В. П. Большаков

О времени и о себе:
о моей жизни и нашей культуре

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 304.3

ББК 71

Б79

Автор:
Большаков В. П., доктор философских наук, профессор, заслуженный работник высшей школы РФ.

Это книга о моей жизни, но никоим образом не автобиография и не мемуары. Не научный и не научно-популярный опус. Скорее это попытка представить особенности нашей культуры путем оживления того значимого для меня лично, что сохранила память о былом, давнем и совсем недавнем.

Книга, в представлении автора, может быть интересной не столько для читателей моего поколения (хотя и для них тоже), сколько для поколения наших детей, внуков и правнуков, для которых время второй половины ХХ века – уже вполне историческое. А время перестройки и постперестроечное видится не так, как его увидели мы – люди поколения 40–60-х и последующих годов века прошлого.

Кроме того, книга очевидно будет интересной и полезной всем тем, кто изучает историю культуры советского и постсоветского периодов.

Изображение на обложке photopotam / Photogenica.ru

УДК 304.3

ББК 71

© Большаков В. П., 2021

© ООО «Проспект», 2021

КРАТКО: ЗАЧЕМ И О ЧЕМ?

Итак, это не научная и не научно-популярная книга. Тем более — не учебное пособие. Это не автобиография и не мемуары. Ну, нет у меня претензии на то, что моя жизнь, мое видение жизни и культуры чем-то особенно интересны множеству читателей.

Когда-то, прочитав впервые «Опыты» Монтеня, позавидовал автору. Его таланту свободно мыслить обо всем и свободно же излагать помысленное.

Конечно, куда мне до Монтеня! Но и себе и другим как-то пожелал:

Не равняясь даже по великим,
Быть самим собой имейте смелость.
Общество должно быть многоликим,
Чтоб и у него лицо имелось.

Совсем недавно (нет, уже очень давно) прочел книгу Григория Тульчинского «Истории по жизни. Опыт персонологической систематизации». С Тульчинским лично я не знаком. Но по возрасту мы с ним близки. Он работал в Санкт-Петербургском университете культуры и искусств, а я в нем (уже не в университете, а институте) сейчас работаю. Многие сюжеты из его жизни мне знакомы, поскольку и основная альма-матер у нас одна — Ленинградский университет, философский факультет. Часть людей, о которых он написал, мне не просто знакома. С кем-то и я, и он приятельствовали. С кем-то дружил он, и я тоже.

Когда я начал писать это, мне попалась еще книга Л. Петрушевской «Маленькая девочка из Метрополя». Она, конечно, другого уровня, нежели опус Тульчинского. Но Петрушевская тоже повествовала о событиях, о времени через то, что было с ней самой.

Я не буду оценивать то, что написано Тульчинским. Хотя в его книге есть оценки людей и событий, которые кажутся мне неприличными по тону.

Тем более не собираюсь состязаться с Петрушевской. Но мне было любопытно читать и то и другое, вспоминать о чем-то через их видение людей и событий.

С Тульчинским многое пересекалось у нас и во времени и в пространстве. Даже начинались наши жизни близко по месту. Его на Синопской набережной, моя — на Старо-Невском, угол Исполкомовской улицы.

Поэтому я подумал, а почему бы и мне не попробовать взглянуть на жизнь через себя. А поскольку в этой полосе жизни я профессор-культуролог, то и на какие-то явления культуры — тоже через себя. Культура и жизнь — не одно и то же, но и не обособленное друг от друга. Культура в жизни — это когда люди ощущают и проявляют свою человечность в отношениях с другими людьми, с окружающим миром.

Почему бы не попытаться взглянуть на это через себя не правленого, или почти не правленого в смысле внутренней цензуры, хронологической и событийной точности. Что и как запомнилось, что и как увиделось, или видится мне сегодняшнему.

На всю жизнь запомнилась, например, строчка из Батюшкова: «О, память сердца, ты сильней рассудка памяти печальной». Но и эта память скорректирована тем, что иное помнится не потому, что сам видел, слышал, пережил, а потому, что об этом кем-то рассказано. Даже обо мне самом. К примеру, о моем детстве, нашем детстве.

ДЕТСТВО НАШЕ «ЗОЛОТОЕ»

Эти слова из советской песни кажутся мне, мягко говоря, сильно преувеличенными. Наше детство, если и радовало, то тем, чем радует детей пора детства почти при любых, даже самых горьких обстоятельствах. А вот в другой строчке из той же песни: «под счастливою звездою мы живем в краю родном» — есть что-то верное, в отношении не ко всем детям, а к некоторым. В том числе ко мне. Мне не раз в жизни везло, почти с самого ее начала.

Повезло, что родившийся незадолго до войны, в 1940 г., мальчик выжил в условиях ленинградской блокады, несмотря на бомбежки, голод, холод, цингу, рахит и прочее, и прочее.

Повезло, что мой младенческий организм оказался достаточно устойчивым. Вообще, в блокаду, насколько я понимаю, выжили (я имею в виду взрослых) или те, кто в пору всеобщей беды умел выцарапать для себя (порой за счет других) то, что его спасало. Или те, кто, как моя мама и я вместе с ней оказались не обделенными здоровьем. Устойчивостью, давшей возможность перенести лишения.

Но, кроме этого, «работал» и «его величество случай». Когда в первые месяцы войны мама со мной могла эвакуироваться, этого не случилось. Уже на вокзале у нее украли все продукты, необходимые в дороге. Вроде бы невезенье, не уехали. Только вот эшелон, на котором должны были уехать, разбомбили.

Потом, когда в тяжелую блокадную зиму мама уже совсем умирала, почти не могла вставать с постели. И я, кому она отдавала часть своих 125 грамм хлеба (ежедневная пайка иждивенцев-блокадников), тихо умирал тоже. Вдруг к нам пришел отец. Он не был призван в армию из-за плоскостопия и потому, что оказался необходимым городу специалистом в системе Ленводоканала. Жил не на Старо-Невском, где обитали мы, а на Васильевском острове, на казарменном положении. К нам приходил редко и не всегда мог принести что-нибудь из еды. Но в этот раз принес ногу лошади, убитой при артобстреле, и еще кое-что. Выжили.

Повезло нам, мне в том, что нас все-таки эвакуировали по Ладожской «дороге жизни», что мы не погибли в переездах, добрались в Сибирь, сначала в Барнаул. А позже — в Заводоуковское, где в интернате уже была моя старшая сестра, эвакуированная в начале войны со школой. Там мама смогла работать. Там я несколько поздоровел.

Повезло и в том смысле, что уже в 1945 г. отец прислал вызов и мы вернулись в Ленинград.

Вот тогда и началось мое детство, так как не только из блокады, но и из эвакуации не помню практически ничего.

Правда, и из дальнейшего детства до школы и периода начальной школы в памяти сохранилось не так уж много.

Впрочем, место проживания, наша коммуналка в доме 170 на Старо-Невском, — незабываема.

Как известно, среди «достижений» социализма особо выделяются три: постоянные и повсеместные очереди, постоянная и повсеместная давка в транспорте и коммунальные квартиры.

Мне в свое время не очень нравились рассказы М. Зощенко. Жена считает, что это свидетельство плохого вкуса. Что касается вкуса, может оно и так. Но рассказы Зощенко меня не привлекали по другой причине. Его не раз обвиняли в очернении советской действительности. Почитателям Зощенко изображенное им казалось смешным. Я не видел никакого очернения. Все им изображенное вполне соответствовало реальности. И описание ситуаций, отношений в коммуналках, например, казались мне настолько точными, что не возникало ощущения комизма.

Наша коммуналка была далеко не самой худшей. Мне довелось повидать и похуже: коммуналки коридорного типа с огромным количеством жильцов при одной, не всегда большой кухне, одном же туалете, а иногда и с «удобствами во дворе». В сравнении с ними, наша представляла собой «дворец».

Раньше, «до торжества исторического материализма», она была отдельной квартирой, с парадным на Невский и «черным» (во двор) ходами. Кухня, даже с дровяником в ней, большой плитой посредине, не создавала ощущения тесноты ни сразу после войны, ни позже, когда ее заставили газовыми плитами, столами и шкафчиками каждой из семей. И прихожая была не маленькой. И полы в ней, в общем коридоре, в комнатах долго оставались паркетными. Паркет — явно состарившийся, но не сожженный в блокадные зимы. Дежурившие по очереди жильцы натирали его мастикой после мытья.

Ванная комната с колонкой и 180 см ванной, пожелтевшей от времени, и — аж два туалета, что спасало от очереди утром.

До того как провели паровое отопление, помещения отапливались печками-голландками. У нас была круглая, обитая гофрированным железом, у соседей — изразцовые.

Квартира, в которой последней, согласно легенде, жила одна семья академика Карпинского, потом оказалась перестроенной, перегороженной. Нетронутым некоторое время оставался зал у одних соседей, в котором мы с соседским мальчиком, моим погодком, иногда играли в настольный теннис. В прежнем состоянии была и наша комната, бывшая комната прислуги, примыкавшая к кухне, 27 кв. м, с одним огромным итальянским окном, выходящим во двор-колодец.

Во дворе довольно долго после войны многие семьи имели дровяники. Дрова пилили и кололи там же, во дворе, наколотые приносили на кухню и в комнаты. Голландки грели неплохо, тепло в комнате, натопленной с вечера, сохранялось до утра.

Соседи, а их было 6 семей, занимали, кто одну комнату, как мы, кто две, а кто и три, образовавшиеся за счет перегородок.

Обстановка отличалась большим разнообразием и, в то же время, некоторой стандартностью в наборе необходимых для жизни вещей. Из мебели, скажем, сохранялось многое от довоенного времени (что не сожгли, что не пропало в блокаду). А ведь в довоенное время часть вещей представляла собой остатки дореволюционного быта.

В общей кухне дореволюционной оставалась разве что плита, на которой уже почти не готовили. Каждое семейство обзавелось примусом, керосинкой или керогазом, кто-то электроплиткой. Газовые плиты, горячая вода и паровое отопление появились позже.

Небольшие столики для готовки и хозяйственные полочки покрывались клеенками и украшались салфетками, вырезанными из газеты или белой бумаги. Существовала специальная технология вырезания ножницами таких декоративных салфеток. Комнатным растениям места в кухне не хватало, да и воздух, насыщенный парами бензина, керосина, испарениями готовящихся продуктов, не позволял им тут выжить. У некоторых соседей в комнатах росли фикусы, герань. Но и они росли в тесноте. Поскольку в каждой комнате обычно обитала или вся семья, или часть большой семьи, пустого пространства было мало.

В нашей 27 метровой комнате, например, размещался комплект мебели, мягкой, набитой конским волосом, на уже сломанных колесиках: диван, кресло, два полукресла и пуфик, со светлой (подвытертой) обивкой с кисточками. Две железные кровати с панцирными сетками, несколько стульев, буфет, шкаф для одежды. Да, еще кресло-качалка. И многоцелевой стол (и обеденный, и для шитья, и для глажки, и для приготовления уроков, и для черчения (отец). И еще рояль. Хороший старый рояль, купленный до войны, чтобы учить музыке мою старшую сестру. Научиться она успела не многому, лихо воспроизводила «собачий вальс» на этом самом рояле, на котором после войны играть уже было невозможно.

Во время войны в наш двор упала большая фугасная бомба. Не взорвалась. Тоже ведь повезло. Но в окнах, выходящих во двор, в том числе в нашем, вылетели стекла. А в рояле лопнула дека, и его с тех пор нельзя было настроить. Места он занимал много. Когда в 60-е гг. я с женой и маленьким сыном переезжал в новую кооперативную квартиру, родители отдали рояль мне. У подъезда дома на Тихорецком проспекте прохожие наблюдали любопытную сцену. С машины сгрузили рояль. Два молодых человека, я и еще один в очках и шляпе (друг моей юности Борис Иванович Федоров, уже бывший профессиональным философом, логиком) пилой-ножовкой отпиливали часть рояля. На вопросы, зачем они это делают, отвечали, показывая на подъезд: не проходит. Ответ был верный. Лестница в новом доме не позволяла пронести рояль целиком. Зачем же его вообще было втаскивать? Он был использован не по своему прямому назначению, а в качестве материала. Из рояля мне удалось изготовить часть мебели, которая на тот момент практически отсутствовала в новой квартире. Оригинальный стол из крышки рояля, благородного коричневого цвета, на рояльных же ножках. Широкая скамья из боковины, опиравшаяся одной стороной на лиру. Рояльными шурупами и винтами и струнами я пользовался многие годы.

Что-то было еще в нашей комнате на Старо-Невском, что — не помню. Да, упомянутая уже печь-голландка, круглая, обитая гофрированным железом. У некоторых соседей диваны и кресла были кожаными. Из мебели, той у нас сейчас, сохранилось два явно довоенных стула с сиденьями и спинками, обитыми кожей, с использованием мебельных гвоздей с латунными головками. Украшенные каждый двумя головками львов и тиснеными львами на коже спинок. И еще качалка, на которой, будучи детьми, мы с сестрой (в разное время) качались, изображая скачку так, что оказывались на полу под перевернувшейся «лошадкой».

Часть мебели в квартире была вот такой, старой, хорошего качества. Часть уже советского производства, из простого дерева с дешевой фанеровкой. Но вместительная и довольно добротная.

Из значимых вещей того времени помнится, естественно, не только мебель, а, например, патефон.

Радиолы рижского завода ВЭФ, уж не говоря о магнитофонах, телевизорах, — всего этого еще не появилось. Радиоприемники были редкостью. Но все, или почти все, пользовались патефонами и слушали радио — звуки, доносившиеся из «черной тарелки» репродуктора.

Патефон — простейшее устройство: прямоугольный ящик с диском для проигрывания грампластинок. Чтобы послушать пластинку, ее надо было опустить на диск, специальной рукояткой завести пружину, обеспечивающую вращение диска и поставить звукоснимающую головку с металлической иглой на край пластинки. Звук был не совсем чистым, с некоторыми искажениями, шумами, шипением.

Пластинки слушались разные: довоенные и новые, «апрелевского завода» и так называемого «обменного фонда». Записи танцевальной музыки: танго, фокстроты, вальсы. Под эту музыку взрослые по праздникам танцевали.

И взрослые и дети слушали арии из опер и романсы в исполнении теноров — Собинова, Лемешева, Козловского, Печковского, басов — Шаляпина, Пирогова, Михайлова и других, Обуховой, Неждановой. Валенки и другие песни Руслановой. Песни в исполнении Бернеса, Шульженко. Джаз Утесова. Музыкальные номера из популярных оперетт: Сильвы, Цыганского барона.

Помимо патефона, во многих ленинградских семьях непременным предметом быта была швейная машина. И у многих, как и у нас, зингеровская.

Рассказывая студентам о традиционности, устойчивости, надежности вещей прежней жизни, я привожу в пример именно ее. Вроде бы, на эти швейные устройства кампания «Зингер» давала гарантию 100 лет. Но они работали без ремонта и дольше. На нашей шила еще бабушка. Потом всю жизнь мама. Сейчас, когда есть более совершенные аппараты для шитья, моя жена хотела бы иногда использовать ее: простую, удобную, надежную, обеспечивающую высокое качество швов. Но не умела заправлять нить.

Научил-таки мастер, которого вызвали для ремонта другой, ножной швейной машины. Но шьется теперь уже мало что.

Домашнее шитье после войны было необходимым. Даже если
в семье не шили сами, то часто надо было что-то перешить, подшить, застрочить. Вообще ведь, очень многие мужчины и женщины, тем более дети, ходили в перешитом, перелицованном, заштопанном. Заплатки, штопка, штопаные носки, и чулки у старших девочек и взрослых женщин, пока не распространился капрон) никого не смущали. Обувь (в основном фабрики «Скороход») берегли от грязи и воды. Защищали галошами (фабрики «Красный треугольник»), частично чинили дома: подшивали не только валенки. Как умели, подбивали набойки.

Крой, шитье, всякую домашнюю работу у нас делали, используя единственный, простой, но прочный раздвижной стол. На нем, за ним писали письма, чертили (кому нужно), готовили уроки, иногда играли в настольные игры, завтракали, обедали и ужинали. Его же использовали в качестве верстака.

Блокадный голод для ленинградцев плавно перетек в недоедание послевоенного времени. И это сказалось на характере того, чем и как питались. Причем, поначалу система распределения продуктов по карточкам подравнивала, если не всех, то многих жителей города. После отмены карточек постепенно становилось очевидным, что кто-то может себе позволить жизнь более сытую, чем у других.

Одно из незабываемых ощущений «золотого» детства — почти постоянное посасывание внутри растущего организма. И то, что всякая, самая простая пища была в радость. Особенно картошка, вареная или жареная с постным маслом.

Вскоре после войны у ленинградцев появились огороды на окраинах города или близко к нему. Посадочным материалом часто служили только картофельные очистки, «глазки» (проклюнувшиеся росточки). Но картошка по вкусу была отменной, рассыпчатой. Без всякой гнили. И не только своя, но и рыночная, из области.

Помню песенку, которую распевали пионерские ансамбли:

Ах, ты милая картошка — тошка, тошка, тошка,
Пионеров идеал — ал, ал!
Тот не знает наслажденья — денья, денья, денья,
Кто картошки не едал!

И это так на самом деле, не только потому, что после голода и в пору детства.

Где-то до 60-х гг., включительно, на ленинградских рынках можно было купить такую картошку. Потом все реже и реже, даже если по виду она казалась хорошей. Моя вторая жена, родом из Сибири, удивлялась, почему картошка на европейском Северо-Западе настолько хуже сибирской. Я и сам не знаю, почему. Выродилась, что ли. Первой жене, которая родом с Урала, еще удалось поесть вкусной ленинградской картошки, купленной в рынке, конечно, не в овощном магазине.

