживающей миссии России в Причерноморье и на Балканах является русско-турецкая война 1806–1812 гг.

В течение XVIII века, ведя войны с Турцией за возвращение своих исторических территорий, Россия добилась от Османской Империи признания автономного статуса Молдавии и Валахии. Более того, Российская Империя выступала в качестве гаранта неприкосновенности автономной власти этих княжеств.

В августе 1803 года Турция в одностороннем порядке отправила в отставку правителя Молдавии Александра Музури и Валахии Константина Ипсиланти, что противоречило русско-турецким договорам, подписанным в конце XVIII столетия, по которым назначение и смещение правителей Молдавии и Валахии должны происходить с согласия России. В ответ на нарушение договоров со стороны Турции и, главным образом, с целью защиты Молдавии и Валахии в 1806 г. в княжества были введены русские войска генерала И. И. Михельсона, что не противоречило статье 16 Кючук-Кайнарджинского мира 1774 г. Турция вдальнейшем повела себя достаточно агрессивно по отношению к местному мироному населенипю. В ноябре 1806 г. турецкий военачальник Мустафа-паша выслал отряд войск к Бухаресту, заняв который, турки устроили насилие над его жителями. Валахов и непосредственно жителей Бухареста спасли русские войска, когда 13 декабря турки были вытеснены отрядом генерала Милорадовича и покинули Бухарест.

Продолжавшиеся в течение шести лет военные действия России против Османской Империи в конечном итоге закончились очередной победой русского оружия, которая создала основания для сохранения форм внутренней самостоятельности княжеств Молдавии и Валахии, а впоследствии и обретения ими полной независимости. Примечательно, что для Валашского княжества протекторат России 1829–1856 гг. стал фазой для утверждения государственной независимости. В то время как вассальная зависимость от Османской Империи привела к утрате даже внутренней самостоятельности.

Примечательно, что четыре последние русско-турецкие войны были со стороны России освободительными для порабощенных народов Балкан, а не за свои исторические территории.

Что касается войн с Оттоманской Портой и за свою историческую территорию, и за Византийское наследство (Византийское культурно-цивилизационное пространство), то здесь, прежде всего, следует рассматривать борьбу России за возвращение Тавриды (Крыма). Пожалуй, единственной точкой зрения, оппонирующей цивилизационной миссии России в Крыму, является позиция об исторической укорененности крымских татар в Тавриде / Крыму, которая выражается некоторыми историками, политологами и политиками. Причем, эта позиция лишена научно-исторической обоснованности, зато наполнена политизированными суждениями и оценками. Ее представители с упорством, достойным лучшего применения, пытаются убедить не только крымское и в целом российское сообщества, но и мировую общественность в исключительных правах крымско-татарского этноса на Крым, его историю, настоящее и будущее. Нам хотят внушить, что только крымские татары являются коренным народом Крыма. При этом, ничтоже сумняшеся, своими историческими предками они называют и киммерийцев, и тавров, и скифов, и готов, и даже понтийских греков, хотя прямые потомки последних — крымские греки — живут до сих пор в Крыму. С таким подходом современные турки могли бы объявлять себя потомками и византийцев, и античных пергамцев (создателей исторического Пергамского царства в северо-западной части Малой Азии), и тех же древних греков. Но туркам, видимо, хватает морального такта и культурной корректности избегать соблазнов таких утверждений. А вот некоторым нашим крымско-татарским деятелям от этно-политики неймется!

Хотя, статус пришлости современных крымских татар на полуострове Таврида особо доказывать нет необходимости. Достаточно посмотреть непредубежденным взглядом на историю того же Крымского ханства, возникшего на базе Крымского улуса Золотой Орды в 1443 году. Ни за свой микроскопический, и не только по историческим меркам, период независимого существования (32 года), ни тем более во времена вассальной зависимости от Османской Империи (Оттоманской Порты) ни в каких исторических документах, имеющих отношение к официальной идеологии этого квази-государства, мы ничего не найдем, что выводило бы корни самого ханства и его правящей элиты, в т. ч. ханов, из исторических эпох, предшествовавших первому появлению татар в Крыму в первой трети XIII века. Скорее наоборот, ханская идеология безапелляционно связывала и институты власти, и само крымско-татарское общество с традициями и историей Чингизидов и самого Великого Монгола. Вот этот никем не могущий быть опровергнутым исторический факт — отсутствие каких-либо исторических связей между Крымским ханством (тем более Крымским улусом Золотой Орды) и существовавшими начиная с первой половины I тысячелетия до н. э. на территории Тавриды культурами и цивилизациями киммерийцев, тавров, скифов, греков, готов, русичей (русских) — указывает на полную абсурдность каких-либо посягательств крымских татар на статус «коренной нации».

