М. Н. Марченко, Е. М. Дерябина

Постсоветское государство и право

Состояние и перспективы развития

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340(470+571)

ББК 67.0(2 Рос)

М30

Авторы:

Марченко М. Н., доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки Российской Федерации;

Дерябина Е. М., кандидат исторических наук.

В работе рассматривается широкий круг вопросов, касающихся современного состояния и развития постсоветского государства и права: вопросы методологии их познания, определения социально-классовой сущности, содержания и форм организации современного Российского государства, его социальной роли и назначения.

Особое внимание уделяется социально-экономическим, политическим и иным основам постсоветского государства и права, а также основным тенденциям и перспективам их развития и совершенствования.

Для преподавателей, студентов, научных работников, слушателей и аспирантов юридических вузов.

УДК 340(470+571)

ББК 67.0(2 Рос)

© Марченко М. Н., Дерябина Е. М., 2021

© ООО «Проспект», 2021

ВВЕДЕНИЕ

Интерес к теме, касающейся состояния современного Российского государства и права и перспектив их развития в обозримом будущем, имеет не только и даже не столько теоретическое, сколько практическое значение. Ибо от состояния данных социально значимых явлений в настоящем в полной мере зависят перспективы их развития и их состояние в будущем.

Рассматривая вопрос о нынешнем состоянии современного российского, постсоветского государства и права, об уровне их развития в настоящем, весьма важным представляется, во избежание односторонности исследования, учитывать, наряду с уровнем развития в стране экономики, науки, культуры, образования, уровня легитимности государственно-правовых явлений, институтов и учреждений, также доминирующие в обществе, государстве и праве разнообразные тенденции их развития и совершенствования.

Кроме того, теоретически и практически важным при этом представляется иметь в виду и учитывать при решении рассматриваемого вопроса социально-экономические, политические и иные основы современного Российского государства и права, а также социально-классовую сущность, содержание и назначение современного российского государственно-правового образования.

Постсоветское государство, а вместе с ним и право, как известно, находятся на переломном этапе своего развития, на переходе от одной, «коммунистической», общественно-экономической формации — к другой, капиталистической, от одного типа государства и права к другому, сочетая в себе элементы прошлого и настоящего.

Элементы настоящего, вполне понятно, создаются самим постсоветским государственно-правовым образованием, а элементы прошлого передаются в силу естественного процесса преемственности от советского периода развития Российского государства и права к последовавшему за ним постсоветскому периоду их развития.

Аналогично обстоит дело и с последующими этапами развития современного Российского государства и права; при этом имеется в виду общий принцип, согласно которому каждый предшествующий этап создает определенную основу, в зависимости от состояния существующей в его пределах государственно-правовой материи, для формирования и развития последующего этапа.

Несмотря на возникающий при этом разнотипный характер государства и права, выражающих и защищающих в первоочередном порядке разные интересы стоящих у власти классов, социальных слоев, «элит» и т.п., государство и право неизменно оставались на всем многовековом пути своего развития российскими феноменами.

И это не случайно, а вполне закономерно, поскольку разнотипные российские государственно-правовые системы разных периодов исторически создавались и развивались в рамках одной и той же цивилизации — «православного христианства», охватывающего собой, по констатации известного английского историка А. Тойнби, «континент от Балтики до Тихого океана и от Средиземноморья до Северного Ледовитого океана»¹.

Кроме того, в основе создания и развития исторически единого российского государственно-правового образования лежит общая славянская культура, общий менталитет, а также переходящее от одного поколения к другому издревле сложившиеся многовековые традиции и обычаи.

Разумеется, весьма важной основой формирования и развития многонационального российского государственно-правового образования разных периодов и этапов его эволюции, вплоть до наших дней, служило непрерывно развивающееся и исторически трансформирующееся российское общество, в котором по справедливому замечанию известного отечественного историка Н. М. Карамзина, всегда имел место патриотизм, «любовь ко благу и славе Отечества и желание способствовать им во всех отношениях»².