Кроме картошки, варили поначалу довольно жидкие супы (щи, борщ, рассольник), разные каши, макароны. Овощи появлялись к осени. Фрукты — тоже, больше по случаю и по праздникам.

Ленинград, не сразу после войны, стал снабжаться гораздо лучше, чем область и вообще провинция. Но ленинградцы еще долго, и по нужде и по сохранявшейся привычке, экономили на всем.

Одно время мне нравилась книжка, кажется писательницы Воскресенской, «Марийкино детство». Помимо всего другого, в этой книге ее героиня Марийка, девочка из бедной семьи, смотрит как ее знакомая, дочка циркового клоуна Патапуфа, готовит яичницу из полудюжины яиц. Как и Марийке, мне это казалось чем-то невероятным, запредельной роскошью.

Ту же картошку ленинградцы чистили, снимая тоненькую кожурку, если не варили «в мундире». Хлеб резали тоже тонко и не выбрасывали даже крошек. Когда в магазинах появились сливочное масло, колбаса, сыр, то покупали обычно от 100 до 200 грамм, не более. Пергамент, в который была завернута пачечка масла, полагалось вычистить досуха. Намазывалось (если намазывалось) масло на хлеб таким тонким слоем, что поверхность хлеба просвечивала сквозь него. Колбасу и сыр и продавцы и покупатели умели отрезать точно по весу и вручную резать на ажурные пластики.

Позже, когда приезжие из области и близлежащих городов стали покупать по «палке» колбасы, а то и не по одной, это вызывало у ленинградцев ощущение чего-то немыслимого, раздражающего, хотя они и сами к тому времени были в состоянии купить не 200, а скажем, 500 или даже килограмм колбасы.

Довольно скоро стало понятным, что близлежащая провинция может купить колбасу только в Ленинграде, потому и покупали помногу. Издалека в город за кусочками колбасы не наездишься. Да и в самом Ленинграде возникли трудности с колбасными изделиями. И не только с ними. И их уже надо было не просто купить, а «достать»: поймать, где их «выбросили» в продажу и отстоять большую очередь. Вот тогда и ленинградцы начали приобретать еду в запас.

Что касается напитков, кофе вошло в моду уже в 60-е гг., а ранее все пили слабо заваренный чай с сахаром. Поначалу почти «в приглядку». То есть, «в прикуску», не в накладку. На маленьких кусочках сахара экономили, как могли.

Мясо покупалось на суп. Потом, вынув из супа, его ели на второе, например, в макаронах «по-флотски».

Из рыбы в ходу была в основном треска, и еще селедка. По весне, несколько дней, сравнительно дешевая корюшка.

Праздничный стол, естественно, отличался от обыденного. Украшением стола до появления салата-оливье был винегрет. К празднику старались добыть свиные ножки на холодец. Своя или покупная квашеная капуста. Свои или покупные соленые огурцы. Свои соленые или маринованные грибы. Селедочка. Закуски под водку или дешевое, обычно крепленое, вино. В Новый год — советское шампанское. В еврейских семьях — фаршированная рыба, форшмак. Конечно же — пироги и пирожки: с капустой, картошкой, вареньем. И торты, обычно не покупные. Торт Наполеон, какое-то время из темной муки, потом из муки высшего сорта с заварным кремом. Печенье «хворост».

Потом, в 60-е гг. уже изощрялись: пироги лимонные, струдели, торты «Графские развалины». А также торты из кондитерской «Север». И разнообразные салаты во главе с Оливье. И Оливье уже не с дешевой колбасой, а с мясом. И уже не просто картошка с селедкой, а обильное горячее: мясо, кура, редко рыба.

В тех, кто жил до 60-х, бедность формировала не то чтобы различные черты характеров, а скорее типы отношений к вещам, еде, одежде и деньгам. У одних выработалась привычка экономить, сохранившаяся и тогда, когда это стало не очень нужным. Донашивать старую одежду, хранить в шкафах то, что уже никто и никогда носить не будет, «растягивать» еду по времени, доедать то, что на грани порчи, если и делится с другими, то очень аккуратно.

У других, напротив: наесться, так наесться, а потом — как придется. Позволить себе вещь, которую очень хочется иметь, а остальное, ну, как-нибудь обойдется. Отдать другому то, что ему нужно, а самому, что называется «перебиться с хлеба на квас», не впервой.

За тем же столом, за которым и в будни и в праздники ели и пили, иногда проводили досуг, играя в настольные игры. Взрослые играли в домино и в некоторые карточные игры, чаще всего «в дурачки». Взрослые и дети — в лото, в слова. Игры в слова были полезны для детей, которые играя, существенно наращивали свой словарный запас. В некоторых семьях играли в шашки, реже в шахматы, в настольный биллиард, у кого он был.

За этим же столом под Новый год семьи усаживались совместно делать елочные украшения. Часть их оставалась с довоенных времен (картонные и не разбившиеся стеклянные). Часть изготавливалась заново. Клеили и раскрашивали цепи из бумаги, обертывали фольгой от конфет орехи и мандарины. Привязывали ниточки к ним и конфетам, чтобы повесить их на елку. В специальные подсвечники вставляли крошечные свечки.

Не все досуговое время проходило в доме. Родители с детьми гуляли. Не только по Невскому проспекту, но и в Таврическом, реже в Летнем саду, в близлежащих сквериках. Дети без родителей гуляли у подъездов или на пустырях, у разбитых домов и в самих развалинах. Можно было бы и во дворах. Но там, во дворах-колодцах, проходных и не проходных, гнездилась так называемая шпана.

Шпаной называли разнокалиберных подростков. В том числе и великовозрастных (до армии). Подростков в основном мужского пола, объединявшихся в более или менее организованные группы, чаще всего по месту жительства. Называли их еще и хулиганами.

Ребята, потерявшие родителей или из неблагополучных семей, беспризорники, коих после войны оказалось и наплодилось очень много. И примкнувшие к ним по разным причинам подростки и малолетки. Кое-кто из них с грехом пополам учился в начальной или семилетней школах. Кто-то — в ремесленных училищах. А иные после начальной школы не учились вовсе. Встречались среди них и девицы, старавшиеся походить на парней.

Места их обитания в центре города — дворы, особенно проходные. На окраинах — пустыри. Порой полуразрушенные пустующие дома.

Одежда — старая, рваная. Не сразу, но появились кепки-«лондонки», которые они носили с особым шиком.

Занятия: игры в деньги, в карты, трепотня с матом и сальными анекдотами, столкновения с другими группами, похожими на них.

Между местами обитания разных групп существовали известные каждой из них границы, нарушение которых каралось битием.

Дворы Старо-Невского и близлежащих улиц не обходились без шпаны. Районами же более массовой шпанистости считались Синопская набережная, пространства около и за улицами Тележной, Полтавской, Лиговки, примыкавшие к Московскому и Витебскому вокзалам.

В центре, в том числе на Старо-Невском, шпане было менее уютно. Во-первых, центр худо-бедно освещался в темное время суток. Во-вторых, на центральных улицах милицию можно было увидеть чаще, чем в закоулках. В-третьих, тогда дворники в центре не только убирали подъезды, подметали свои участки улиц, зимой счищали снег, а летом поливали тротуары из брансбойдов. Они закрывали подъезды на ночь. Жильцы, если возвращались домой после 12 ночи, звонили в дворницкую. До этого времени дворники нередко дежурили у парадных, имея на случаи беспорядков свистки, чтобы вызывать подмогу.

Впрочем, это было в центре. На плохо или совсем не освещенных улицах окраин и задворков дворники не любили высовываться, а милиционеры появляться.

Уже в 60-е гг. стали реализовывать простую идею, которая состояла в том, что экономия на уличном освещении не эффективна. Что хорошая освещенность уличных пространств существенно снижает уровень мелкого хулиганства и вообще цивилизует городскую жизнь. И город стал освещаться гораздо лучше. Правда, и дворников у подъездов постепенно не стало.

Особым районом поблизости от нас была Александро-Невская Лавра с полуразрушенными зданиями Собора и монастырских служб, запущенными кладбищами, долгое время запущенным же монастырским садом, духовной семинарией, речкой Монастыркой, соединявшей Обводный канал с Невой, лесопилкой, пересыльной тюрьмой и баней на берегах этой речки, сплошь забитой небольшими плотами с лесом, бревнами.

Днем, в светлое время суток, Лавра была местом почти безопасным. Летом и осенью в монастырском саду и на кладбищах гуляли люди, любившие тишину и покой. Там царствовали запахи жасмина и сирени. По берегам прудов, заросших зеленой ряской, на полуразрушенных могилах загорали студенты и студентки, готовясь к экзаменам. Ребята разного возраста бродили по монастырскому саду, у пруда с огромным количеством пиявок, катались на плотах и бревнах по Монастырке, рискуя провалиться в воду и уйти под плот. Из пересыльной тюрьмы заключенные кидали в прохожих (на другой берег речки) металлические гайки. Мальчишки в ответ пытались докинуть камнями до окон тюрьмы.

Но в Лавре иногда вспыхивали и драки, в том числе массовые между шпаной, солдатами (не знаю, откуда бравшимися) и физкультурниками. Неподалеку был физкультурный техникум. Вечером, когда темнело, в Лавре становилось опасно. Шпана и в этом месте чувствовала себя привольно.

Вооружена была шпана кастетами, финскими ножами (финками), ремнями с бляхами, велосипедными цепями, металлическими трубами. В темных улицах и переулках развлекались тем, что камнями били стекла в квартирах, фонари и лампочки уличного освещения, где таковые были, задевали прохожих. К прохожим сначала приставала мелюзга. Но когда ей пытались дать отпор, тут же возникала группа старших, демонстрируя оружие и пуская его в ход. Приставали, просто развлекаясь, побили и разбежались. Отбирали небогатую добычу, особенно у беззащитных перед ними ребят одного с ними возраста. Серьезными грабежами шпана не занималась, ограничиваясь мелким разбоем.

Когда говорят о разгуле преступности и хулиганства сейчас, довольно часто в ход идут сравнения с якобы спокойными, беспроблемными в этом отношении доперестроечными временами. Вот только с какими именно временами? Преступность, и мелкая и крупная, была и есть во все времена, в том числе и в России, в Ленинграде, в нынешнем Санкт-Петербурге. Хулиганствующие, иногда бесчинствующие группы молодежи — тоже.

В 1916 г. А. Блок в дневнике писал: «На памятнике Фальконе — толпа мальчишек, хулиганов, держатся за хвост, сидят на змее, курят под животом коня.

Полное разложение. Петербургу — finis.».

До и после революций, во время и после войн, больших и малых, росли хулиганство и преступность. Потом на некоторое время несколько успокаивалось, стабилизировалось и то и другое.

Послевоенная шпана постепенно исчезла. Количество беспризорников, бомжей уменьшилось. Но и преступность и хулиганство остались. И бандитизм и разбои случались не так уж редко при советской власти после войны. Леонид Каневский вспоминал об этом в телевизионных передачах. А я помню и свои столкновения с хулиганами 60–70-х гг., и столкновения моих детей с ними, и в эти времена и позже. И массу устных рассказов очевидцев об этом. В советских СМИ не любили слишком часто упоминать о таком. Тем более — смаковать подробности.

На моей памяти у моего подъезда в 70-е гг. взяли и убили какого-то прохожего. Никто ни в газетах, ни по радио и не думал сообщать об убийстве. Еще раньше в Александро-Невской Лавре как-то было побоище. Несколько солдат забили насмерть боксера из физкультурного техникума. Мстить пришли другие физкультурники. С обеих сторон бьющихся становилось все больше. В ход пошли не только ножи, кастеты и солдатские ремни с тяжелыми пряжками, но и биты для городков и метательные молоты.

Официальных упоминаний об этой битве со многими смертями и увечьями нигде не было.

В предперестроечное, перестроечное время, после перестройки волна преступности, бандитизма, крупного и мелкого разбоя, хулиганства, поднялась высоко. Ее высоту поддержали две локальных войны: афганская и чеченская. А также новая борьба за собственность, новый ее передел. Ведь после революции вся она была «общественной», то есть, захваченной слоем партийно-государственных чиновников, распоряжавшихся ею по своему усмотрению. Перестройка открыла пути овладения той же собственностью более молодыми слоями партийно-государственных активистов и еще теми, кто сумел вовремя присоединится к процессу ее передела. Воспользовавшись ситуацией, среди этих последних активнее всех оказались представители криминальных структур.

И это понятно, так как из дискредитировавшего себя социализма страна «рванула» в дикий капитализм. Оно ведь и на Западе начиналось с пиратства, разбоя, грабежей. Их капитализм не сразу, постепенно цивилизовался, по пути порождая чудо-предпринимателей типа Форда и Бати, которые прошли весь путь к богатству снизу-вверх.

Россия предперестроечная и перестроечная в чем-то напоминала США времен великой депрессии. И нелепой антиалкогольной кампанией. И разборками мафиозных бандитских группировок. Бандитизм и хулиганство этого периода отличались масштабами. Уровнем организованности и технической оснащенности. Воевали-то уже не финками и ножами, даже не револьверами и охотничьими ружьями, а автоматами, оружием с глушителями, совершенной оптикой прицелов, используя взрывчатку новейшего типа. СМИ активно освещали и освещают все происходившее. Описывая и показывая сцены с леденящими душу подробностями.

Слава богу, в пору нашего детства СМИ не были столь кровожадны. А шпана была. И была неким резервом для преступного мира тех лет. Детям и подросткам поэтому гулять во дворах и на плохо освещенных улицах не полагалось. Впрочем, мы бегали туда. Как и в разрушенные здания, стараясь не попадаться шпанистым ребятам типа шайки Квакина из повести А. Гайдара «Тимур и его команда». Квакиных на моей памяти было довольно много. Тимуров, наверное, значительно меньше. Мне они как-то не попадались.

Летом детей, и дошкольников и школьников, освободившихся от учебы, родители старались отправить за город. Или в пионерлагеря, о которых скажу позже. Или на дачи, которые снимали на лето в пригородах, на Карельском перешейке, под Лугой. Свои дачи были редкостью. Или к родственникам в деревню.

Дачи у нас не было, но немало родственников отца жило в Ленинградской области.

Первый раз меня отправили в Лесогорское, почти на границу с Финляндией, где жили и работали в совхозе сестра отца и ее дочь, у которой были две дочки. Они приходились мне племянницами, хотя были только чуть-чуть младше.

В Лесогорском я побывал дважды: один раз дошкольником, а второй, когда уже учился в начальной школе. И оба раза мне не повезло. Место-то понравилось, родня относилась ко мне хорошо. Там я впервые мог сразу за домом наесться черники. Впервые же сорвал свежий огурчик с грядки. С племянницами мы встречали взрослых, ходивших по ягоды. Две наших женщины несли каждая по ведру черники. Но нас интересовала не она, а горох, который, проходя мимо совхозного поля, женщины рвали для нас. Запомнилась немыслимая в условиях города еда: картошка на большом противне, пожаренная в заливке из яиц от своих курочек. Впрочем, все это счастье оба раза быстро кончалось.

В первый раз дней через десять я заболел скарлатиной и был увезен в Выборг, в больницу, в инфекционную больницу. Навестить меня смогла один раз мама. Это сейчас просто — на электричку и в Выборг. А тогда: и долго, и дорого, и пограничная зона (нужно разрешение). А поскольку больница инфекционная, повидаться нельзя, можно только передать кое-что. Помню, кроме какой-то еды, мама передала игрушку, пластмассовую лодочку, и книжку со стихами про Чапаева. Читать я уже умел, но пока что читал не очень быстро.

Кормили в больнице соответственно послевоенной голодухе. Кусок хлеба с постным маслом и жидкий чай на завтрак. На ужин что-то вроде того же. На обед — каша-малаша. Каша из темной муки с тем же постным маслом. Со скарлатиной тогда лежали не меньше месяца, поэтому лето для меня пропало. В довершение ко всему — горе: мне не разрешили забрать игрушку-лодочку и книжку, больница-то была инфекционная.

В другое лето в Лесогорском, довольно быстро после приезда, я пошел погулять где-то между огородами. А навстречу выскочила стая собак, окруживших меня. Особенно активно лаяли и наступали две: одна маленькая, другая большая, дворняги. Городской мальчик еще никогда не был в такой ситуации и сделал как раз то, чего, ну никак нельзя было: замахал руками. За что и был немедленно наказан двумя укусами. В руку и в ногу. Тут набежали взрослые, собак прогнали. А мне вкатили болезненный укол (ввели какую-то сыворотку). И две недели покоя. А там скоро уже и обратно в Ленинград.

Свирица — другое место Ленинградской области, куда меня родители как-то пристроили на лето. Это где река Свирь впадает в Ладожское озеро. Там жила сестра отца, тетя Лена со своим сыном, моим двоюродным братом Вовкой. Мы с сестрой (старше меня на 9 лет) плыли туда на колесном пароходе «Ладога», который медленно «шлепал» сначала по Неве, а потом по Новоладожскому каналу, огибавшему озеро. Путешествие было долгим, но вполне приятным. Когда приплыли, вышли на берег после дождя. Помню, как шел по мокрой траве в сандаликах на босу ногу, а кругом прыгало лягушачье племя: взрослые лягушки и лягушата.

В Свирице вместе с активным (постарше меня) двоюродным братом частенько рыбачили. Правда, Вовка нередко использовал меня в качестве якоря. Где-нибудь в протоке я держался за траву, чтобы лодку не несло, а он таскал довольно крупных окуней и плотвичек. Все же я освоил первичные навыки ловли рыбы, мало-мальски научился грести двумя веслами.

Брат уговорил как-то моряков увезти нас на шлюпке на землечерпалку, стоявшую в Свирской губе. На землечерпалке работал дядя Ваня, брат отца, который напоил нас чаем с карамельками. И отправил на берег, уже в темноте. Мы ведь не сообщили никому о своих намерениях. И по берегу Свирской губы бегали тетя Лена и моя сестра, докричавшиеся-таки до людей на землечерпалке. Брату, как старшему, попало больше.