Для любого здравомыслящего человека является совершенно очевидным, что территория расселения еще не означает возникновение исключительных прав на все историческое прошлое этой территории. Иначе, ныне живущие в Германии выходцы из той же Турции или Афганистана будут через некоторое время говорить о своих баварских, швабских, померанских, саксонских и прусских предках.

Потому, в контексте цивилизационной миссии России, ее противоборстве с Оттоманской Портой за освобождение Византийского культурно-цивилизационного пространства, следовательно, борьбы за Византийское наследство, следует рассматривать русско-турецкие войны за возвращение Тавриды (Крыма).

Возвращение Крыма в Российское социокультурное и политическое пространство в 1783 году явилось результатом российско-турецкого противоборства в регионе Причерноморья. Крымский юрт (именно таким было самоназвание этого псевдогосударственного образования) фактически был частью Османской империи, которая позволяла крымским ханам проявлять ограниченную самостоятельность на определенной территории. То есть крымские ханы, по сути, были турецкими воеводами на полученных от османского престола землях. — Если посмотреть на территорию Крымского юрта до возвращения Россией Тавриды (Крыма), то мы увидим, что наиболее важные территории этого региона (Северного Причерноморья) непосредственно контролировались Турцией и были выведены даже из ограниченной юрисдикции крымских ханов. Речь идет о Южном береге Крыма от Херсонеса до Феодосии, Керчи и Таманском полуострове и Таганрогском заливе с крепостью Азов. Все эти земли были захвачены Турцией, которая рассматривала их вместе с народами как источник обогащения. Отсюда — работорговля.

В этом процессе Крымский юрт выполнял функцию одного из центров работорговли Османской Империи, на невольничьих рынках которого велась человеконенавистническая торговля людьми из прилегающих к турецкой империи районов, подвергавшихся набегам со стороны крымскотатарских вотчинников турецкого султана. На невольничьих рынках Крымского юрта (Крымского ханства) коверкались судьбы миллионов русских людей (большинство из которых составляли предки современных украинцев). Потому оставлять без участи этот край, к тому же исторически принадлежащий России еще со времен Крещения Великого князя Владимира, российская императрица Екатерина Вторая и князь Григорий Потемкин не могли.

Кстати, именно по этим причинам восстановление в Симферополе памятника Екатерине Великой, одной из наиболее выдающихся представителей династии Романовых, это и знак памяти о миллионах русских мучеников, ставших жертвами на невольничьих рынках Крымского юрта (ханства), потому что возвращение Россией Крыма в конце XVIII столетия положило и конец гнусной работорговли в Северном Причерноморье.

Отсюда следует совершенно однозначные выводы:

1. В конце восемнадцатого века Российская Империя вела войны в Причерноморье и Балканах с Османской Портой за освобождение своих исторических территорий, входящих по целому ряду социо-генетических признаков в структуру российского социокультурного пространства и находящихся в сфере российских цивилизационных интересов, а также за освобождение культурно-цивилизационно близких — славянских и православных — народов Балканского полуострова.

2. Российская Империя в течение всех одиннадцати войн с Турцией за три с лишним столетия никогда не ставила перед собой цель уничтожения турецкой государственности и, тем более, турецкого народа. Характерным примером этого рода является помощь Российской Империи Османской Порте в 1831–1833 гг. во время восстания правителя Египта Ибрагима-паши. Во время войны Османской Империи с Египтом, в июле 1833 г. был подписан Ункяр-Искелесийский договор между Российской и Османской империями, обязавший два государства приходить друг другу на помощь в случае войны. К слову сказать, этот Договор был нарушен Османской Портой в 1853 г., когда она совместно с Британской Империей, Францией и Королевством обеих Сардиний объявила войну России. Тем не менее, факт отсутствия антитурецкого настроя у России в период ее войн с Османской Империей во многом объясняет уважительное отношение турок к русским и России.