Исходя из принципа преемственности каждого последующего периода тысячелетнего развития Российского государства и права от предшествующего и складывающегося в результате этого, на общей основе единого, по большому счету, российского государственно-правового образования, представляется важным в процессе их познания, во-первых, не допускать противопоставления, по идеологическому или иным мотивам, одного периода развития отечественного государства и права другому.

Ибо это периоды, или этапы развития, одного и того же многонационального по своей природе и характеру российского, а не, скажем, французского, немецкого или любого иного государства и права.

В подобных случаях, как представляется, многонациональное, так же как и многоконфессиональное государственно-правовое образование, как показывает российский опыт и опыт многих других народов, стоит по своей социальной роли и значимости, с позиции единения всего общества и государства, гораздо выше, нежели традиционное разнотипное восприятие государственно-правовой и иной социальной материи.

А во-вторых, следует учитывать в процессе изучения постсоветского государственно-правового образования тот очевидный факт, что каждый период развития Российского государства и права имеет, с точки зрения интересов большинства членов общества и единения государства, свои известные плюсы и свои минусы. Вопрос заключается лишь в том, какие из них преобладают в тот или иной период, как используются плюсы прежних периодов для поступательного развития последующих периодов и как при этом учитываются минусы.

Это особенно важно, после развала СССР, для обеспечения устойчивости постсоветского государственно-правового образования в настоящем и его поступательного развития в обозримом будущем.

Авторы выражают глубокую благодарность рецензентам и членам кафедры Теории государства и права и политологии юридического факультета МГУ за оказание большой помощи в подготовке настоящей работы к изданию.

Раздел I. ИСТОРИЯ И МЕТОДОЛОГИЯ ПОЗНАНИЯ ПОСТСОВЕТСКОГО ГОСУДАРСТВА И ПРАВА

ГЛАВА 1
Исторический очерк становления и развития постсоветского государства и права

§ 1. Постсоветское государство и право — современный период развития Российского государства и права

1. Постсоветское государство и право, также как и все ранее существовавшие на базе российского общества — раннефеодальное, феодальное, капиталистическое и социалистическое (советское) государство и право, несмотря на их радикальные социально-экономические, политические и иные особенности, отличавшие их друг от друга и от других национальных государственно-правовых систем, с момента своего возникновения и вплоть до настоящего времен всегда оставались и остаются не чем иным, как российскими феноменами, составными частями многовекового Российского государства и его правовой системы, находящихся на современном этапе развития российского общества.

Обладая своей особой, по сравнению с советским социалистическим и другими существовавшими в пределах России на протяжении всей ее многовековой истории государственно-правовыми образованиями, социально-классовой сущностью, социальным содержанием и соответствующим назначением, постсоветское государство, а вместе с ним и право в реальной действительности выступают не иначе, как в виде одного из периодов существования и развития относительно целостного Российского государства и права, имеющего под собой определенную социально-экономическую, политическую, духовную и иные основы. При этом следует особо подчеркнуть, что от того, что, скажем, постсоветское и Советское государство, a вместе с ними и их правовые системы, будучи по своей сути и содержанию разнотипными, самостоятельными, самодостаточными феноменами, призванными обслуживать в приоритетном порядке интересы различных слоев общества и классов, отнюдь не перестают быть от этого, в силу своей «генетической» связи, национальной природы, характера и других общих для них признаков и черт, неотъемлемыми составными частями как «виртуального», так и реально существующего Российского государства.

Изучение разных периодов и этапов развития российского государственно-правового механизма с позиции их взаимной «генетической» взаимосвязи и определенной преемственности дает возможность глубже познать Российское государство, а вместе с ним и право, как на отдельных этапах, так и на протяжении всей истории их существования и развития.

2. Весьма важным при этом представляется рассматривать российское государственно-правовое образование не как некий механический феномен, распадающийся на различных этапах развития российского общества па отдельные, не связанные между собой составные части, а как единый, сохраняющийся на всем своем историческом пути развития, несмотря на внутренние социально-экономические и иные противоречия, относительно целостный организм.

Будучи обусловленным едиными цивилизационными, духовными, историческими и многими другими факторами, проявляющимися в виде национальных в широком смысле («российских»), исторических и других традиций и обычаев, российский государственно-правовой организм с момента своего зарождения и вплоть до настоящего времени неизменно сохранял, благодаря преемственности различных составных частей, свою относительную целостность и идентичность.