В Свирице было много воды: широкая Свирская губа, могучая Свирь, полузаросшие травой протоки.

А лягушки может и не в Свирице прыгали, а в Вороново. Еще одном селеньи на Ладоге, куда сестра, сама отправившаяся в Пашу, «перебросила» меня.

Вороново — оно тоже на воде и в воде. Основные строения этой деревни вытянулись между Новоладожским и Староладожским каналами. Пересекала эти каналы река Воронежка. В Воронове без лодки жить было невозможно. Через Новоладожский канал можно было перебраться двумя способами. Или на лодке с перевозчиком. Дня два и мне довелось поработать на перевозе. Или по лаве — наплавному деревянному мосту, разводная часть которого передвигалась человеком с длинным шестом. Через старый канал перебирались на плотике с канатом, подтягиваясь к нужному берегу.

Новоладожский канал — глинистый с желтоватой водой. Староладожский — с темной водой, местами заросшей желтыми кувшинками и прекрасными белыми лилиями, плавающими в воде. Темная, почти черная вода, большие зеленые листья и крупные белые цветы — удивительно живописны.

В Воронове жил старший брат отца, дядя Коля с женой Анной. Дядя Коля, Николай Михайлович Большаков некоторое время управлял всеми рыбными трестами Северо-Запада. По долгу службы бывал в Москве на приемах у Микояна. Но, к счастью, еще до 1937 г., попал под репрессии, лишился своих постов и исчез из Ленинграда, поселившись на Ладоге в местах, откуда и были родом Большаковы. Он был здоровым крупным мужиком. Жена его, моя тетя, — маленькая, сухонькая, с больной печенью, живая, подвижная, вставала часов в пять утра, доила корову и отправляла ее пастись. Затапливала русскую печь и крутилась по дому целый день, поругивая мужа, лежавшего без дела между мужскими работами.

Колхозниками они не были. Дядя Коля ловил в Ладожском озере ондатру, сдавал шкурки какому-то меховому производству, ловил рыбу, собирал грибы. Естественно, у них был огород, куры. Многое обеспечивала корова Смолька. Корова большая, красивая, с черно-белой шкурой, бодучая с острыми рогами. Молока давала много и очень-очень жирного. Часть молока сдавали, получая за это деньги.

Корову надо было хорошо кормить. На корм ей заготавливали не только сено, а и тресту — траву, которая росла в озере. За трестой мы с дядей выезжали на лодке. Я держался за траву, чтобы лодку не несло, а дядя жал серпом. Тресту в виде стога и навалом в сарае заготавливали на зиму.

Летом Смолька паслась вместе с другими деревенскими коровами под присмотром, нанятого всей деревней пастуха.

На рыбу дядя ставил мережи, сетки, в которые порой заплывали большие лещи. Как и другие деревенские, — лещей засаливали целиком в бочонке впрок. На праздники и на зиму.

Русская печь в избе, как и полагалось, обслуживала самые разные нужды. В ней готовили еду, топили молоко. Помню варенец в чугунном горшке, с толстенной коричневой пенкой. Мне, не привыкшему к жирной пище, этот варенец, как и жирное парное молоко, казался противным по вкусу.

В печи, как в маленькой бане, меня пару раз мыли. Я и спал на печи.

Рыбачил я в Воронове не много и без особого успеха. Зато собирать грибы научился именно здесь. Дядя ходил за грибами в лес, который называли «колодники». Лес этот был за старым каналом. Не знаю, правда или нет, но по-видимому, правда, — единственную тропу в него знали два человека в Воронове, одним из которых и был дядя Коля. Сбиться с этой тропы значило пропасть, потому что лесной массив окружали непроходимые болота.

Лес, смешанный, с хвойными и лиственными деревьями был очень красив и щедр не только на грибы. Помнятся богатые малинники с крупными сладкими ягодами. В одном из них мы с тропы увидели медведя, которого дядя на всякий случай спугнул, захлопав в ладоши. Кусты черной смородины были тоже с крупной сладкой ягодой.

Рассказывали, что в этом лесу, иногда годами, обитали люди, спасавшиеся от разных напастей, в том числе и во время войн. Чего в нем было еще много, так это змей, ужей и гадюк, выползавших на тропу погреться. Дядя всегда заранее готовил палку, расщепляя один ее конец, чтобы прижать голову змеи к земле, а потом ловко отбросить подальше с тропы.

В этом лесу дядя Коля научил меня искать и распознавать грибы, которые мы собирали в небольшие корзинки. А когда корзинки наполнялись, перекладывали их содержимое в берестяные короба, висевшие на плечах. Особенно много набирали розоватых волнушек.

Во время пребывания в Вороново, мне довелось наблюдать, как советская деревня празднует Ильин день, Петров день. Не знаю, как деревенские в то время праздновали Первое мая или Седьмое ноября. Но в святые дни гуляли широко, дня по три с плясками, песнями, драками. Объедались пирогами с рыбой. В пирог запекался целиком большой лещ. Пили помногу, больше не водку и даже не портвейн, а самогон и самодельные наливки, настойки, бражки. Дядя мой как-то раз, когда тетя Анна ушла куда-то, сам приобщился к заготовленной ею на карамельках бражке и меня, малолетнего, угостил. Бражка была сладкой, пилась легко. Но после двух стопочек вышел я на берег канала, в голове все завертелось, стало худо. Ох и попало дядьке!

Другим летом побывал в Петрокрепости, где жили еще один брат (дядя Ваня) и сестра отца со своими семьями. Там были мои двоюродные братья и сестры. В том числе — близкие по возрасту или к моей родной сестре (на 9 лет меня старше), или ко мне. А также — наши племянники и племянницы, двоюродные. Все жили не богато. Старшие работали: кто, где мог. Но без собственного хозяйства: огорода, скотинки было не прожить. В Петрокрепости я узнал, что такое сенокос не по кино и книжкам. Помню, что меня закидывали наверх, утаптывать пахучее сено, которые мужики вилами подбрасывали и подбрасывали. В теплые ночи и спали на сеновале среди тех же запахов.

Вроде было все хорошо. Но сельская, деревенская жизнь не очень-то мне нравилась. Ну, городским я рос сызмала. На асфальтах. А не на земле.

Возвращался в город всегда с удовольствием, ждал этого. И не потому, что там, в городе в нашей коммуналке жилось лучше. Деревня была мне чужой, а город своим.

Довольно долго после войны он оставался в развалинах, с серыми зданиями с полу обвалившейся штукатуркой. Зимой с развалин домов, засыпанных снегом, ребятишки катались на санках. Летом в этих же развалинах играли в «казаки-разбойники». Город полнился нищими, калеками, инвалидами, просто плохо одетыми озабоченными людьми. Инвалиды пели по вагонам трамваев и электричек жалобные песни типа: «Я был батальонный разведчик, а он писаришка штабной», с последней строчкой: Ах, люди, вы русские люди, налейте мне рюмку вина (или подайте на рюмку вина). Кто-то подавал, многие — нет: у самих, если и были, то гроши. К ним относились примерно так же как позже к жертвам афганской или чеченской войны. Отличие, правда, в том, что после отечественной у большинства населения было что-то свое, личное в горе и бедствиях, причиненных войной. Поэтому, хотя возможностей помочь было меньше, но сочувствия, пожалуй, больше.

Вообще, в послевоенное время у людей, с одной стороны, проявилась жажда, уж если выжили, наладить жизнь, именно свою и своих близких, используя для этого все, что можно, и чтобы окружающие не мешали. Такой вот «индивидуализм».

С другой стороны, вынужденный коллективизм. Каждый не мог быть сам по себе, работая в совхозе, колхозе, рабочем коллективе. Живя и в сельской местности в тесноте: дом к дому близко, все основные окна на проезжую дорогу. Или в городской скученности, в тех же коммуналках и общежитиях.

Все были вынуждены постоянно толкаться в очередях. Сначала, чтобы отоварить карточки. Потом, чтобы ухватить что-то, что «выбросили» в продажу. И лучше было стоять с кем-то, с чадами и домочадцами, детьми, соседями. Ибо, если дают (продают!) десяток яиц в одни руки, а когда дадут в следующий раз неизвестно, лучше иметь этих рук побольше. Если денег хватит, конечно.

Очереди, вот такие, за самым необходимым, — привычно утомительны, тягостны. Стоящие — поневоле развлекаются болтовней, сплетнями, пересудами. Очередь — легко возбудима и становится чрезвычайно агрессивной, если даже кажется, что кто-то пытается нарушить очередность, «влезть без очереди». Обычна процедура выяснения того, кто за кем, когда встал, все время ли стоял. Или «занял» очередь и ушел. И если мирно разобраться не получается, то — от ругани, вплоть до матерной, до толчков и мордобоя.

Очередь — это особый коллектив, в котором каждый за себя и все против каждого.

Уже в 60-е гг. мне довелось дать стихотворный портрет очереди:

— Кто последний?
— Все хотят быть первыми…
— Будете стоять?
— Я — да.
— Я отойду в рыбный за консервами.
— Вперед лезут и лезут без стыда!
— Скажите, чтобы не отпускали.
— А вы, гражданин, за кем стояли?
— Надо дожидаться следующего.
— Вызовите заведующего!
— Говорят, осталось ящика два.
— Хватит.
— Вот темпы, едва-едва!
— Девушка, живее ради бога!
— Я одна, а вас много.
— На покупателя плюют!
— Кто последний, что дают?

Помню, конечно, и другие очереди. Например, очереди за абонементами в филармонию. Очереди в основном из интеллигентных людей, занимавших очередь с ночи. Чтобы иметь возможность раз в месяц, не доставая билетов, попасть на филармонические концерты.

Но в общем, очереди за всем: за справками у чиновников разного уровня, за билетами в железнодорожных и авиакассах. За номерками в поликлиниках и, естественно за вещами и продуктами. Эти организованные и самоорганизующиеся стада очередников порождали ощущение того, что все время кто-то впереди тебя. Кто-то за тобой. Кто-то рядом с тобой. И ты все время должен вместе со всеми выстоять.

Еще одна ипостась бытового коллективизма — давка в транспорте. Обычная картина, когда, скажем, родители, забросив ребенка в ясли, отправлялись на работу:

«От яслей до остановки
Три-четыре стометровки
Спортивной ходьбой.
Вперед. На штурм. На смертный бой!
В автобус перегруженный.
Мы — пассажиры.
Ценой любой
Должны мы быть обслужены.
Ура! Ура! Он будет взят.
Овладеваем приступом.
Цепкие пальцы уже скользят
По поручням и выступам.
Нажми! Вперед! Нам повезло:
Машина с места сдвинулась.
Кондукторша накинулась
Визгливо, но не зло:
— Граждане, будьте людьми!
— А мы и так не звери.
— Поднимитесь.
— Подними.
— Дайте закрыть двери.
— Пройдите, впереди есть места.
— Нет мест.
— Следующая
— Не слышно ни черта!
— Кто забыл оплатить проезд?
— Мелочи! Мелочи! Медь жалеете?
— Экономим на пятачках.
— Извините. — Да как вы смеете?!
— А еще в очках!
— Пропустите. Пожалуйста.
— Подождешь.
— Ну, нынче и молодежь!
Все трясется в душной груде
Тел, измятых до морщин:
Женщин вдавленные груди,
Локти острые мужчин,
Содержимое карманов,
Сумок, животов, портфелей,
Строчки лекций и романов
У счастливчиков, что сели.
Сбоку на бок, взад-вперед,
Крены, качка, дрожь, толчки.
На подножке (страх берет!) —
Гроздью виснут смельчаки.

Сами можете судить, многое ли изменилось с тех пор. Так или не так мы (те, кто не в своих авто) добираемся до работы и с работы.

Во всем этом вынужденно коллективистском быте высвечивались отношения людей друг к другу. Та самая культура быта, о которой писали в советское время. Или культура повседневности, как ее именуют сейчас.

В этом смысле интересны основания и судьбы мифа об особой культурности, интеллигентности ленинградцев. Миф, о котором речь, корнями уходит в дореволюционный Петербург, бывший столицей России во всех отношениях. В том числе и в отношении к культуре. Конечно, как у всякой столицы у города было сто лиц. Когда я, став культурологом, писал о культурных пространствах центров культуры, мне было ясно, что их культурность весьма многослойна. И, наряду с духовными высотами, которых не знает культурная провинция, в них обнажены и духовные бездны, неведомые провинции.

В дореволюционном Петербурге всего хватало. И не только аристократического, интеллигентского, но и чиновничьего, мещанского, лакейского. Тем не менее, две вещи несомненны. Ценности культуры, сконцентрированные в городе, оказывали существенное воздействие на его жителей, формируя в какой-то мере реализуемый идеал — аристократический (не в смысле происхождения), интеллигентский дух. Дух, выраженный в особой ценимости красоты, тактичности, деликатности, тяготении к хотя бы внешнему благородству поведения.

После революции очень многие носители этого духа исчезли из Петрограда — Ленинграда, переставшего быть столицей нового государства. Часть эмигрировала, часть была уничтожена. Однако, исчезли не все, и дух не вовсе испарился. В вузах, в том числе и новых, коммунистических, сохранились профессоры и доценты и их ученики (некоторые исчезали позже). Некоторые школьные учителя. Уцелевшие по разным причинам люди искусства. Техническая, инженерная интеллигенция, спецы, которых использовала новая власть. Выжили некоторые интеллигентные люди, порой скрывавшие свое непролетарское происхождение. И несмотря на разнообразные «чистки», которым подвергалась эта часть ленинградцев, в довоенное и послевоенное время, — что-то от аристократически-интеллигентского духа сохранялось, что-то от него впитывалось и новыми поколениями горожан. После войны это держалось, поскольку не все из истинных интеллигентов старшего поколения умерли в блокаду. И постольку, поскольку сама прожитая блокада вселяла чувства гордости за свой город, чувство особой любви к нему как к культурному центру, не поддавшемуся варварам.

Ну, и наконец, ленинградская подчеркнутая интеллигентность держалась еще и на оппозиции Москве. Не Москве обыкновенных москвичей, а Москве властей, чиновничества, которое постоянно стремилось «окоротить» северную столицу. Когда в песне о блокаде появилась строчка «мы хлеб везли для северной столицы», ее немедленно убрали, заменили. На руководящие должности в Ленинград присылались люди, которым он не был дорог.

Счастье, конечно, что Ленинград не был столицей политической. В плане архитектуры его не изуродовали так, как Москву. Но удары по питерской «культурной фронде» сыпались один за другим.

Миф о том, что ленинградцы, питерцы особо интеллигентные в общении люди, тактичные, деликатные, с 60-х гг. ХХ в. сохраняется уже на самом деле как миф, как претензия на это, как феномен долженствования. Но какая-то часть ленинградцев, а ныне петербуржцев, пыталась и пытается соответствовать легенде, идеалу. Несмотря на трудные бытовые условия, они старались и стараются сохранить проявления подчеркнутой тактичности, вежливости, заинтересованности в других людях.

Хотя постепенно существенно изменился социальный состав горожан. В связи с массовым наплывом на заводы и фабрики, в сферу обслуживания рабочей силы из сельской местности, из провинции, в Ленинграде появился значительный слой маргиналов, которые в городе были чужаками со своей не городской культурой, органично не вписывающейся в стиль жизни культурного центра.

Кроме этого, — давление условий жизни в растущем мегаполисе, тех же очередей, постоянно увеличивавшейся давки в транспорте, долгое проживание в коммунальных квартирах, из которых даже в отдельные «хрущевки» коренные ленинградцы никак не могли выбраться. Квартиры быстрее получали приезжие, выезжавшие из общежитий. А те из коренных ленинградцев, кто получал отдельное жилье, получали его не в центре, а в отдаленных «спальных районах», из которых выбираться в центр надо было в транспортных условиях, описанных мной выше.

Деликатность, тактичность, вежливость — все это замечательно. Но на остановках в часы пик — только переполненные трамваи, автобусы и троллейбусы, в которые рвется толпа тех, кому надо ехать, чтобы не опоздать. Будешь деликатным, тактичным — не уедешь вообще. В лучшем случае опоздаешь.

В коммунальных квартирах в послевоенное время отношения между соседями постепенно все более накалялись. Долгая жизнь в коммуналке не делала людей лучше, гуманнее. И дело не только в соседях, а и в трудностях проживания семьи в одной комнате. Вроде бы, условия жизни приучали людей к тому, что и это счастье: есть крыша над головой. Любая отдельная квартира казалась райским местом. Но довольно быстро выяснялось, что, скажем, двухкомнатная квартира на троих — вовсе не предел мечты, что недаром на Западе квартиры различают не по количеству комнат, а по количеству спален. Да и квартиры с 60-х гг. строились в СССР так, что комнаты, даже изолированные, не создавали ощущения свободы от внешнего присутствия. Через тонкие стенки и плохие двери был слышен каждый чих, и даже громкий шепот.

В 60-е гг. я увлекался философией Монтеня. И одним из удивительных открытий для меня стало то, что этот философ, сам живший в отдельной башне своего замка, где он «осуществлял свою свободу», так хорошо понимал необходимость для каждого человека иметь свое собственное, только ему принадлежащее жилое пространство. Клетушку, которая по словам Монтеня, была бы целиком наша, всегда к нашим услугам, где мы располагали бы полной свободой, где могли бы уединяться, забывая о том, что у нас есть жена, дети, имущество, хозяйство.

Ах, как был прав французский философ Позднего Возрождения! Но это совершенно не соответствовало и возможностям и настрою советского государства. Настрою на коммунистический коллективистский быт.

Настрой этот и сам коллективизм были призваны формировать системы образования и воспитания: через пребывание в детских яслях, детских садах и, главное, в школе.