3. Исходя из этих фактов, следует абсолютно точное заключение, что в конце восемнадцатого века Россия никакой войны с Крымским ханством не вела и не могла вести, потому что такого государства, как субъекта международных отношений, просто не существовало. Вассальная зависимость Крымского юрта от Османской Империи не позволяет вообще говорить о каких-либо русско-крымско-татарских войнах. Соответственно не было и ликвидации Крымского ханства, которого в 1783 году в качестве самостоятельного государства не было — нельзя ликвидировать то, чего не существует. Кстати, большинство крымских татар возвращение Крыма в состав Российской Империи, как историко-культурной и цивилизационной наследницы Византийской Империи и Русской державы IX–XII веков, воспринимали вполне положительно и активно включались в социокультурное строительство России. — Исмаил Гаспринский в конце девятнадцатого века писал о русском мусульманстве и тюркской составляющей российской культуры (Русского Мира). Чтобы развеять чьи-либо сомнения в правильности и точности моей оценки, процитирую слова самого Исмаила Гаспринского из его статьи «Русское мусульманство. Мысли, заметки и наблюдения мусульманина (1881)»: «Русские мусульмане по законам нашего отечества пользуются, равными правами с коренными русскими и даже в некоторых случаях, во уважение их общественного и религиозного быта, имеют кое-какие преимущества и льготы.

… Служащий или образованный мусульманин, принятый в интеллигентном обществе, торговец в среде русского купечества, простой извозчик, официант в кругу простого люда — чувствуют себя одинаково хорошо и привольно, как сами русские, не тяготясь ни своим происхождением, ни отношением русского общества, так что образованные мусульмане, имевшие случай знакомиться с разными европейскими обществами наиболее близко, искренне сходятся с русскими людьми. Это не более, как следствие едва уловимого качества русского национального характера, качества, которое, я уверен, весьма важно для будущности русских и живущих с ними племен»⁴.

III. ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЕ ВЫЗОВЫ РОССИИ: ПРОБЛЕМА ВЫБОРА ПУТИ

3.1. Революционный тупик цивилизационного развития России в ХХ веке

Согласно достаточно распространенной точке зрения среди историков, причем не только коммунистической ориентации, в начале ХХ в. Россию сотрясли несколько революций — так называемая Первая русская революция 1905–1907 гг., Февральская буржуазная революция 1917 г. и Октябрьская коммунистическая революция 1917 г. Не ставя перед собой задачу проанализировать и дать оценку различным историографическим подходам к обозначенной проблеме, хотелось бы обратить внимание на то, что отмеченные события, обозначаемые как революции, имели не только формально-процедурные и процессуально-содержательные отличия, но и существенно различались по результатам. А в данном случае, как и во многих других, не декларации, а достигнутое состояние позволяет давать обоснованное определение. Также следует отметить, что само понятие революции (социальной и политической) означает принципиальное изменение социально-экономического устройства и политико-государственного строя в стране. А отнюдь не реформирование и не провозглашенную установку на изменения, даже если она сопровождается персональной сменой аппарата государственного управления с временным его обозначением.

События 1905–1907 гг. корректнее было бы определять как Восстание, включившее в себя ряд политических выступлений, экономических забастовок, акций гражданского неповиновения, характерных для центральных промышленных, западных и южных земель страны, имеющих разную мотивацию и не связанных организационно, но с общим фактором — социально-экономическим кризисом и проблемами политико-государственного устройства. Под влиянием Восстания или восстаний первого периода в 1905 г., Императором были произведены существенные государственные и политические, социальные и экономические реформы. Хотелось бы обратить внимание, что все три манифеста, принятые Николаем II — Высочайший Манифест «Об учреждении Государственной Думы» от 6 августа 1905 г., Высочайший Манифест «Об усовершенствовании государственного порядка» от 17 октября 1905 г. и Высочайший Манифест «О преобразовании Государственного совета» от 20 февраля 1906 г. — были направлены на обустройство и упорядочивание социокультурного пространства, т. е. имели цивилизационную направленность. Потому Всероссийское Восстание 1905–1907 гг., равно как и социально-политические потрясения 1917 г., следует рассматривать в контексте цивилизационного выбора России, проблема которого была обозначена еще в XIX веке в знаменитом споре славянофилов и западников и выражена в работе Н. Я. Данилевского «Россия и Европа». При этом необходимо особо подчеркнуть, что к началу ХХ в., и даже ранее, к середине XIX ст., возникает потребность в поиске новой цивилизационной модели для развития страны. С эпохи Петра Великого Россия обустраивала свое социокультурное пространство с использованием имплантируемых из Европы цивилизационных стандартов и механизмов, которые спустя полтора-два столетия уже не соответствовали требованиям социального развития. Именно исчерпаемость европейской цивилизационной модели в российских условиях побуждала к реформированию, которое должно было двигаться в сторону замещения иноцивилизационных ориентиров на собственную русскую / российскую цивилизационную модель, определяемую Н. Я. Данилевским как Славянский культурно-исторический тип. И, надо отметить, что среди реформ Александра Второго 1857–1874 гг. была такая — Земская, — которая строилась на основе российских социокультурных ценностей и уже российских цивилизационных стандартов, когда механизмы земского самоуправления и земских учреждений не имплантировались из Европейской цивилизации, а образовывались исходя из отечественной традиции социального управления. В этом реформировании 1864 г. явно обозначается и связь с преобразованиями местного управления Ивана Грозного. Однако, то были, к сожалению, скорее частные эпизоды, нежели признаки комплексного российского цивилизационного проекта.