Используя сложившиеся в отечественной и зарубежной юридической литературе представления о различных ипостасях государственного феномена и соответствующую терминологию, российский государственный механизм, охватывающий собой государственные образования различных этапов развития российского общества, во избежание недомолвок и путаницы можно условно рассматривать не в виде обычного государства, а в виде государственности³.

Разумеется, речь при этом не идет о таких государствах и государственных образованиях, существовавших на ранних или более поздних стадиях развития российского общества, как феодальное, капиталистическое и социалистическое государство и право. Это традиционные государства и государственно-правовые образования, обладающие всеми признаками и чертами, присущими любому государству и праву.

При этом имеется в виду лишь относительно целостное преимущественно виртуальное в целостном плане государственно-правовое образование, складывающееся из совокупности разнотипных государств и правовых систем, охватывающих собой весь тысячелетний исторический путь становления и развития российского общества и государства.

3. Говоря о понятии государственности, следует отметить, что, согласно сложившемуся в научной литературе о ней представлению, государственность рассматривается как весьма «широкое понятие», которое охватывает собой не только и даже не столько феномен государства как такового, сколько «предгосударственные образования (например, при первоначальном возникновении государства), а также национально-государственные образования и иные автономные образования политического характера»⁴.

В переводе с языка теории на язык практики использование термина и понятия государственности применительно к Российскому государству означает, что, охватывая собой ряд относительно самостоятельных по отношению к нему, к обществу и экономической структуре государственных образований, возникших на различных этапах развития российского общества, Российское государство в целом как явление и отражающее его понятие выступает не иначе, как в виде своего рода «собирательного» явления и соответствующего ему, а точнее — соотносящегося с ним, понятия.

В основе процесса образования и сохранения определенной целостности Российского государства на всем историческом пути его существования и функционирования, помимо ранее названных факторов, значительную роль играет возникшая на ранних стадиях развития Российского государства и сохранившаяся до наших дней своеобразная «социальная генетическая связь» между различными этапами развития общества и между различными поколениями, с одной стороны, a также между различными этапами эволюции российского общества и государства — с другой.

Важное значение в понятии и содержании «генетической связи», существующей в обществе и государстве, по аналогии с генетической связью, существующей в природе, имеет их постоянная изменчивость и своего рода «наследственность», в основе которых лежит их неизменная поэтапная преемственность.

При этом речь идет, прежде всего, о преемственности «народного духа», лежащего, как утверждал в начале XIX века Г. Пухта, в основе процесса формирования и развития права, а вместе с ним и государства. Автором вполне резонно утверждалось, что «та же сила» в образе народного духа, которая выдвигает право, образует также и государство, без которого право имело бы неполное бытие⁵.

Положение о неразрывной связи государства и права и преемственности в развитии лежащего в их основании «народного духа» в полной мере касается любого, в том числе Российского государства, а вместе с ним и права, особенности формирования и развития которого служат эмпирической базой как концепции истории государства и права России, так и ее государственно-правовой теории.

4. В плане более глубокого и разностороннего познания Российского государства вообще и постсоветского государства и права, в частности, теоретически и практически важное значение имеет периодизация всего исторического пути развития российского государственно-правового образования и выделение при этом современного периода его развития.

В научной и справочной литературе периоды развития истории, а вместе и с тем и возникающие в их пределах теории, рассматриваются в виде «промежутка времени, в течение которого заканчивается какой-либо повторяющийся процесс», или же — в виде «промежутка времени в развитии чего-либо, характеризующегося теми или иными признаками, особенностями»⁶.

Применительно к историческому пути развития Российского государства и права периодизация означает выделение в нем таких «промежутков времени» в их эволюционном и революционном развитии, каждый из которых, будучи неразрывно связанным с другими «промежутками времени», отличался бы своими, свойственными только ему особенностями⁷.

Периодизация исторического пути развития Российского государства и права имеет весьма глубокий академический смысл, а вместе с тем — теоретическое и практическое значение, которое трудно переоценить.