К счастью или к несчастью, но без ясельного и детсадовского воспитания я обошелся. Не обошлись, правда, мои дети. Но без школы не обходился никто, в том числе и я.

ШКОЛА, СОВЕТСКАЯ БУРСА И ПИОНЕРИЯ

В школу я пошел в семь лет. Стало быть, в 1947 г. В первый же день оказался за партой рядом с Мишей Розенцвейгом, который стал моим другом на все десять лет обучения и немножко дольше. Но об этой дружбе потом.

Бегло читать и писать печатными буквами я умел до школы. Поэтому все, что в начальном обучении было связано с чтением, давалось легко. А вот всякое чистописание мучало. Не хватало уверенности в движениях руки, да и к рисованию способностей не просматривалось. Зато был не абсолютный, но довольно тонкий слух. По свидетельствам взрослых еще в блокаде, не умея толком говорить, довольно точно воспроизводил сигнал воздушной тревоги, который часто звучал по радио.

Школа, в которой я учился, поначалу была семилетней мужской. Сестра училась в другой школе, женской. Раздельное обучение, к которому в 90-е гг. некоторые предлагали вернуться, оказалось удобным для тоталитарного государства с административно-командной системой управления на всех уровнях с известной долей военизации даже быта. Мужская школа, во всяком случае до седьмого класса, в чем-то и напоминала казарму. А что касается нравов — дореволюционную школу, но не гимназию, а бурсу, великолепно описанную Н. Г. Помяловским в «Очерках бурсы». Дисциплина в этой «бурсе» держалась на основе силы и крика, хотя учительницы младших классов бывали и мягкими по натуре.

В младших классах с самого начала выделялись отличники «гогочки», которые хорошо учились (благодаря способностям или усидчивости) и слушались учителей. Но за пределами уроков верховодили не они, а те, кому учиться было трудно и неохота. Они легко объединялись в стайки, ведомые физически сильными, а главное агрессивными вожаками, доминировавшими во всем, что вне учебы. Они заводили драки класса на класс на переменах и после уроков. Они организовывали «обломы» — расправы, когда кого-то из учеников ловили в гардеробе (или на улице), накрывали грудой одежды и коллективно избивали, порой очень жестоко. На уроках — развлекались, взрывая капсюли от патронов. С помощью трубочек плевались разжеванными кусочками промокашки, стреляли из рогаток бумажными, а то и металлическими пульками. Чаще всего во время уроков один-два наказанных ученика стояли в углах класса. Кого-то выставляли за дверь. Физическая слабость презиралась, не вызывая жалости. Нравы казармы со всей их кондовостью и грубостью (в том числе и словесной) царили класса до шестого. В общении — грубая лексика, прозвища и клички как у уголовников.

Где-то в пятом-шестом классе более способные ученики уже объединялись в дружеские, приятельские группы и умели давать отпор второгодникам, основная часть которых после седьмого класса покидала школу. Их дальнейшие судьбы были связаны с ремесленными или техническим училищами, или с обучением ремеслу на производствах.

Ситуация изменилась после того как в стране было введено обязательное десятилетнее образование. При этом, обучение в школах перестало быть раздельным, и они постепенно утрачивали черты, роднившие их с бурсой. В этом плане воздействовали некоторое смягчение жесткости административно-командной системы, после смерти Сталина и феминизация школы. Из школы постепенно стали уходить учителя-мужчины. Профессия учителя становилась все менее престижной. И поскольку среднее образование стали давать всем, его качество стало снижаться, хотя не сразу и не во всем.

А до этого учили, не скажу, что плохо, не скажу, что очень хорошо. Это зависело от школы, в каждом районе были свои лучшие и худшие. Наша 177 была средненькой. Но двух учительниц первых четырех классов я, например, до сих пор помню по именам отчествам. Кроме них, еще Сусанну Николаевну Блажевич, учительницу английского языка в 5–7 классах. Ее потому, что она преподавала английский. А по этому предмету мои успехи были особенно заметны. Впрочем, как раз иностранным языкам в советской школе того времени учили совсем не успешно. Начинали учить языки в 3 классе, но толку от этого было мало. К окончанию школы даже отличники языков не знали. В лучшем случае осваивали произношение, азы грамматики, кое-как переводили небольшие тексты со словарями. Разговорный иностранный почти у всех был «на нуле», а остальное — в первые же годы после школы выветривалось у тех, кто не продолжал обучение в университетах и институтах. А те, кто продолжал, немного вспоминали грамматику. И переводили со словарями «тысячи»: определенное количество знаков в каждом семестре. И поскольку общения с иностранцами почти ни у кого не было, оригинальной литературы на иностранных языках — тоже, языки осваивали только те, кому по профессии они были непосредственно необходимы.

Мне повезло и не повезло с иностранным языком в одном отношении. Сестра моя Тамара, на 9 лет меня старше, училась в институте иностранных языков. И дома тренировалась в английском произношении вслух в моем присутствии. Хороший музыкальный слух и хорошая память обеспечили мне усвоение английских звуков и интонаций. Школьные учителя английского млели, когда я на уроках читал, демонстрируя, по их мнению, «чисто лондонское» произношение. Переводы со словарем давались тоже легко. А в результате, мне не надо было особенно напрягаться. Пятерка по иностранному была всегда гарантирована. Зато, изучая язык с 3 по 10 классы, а потом в «моих университетах», я так его толком и не освоил, хотя потом, будучи в аспирантуре, специально занимался на ленинградской «версии» Лозановских курсов. Но и эти занятия лишь чуть-чуть сняли «зажатость» в общении на английском языке. Только значительно позже поездки в Америку чуть-чуть сдвинули мой разговорный. Но так и не раскрепостился, и говорить опасаюсь до сих пор, хотя на бытовом уровне элементарно пообщаться могу, но не более.

В некоторых других отношениях школа обеспечивала приличный уровень знаний и умений у тех, кто хотел и был в состоянии учиться в среднем на «хорошо» и «отлично». Читать, писать и считать начальная школа учила всех, хотя и с разной степенью успешности. Что было очевидно хорошо: много учили наизусть: и стихов, и прозы. Тренировались в устном счете. Меня сейчас смешит, когда молодые продавцы складывают два двузначных числа на счетной машинке (а она еще и «врет!). Человек моего возраста производит простые арифметические операции элементарно в уме.

Неплохо учили географии. Карту мира и карту своей страны, в общем, знали. Мировая история и особенно история СССР изучались достаточно подробно. Идеологические перекосы, искажения в трактовках исторических событий — это все осознавалось значительно позже, после школьных лет.

Уровень преподавания основ естественных наук: математики, физики, химии, биологии — был в среднем достаточно хорошим. Хотя, конечно, многое зависело от того, где была школа (в столице или в провинции, в каком районе города). Впрочем, эти различия более сказывались в школах-десятилетках, в старших классах.

Родному языку учили старательно. Не столько чувству языка, сколько правилам. Как правильно говорить, писать. Тренировали, проводя диктанты, когда ученики под диктовку учителя воспроизводили тексты, в основном классиков русской литературы. В общем, учили литературному языку, в известном смысле стандартизованному. Оригинальность речевых выражений не поощрялась, как и вообще оригинальность. Что касается сочинений на заданные или на свободные темы и вообще изучения литературы, с этим дело обстояло примерно так, как это описано дореволюционным фельетонистом Власом Дорошевичем в фельетоне «Русский язык». И в царской гимназии и в советской школе было известно, как «надо» писать сочинение, ни в коем случае не в виде свободного оригинального изложения своих мыслей и чувств, и не обнаруживая ни богатства, ни бедности собственного стиля. Схематичность, стандартизованность и структуры, и содержания, и формы сочинения, его соответствие некоему образцу, задаваемому педагогами, ценились выше всякого своеобразия. При изучении литературных произведений сызмала учили анализировать художественные тексты прежде всего с точки зрения их идейного содержания. Дорошевич описывал ситуацию, когда учитель добивался от учеников ответа на вопрос: «что хотел сказать поэт птичкой божией?», имея в виду текст песенки «птичка божия не знает ни заботы, ни труда» из пушкинских «Цыган». И когда никто из учеников не может объяснить, что хотел сказать поэт, учитель разъясняет: Пушкин-де таким образом обличает низкий уровень развития цыган. В советское время объяснения идейного смысла литературных произведений были в большей мере политизированы, идеологизированы, но столь же «дубоваты». Основной смысл гоголевских произведений, например, сводился к тому, что автор всячески обличал «крепостничество». В результате такого изучения литературы, в основном классической, большинство учеников советской школы теряло интерес к схематизированной на уроках литературной классике, и не читало из нее ничего, кроме того, что требовалось школьной программой. Бывали, конечно, исключения, если попадался толковый преподаватель литературы, способный заинтересовать, если не всех, то некоторых учеников своим предметом. Для меня стало спасением то, что я прочел основные произведения русской классической литературы до того, как их значение и содержание стали объяснять в школе.

С удовольствием и благодарностью вспоминаю разные библиотеки, в которые был записан и библиотекарей того времени, внимательных, явно заинтересованных в том, чтобы доставить наибольшие удовольствие и пользу неравнодушному читателю. Кстати, то же самое могу сказать о работниках музеев того времени. Сам был в юности записан в кружок по изучению русского искусства. И кроме учебных экскурсий, мог в любое время бесплатно бродить по Русскому музею (больше всего любил зал Куинджи), пользоваться его библиотекой. Народу в музеях того времени было немного, никакой толкучки и гомона множества экскурсантов. И учительницы литературы в старших классах моей школы были с университетским образованием (не из пединститута).

После перестройки многие стали ностальгировать по якобы утрате населением России любви к чтению, и к музеям. Стали вспоминать о том, что СССР был (считался!) самой читающей страной в мире. На первый взгляд так и было. Огромные тиражи разных издаваемых текстов (особенно, конечно, общественно-политической литературы). «Обязаловка» в прочтении или хотя бы ознакомлении с определенной частью художественной и публицистической литературы в школе и идеологической, политической (политиздата) взрослыми.

Как-то, уже в пору перестройки, когда надоело слышать байки о самой читающей стране, я спросил мою вторую жену: скажи, а у тебя в классе сколько человек читало? Не по «обязаловке» школьной программы, а, что называется, для души. Она подумала и ответила: пожалуй, я одна. Ну, сказал я, ты жила и училась в маленьком сибирском городке (Юрге). Я-то мальчик с Невского: в моем классе читали двое-трое. Двое, я и Римма Девяткова (по мужу Шпакова) были очевидными гуманитарами, стали докторами философских наук.

Нет, это не значит, что вся масса населения Советского союза не читала. Читали. Но, во-первых, не так много, как сегодня некоторым кажется. А во-вторых, читали что? В основном, и это не плохо, читали и перечитывали русскую классику. А в остальном — советский масскульт. Невысокого уровня литературные произведения, зато идеологически выдержанные. Газеты и журналы до 60-х гг. читались без особого интереса. Их основное содержание того времени — передовицы разного рода.

Ситуация начала меняться в 60-е гг., но только для части интеллигенции. Молодые, и некоторые не молодые, литераторы, воспользовавшись «глотком свободы» хрущевской оттепели стали писать (и кое-что издавать), ориентируясь на действительный интерес публики. Некоторые журналы (позже подвергавшиеся за это критике и шельмованию) на время осмелели. В них публиковались произведения, которые хотелось читать, особенно молодежи. И государство допустило издание ранее не издававшихся книг, запрещенных или полу запрещенных. Увеличилось количество переводной литературы, произведений зарубежных авторов. А, помимо этого. достаточно широко практиковался так называемый «самиздат» — перепечатка литературных и публицистических шедевров, распространяемых от человека к человеку. Но все это, весь видимый интерес к чтению, касался сравнительно узкого слоя населения читающей страны.

А чем заполнялся досуг детей и взрослых, опять-таки, не избранной публики, а вполне обычной.

Очень много разного рода информации, в том числе и востребованной населением, давали сначала радио, кино, а потом телевидение. Радио слушали и дети и взрослые. Кроме информационных сообщений, транслировалась музыка, театральные постановки. Чтецы и артисты театров читали поэзию и прозу. В кино ходили и дети и взрослые. Смотрелось и специальное детское кино. Своя: прекрасная советская мультипликация, и трофейная диснеевские фильмы, в частности Бэмби (фильм о судьбе оленя). Но, конечно, дети хотели посмотреть и музыкальные комедии и. особенно фильмы о войнах: гражданской и недавней отечественной. А также трофейные фильмы, такие как Тарзан (о жизни и приключениях этого белого героя в джунглях дикой Африки). Фильмы про Тарзана смотрели по многу раз. Подростки, подражая ему, раскачивались на веревках (как он на лианах), издавая пронзительные крики и кличи.

Довольно разнообразны были игры: взрослых, взрослых с детьми и собственно детские. Дома взрослые и взрослые с детьми играли в лото, в домино, в карты, в слова, в шашки, в разные настольные игры с фишками. В теплое время во дворах мужчины азартно «забивали козла» (играли в домино). Те, кто поинтеллектуальнее, в тех же дворах, в садах и на бульварах играли в шашки и в шахматы.

Дети на улице, выйдя из возраста «куличиков» в песочницах, предпочитали подвижные игры. В прятки, в «штандыр» (с мячиком). Мальчишки играли в войну, в «казаки-разбойники». Девочки «пружинили на скакалках». Прыгали на одной ножке при игре «в классики». Городской асфальт, тротуар, бывал почти у всех домов расчерчен мелом. Мальчишки играли и в деньги. Чаще всего по мелочи: «в пристеночек» или в более сложные игры типа «Чха! Орлы мои! Обычны были разные варианты игр «в ножички», в «чижа». На окраинах городов и в сельской местности популярны были игры «в рюхи» (в городки).

Вместе, мальчишки и девчонки, играли в лапту, простую или круговую. Дети постарше — в волейбол. И на всех пустырях мальчишки, подростки гоняли в футбол. А с 60-х гг. зимой — в хоккей. Зимой и до этого катались на санках (часто с засыпанных снегом разрушенных в войну зданий), с ледяных горок — на чем попало. В городе на лыжах катались мало, но использовали любую возможность кататься на коньках: снегурках, хоккейках и вызывавших всеобщую зависть «бегашах», которые редко у кого были в те времена. Катались и на городских катках, беря коньки на прокат, и где-нибудь на пустырях, самодельно образуя что-то вроде катков.

Все это был так сказать «неорганизованный досуг». Но школьные годы включали в себя организованные формы физического развития (спортивные секции, кружки) и проявления повседневной политизированной и идеологизированной жизни советской детворы.

В младших классах школы детей, которые хорошо учились и прилично вели себя, принимали в «октябрята». А после — в пионеры. Пионерия в чем-то напоминала движение скаутов на Западе, но весьма политизированных скаутов. Пионерская организация считалась подготовительной для будущих активных строителей коммунизма, которые объединялись в комсомольскую организацию. Она имела четкую структуру. Каждая школа образовывала пионерскую дружину со своим знаменем, советом дружины. Пионеры каждого класса представляли собой отряд с советом отряда и его председателем. Отряд делился на 3–4 звена во главе со звеньевыми. Если октябрята носили на груди только картонные (обшитые материей) красные звездочки (и объединялись в группы «звездочки»), то у пионеров имелась форменная одежда: белый верх (рубашка или блузка) и темный низ (брюки или юбка), красные галстуки и значки, обозначавшие принадлежность к организации. Пионеры во время коллективных передвижений ходили строем под звучание барабана и горна (дружина или отряд в летнем лагере). При построении осуществлялся вынос знамени. И если военные при встрече отдавали друг другу честь, то пионеры — «салют» поднятой к лицу ладошкой.

В конце 50-х гг. была введена школьная форма, у мальчишек явно военизированная: серый китель или гимнастерка с брюками того же цвета. У девочек — коричневые платья с белыми воротничками и черные передники.

Форменная одежда, кроме состояния внешней упорядоченности, должна была якобы подравнивать всех детей, независимо от достатка их родителей. На самом деле произошло обратное. Кителя и брюки из хорошего сукна и шелковые пионерские галстуки могли позволить себе не все. Гимнастерки были пошиты из невысокого качества дешевой, легко мнущейся материи, галстуки у менее обеспеченных были не шелковыми, а сатиновыми, тоже легко мнущимися и выгорающими.

Пионерия была призвана формировать будущих строителей коммунизма. В пионеры торжественно принимали (не двоечников, троечников и не хулиганов!). За хулиганство, за антиобщественное поведение могли исключить из пионеров. Организация должна была следить за успеваемостью и поведением своих членов. У пионеров были собрания, слеты, на которых они обсуждали события политической жизни страны и жизни школы, класса, проводили политинформации. У пионерской организации страны были свои газеты «Ленинские искры», «Пионерская правда». В школе и в классах вывешивались стенгазеты.

Пионер должен был давать «всем пример», во всем. Должен был помогать отстающим в учебе и делать добрые дела в школе, вокруг нее, в своем районе. Иногда убирать территорию. Во время субботников сажать деревья и кусты. Шефствовать над ветеранами, инвалидами.

В летнее время отдых школьников организовывался в системе пионерских лагерей, каждый из которых представлял собой дружину с определенным количеством отрядов. Утро в лагере начиналось с построения (линейки), музыкального приветствия горна, выноса знамени дружины. И завершался день такой же линейкой с рапортами председателей советов отрядов о том, как прошел день. На линейку и в других случаях передвижение отрядов осуществлялось строем с отрядной песней

Лагеря были разные: побогаче и победнее (смотря, какие шефы были у лагеря). Всесоюзный лагерь Артек предназначался, конечно, в основном для детей партийных и государственных чиновников. Другие попадали туда редко, в виде исключения.