Существенные изменения государственного устройства и социального управления, произведенные Императором в 1905–1906 гг., заложили основания для проведения требуемых преобразований, к реализации которых приступило правительство П. А. Столыпина. В силу того, что Столыпинские преобразования не были завершены, нет целесообразности рассматривать их соответствие или несоответствие российским культурно-цивилизационным ценностям. Хотя, есть возможность говорить, что идейное обоснование и ясный идеологический фундамент, выстраивающие новый, такой потребный, образ будущего для России, у преобразований П. А. Столыпина отсутствовали. Но, при этом следует отметить, что идея и идеология, выводящие на цивилизационное своеобразие России, могли возникнуть и сложиться при условии продолжения и успешного завершения Столыпинских преобразований. Более того, с достаточной уверенностью (имея результаты последующего послереволюционного развития России в форме СССР) можно говорить о том, что при любых раскладах — привели бы преобразования Столыпина к утверждению намеченного Императором в манифестах 1905–1906 гг. формата обустройства общества и государства, смягчили бы режим государственного управления или, наоборот, усилили бы власть Государя — российское общество избежало бы тех невзгод и потрясений, которые оно пережило в период Гражданской войны 1917–1920 гг., политического произвола большевиков, социального закабаления, сродни крепостничеству, возникшего при осуществлении политики коллективизации и других подобных негоразд.

Сравнивая намеченные преобразования Столыпина и реформы Александра II, можно обнаружить проблемное сходство. — Крестьянская реформа 1861 г. коррелируется с земельно-аграрными преобразованиями 1906–1911 гг.; реформы Высшего (1863 г.) и Среднего (1871 г.) образования — с проектами в области народного просвещения 1908 г., предполагающими введение обязательного бесплатного начального образования в возрасте от 8 до 12 лет, создание трехступенчатой единой системы образования, включающей в себя начальное, среднее и высшее специальное образование; Земская Реформа 1864 г. и реформа Городского самоуправления 1870 г. — с реформами местного управления и земского самоуправления Столыпина; Судебная реформа 1864 г. — с преобразованиями местных судов в 1906–1907 гг. И так по многим позициям. Такие сравнения показывают, прежде всего, что: а) потребность преобразований в российском обществе реально существовала, а не была выдумкой властей предержащих, б) реформы Александра II и П. А. Столыпина касались фундаментальных вопросов социального устройства и государственного управления, в) по этой причине они выходили на проблемы цивилизационного обустройства страны.

Незавершенность или свертывание социально-государственных преобразований второй половины XIX — начала ХХ вв. во многом и спровоцировали Вторую русскую смуту, начавшуюся в феврале 1917 г. Но, не меньший урон обществу, оказавшемуся ввергнутым в революционную пучину, нанесло отношение Российского государства к Православной Церкви. Упразднение Патриаршества, фактическое в 1700 г. и формальное в 1721 г., имело сугубо политическую мотивацию, которая уже к началу XIX ст. полностью исчезла. Управление делами Православной Церкви через Духовную коллегию, а потом через Святейший правительствующий синод, для которого Император Всероссийский рассматривался в качестве «крайнего судии», формировало в глазах российской общественности и прежде всего интеллигенции образ служителей Православной Церкви как государственных чиновников, задействованных в духовно-религиозной сфере. Такие искаженные представления о православных священнослужителях в целом, начали проявляться уже в начале XIX в., что, собственно, отразилось в известном произведении А. С. Пушкина «Сказке о попе и о работнике его Балде». К началу ХХ века отсутствие Патриаршества в Православной Российской Церкви стало еще более пагубным для всего российского общества. Нельзя не принимать в расчет, что зачастую люди, занимавшие сугубо чиновничью должность обер-прокурора Синода и подчиняющиеся непосредственно Императору, были далеки от церковных потребностей и даже Православной веры. Естественно, что это приносило большой урон не только Православной Церкви, но православной религиозности российского народа.