В теоретическом плане значимость периодизации обусловливается тем, что она дает возможность исследовать такое сложное, многогранное, внутренне противоречивое явление со своей многовековой историей, каким является Российское государство и право, не «вообще», абстрактно, а вполне конкретно, поэтапно, с учетом всех его позитивных и негативных сторон на каждом этапе и в целом на всем пути его развития.

С теоретической и методологической точек зрения нельзя не согласиться с мнением, что, «хотя история есть непрерывное движение, изучать ее сплошным, нераздельным потоком невозможно. Научный анализ и обобщение требуют членения исторического материала на хронологические отрезки, периоды»⁸.

Практическая значимость периодизации исторического пути развития Российского государства и права заключается, прежде всего, в том, что она, создавая предпосылки для сбора и анализа конкретного исторического материала, способствует тем самым воспитанию на его основе уважения и любви к Отечеству, патриотизма, а также формированию, сохранению и обогащению у народа исторической памяти.

Формируясь на протяжении столетий, последняя, справедливо и обоснованно отмечается в научной литературе, помимо всего прочего, «выполняет функции интеграции общества, скрепляет единство поколений, создает представление об общей исторической судьбе и исторической ответственности, поддерживает нравственное здоровье общества, и питает национальную гордость»⁹.

5. Касаясь вопроса о теоретической и практической значимости периодизации исторического пути развития Российского государства и права, необходимо обратить внимание на критерии выделения тех или иных периодов — «промежутков времени», отличающихся друг от друга своими характерными чертами и особенностями существующих в их пределах государственно-правовых образований.

Согласно весьма традиционным и наиболее широко распространенным критериям, каковыми, как известно, являются формационный и цивилизационный критерии, весь исторический путь развития Российского государства и права логически подразделяется на такие периоды, как дооктябрьский (феодальный и раннекапиталистический), советский (социалистический) и постсоветский (капиталистический).

Государство и право, существующие и функционирующие в пределах каждого периода, будучи по своей природе, национальной культуре и «народному духу» российскими феноменами, в то же время отличаются от других подобных феноменов такими признаками и чертами, как их социально-классовая сущность, содержание, социально-экономические, политические и иные основы, преследуемые цели и задачи, социальное назначение и др.

Современные российские — постсоветские — государство и право в этом плане не являются исключениями. Будучи по своей природе и характеру российскими феноменами, постсоветское государство и право в то же время отличаются от других, аналогичных им государственно-правовых образований, существовавших в дооктябрьский (досоветский) и в советский периоды своими сущностными, содержательными и другими параметрами и характеристиками.

Однако, проводя разграничительную грань между различными российскими государственно-правовыми образованиями, в том числе между постсоветским государством и правом, с одной стороны, и досоветским и Советским государством и правом, с другой, их нельзя противопоставлять друг другу, как это имеет место не только в политико-правовой теории, но и на практике.

Не следует также упускать из поля зрения тот широко известный факт, что между различными государственно-правовыми образованиями, возникающими в разные периоды развития российского общества, наряду с их очевидными особенностями, у них существуют также общие («общероссийские»), общеродовые признаки и черты.

§ 2. Преемственность в развитии различных этапов Российского государства и права

1. Рассмотрение проблем преемственности в развитии российского, также как и любого иного национального государства и права, теоретически и методологически связано с общим понятием и представлением о преемственности как о социально-политическом, юридическом и ином институте, который, во избежание путаницы, не следует смешивать с другими однопорядковыми институтами и их понятиями, такими, в частности, как наследственность.

Ибо если в научной литературе, адекватно отражающей реальную действительность, последняя, традиционно ассоциируясь только с живой природой, воспринимается как «совокупность природных свойств организма, передаваемых от поколения к поколению»¹⁰, то преемственность ассоциируется со свойствами однопорядковых явлений «переходящих непосредственно, в порядке последовательности от одного к другому»¹¹.

В более развернутом виде, с теоретико-методологических позиций преемственность рассматривается философами и представителями других общественных наук как «связь между различными этапами или ступенями развития, сущность которой состоит в сохранении тех или иных элементов целого или отдельных его характеристик при переходе к новому его состоянию»¹².