Я побывал в двух лагерях: в первом в Гатчине, в помещении школы. Лагерь — очевидно бедный и по питанию и по доступному спортивному инвентарю. И за территорию школьного двора можно было выходить только строем с вожатыми. И, кроме стандартно организованной лагерной жизни (с редкими купаниями, редко и плохо организованным мытьем), в нем шла жизнь, похожая на жизнь в описанной мной выше советской «бурсе»: грубые шутки, издевательство над слабыми, что-то вроде армейской дедовщины. И скука. Из этого лагеря я привез вшей и укрепившееся отвращение к коллективным формам отдыха. Эти лагеря напоминали колонии для малолетних преступников.

Второй лагерь в Токсово (Ленинградская область) был получше. Там было посвободнее. Да и я был постарше. Хотя и там, мне помнится, наш отряд протестовал против того, чтобы постоянно ходить строем под общую песню. И в общем, после того как мои дети не раз побывали в лагерях, ощущение недоделанности отдыха в бюрократизированных коллективах осталось у меня и у них на всю жизнь.

Пионерский досуг в городе несколько скрашивался тем, что в каждом районе города был дом пионеров, а на Фонтанке городской дворец пионеров.

В домах пионеров и во дворце пионеров можно было записаться в самые разные кружки и секции: и технические и спортивные и связанные с искусством и художественным ремеслом. Можно было просто прийти во дворец пионеров поиграть в настольные игры. Одно время мы с приятелями бегали туда играть в настольный хоккей.

Что касается политизации, идеологизации пионерского воспитания, нельзя сказать, что это не было успешным. Вера в то, что мы живем в лучшей в мире стране, в мудрость вождей, в правильность действий руководства — очевидно доминировала над случайными пока что (для детей) моментами сомнений, случайно посеянными.

Отец мой, спьяну, мог рассказать, что в общественном туалете на Невском до войны видел на стене надпись: гордись солдат и флотский — здесь с — л товарищ Троцкий. И что в 20–30-е гг. о Сталине мало кто слышал. Звучали Ленин и Троцкий. Мама в ужасе шептала отцу: ты с ума сошел. А он в другое время вдруг декламировал: Сталин Ленина спросил: где ты бороду красил? Я на солнышке лежал, кверху бороду держал. Или уж совсем захмелевший и осмелевший вспоминал контрреволюционную частушку: комсомол купил свечу, чун ча ра ра, Вставил в ж… Ильичу, чун ча ра ра. Ты гори-гори свеча, чун ча ра ра, в красной ж… Ильича, чун ча ра ра.

Кроме того, родители проговаривались о том, что брат отца, дядя Коля был репрессирован.

Но и это и многое другое не отменяло веры в вождей, в святость революции, в героев гражданской и Великой отечественной войн. Тем более, что последние (оставшиеся в живых) были рядом.

Первые стихи мои родились под влиянием интереса к политическим событиям. Это был отклик на завершение войны в Корее:

Был прохладный майский вечер, а в Америке дул ветер:
Неуютно было там долларовым господам.
Они страшно горевали, что Китай не удержали,
А теперь вот и в Корее надавали им по шее.

Автору 12 лет. Он еще откликнется на военные действия французов в Алжире. Будут и стихи, посвященные «железному Феликсу» (к счастью этих и некоторых других с похожей тематикой, я не помню, а письменные свидетельства давно уничтожены).

День смерти Сталина помню. Не могу сказать, что переживал. Но состояние было муторное: музыка траурная и рыдания учителей, и выступающих по радио. В семьях, моей и моих приятелей, никто не рыдал. В воздухе, однако, висело: что же теперь будет, ведь привычное состояние — Сталин во главе всего. Без него невозможно.

Перелом в сознании только начался. После детства, в школьной юности.

ШКОЛА № 167 И ОКОЛО НЕЕ

Когда устранили раздельное обучение, тогда же ввели и всеобщее среднее. Моя школа 177 становилась 10-летней. Учился я хорошо, и мне было предложено остаться в своей школе, в которую добавлялись девочки. Но я захотел перейти в школу № 167. Она была ближе к моему дому. Но главное — в ней вот уже два года учился мой друг с первого класса Миша Розенцвейг. Его перевели туда еще в 5 классе, так как там учился его старший брат.

В 8б классе, в который я попал, оказалось несколько девочек (десять примерно) и около 20 мальчиков, по большей части «аборигенов». Не из других школ. Поскольку мой друг Миша учился здесь уже два года, с мужским составом класса я освоился довольно быстро.

Национальный состав учеников и учениц был ровным: в основном русские. Притом, что не менее трети русские евреи. Отмечаю это потому, что советский пролетарский интернационализм в жизни детей и взрослых совмещался с бытовым и государственным антисемитизмом. О государственном я долго не подозревал, а вот с бытовым сталкивался с раннего детства.

Отец «по пьянке» ругал жидов, бегал с кулаками и бранью по квартире, загоняя соседа Когана в туалет. Мама говорила, что есть хорошие евреи. И жидовками величала двух соседок, враждовавших с ней. (Мне было стыдно и от этого.) С другими еврейскими семьями у нее были действительно хорошие отношения. Они помогали ей, давая заказы на шитье, чем порой спасали наше семейство, когда отец пропивал всю зарплату.

Наиболее интеллигентная соседка-еврейка, Любовь Моисеевна Скурина (зав. отделом публичной библиотеки!), маленькая, худая женщина, не боялась утихомиривать разбушевавшегося отца. Ей хотелось, чтобы я дружил с ее сыном, моим погодком. Леня, отцом которого был композитор Розенфельд, а отчимом какой-то кинорежиссер, не увлекался чтением и вообще рос не гуманитаром. Любовь Моисеевна, зная мою любовь к чтению, приносила из публичной библиотеки прекрасные книги для меня и Лени. Меня всегда приглашали на его дни рождения, когда собиралась «интеллигентная» команда из его молодых родственников, которые вели себя как светское общество, играли в «фанты». Все же с Леней мы не особенно сдружились. А вот в школе, точнее в классе, я приятельствовал в основном с ребятами-евреями. Они, почти все, хорошо учились, с ними было о чем поговорить. В общении они были легки, многие довольно остроумны.

Но, конечно, полное отсутствии у меня даже оттенков антисемитизма определилось семейством Розенцвейгов, в котором меня принимали почти за своего. Отец Миши Яков Давыдович (красавец в молодости, судя по фотографиям) очень мягкий, добрый человек поощрял нашу дружбу. Мишина мама Рахиль Львовна, маленькая ростом женщина с сильным характером, разрешала нам и играть у них в доме (а они, как и мы, жили вчетвером в одной комнате коммунальной квартиры) и гулять вместе. Внешне они и их старший сын Лев очевидно были евреями. А вот Минька (как его звали в семье) был не похож на тип еврея, считавшийся в то время классическим. Он был рыжий, курносый с широким веснушчатым лицом. Но по-еврейски ехидно остроумен.

Розенцвейги летом дважды брали меня на свою дачу (которую они снимали во Всеволожской), где я общался уже с их большим семейством. Проведя в их обществе денек-другой я успевал наслушаться еврейских анекдотов и много всякого другого. Дома у них были пластинки «обменного фонда» и можно было послушать Вертинского и кое-что еще, что не тиражировалось пока что официально.

Так что неприятие антисемитизма у меня сформировалось вполне органичное. И потом, когда наша общая, уже с моим русским другом, Колей Соловьевым, подруга Ирена Вайнштейн (по мужу Шнейдер) отбывала в Израиль, она напрасно считала мужественным то, что мы (оба, будучи членами партии!) не только пришли на ее «отвальную», но и сфотографировались со всем еврейским семейством на память. Это для нас было естественно.

Впрочем, Миша, который позже также отбыл в Израиль, еще до этого во время одной из наших последних встреч, выпив лишнего, вдруг начал говорить, что хотя я конечно не антисемит, но все равно все мы русские виноваты и ответственны за горькую участь евреев в России. Что и я не вполне понимаю, каково быть евреем в антисемитской стране.

Опять-таки, все написанное по этому поводу, как частность, характерно для культуры страны, в которой на всех официальных и не официальных уровнях русское и еврейское смешивалось, противоречило друг другу и порождало нравственные коллизии разного рода.

В школе, в которой мы учились, откровенных проявлений антисемитизма не было. Учителей-евреев было столько же, сколько русских. И, в общем, учительский состав был довольно удачным. Во-первых, потому что феминизация школы еще только начиналась. Учителей-мужчин пока что было достаточно много. Это потом останутся в школах одни военруки и завхозы (иногда учителя труда и физкультуры). Во-вторых, за несколько лет до нашего обучения в ней, школа эта была на грани расформирования, едва ли не худшей в районе. Сохраняя ее, администрация района назначила директором Марка Ивановича Морозова, переведя его из Районного отдела народного образования.

Морозов был талантливым организатором, выросшим в сталинское время. Маленький, полноватый, седой, забравшись с ногами в большое кожаное кресло (в своем кабинете), он орал на учителей и учеников, наводя порядок. Грубость, «ор», жесткость характерны для всех руководителей сталинской поры. Но, будучи не бесталанным, новый директор существенно обновил кадровый состав школы. Причем, многие из учителей (предметников) были с университетским образованием (не учительским). Они не так хорошо, как выпускники пединститутов, разбирались в методиках обучения, зато очень любили свой предмет и имели прекрасные базовые знания по нему. Директор принял на работу даже репрессированного математика (уволенного из университета), который добился того, что на всех городских олимпиадах по математике, ученики 167 школы были среди первых. Нам в этом плане не повезло. Когда мы учились, этот учитель преподавал уже только астрономию. Будучи человеком обиженным и слабовольным, он постепенно спивался и перестал добиваться успехов в обучении. С некоторыми учениками, правда, занимался индивидуально.

Школа в годы директорства Морозова стала одной из лучших, если не лучшей в районе. Причем во многих отношениях: и по количеству медалистов. И по успехам в спорте. Морозова боялись и уважали.

Морозов, когда мы учились, директорствовал только два года. До 1957. Сказался ли его возраст или общественно-политические события, но явно: изменения в жизни общества повлияли на изменения в жизни школы. Учительский коллектив, феминизируясь, стал слабеть. Но главное, ученики стали проявлять критическое отношение к ряду учителей, к грубости директора. Критическое отношение касалось и сомнений в учительском профессионализме и идеологии, мировоззрении.

Советская школа до этого (да и после), и наша тоже, была нацелена на воспитание homo soveticus, верившего, что советская страна — лучшая в мире, земля свободы и справедливости, мудрых вождей и ведомой ими партии. Взрослые (подавляющая часть послевоенного населения и, конечно, учителя) поддерживали эту идеологию, слепо веря в ее истинность или закрывая глаза на реальность, расходившуюся с тем, что пропагандировалось. Все, что не укладывалось в апологию социализма объяснялось или пережитками прошлого или происками внешних и внутренних врагов страны советов. И в общем детское сознание не очень противилось содержанию песен о Сталине мудром, родном и любимом. Во всяком случае, до откровений 20 съезда партии. Эти откровения, стали нам известны по пересказам взрослых, участвовавших в закрытых собраниях, где зачитывался доклад Н. С. Хрущева о культе личности Сталина. Дополнением к чему служили передачи Голоса Америки и BВС.

Мое поколение позже называли потерянным — это не совсем будущие шестидесятники, те постарше года на 3, на 5 лет. Нам было примерно по 14. Ценностное сознание еще не устоявшееся, психика не окрепшая. И вся ценностная шкала, в соответствии с которой нас воспитывали, зашаталась. Учителя наши тоже оказались в сложном положении. Часть из них пыталась по-прежнему «гнать пропагандистскую фальшивку» с поправкой на «возврат к ленинским нормам жизни». Часть стала говорить с нами более откровенно, что касается и оценок исторических деятелей и событий и того, что происходило вокруг в жизни советского общества.

Правда, наши попытки переосмысления, переоценок ценностей, чаще всего встречали осуждение и отпор со стороны учителей и особенно школьной администрации. Притом, что речи не было о какой-либо антисоветчине. Просто мы (не все, но некоторые) уже пытались в процессе обучения иметь и выражать свои мысли, и выражать без оглядки на чье-то устоявшееся мнение.

Для меня, например, это началось с критического разбора (в классном сочинении) поэмы Некрасова «Кому на Руси жить хорошо». Я и сейчас считаю, что это произведение, как поэма, весьма несовершенно, хотя отдельные части его — поэтические шедевры. Второе, что я себе позволил в другом сочинении, — жесткую критику «Молодой гвардии» А. Фадеева. При этом, раньше мне довелось читать первую редакцию этого романа, раскритикованную партийным руководством, редакцию, в которой роман был несколько лучше, чем исправленный вариант. А исправление касалось того, что писателя вынудили показать выдающуюся роль партии в борьбе молодогвардейцев с фашистами, роль, и тени которой на самом деле не было. Опять-таки, по моему мнению, роман этот и в первом варианте не обладает большими художественными достоинствами. В отличие от раннего фадеевского «Разгрома». Но одно дело, я пишу об этом сейчас, и совсем другое — сочинение 15-летнего ученика советской школы. Комсомольца, к тому же.

За оба сочинения я получил по двойке. В классе были проведены собрания: дабы осудить нахала. Получил я и выволочки у директоров школы. Впрочем, если в первом случае Морозов кричал, что может и аттестата мне не дать, то во втором меня довольно мягко пожурила новая директриса. Время двигалось к «оттепели».

Стихов о Железном Феликсе и героях гражданской войны, и о войне в Корее я уже не писал, но оставался в русле «антибуржуазных» настроений. Досталось, хотя и позже, уже французам, воевавшим в Алжире:

Тихо в эфире плывет бостон,
А где-то в Алжире и кровь, и стон.

И так далее.

Политизация школьной, да и внешкольной, жизни потеряла свой лобовой характер. Но никуда не исчезла. Тем более, что в каждой школе была и активно действовала комсомольская организация. И я был комсомольцем. Но сам по себе комсомол не оставил ничего яркого в моей памяти. В 167 школе, в отличие от 177, было много интересного, прямо не связанного с комсомольской организацией. Учась в 177 школе, я ненавидел уроки физкультуры, и вне уроков никакой физкультурой не занимался. Хотя на пустырях играл с ребятами в лапту и в футбол. В 177 школе, семилетней, главными на физкультуре были занятия акробатикой и гимнастикой. Для меня, блокадного ребенка, тощего, слабого, то и другое было мучительным. На перекладине я висел как мешок с костями. По канату взбирался с трудом. Всякого рода кувырки не давались, тело само заваливалось вбок.

В 167 школе (в старших классах) была ориентация на легкую атлетику и спортивные игры. Хотя и гимнастикой занимались. И в секциях вне школы не только баскетболом, но даже боксом. Баскетбол, правда, был вне конкуренции. Многие ученики занимались в секциях ленинградского дома офицеров и Спартака (под руководством тогда еще не всемирно знаменитого тренера Кондрашина). В каждом старшем классе была своя баскетбольная команда, и в нашем тоже. У нас была не очень сильная команда, но зато в классе были разрядники гимнасты и боксеры. Я и в баскетбол играл, довольно средне, но в команде класса. И что касается легкой атлетики: обходил в беге наших гимнастов и боксеров, был быстрее их и на лыжне. Но главным для меня стало увлечение настольным теннисом. Два года в 9 и 10 классах мы (несколько ребят из класса) играли раза два в неделю по нескольку часов. Проводили с участием всех классов чемпионат школы. В этом виде спорта, на любительском уровне, мне удавалось быть чемпионом. Уровень, правда, был не очень высок. Настольный теннис только за-воевывал популярность в СССР. Пару лет спустя после школы я приехал на дачу к однокласснику, который в школе играл в настольный теннис вместе со мной. У него на даче был теннисный стол. Он предложил мне сыграть, но не с ним, а с его младшим братом (года на три его младше). Я проиграл несколько партий. Брат занимался настольным теннисом в специальной спортивной секции. Играли мы почти на равных, но именно почти: любитель с «профессионалом».

Но спорт и разного рода игры, не стали самым интересным в последние три года школы. Гораздо интереснее оказалась художественная самодеятельность.

До этого я попробовал себя в разных кружках. Дважды в авиамодельных, занятия в которых показали, что руками я что-то могу делать, но коряво. Музыку с удовольствием слушал. В 177 школе на уроках пения, когда класс пел хором, обнаружил неплохой слух и голос (второе сопрано). Учась в новой 167 школе, не помню уже как это случилось, подался в хор юношей при дворце пионеров. Этот уникальный хор создал Григорий Иванович Беззубов. Уникальность хора состояла в том, что в нем пели юноши в возрасте, когда «ломается голос». Всегда считалось, что в это время петь не следует. Ибо легко сорвать голос, во время пения подстерегает опасность «дать петуха». Григорий Иванович считал, и убеждал нас в том, что, если мы будем правильно петь (под контролем руководителя), ничего худого не случится. Наоборот, ломка голоса будет проходить вместе с его постановкой, и это обеспечит нормальную работу связок на годы вперед. Думается, он был прав. Я во всяком случае никогда не слышал о каких-то несчастьях с голосом, у тех, кто пел в хоре. А для меня и некоторых ребят, которые пели в этом хоре вместе со мной (с судьбами которых я сталкивался позже), пение в нем действительно дало начатки постановки голоса, определившие устойчивость работы связок. Но помимо этой технической стороны, привлекательной была эстетическая. Хор достиг довольно высокого уровня исполнительского мастерства. Репертуар был разнообразный: и песни народов мира, и хоры из опер, и песни советских композиторов. И то, что и как мы исполняли, нравилось и нам самим и публике на наших концертах.

Попутно замечу, что совсем недавно новый министр образования, дама, помимо сохранения ею нелепой направленности части реформ образования на нынешнем его этапе, приняла одно явно благое решение: сделать обязательными в школе уроки хорового пения. Фактически восстановив прерванную традицию.