Развитие Русской Православной Церкви как самоуправляющейся, фактически начавшееся с 1448 г., когда во главе митрополии, без согласования с Константинополем, был поставлен Православным Собором рязанский епископ Иона, определение особой исторической судьбы Руси с того же времени, как правопреемницы Византийской Империи, Третьего Рима, обеспечило условия для своеобразного насыщения Русского Православия глубокими и действенными религиозными идеями.

Русские не просто приняли Православие, они вдохнули в него новую жизненную струю, новые идеи, обогатили религиозное содержание фундаментальными постулатами. Русское Православие, не разрывая христианской традиции, идущей от первых Апостолов, выстроило свои специфические параметры религиозной системы, создало свою принципиальную религиозно-философскую идиологему, в основу которой положены постулаты Нестяжательства (идущие рядом и связанные с Исихазмом), Подвижничества (Старчества) и Соборности.

Одним из наиболее значимых представителей русского Нестяжательства был Нил Сорский (ок. 1433–1508), в миру — Николай Майков, собственно, и основавший это учение. Оно фактически и стало русским Исихазмом, обретя черты самобытности и своеобразия. Нестяжательство развивало идеи нравственного самоусовершенствования и проповедовало освобождение человеческого духа от мирских проблем. Как и Исихазм (от греч. hesychia — покой, безмолвие, отрешенность) Нестяжательство означает проповедь о пути единения человека с Богом, самососредоточенности индивидуального сознания, в том числе в молитвенном озарении. Таким образом, достигается постижение Бога или Божьего сознания, т. к. индивидуальное сознание является его частью. Корни Исихазма уходят в раннее Христианство и связаны с Византийской религиозной культурой, потому связанное с ним учение Нестяжательства обозначает преемственность Русского Православия с Византийской религиозной традицией.

Подвижничество или Старчество на первый взгляд можно представить как учение, вытекающее из Нестяжательства (хотя бы на основании того, что первая община Нестяжателей, основанная Нилом Сорским, получила название «заволжские старцы»). Однако, на самом деле, это не так.

Во-первых, Подвижничество реализует принцип духовного руководства мирской жизнью, а не уход от нее.

Во-вторых, Подвижничество возникает в Русском Православии раньше, чем утверждается Нестяжательство.

В-третьих, Подвижничество в большей степени есть явление чисто русской религиозной культуры.

Подтверждением этому служат имена и деятельность Сергия Радонежского (1321–1390) и Серафима Соровского (1759–1833), в миру — Прохора Мошнина.

С другой стороны, между Нестяжательством и Подвижничеством существует глубокая внутренняя связь. Она заключается в том, что человек, прежде чем приступить к духовному руководству мирской жизнью, должен внутренне очиститься, подготовиться, освободив себя от призрачных житейских хлопот и соблазнов. Поэтому для реализации принципа Подвижничества необходимо должна быть преодолена ступень Нестяжательства.

Принцип Соборности предполагает духовное единение верующих в рамках Церкви. Причем Церковь здесь понимается скорее не как религиозный институт, а как форма единения, в том числе в виде религиозного сооружения, где верующие могут собираться.

Соборность обосновывает духовное равенство всех верующих — и мирян, и церковных служителей. Кстати, в традициях Русского Православия проводить религиозные съезды с равным представительством и равными полномочиями всех категорий верующих.

Русское Православие стало одной из ведущих скреп российского социокультурного пространства, самобытность и особость которого позволяло русскому обществу не растворяться в иноцивилизационных моделях, не становиться в положение репродуктивной цивилизации, всего лишь воспроизводящей другие цивилизационные устои — Византийские или Европейские, а имплантируя стандарты, методы и механизмы иных цивилизационных конструкций всегда достигать собственного своеобразия. Естественно, что для полноценного выполнения своей роли скрепы российского социокультурного пространства, а отсюда и важнейшего фактора его цивилизационного обустройства, Русская Православная Церковь должна быть самодостаточной, быть с государством, как формой цивилизационного выражения в нашем случае, а не структурой этого государства. В такой роли миссия Патриарха и функция Патриаршества становится определяющей. Лишенная этого Россия много потеряла в 1917 г.