Тогда же, давно, из нашей школы в упомянутом мной хоре Беззубова одновременно стали петь трое: я и еще двое ребят, ставших моими друзьями: один на время, один до своей, сравнительно недавней смерти. Трое нас составляли при этом школьное певческое трио (баритональный бас и два тенора), которое выступало сначала только на школьных вечерах, а потом и за пределами школы.

Двое из этой тройки участвовали еще в драмкружке, занятия в котором вел артист Тюза (театра юного зрителя). Он очень серьезно относился к делу, за которое взялся. Под его руководством ученики подготовили постановку и сыграли пьесу Розова «В добрый час». Сыграли успешно, но после этого занятия в драмкружке оборвались. Не смог с нами заниматься далее руководитель. Но на смену драмкружку пришло театрально-эстрадное объединение, что повлияло, вообще-то говоря, на всю мою, и не только мою, жизнь.

Само собой объединение ничего особенного не представляло. В отличие от драмкружка, оно не было академичным: мы устраивали на сцене представления, сочиненные нами или руководительницей, или составленные из чьих-то мини-пьесок, диалогов. Но все это живо, с не грубым юмором. Школьная публика хорошо нас принимала. Но главное не это, а то, кто были эти «мы».

Руководительница наша создала объединение на базе школы 167, но с вливанием в его состав группы учеников другой школы, отдаленной от 167. Я не помню номера школы и точного места ее расположения, но это был Московский район, за Обводным каналом. В отличие от нашего Смольнинского, это был рабочий район. Более окраинный, более шпанистый. Ученики школы, с которыми мы подружились, отличались от нас. Нельзя сказать, в лучшую или худшую сторону. Другие. И нам это было интересным. Похоже, мы тоже оказались интересными им.

Центром притяжения стала «заводила» оттуда Валя Мишина, по первому мужу Андрющенко, позже ставшая актрисой, учившаяся, хотя не доучившаяся, в театральном институте вместе с Теняковой. Но это потом. А в начале нашего с ней общения — смелая, категоричная, увлекающаяся и увлекающая других, порой грубоватая, но не до хамства. Иногда, как потом станет очевидным с изрядной долей позерства, но позерства актерского, с «проживанием» позы.

С ней именно и стали ближе всего дружить трое из нашей школы, то самое певческое трио: я, Коля Соловьев и Лев Андрющенко. Лев из нас троих был самым «интеллигентным» (дед — академик Равдоникас, мама — кандидат наук, геолог) и самым талантливым. Не очень, но довольно высокий. Третий разряд по баскетболу, но это между делом. Прекрасный слух и хороший голос. Хорошо играл на гитаре, а потом стал учиться играть на скрипке, и кое-чего достиг Актерски одаренный. И учился хорошо, все предметы давались легко. Общительный, симпатичный.

Что случилось в ночь после выпускного бала, я так и не знаю точно. У Вали уже не узнаешь, ее давно нет, как и самого Льва. Мы узнавали что-то от нее, потом от мамы Льва, но та и другая темнили. Известно стало, что Лев обвиняется в покушении на убийство девочки из его класса (которая была в него влюблена). Девочка стала инвалидкой. Льва судили, дали пять лет лишения свободы в колонии. Подробностей я не буду описывать, толком не знаю, да и никому больше они не интересны. Я хочу здесь сказать о другом: о силе и слабости, о зоркости и слепоте дружбы.

Валя Мишина собрала нас, друзей (не только двоих, меня и Со-ловьева) вокруг мамы Льва, чтобы поддерживать ее. И обе легко убедили нас в том, что Лев — жертва какого-то стечения обстоятельств. И все время, пока шел процесс, мы собирались, морально поддерживая не только маму, но и самого Льва, посылая ему записки, даже в передачах, в банках с вареньем, в яблоках.

Приходили к окнам тюрьмы (предварительного заключения). Во время суда, поскольку часть заседания была закрытой, под дверьми зада заседания двое (я и Соловьев) пели песню, которую мы раньше пели втроем. Много лет спустя эти двое «певцов» осознают безнравственность этого, как, впрочем, и всего отношения к происшедшему. Слепота дружбы, не желавшей вникать в подробности, привела к жестокосердию и поддержке виновного, вместо сочувствия к жертве. Это не было минутным. Во время, когда Лев отбывал наказание, мы навещали его в колонии, поддерживали маму. Когда Лев освободился (а это было ранее, чем через пять лет), Валя вышла за него замуж, я помог устроиться на работу. Они оба поступили в театральный институт, хотя проучились только год. У них родился сын, очень симпатичный, и как потом выяснилось, очень талантливый мальчик. Но за это время произошел неприятный случай: на той работе, на которую я помог устроиться Льву, пропали ценные книги. Подозрение пало на парня, которого не очень любили в коллективе. И Лев, присутствовавший при разборке, не возражал против такого поворота событий. Однако, вскоре выяснилось, что книги взял он. Валя пришла в ужас, ездила извиняться, вернула книги. С работы Лев ушел. Из хора университета, куда я его привел, ушел тоже.

Отношения с ним, с Валей у меня потом прекратились совсем, но не по этой причине. Я тоже не был ангелом. Потом, когда Валя рассталась со Львом и вышла замуж за актера и режиссера Варшавера, отношения восстановились, во многом благодаря Коле, Николаю Васильевичу Соловьеву. Николай Васильевич Соловьев может и не блистал талантами, как Лев, зато у него была действительно широкая душа и, кстати, доверчивость, которая содействовала «слепоте дружбы». У Коли был очень хороший слух, он хорошо пел. Что касается серьезных жизненных занятий, проявлял себя то математиком, то филологом. Но победило последнее. Меня очень порадовало, когда в одну из наших последних встреч Коля подарил мне свой словарь — «Словарь правильной русской речи». И я ему смог ему сказать: однако, горжусь, что дружу с автором такого издания: после Даля, Ожегова, Виноградова, наконец, Соловьев! Еще один знаменитый Соловьев в России. Словарь-то действительно новый и замечательный. Жаль, что этот Соловьев дальше не продолжит работу над словарями русского языка.

167 школу я закончил в 1957 г. Закончил без медали, так как в 9 классе, а еще более в 10-м стал пижонить. Свободно «мотать» уроки. Не готовиться по некоторым предметам, а учителям заявлять, как химику нашему: то, что Вы даете по химии мне никогда не пригодится, я чистый гуманитар, а тройку по Вашему предмету получу и не уча. Дурная наглость, конечно. Тем более, что учитель химии был очень хороший. Учителя пугали меня тем, что я не поступлю в вуз, и даже экзамены за школу сдам плохо. Сдал я нормально, все, кроме физики, на 5. И даже сочинение мое стало единственным пятерочным из всего выпуска. Хотя я не преминул попижонить и в этом. На выпускном сочинении на выбор предлагались три темы. Две, что знали наши учителя литературы, — точно мои (Печорин и Базаров в каких-то формулировках). И с удивлением увидели, что я написал без единой ошибки 20 страниц на тему «Ленин, партия и народ в творчестве Маяковского», поэта, к которому, как они знали, я отношусь критически, особенно к его поэмам про Ленина и партию. На том мы со школой и расстались.

А ТЕПЕРЬ ЕСТЕСТВЕННО — О МОИХ «УНИВЕРСИТЕТАХ»

Несмотря на то, что жили мы очень бедно, ни у родителей, ни у меня не возникало сомнения в том, что следует получать высшее образование. Сестра моя уже давно закончила институт иностранных языков, поучительствовала в Сибири (по распределению), вернулась в Ленинград в 1956, некоторое время работала не по специальности. Но потом, не сразу стала работать переводчиком. Я, как и она, очевидный гуманитар. У гуманитаров выбор, куда поступать не такой уж большой. Я уже писал стихи, любимый в школе предмет — литература. Правда, о литературном институте пока даже не думал: он в Москве. На филологический факультет ЛГУ, который заканчивали наши учителя-литераторы, пожалуй, стоило поступать, но только на недавно открывшееся отделение журналистики. Туда и попытался подать документы.

Вот тут и случился «облом» с моим выбором, который определил дальнейшие метания по пространству гуманитарного образования. Как раз в год моего поступления было утверждено положение, согласно которому в вузы на ряд специальностей не принимали школьников, только что закончивших обучение. Принимали документы только у тех, кто успел поработать два года, имел два года рабочего стажа, да еще преимущественно работал по специальности близкой к той, на которую хотел поступить. У меня документы не приняли, предложили подать на специальность «русский язык и литература». И вместо того, чтобы согласиться с этим, я от обиды, по дурости, забрал документы и тут же подал их на историко-филологический факультет Ленинградского педагогического института имени А. И. Герцена.

Поступить и туда было не просто. Для тех, у кого не было двухлетнего стажа работы, для выпускников школ 1957 г. конкурс составлял более 25 человек на место. Чтобы поступить, надо было сдать все 4 экзамена на 5 (сочинение, русский и литература устно, история СССР, иностранный язык). Ну, сдал-таки, все на пять. Поступил. Но об учебе на первом курсе писать-то особенно нечего. Разве что несколько слов чуть позже.

Самым интересным оказалось то, что произошло до начала учебы. Советские вузы в эти годы обычно отправляли поступивших на первый курс (впрочем, порой и студентов старших курсов) в областные колхозы и совхозы на уборку урожая. В нашей ленинградской области в основном — «на картошку», на уборку картофеля. Но 1957 г. был уже особенным для сельского хозяйства страны. В этом году развернулось (началось раньше) освоение целинных и залежных земель, проводившееся по инициативе Н. С. Хрущева. Осваивал целинные земли самый разный люд, но, в частности, и молодежь, привлекаемая по комсомольским путевкам.

Ленинградский педагогический институт отправил поработать на целине всех студентов: и только что поступивших, и комсомольцев всех курсов, вплоть до пятого включительно. В Омскую область отправился целый железнодорожный состав. Состав состоял из вагонов-теплушек, таких, в которых возили иногда скот, а нередко (особенно в войну) и людей. В теплушках были нары с матрасами, на которых вповалку сидели, лежали, спали комсомольцы-добровольцы. Разумеется, — девочки отдельно, мальчики отдельно. Эшелон был украшен плакатами и лозунгами. Ехали пять суток, поскольку часто стояли часами, пропуская другой подвижный состав. По пути было организовано питание: все выгружались и строем шли к пунктам, где кормили. Шли шумно, распевая разные песни с разбитным припевом «Самара гоп-ля-ля!», стуча ложками об алюминиевые миски и кружки. Если кто-то отставал от эшелона, шел к дежурному по вокзалу, например в Молотове (Перми), тряс своей комсомольской путевкой и добивался, чтобы его посадили в пассажирский поезд (скажем, Москва — Пекин), который опережал наш эшелон. По прибытии нас разослали по разным районам Омской области. Наш первый курс попал в деревню Богословку Ульяновского района (каково сочетание названий, а?). Позже мы узнали, что до революции это было богатое «кулацкое» село.

В наши дни в Богословке базировался небогатый колхоз. В год до нашего прибытия туда — за трудодень платили всего-то 20 копеек и килограмм хлеба. Трудодень был мерой стоимости работ. Количество трудодней определялось выполнением нормы с учетом сложности работы. В 1957 г. стоимость трудодня выросла до 50 копеек и аж до трех килограмм хлеба. В страду комбайнеры могли заработать по 10–11 трудодней за сутки, трактористы — вдвое меньше. Остальные работники колхоза (не считая бригадиров, учетчиков и всякого мелкого колхозного начальства) еще меньше. И это в страду, а в другое время трудодень и равнялся просто выполнению дневной (или ночной) нормы. Колхозники выживали за счет дополнительной работы на своих участках земли, огородах, а также в 50-е гг. и далее — за счет содержания домашней птицы, мелкой и крупной скотинки и разного рода подработок. Колхозные коровы болели бруцеллезом. У всех доярок были скрюченные пальцы. Жизнь колхозников мы наблюдали изнутри: нас разместили в крестьянских домах. Нас шестерых (трое якутов и трое русских студентов) определили на проживание в одной комнате, в доме, где в другой жила доярка с малолетней дочерью. Дом представлял собой беленую покосившуюся хатку с удобствами во дворе.

Прибыв на место и устроившись, мы отметили приезд. Вино наиболее запасливые привезли с собой. На время уборочной в сельской местности действовал сухой закон. Когда понадобилось как-то еще раз купить спиртное, я на попутке мотался в Омск, хотя и там можно было достать в это время только «сучек» (водку-самопал низкого качества). Омск, кстати, в то время произвел впечатление очень пыльного и грязного города. Это потом его начнут озеленять, и на какое-то время он станет легендой Сибири, как чуть ли не самый зеленый город.

А утром начались работы. Часть из нас были чисто городскими мальчиками и девочками, часть все же родом из областей. Первым было особенно трудно привыкнуть к настоящим сельским трудам. А поработали и на току (молотьба), и на силосных ямах (закладка силоса), и помощниками комбайнеров, и помощниками трактористов, и в полеводческих бригадах. Почти везде было тяжело. Но мы старались изо всех сил, хотя не всегда получалось, тем более сразу.

С колхозным начальством научились разговаривать, в том числе и на их языке (оказалось, что речи без мата они не воспринимают и не понимают).

Кормили нас в столовой на свежем воздухе, под навесом около конюшни. Трудновато было съесть суп или второе, без мух, которые падали в миску. Хорошо питались только те, кто попадал на полевой стан: свежая сметана, свежие сливки, богатые и супы и второе!

В конце нашего пребывания нам даже заплатили понемножку за работу, произведя вычеты за питание. Думается, не так уж эффективным было наше пребывание, но, наверное, какую-то пользу государство извлекало из использования почти дармовой рабочей силы. Там, где не хватало рабочих рук.

Кроме всего прочего, мы узнали, что такое степь. Уставшие, все же гуляли по казавшейся бескрайней степи. Работая в ночную смену, наблюдали странное явление: «кровавые столбы». В степи, вдалеке вдруг возникали столбы или колонны кроваво-красного цвета, и довольно долго не исчезали. Так и не поняли, что это такое. Местные говорили, что такие столбы появлялись в степном пространстве перед войной.

Обратно в Ленинград нас везли уже не в теплушках, а в обычных пассажирских вагонах. Ехали весело, распевая песни. Главное, за поездку сложился коллектив курса. Мы познакомились друг с другом в обстоятельствах, которые проясняли «кто есть кто». И в дальнейшем, хотя я, например, проучился на том курсе всего год, ощущение близости сокурсников сохранилось на всю жизнь. Не всех, конечно, не всех равно, но нескольких.

Что же касается учебы, то помнится не очень много. Преподаватели были разного уровня, независимо от регалий и степеней. Историю России безобразно читал профессор Лаптев. А историю партии (предмет, который уже нам первокурсникам 1957 г.) казался лишним идеологическим довеском к образованию), блестяще читал Виталий Федорович Шишкин, до сих пор помню. Недаром мы (пять человек — группа «освобождение труда») записались к нему в кружок для дополнительного изучения, казалось бы, скучнейшего, предмета. Один из этого кружка (Паша, Павел Алексеевич Подболотов) после стал доктором исторических наук (занимаясь историей эсеров), а позже — ректором сначала института, а потом университета культуры и искусств в Ленинграде — Санкт-Петербурге. Где мы с ним позже встретились снова.

Снова потому, что из педагогического института я ушел через год после поступления в него. Почему ушел? Во-первых, а может, не во-первых, — понял, что не буду я учительствовать, не гожусь я в учителя и неинтересно это мне. Во-вторых, а может как раз, во-первых, жили мы бедно, отец пропивал порой всю зарплату. Учиться на дневном, получая маленькую стипендию, было сложно во всех отношениях. На заочное переходить как-то не подумал, да и чтобы перейти, надо было найти работу в системе образования. Плюнул я на все это, и решил, бог с ним, пойти в армию (уже исполнилось 18 лет), хотя и в армию не очень хотелось. Постригся наголо и пошел на призывную комиссию. Прошел почти всех врачей. Но женщина «ухо-горло-нос» посмотрела на мою тощую фигурку блокадного ребенка, заглянула в нос и вдруг сказала: беги, делай снимок, возможно в армию не пойдешь. Снимок сделал я. Оказалось у меня хронический синусит. И получил освобождение от армии. Думал, что навсегда. Потом выяснилось, что на время, пока действовало ограничение по этой болезни. Но это после. А сейчас надо было думать, что дальше делать. Решил пойти работать. У одного из приятелей отец работал на заводе Электросила. Подумал, подумал и попросился на работу туда — учеником токаря. Почему именно токаря? Не знаю. Пока не попробовал, чем-то привлекала работа на токарном станке, о которой знал из книг. А на деле, если бы решил стать учеником слесаря, например, не станочником, поработал бы на заводе значительно дольше. А так моя заводская история с биографией длилась не более полугода.

ГУДИТ, КАК УЛЕЙ, РОДНОЙ ЗАВОД

Ну, насчет родного, — это слишком. Родным мне завод не стал, но с тем, что такое работа на заводе и жизнь рабочих, я узнал. Работал в считавшемся лучшим в то время цехе, инструментальном, в котором трудились разные станочники (токари, фрезеровщики и другие), и не станочники (те же слесари). Цех не самый шумный и не самый грязный, не самый мрачный, хотя полутемный. Станки — самые разные. Больше немецких — довоенных и трофейных. Но были и наши ДИПы (догнать и перегнать). Из токарей, скажем, на паре лучших станков работали асы, токари высшего разряда, которые делали самую сложную и тонкую работу очень быстро и зарабатывали много, так как работа была сдельной, а расценки зависели от сложности. Работали в две смены, дневную и вечернюю. Эти мастера своего дела ценились настолько, что администрация цеха закрывала глаза на то, что кто-то из них мог запить и неделю не появляться на работе. Остальные токари с более низкими разрядами получали значительно меньше. Сдать на повышение разряда было нелегко, и для этого предоставлялось не очень много возможностей. Примерно то же было и у других станочников и не станочников. Следили за работой и распределяли задания — мастера. От них зависели возможности заработать больше или меньше. Сдельщина сдельщиной, но существовали и нормы. Впрочем, в общем, выполнимые.