Не в виде исторической аналогии, а как констатация исторического факта, отметим, что введение Патриаршества в России в 1589 г. (хотя оно могло состояться и значительно раньше) стало новым, духовным, импульсом развития и сбережения страны. В Уложенной грамоте об учреждении в России Патриаршего Престола восстанавливается идея Третьего Рима и содержится прямое обращение к Царю Федору Ивановичу с призывом выступить охранителем (катехоном) Христианского Мира: «Понежъ убо ветхий Рим падеся Аполинариевою ересью, Вторый же Рим, иже есть Костянтинополь, агарянскими внуцы — от безбожных турок — обладаем; твое же, о благочестивый царю, Великое Росийское царствие, Третей Рим, благочестием всех превзыде, и вся благочестивая царствие в твое во едино собрася, и ты един под небесем христьянский царь именуешись во всей вселенней, во всех христианех»⁵. Нельзя исключать, а скорее следует предполагать, что начавшаяся вскоре после утверждения Патриаршества, в 1590 г., война со Швецией, когда были возвращены многие земли, утраченные по итогам Ливонской войны, именно благодаря этому событию завершилась успешно для России.

Благотворным следствием введения Патриаршества стало сохранение русского народного духа в Смутное время. Именно Патриарх Ермоген (Гермоген), вдохновил Россию на борьбу с иноземной интервенцией и продажным олигархатом (Семибоярщиной). С конца 1610 г., находясь в заключении в Чудовом монастыре под стражей поляков и при пособничестве семибоярцев, Патриарх стал рассылать грамоты по городам и селам России с призывом подняться и освободить Москву от захватчиков. Именно грамота Ермогена воодушевила осенью 1611 г. нижегородского мещанина Кузьму Минина, который встал вместе с князем Дмитрием Пожарским во главе Второго Ополчения, освободившего в конце октября 1612 г. Москву и Кремль от польско-литовских агрессоров.

Отмеченные факторы — нерешенные проблемы социального обустройства и государственного устройства, огосударствление религии (не только Православия), связанные с цивилизационным распутьем России — ввергли страну в катастрофу 1917 г., которая, казалось бы, стала случайным недоразумением. Действительно, если сравнивать ситуацию на фронте и социальное положение российского народа в феврале 1917 г. с положением СССР в октябре 1941 г., то тяготы испытаний советского народа были неизмеримо больше. Но если в СССР в 1941 г. вопрос цивилизационного выбора был решен, пусть и в такой уродливой форме как коммунистический проект (правда, значительно подправленный в тридцатых годах благодаря устойчивым ценностям русского социокультурного поля), то в 1917 г. российское общество пребывало, фактически, в состоянии цивилизационного безвременья. А любое социальное безвременье создает благоприятную среду для разного рода авантюр и произвола. В этих условиях и произошло под влиянием олигархических и популистских кругов отречение Императора Николая II от российского престола. — Вместе с такими популистами-авантюристами как П. Н. Милюков (имевший тесные связи с британским посольством), А. И. Гучков (дрейфовавший в стан разрушителей государственности на основе неприязни к последнему Императору), А. Ф. Керенский, с конца 1916 г. действовала так называемая «Великокняжеская фронда», в которую входили члены императорской фамилии. Некоторые из них пали жертвой большевистского террора, как следствие Октябрьской революции, которой они косвенно способствовали — Великие князья Николай Михайлович (руководитель «фронды», прозванный «Филипп Эгалите»), Павел Александрович (требовавший конституции), Георгий Михайлович. Великий князь Дмитрий Павлович был участником убийства Г. Е. Распутина. Великий князь Кирилл Владимирович еще до отречения Николая Второго перешел на сторону Государственной Думы и заявил о поддержке революции. А Великий князь Николай Николаевич, командующий Кавказским фронтом, уже 28 февраля 1917 г., на другой день после захвата власти в Петрограде мятежниками, на встрече с командующим Черноморским флотом адмиралом А. В. Колчаком обозначил свою склонность к поддержке отречения Николая Второго.