Ученик токаря прикреплялся к кому-нибудь из токарей, быстро начинал выполнять простейшие работы на станке и, кроме этого, посещал специальные занятия, на которых его учили элементарной теории, расчетам допусков и посадок, например, материаловедению. Мне со стороны работающий станок нравился, но, начав работать на станке, я не переставал его опасаться. Закрепить деталь в «кулачки» научился, но физическая слабость и излишняя опасливость приводили к нервозности по поводу перекоса детали или недозакрепленности. Работалось при некотором опасении, что быстро вращающаяся деталь вот-вот сорвется и полетит в голову. Трудность вызывала заточка резцов, особенно сверл. А при «обдирке» чугунных заготовок на моем станке или на том, что сзади, — в лицо или в шею летели раскаленные стружки. У фрезеровщика, который стал моим приятелем, работа была гораздо спокойнее, у слесарей тем более.

Что еще оказалось неприятным — работа по гудку. Во-первых, вообще: вовремя приди, вовремя уйди, вовремя на обед и с обеда. А мне еще по вечерам надо два раза в неделю посещать занятия хора ЛГУ, в котором я уже пою. А как быть с этим в вечернюю смену? Правда, быстро выяснилось, что уйти с работы вечером не такая уж проблема. Надо оставить станок включенным с деталью, готовой для закрепления, с включенным освещением, неубранной стружкой и попросить приятеля элементарно убрать стружку и выключить станок по окончании смены. А самому идти через проходную достойно, не забыв сказать «до свиданья», как если бы ты выходить имеешь полное право. Тогда тебя никто не остановит, и не будет проверять законность выхода. Это всегда срабатывало.

Вот утром приехать вовремя, оказалось проблемой. Ехать надо было на трамвае в утренний час пик. Влезть в переполненный вагон — не простая задача, даже когда очень хочется. А уж если надо, но не хочется, — смерть. Моя недолгая заводская карьера прервалась не из-за этого, но в связи с этим.

В три месяца, положенных для того, чтобы ученик сдал на самый низкий разряд, я не уложился и продолжал быть учеником. Хотя со станком, худо-бедно, освоился, и в цехе тоже. Появился у меня приятель, стал общаться и с другими рабочими, близкими по возрасту. Изучил, не скажу, чтобы в совершенстве, но очень хорошо заводской мат. Настолько, что уже перестал замечать постоянное присутствие матерной лексики в составе речевого общения. Как-то в цех привели практикантов, мальчиков и девочек (не знаю, откуда). И у станка моего приятеля-фрезеровщика стояла девочка, наблюдая, как он работает. Я подошел к нему с каким-то разговором. Говорю, а у него глаза «округляются» и я начинаю понимать, что что-то не так. А он отозвал меня в сторону и говорит, видишь, — показывая на девочку, а ты ругаешься как сорок сапожников. После этого я некоторое время был вынужден следить за собой, отвыкая от использования мата. Слава богу, отвык. И далее в жизни использовал грубую лексику крайне редко, в случаях, когда наедине общался с людьми, не понимавшими другого языка.

Общение с рабочими, кроме одного приятеля, не стало сколько-нибудь интересным. Коллектива рабочих я как-то не заметил. В цехе каждый был сам за себя. В целом работать очень скоро стало скучным. Ехать на работу утром не хотелось, да еще в этой давке. Как-то раз я не сел в трамвай, не втиснулся: ни в первый, ни во второй, ни в третий. Понял, что уже опоздал на работу, и не поехал вовсе. И завтра — снова так же. А на третий день не поехал уже потому, что два дня прогулял. И приехал только, когда началась работа во вторую смену, через неделю. Мастеру честно сказал, почему прогулял. Тот не поверил, что вот так, без всяких причин. Таскали меня к более высокому начальству цеховому, в том числе к партийному. Им хотелось выяснить причины моего прогула. А поскольку я твердил с их точки зрения ерунду, то они придумывали причины возможные, вплоть до вербовки меня иностранной разведкой. Не добившись ничего толком, не выгнали, объявив всего-то выговор. Но почти сразу я сам подал заявление об уходе.

От работы на заводе осталось ощущение бега по кругу:

Тик-так
Стрелок круги.
Ночь — тьма. День полосат.
Итак,
Как ни беги,
в сутках 24 часа.
Весь день
суетный шаг.
Не стой — в давке сомнут.
Везде
люди спешат.
Час = всего 60 минут.
Но вот —
прыгнул в трамвай
Завтрак жуй на ходу.
Завод.
Не отставай!
Место твое
в рабочем ряду.
Стружка вьется, чуть лучась, —
50 деталей в час.
На стене часы висят —
В смену — 350.
Почти по кругу
Круглый
год
проносится в подобной дрожи.
Бывает
каплями выступит пот
на огрубевшей коже.
Бывает
и о еде забывают.
Курить на ходу — работа срочная.
Бывает
время за так убивают.
Бывает и сверхурочная.
Всяко бывает, когда заест.
Бывает,
до смерти надоест.
Зачешутся,
просят иссохшие глотки —
В О Д К И.
Скинутся.
— Летом за влагой живительной!
— Стаканчик позволь-ка.
(Во рты прольют,
поморщатся.)
— Удивительно:
как ее только
партийные пьют!
Пора бы, пора бы ее изживать! —
(Смеются)
— Пора давно.
А время — к обеду.
Пора пожевать
И перекинуться в домино.
Волнуясь, кричат, не скрывая азарта:
«Дуплись! Не тяни же! Бери конца!»
Костяшки стучат. Убивается карта
За треском матерного словца.
Постучали, поболтали, отрезвели
и опять
со станков пошли детали —
раз, два, три, четыре, пять.
Сдельщиной повышен тонус.
Что успеешь — все твое.
День — вращающийся конус:
Тоньше, тоньше острие.
Уже, уже колея.
Смена, — с новой стык.
От работы до жилья —
Целый час — час пик.

И подался я таки на другую работу. Не помню, откуда взял информацию о том, что нужны электромонтеры в Строительно-монтажное управление № 6 треста Севзапэлектромонтаж.

ШАРАШ-МОНТАЖ

При всей видимой солидности строительно-монтажной организации в целом и СМУ-6 в частности, после завода они производили впечатление шарашки, работа в которой была лишь приблизительно бюрократически упорядоченной. И это мне, надо сказать, понравилось. Приняли на работу не учеником, а учитывая мои 10 классов образования, сразу электромонтером, правда, самого низкого третьего разряда. Определили в бригаду, в составе которой было человек семь-восемь электриков-монтажников. Распорядок дня был, но не очень жесткий. Работали в разных местах, поэтому никакого контроля на проходной не было. Работа у электромонтера третьего разряда — не хитрая. Крутить из проволоки спиральки, в которые вкручивались шурупы, коими крепились «усы» из полосок жести. Размечать необходимые для крепления проводов отверстия, пробивать их в стенах, потолке и, используя алебастр, вставлять в них «усы», коими провода (или трубы с проводами внутри) и закреплялись. Иногда, в новостройке пробивать желоба для укладки провода. Там, где требуется, пробивать отверстия в бетоне потолочных плит для крепления ламп дневного света. Помогать мастерам в сварочных работах, собственно при монтаже электросетей, установке ШС-ов, шкафов силовых. Самая дурная работа, на которую время от времени посылали представителей многих бригад, это укладка кабеля, работа грязная и требующая существенных физических усилий.

Наша бригада работала в основном на монтаже электрики химического факультета Ленинградского университета. В здании химфака была и наша бытовка со шкафчиками для переодевания, раковиной для умывания. Там хранились необходимые инструмент и материалы. Отсюда шли для проведения работ в лаборатории и аудитории химфака. Когда приходили в новую лабораторию, закрывали дверь на ключ изнутри и устраивали «генеральный шмон»: по шкафам искали бутыли со спиртом. Изучали надписи на бутылях, открывали пробки, нюхали, выясняя ОН или не ОН. Понимающие заведующие лабораториями всегда оставляли какую-то часть спирта, чтобы мы его нашли и успокоились на этом. Бутыль уносилась в бытовку, и с обеда этого дня бригада не работала, иногда и весь следующий день, отмечая начало новой работы. Я пил немного, только начинал осваиваться с крепкими напитками, тем более со спиртом. Но не пить совсем не удавалось. Кроме интереса посидеть с бригадой, действовал принцип: ты можешь и не пить вместе со всеми, но тогда иди и работай, один. После того как «отметили», работали быстро, заведующий лабораторией был доволен и этим и качеством работы. Если же попадался не понимающий заведующий и «генеральный шмон» не давал результатов, бригада уходила из этой лаборатории и шла в другую. А не понимающему бригадир объяснял, что у нас нет каких-то необходимых материалов для работ в его лаборатории, и что дело задержится на неопределенный срок. В конце концов, заведующего озаряло, он «выставлялся», и все «недостающее» тут же находилось.

По трудности работы были разные. Крутить спирали легко, но скучно. Пробивать железобетон потолков длинной скарпелью (длинное зубило) и мощной кувалдой, стоя на деревянных козлах, труднее, но как-то поживее, что ли.

Порой кого-то из бригады отправляли на другие работы. Одни представляли собой отдых. Посылали, например, на фабрику, которая нуждалась в установке ШС-ов (силовых шкафов). Наш прораб доставал для них необходимые шкафы при условии, что они установят их силами своих электриков, а наши (двое, трое) только поприсутствуют, проконтролируют процесс. Но вся работа пойдет в зачет им.

Другие работы считались чем-то вроде ссылки. Особенно работы по электромонтажу в новостройке, да еще зимой. Там и работали соответственно. Приходили вроде вовремя, но работать начинали, когда уже рассветало (зимой это поздновато, а тянуть времянки для освещения электрикам не хотелось). До обеда работали, а в обед зимой уж очень хотелось согреться не только у печурки в бытовке, но и изнутри. Особенно в понедельник. Сбегали за водкой, пообедали, выпили, надо и поспать: где-нибудь на чердаке, на досках, завернувшись в ватник и еще укрывшись каким-нибудь тряпьем. Потом — немножко поработать. Пока не стемнело, а темнеет зимой рано.

Помимо всего прочего, такое отношение к работе на жилом доме определялось тем, что электрики не только видели халтурность строительства, но и сами откровенно халтурили. Не по своей вине, не потому что было все равно, как делается. А, например, потому, что для скрытой проводки монтажникам давали алюминиевый провод низкого качества. Алюминиевый провод, в отличие от медного, легко ломается. Но это еще полбеды. Беда в том, что алюминий местами может вдруг по разным причинам превращаться в порошок. Цепь прервется. И поди —знай, когда и где именно: проводка скрытая. Это маленькая деталь общей халтуры в жилищном строительстве того времени. Электрики видели; и цемент не тот применяется, и вообще строят, как попало. Кажется, применяют уровень и отвес, а в доме ни одного прямого угла.

В общем, отношение к работе на жилом доме было несколько презрительным. Тем более у монтажников высокой квалификации. Но работали. Не бездельничали:

Поработали до пота.
Собирайся к огоньку.
Отдохнет пускай работа —
Перекур.
На площадке разозленный
Ветер носится пускай.
У печурки раскаленной
Темно-красные бока.
Гомон стройки затихает,
Отдыхает мастерок.
Над рабочими порхает
Матерок, как ветерок.
Сигареты, папиросы —
Комнатенка вся в дыму,
И извечные вопросы:
В магазин бежать кому?
Кто и сколько, с кем раздавит?
— В бок друг друга толк:
Кто добавит, кто поставит?
Кто даст в долг?
Потекло по каждой жилке
Леноватое тепло.
С мест насиженных в курилке
Подниматься тяжело.
Нет, никто здесь не бездельник.
Просто нынче понедельник.

В сравнении с заводом все-таки, работа в бригаде показалась мне более человечной. Цехового индивидуализма тут не могло быть. И то, что я несколько раз упомянул об алкоголе, не значит, что монтажники только пьянствовали. В бригаде были разные люди, с разными интересами. У меня, как у наиболее образованного, некоторые стали брать книги для чтения, хорошие книги. И отдавали вовремя, с благодарностью. В работе помогали там, где мне было трудновато с непривычки.

Позже работать бригадиром в другой бригаде электромонтажников на какое-то время станет мой друг Коля Соловьев. И у него о работе на монтаже останется хорошее впечатление. Мы с ним на этой работе не пересекались. Я в СМУ-6 поработал недолго, с полгода, чуть больше. Решил-таки получать высшее образование. На этот раз поступал на филологический факультет, на отделение английского языка и литературы.

ФИЛФАК, И ПОЧТИ СРАЗУ — ИНСТИТУТ ГАЛУРГИИ

Поступить-то я поступил на филфак, съездил в колхоз с моей группой первого курса. Был избран комсоргом группы. Учился по-разному. Фонетика, разговорный английский и ряд других предметов шли легко. Историческая грамматика давалась с трудом. Вообще-то, как я потом понял, мне следовало доучиться в этот раз по избранной специальности. Знание языка пригодилось бы в будущей жизни во многих отношениях. И не противно ведь было учиться. Но в это время как-то потерялся я в своих юношеских переживаниях. Материальное положение семьи не улучшилось, и опять-таки — одна маленькая стипендия. Сказалась и еще одна деталь, связанная с комсомолом. Комсоргом меня избрали, а на учет в комсомольской организации ЛГУ я никак не мог встать. В учетной карточке, которую принес из другого (Смольнинского) района, не оказалось фотокарточки. Я и не заметил, была ли она, когда я брал карточку в райкоме, похоже, не было ее, они потеряли. Но в комитете комсомола ЛГУ встали на принцип: поставим на учет, если решишь проблему с фото своим.

Помыкался, в Смольнинском райкоме мне сказали, что это мои личные трудности. В ЛГУ вызвали на заседание комитета комсомола университета, чтобы обсуждать мое «дело». Мне все это надоело. Я считал, что «дело» мое не стоит выеденного яйца. Но согласился прийти на заседание комитета, сказав, приду, но вы меня сами вызовите (у них бюрократия была дурная). За дверями комитета сидел во время длиннющего заседания, никто меня не вызвал, забыли. Ушел, собрал комсомольцев группы, которые избрали меня комсоргом, и сказал им: комсоргом быть не могу. Выбываю из комсомола, так как или комсомол вконец обюрократился, или я формально принадлежал к организации, которой не нужен. В любом случае — перестаю быть комсомольцем. И с факультета отчислился, понимая, что комсомольца, вот так вышедшего из комсомола и в студентах держать не будут. Ушел, в общем-то, не поэтому. Но и в связи с этим. Глупость, конечно. Но тогда так не казалось.

Стал искать работу. Нашел просто по объявлению: требуется рабочий в государственный институт галургии (химия, с солями связано). Работа на подхвате, включая уборку мусора и снега зимой. Работал нормально. Рядом трудился мальчик, оформленный слесарем. Как выяснилось, лентяй. Мастер, командовавший нами, в конце концов поменял нас местами, оформив его рабочим, а меня слесарем. Слесарь выполнял более ответственную работу и получал больше. Но в это время я уже пел в хоре ЛГУ (продолжал петь). И вместе со мной пел ставший моим другом Боря, Борис Иванович Федоров. О хоре и Боре потом. Пока что важно только то, что он, перейдя с физического факультета на вечернее отделение факультета философского, нашел работу у одного из «старых» хористов, который сам недавно возглавил лабораторию, станцию наблюдения искусственных спутников земли в Астрономической обсерватории ЛГУ. Боря был настоящим другом и, встретив меня около философского факультета убирающим снег (институт галургии расположен рядом со зданием философского факультета), во-первых, будучи в очках и шляпе, помог в уборке снега. А, во-вторых, после убедил своего нового начальника в АО ЛГУ взять и меня на работу. Тот согласился. И стал я лаборантом Астрономической обсерватории ЛГУ, уйдя из института галургии.

ТРИНАДЦАТЬ ЛЕТ В АО ЛГУ

Астрономическая обсерватория ЛГУ была маленьким институтом при математико-механическом факультете. В ее составе выделялись научные отделы и лаборатории, занимавшиеся научными исследованиями. Студенты отделения астрономии участвовали в этих исследованиях, проходили практику не только в Пулковской обсерватории, но и здесь, прямо в здании матмеха, на крыше этого здания.

Некоторые лаборатории АО ЛГУ были весьма высокого уровня. Особенно астрофизики. Их лабораторию только что покинул академик Амбарцумян (переехал в Армению). Но остались его ученики во главе с членом-корреспондентом АН СССР Соболевым.

Станция наблюдений искусственных спутников земли, на работу в которой я был принят, только что образовалась в составе обсерватории. Эра освоения космоса еще только начиналась. Спутниковая астрономогеодезия зарождалась. В любом случае, дело было новое и интересное.

Площадку для наблюдения спутников строили своими руками, так называемым хозспособом, на крыше здания матмеха. Вот тут пригодились некоторые навыки, полученные мной во время работы в СМУ-6. Выстроили помещение станции с площадкой наверху. На площадке на бетонных основаниях установили фотокамеры, снятые с вооружения советской авиации, и другие необходимые инструменты. Используя эти камеры, мы вели съемку спутников (главным образом, американских спутников — «Эхо»). Они представляли собой яркие и, сравнительно с другими спутниками медленно перемещавшиеся по небу, объекты. Фотографии обрабатывались, следы, отснятые точки перемещения измерялись на универсальном измерительном микроскопе. Результаты посылались в Москву в центр обработки и публиковались в специальном астрономическом журнале. На базе нашей станции студенты астрометристы изучали ночное небо и проходили практику. Первые наблюдатели искусственных спутников земли получали даже специальные наградные значки. Впрочем, пользы от этих, в общем-то, примитивных наблюдений оказалось не очень много. Хотя для перехода к более эффективным способам применения спутниковой астрономогеодезии наблюдения наши были не лишними.

Работая на станции, мне довелось выполнить первую научно-исследовательскую работу по исследованию деформации аэрофотопленок (зависимости точности измерений от их деформации). Работа была совместной с профессионалом Элеонорой Вингисаар, которая в это время возглавляла станцию. Я осуществлял практическую часть (съемку на пластины и на пленку, проявку, измерения и т.д.), а также составлял программу вычислений на языке программирования «алгол». Это была моя первая публикация. И первое столкновение с программированием.

Работа на станции была и дневная и ночная, зависела от погоды. Ненормированный рабочий день, ночные дежурства. Это мне нравилось. Ездить на работу было далеко, от Старо Невского до 10-й линии Васильевского острова. Метро на Васильевский пришло позже. Зато — какой путь! Я с удовольствием ходил на работу пешком, особенно ранним утром: по всему Невскому, потом через Неву, мимо главного здания университета, — красота, да и только!

Когда станцию закрыли, (за ненадобностью), перешел на работу в лабораторию астрометрии и года два работал уже в другом месте, во дворе главного здания ЛГУ. Закончил работу уже в должности инженера.

За время работы в АО ЛГУ довелось поучаствовать в двух астрономогеодезических экспедициях. В эти экспедиции оба раза позвал Олег Быков, молодой специалист по астрометрии, закончивший перед университетом геодезический техникум. Для него это была подработка летом. Не помню, какая геодезическая организация поручала ему доработки, исправления брака при определении астрономическими методами точных координат некоторых опорных пунктов геодезической сети. Сам Олег выполнял роль астронома, вел наблюдения, производил вычисления. Астроному во время наблюдений был необходим помощник, отмечавший интервалы времени на ленте инструмента со специальным лентопротяжем. В бригаде полагался еще и рабочий, участвовавший в обеспечении жизнедеятельности бригады. Эта тройка находилась вместе с высокоточным инструментами на одном из геодезических знаков. На другом, километров за десять — двенадцать находились еще два члена экспедиции с мощным фонарем, который зажигался на знаке ночью (если была ясная ночь). Наблюдатель астроном, кроме наблюдений за звездами, наблюдал свет фонаря, вычисляя после точное расстояние от него до своего инструмента. Двое там нужны были потому, что по технике безопасности находиться в «поле», в лесу или в тундре одному не полагалось. И это правило в основном выполнялось, хотя другие правила нарушались сплошь и рядом. Все мы пятеро, например, находились в экспедиции без противоэнцефалитных прививок, хотя носили специальные противоэнцефалитные костюмы. А клещи уже давно добрались до архангельской области и Коми АССР.

Быков не любил работать с профессионалами, которые часто нарушали все правила безопасности, попивали в лесу, баловались оружием. Олег набирал не профессионалов (ничего сложного в работе не было для человека со средним образованием), зато своих, с его точки зрения надежных, людей.

Первая экспедиция была в лесной массив где-то на границе архангельской области и республики Коми. Летели на точки на вертолетах. Вертолетами осуществлялось и снабжение экспедиции. В лесу вертолет не мог приземлиться вблизи нашего места обитания. Поэтому зависал над ближайшим болотом. А мы с тяжеленными ящиками и мешками бегали к нему под вращающийся винт, разгружая или грузя необходимое. Впервые летать на маленькой «стрекозе» было и страшновато и интересно.

Знаки, где находились обе наши группы, были в лесу далеко от путей-дорог. Наблюдать со знака, что чаще всего делается в таких случаях, оказалось почти невозможным. Старый знак раскачивало, ветер порой дул слишком сильно. Пришлось на земле сооружать специальный столб с площадкой для инструмента и прореживать лес по направлению от нашего к другому знаку, так, чтобы был виден свет фонаря, светившего оттуда. Работа для меня оказалась весьма трудной. Прореживая лес, пилили большие деревья ручной пилой (нарушая технику безопасности), подваживали и валили. Олег был выше и гораздо сильнее, поэтому работать в паре с ним оказалось сложновато. Но справились. Хотя, ведя наблюдения ночью, и «лесоразработки» днем, уставали зверски.

Постепенно наладили быт. Спали в спальниках в палатке на лапнике. Досаждали комары, особенно ночью во время работы. Накомарники и мази и днем-то не слишком удобны. А во время наблюдений — просто бесполезны.

Еще хуже во время мытья: хоть в палатке, где мы устраивали баню, хоть снаружи, когда один мыл другого, отгоняя комаров, тучами зудевших над жертвой. И все же в лесу было хорошо. Я впервые увидел, сначала услышал, зайцев не на картинках. Ночью у инструмента вдруг слышу: тяжелое «плюх- плюх»: кто-то прыгает рядом. Смотрю: заяц, здоровенный припрыгал. Потом уже, к костру, который мы разводили частенько, подбегали зайцы. Прибежит и заляжет метров за 15 от нас, на костер смотрит. Ружей у нас не было. Один раз, правда, когда почти иссякли наши продукты, попробовали подобраться к зайцу со спины, с топориком. Довольно близко подобрались. Но в последний момент услышал зайчишка, прыгнул высоко вбок и исчез. И хорошо.

С волками не встречались, хотя один раз шли к знаку по свежим волчьим следам.

На нашем участке леса грибов почти не было. Зато рядом на болотце поели по-настоящему спелой морошки. Морошку я ел и в Ленинградской области (и на болотцах попадалась, и на рынках продавали). Но там она была мелковатая, желто-красная, обычно недоспелая. Позже в Новгородской области довелось собирать морошку покрупнее, поспелее. Собирали в ведра. А до дому доносили уже частично превратившуюся в сок. На болотце у нашего знака морошку можно было только поесть: такую никуда не донесешь. Ягоды сверхкрупные, янтарные. Аккуратно срываешь, чтобы не потекла, пока не возьмешь в рот. Возьмешь, и весь рот заполняется ароматным соком. И как говорилось в скетче А. Райкина, — вкус специфический!

Питались мы в целом даже слишком хорошо. Начальник, Быков любил поесть много и вкусно. За два месяца съели мы с ним целый ящик тушенки. Вертолетом доставляли нам даже сливочное масло и белый хлеб. А у Олега еще был неприкосновенный запас — две палки колбасы, и не какой-нибудь, а «советской», копченой. И несколько банок сгущенного молока. Зато, когда получали зарплату, выяснилось, что очень много вычетов за питание. Пара, которая была на другом знаке, жила гораздо скромнее.

Все было бы ничего, если бы у меня не заболел зуб. Где-то за полмесяца до окончания срока работ. И так паршиво заболел, что не унять ничем. Весь запас анальгина уничтожил. А вертолет не может прилететь: во-первых, причина несерьезная, а во-вторых, погода нелетная.

В это время один из пары, бывших на другом знаке, запросился на вылет (к ним вертолет мог прилететь, он садился там не на болото и не в густой лес). Его вывезли (не помню, по какой причине). Но второму оставаться одному нельзя. И Быков (в нарушение техники безопасности) дал ему указание прийти к нам (одному, лесом). А мне с ним уйти обратно и быть там до следующего вертолета.

Поход этот запомнился. Еще бы! Шли по северному лесу, где сосны высоченные в два обхвата, под ногами высокий белый мох. По пути кустарник — цветущий шиповник с одуряющим запахом. По дороге пришлось остановиться в избе, в которой была печь, топившаяся по-черному. В этой избе, в дыму, страдая от боли зубной (анальгин уже весь съел), я пел песни, все, какие знал, спать не мог. К счастью, моему напарнику нравилось то, что я пел.

Обессиленный вышел на берег реки Пинеги, где была палатка наших наблюдателей, и там отоспался. Вечером посидели у костра с местными охотниками. Они пугали нас тем, что в лесу рядом появился медведь-шатун. Утром показали искореженную будто бы им времянку для хранения продуктов, времянку из здоровенных бревен, которые были изгрызены и частично разметаны.

В этом месте задержался недолго. Прилетел вертолет, забрал меня. Прямо из аэропорта побежал к зубному врачу. Еще довольно грязный, впервые отрастивший бороду. От врача вышел счастливый. Там, в Карпогорах, работали ленинградские врачи высокой квалификации. Меня поразило, как умело женщина-врач справилась с моим наболевшим зубом, поставила пломбу, которая долго потом служила. Вторым счастьем оказалась местная баня (хотя я с детства не любил мыться в бане). Третьим счастьем я был обязан вертолетчикам, которые сумели добыть мне место в самолете, улетавшем в Ленинград.

И несмотря на то, что многое в экспедиции мне понравилось, я сказал себе: больше ни в какие экспедиции — ни-ни!

Но через год Олег позвал меня снова, на этот раз на Чукотку. И я почему-то, сказал: конечно, да. Правда, чем ближе к отлету, тем меньше хотелось лететь. Но полетел, и хорошо сделал.

Готовились к этой экспедиции долго, и не зря. В состав, кроме Быкова и меня вошел рабочим Федор, знакомый Олега и на этот раз еще — два профессионала, муж и жена, которым предстояло обслуживать вторую точку, при необходимости светить фонарем в сторону нашего основного знака. Условия, в которых должны были проходить наблюдения, представлялись более суровыми: Чукотка, берег Ледовитого океана. Обеспеченность проживания и самого «производственного» процесса должны были быть достаточными со всех сторон. Оборудование, инструменты должны были работать безотказно.

Поэтому, и не только поэтому, даже добраться до места работы оказалось делом не простым и долгим.

До наших точек было два пути. Северный, — самолетами, через Тикси, с риском по погодным условиям застрять в Тикси неизвестно на сколько суток.

И южный — через Омск, Новосибирск, Якутск, Хабаровск, Анадырь на всепогодниках, а из Анадыря в Эгвекинот на ИЛ-14, а далее до косы Двух пилотов на вертолете. Выбрали южный путь, хотя он был и длиннее. Проблему составили пересадки с борта на борт. Дело в том, что в нашем грузобагаже шли высокоточные инструменты: оптика, хронометры. Доверить их погрузку и выгрузку грузчикам аэропортов мы не могли. А начальство аэропортов предложило нам в таком случае грузить и выгружать весь багаж наших рейсов. Мы были вынуждены несколько раз работать на погрузке и разгрузке багажа ТУ и Илов. Погодные условия благоприятствовали нам до посадки в Якутске. Хабаровский аэропорт не принимал рейсы. Мы провели ночь в новеньком аэропорту Якутска. Жара 34 градуса, тучи больших мохнатых комаров. В очень приятном, в других условиях, новеньком зале ожидания, — на полу набросана солома, в ней спят пропотевшие люди, ждущие отправки своих рейсов. К счастью, утром мы смогли улететь и довольно быстро после этого долетели до «столицы» Чукотской Автономной области города Анадырь. Прилетели туда ночью в проливной дождь.

В аэропорту Анадыря выгрузили все наше оборудование. Залы ожидания и багажное отделение далеко. Ранее, чем утром, улететь в Эгвекинот не удастся. Багаж без присмотра оставлять нельзя. Дождь не собирается кончаться. Накрыли багаж своим же, из багажа, брезентом. И на счастье, увидели невдалеке строение: сарай-не сарай, избушка — не избушка. Оказалось помещение, где несет службу и обитает сторож — кладовщица аэропорта. И опять-таки на наше счастье, эстонка. Счастье — в том, что она не приютила бы на ночь пятерых мужиков, не будь они из Ленинграда. Как услышала, что мы оттуда: а, — прибалты, — заходите. Такие причуды национализма «прибалтийского розлива» в советское время.

Обогрелись мы, попили чаю, переночевали. Дождь утром утих, и отправились в полет уже на маленьком самолете, характерном для полярной авиации того времени. Прилетели в поселок Эгвекинот Иультинского района Чукотской АО. Когда наш самолет садился, я сидел справа по направлению полета. В иллюминатор при посадке видел до самой посадки только воду, море. Самолет наш не амфибия. Подумалось: ну, вот и аварийная посадка. Не тут-то было. Просто взлетно-посадочная полоса в этом аэропорту расположена вдоль берега, по самому краю. Эгвекинот встретил погодой, редко бывающей этих местах, 16 градусов тепла, солнышко, и почти безветрие. Поселок весь окружен сопками, черными, скалистыми. На вершинах некоторых сопок — остатки ограждений с колючей проволокой (территории бывших лагерей). На окнах домов — связки вяленой красной рыбы. Нас и накормили ухой из такой рыбы. После трудных перелетов отдохнули, расслабились. Но ждала очередная неприятность. Дальше лететь надо было на вертолете через всю Чукотку. Вертолеты на Дальнем Востоке, и на Чукотке, не такие, как на северо-западе. Маленькие двухместные есть, но их немного. В основном военные МИ-4, МИ-6, МИ-8. И вертолетчики — асы. В заполярье и в пространствах над сопками, иначе нельзя. Летают почти во всякую погоду. И если в Архангельской области вертолет садился или зависал, а пассажиры (в том числе с грузами), бегали к нему под вращающийся винт, или от него, из-под винта, то эти — «накрывали» пассажиров и грузы вращающимися винтами, садились точно на вас. Северо-западные вертолетчики внимательно относились к весу пассажиров и груза, не брали на борт больше нормы. А эти уже в Эгвекиноте сказали нам: грузите, чтобы вертолет оторвался от земли.

Но наш груз весь оказался не под силу даже большому вертолету. На одну точку (противоположную нам с Быковым) он забрал двоих, мужа и жену, с небольшим оборудованием. А на нашу, основную точку, смог взять нас с Быковым и часть груза, большую, правда. А с меньшей остался рабочий Федор. Нас успокоили: следующим рейсом добросим, завтра, послезавтра. Ах, если бы. Погода изменилась так, что Федора с остатками груза мы увидели только через две недели.

Лететь на вертолете над сопками Чукотки было сначала интересно, но быстро наскучил довольно однообразный пейзаж.

Прилетели на косу Двух пилотов. Коса эта — песчано-галечная полоска земли в Чукотском море. Длиной более 50 километров, протянувшаяся вдоль побережья Северного ледовитого океана. Названа косой Двух пилотов в связи с тем, что в 1933 г. на нее упал и разбился самолет с двумя американскими полярными летчиками. Этакий песчано-галечный пляж, на который набегают воды Ледовитого океан, льдины плавают и образуют живописные торосы у самого берега. А в некотором отдалении иногда видны проходящие северным морским путем караваны судов

Коса практически безлюдна. А вот животный мир ее достаточно богат. Во-первых, множество птиц, самых разных уток, гусей и прочих пернатых. Во-вторых, там, где косу пересекают ручьи, — красная рыба. В-третьих — евражки. Не знаю, какое научное название у этих грызунов, чем-то напоминающих сусликов. Нет, посмотрел-таки сейчас в интернете: это «беренгийские суслики». Человека особенно не боятся: подпускают близко, но, похоже, — смешновато ругаются: куда идешь, мол, это наши норки. Живут на возвышениях, холмистых местах со скудной полярной растительностью. Прячутся в норки и выглядывают оттуда. Наконец, — песцы. Некрасивые летом, подпускают не очень близко, и тоже ругаются, тявкают на людей своим, не собачьим лаем. Живых моржей в том месте, где мы были, не видели. Но туши мертвых встречались. В воде какие-то морские обитатели появлялись, вроде тюлени. Прибыли мы на косу довольно удачно, до дождя и утром. Но очень скоро пошел дождь. И первой нашей задачей стало обеспечить укрытие от дождя и срочно, до ночи построить жилье. Впрочем, ночь на севере летом понятие относительное. Так что времени хватало. Хотя сооружение жилья и обеспечение необходимыми помещениями для работы было труднее, чем в Архангельской области. Это не лес: строительный материал не растет, лапника нет. На мокром песке с галькой в спальниках не очень удобно и комфортно.

Зато мы привезли с собой здоровенные палатки, в том числе 10-местную. Много брезента. А океан подарил массу строительного материала, выброшенного на берег. Чего-чего только там нет: и бревна, и доски, и бруски. А пилой, топорами и гвоздями мы, слава богу, запаслись. Веревками — тоже.

Построили прочный каркас для десятиместной палатки с топчанами-скамьями по трем сторонам, длинным столом в центре, железной печкой буржуйкой, обложенной камнями, в углу у входа. Широкие скамьи ночью служили постелями, на них укладывались спальники. Днем на скамьях сидели, работали. Я делал какую-нибудь хозяйственную работу, Олег трещал арифмометром, занимаясь вычислениями. Печь протапливали с вечера, но утром все равно было страшно вылезать из спальника: холодно.

Вторая палатка, которую мы поставили, была хозяйственной. Там были вещи для быта и работы. Керогаз для приготовления пищи. Кстати, для освещения в рабочей палатке и в этой использовали керосиновые лампы. Так что в хозблоке хранился большой запас керосина. Продукты — рядом с палаткой в специальном «схроне» — глубокой яме, обложенной и сверху укрытой деревом.

Для работы вкопали огромный столб, укрепили, прибили площадку для инструмента. Рядом соорудили подобие стола и сидения для помощника астронома. И все это огородили ветровой защитой из бревен и брезента.

Одежда требовалась теплая: свитера, меховые костюмы, полушубки и унты.

Работа, то есть, наблюдения, началась не сразу. Около двух недель было пасмурно, почти все время лил дождь. Зато потом настал период постоянных ночных работ. Работа-работой, но во время ее переживалось и окружающее пространство. Бескрайность неба — даже большая, чем в степи! И тишина. А когда еще Федор приносил нам к инструменту горячего кофе с молоком, наступал момент радостного покоя. Однажды прерванного фантастикой сполохов. Сполохи — северное сияние особого рода. Небо вдруг