Акцентируя внимание на том, что преемственность всегда выступает «как одна из важнейших сторон закона отрицания»¹³, исследователи не без оснований подразделяют ее на два вида. А именно: а) на «преемственность при количественных изменениях», при которой «ее основное содержание составляет сама структура, организация объекта»; б) на «преемственность при качественных изменениях», проявляющаяся в случаях качественной трансформации структуры объекта, содержание которого составляют «отдельные элементы и характеристики объекта»¹⁴.

Особое внимание при этом уделяется, наряду с выделением и рассмотрением различных видов преемственности, также выявлению ее специфики, проявляющейся в различных формах общественной жизни и общественного развития, а также в различных сферах жизнедеятельности общества и государства¹⁵.

Кроме того, в плане более глубокого и разностороннего исследования феномена преемственности в отечественной и зарубежной литературе вполне оправданно значительное внимание уделяется определению и рассмотрению уровня, или степени преемственности в развитии того или иного явления; соотношению преемственности и новизны на каждом этапе развития рассматриваемого объекта; исследованию характера и проблем приоритетности того или иного, одного вида (формы) преемственности по отношению к другим видам (формам); а также проблем взаимозависимости преемственности различных форм общественной жизни¹⁶.

Суть этих проблем заключается, кратко говоря, в известной неполноте и односторонности развиваемых некоторыми авторами положений, касающихся соотношения ряда взаимозависимых друг от друга форм общественной жизни и связанных с ними форм преемственности.

Речь при этом идет, в частности, о соотношении таких форм общественной жизни и соответственно ассоциирующихся с ними форм преемственности, какими выступают, с одной стороны, «преемственность материального производства», являющаяся «главной в развитии общества» и определяющая преемственность различных форм духовной жизни, а с другой стороны — все без исключения формы духовной жизни.

Не подлежит сомнению тот многократно подтвержденный самой жизнью и мировой социально-экономической и иной практикой факт, что «формы материального производства» всегда были и остаются решающими факторами в процессе существования и развития любого общества и государственно-правового образования. В связи с этим в марксистской литературе верно отмечалось, что «история есть не что иное, как последовательная смена отдельных поколений, каждое из которых использует материалы, капиталы, производительные силы, переданные ему всеми предшествующими поколениями»¹⁷.

Однако, говоря об определяющей роли в процессе общественного развития «форм материального производства», не следует в то же время упускать из виду и недооценивать практическую значимость всех иных «непроизводственных», в частности, форм духовной жизни. Важно иметь в виду тот факт, что последние, как верно подмечается исследователями, будучи обусловленными определенным уровнем экономического развития, также как и сами формы материального производства, «непосредственно зависят от мыслительного материала, накопленного предшествующими поколениями»¹⁸.

2. Применительно к рассмотрению проблем преемственности в развитии российского, равно как и любого иного национального государства и права, это означает, что независимо от этапов или периодов их развития формы духовной жизни общества вместе с формами их преемственности, также как и «формы материального производства» с соответствующими формами преемственности, будучи взаимно обусловливающими друг друга, в конечном счете зависят от уровня того «мыслительного материала», который был создан и накоплен всеми предшествующими поколениями¹⁹.

Разумеется, это не подвергает сомнению известное положение о том, что материальное производство, экономическое развитие предопределяет в конечном счете соответствующее политическое, социальное и иное развитие общества, а вместе с ним государства и права. Но это одновременно указывает на то, что уровень развития экономической материи, также как уровень развития всей иной обусловленной ею материи, зависит в свою очередь от уровня развития духовной жизни общества, от уровня его материализованного духовного «интеллекта».

Исходя из этого посыла, применительно к Российскому государству и праву и к их преемственности в разные периоды их развития можно сделать вполне определенный, лежащий на поверхности вывод о том, что в силу разного уровня экономического, политического, духовного и иного развития Российского государства и права в разные периоды их эволюции, а также в силу ряда других теоретически и практически значимых причин уровень преемственности государства и права в пределах каждого периода их развития, а также между ними по логике вещей не может быть одинаковым.

Вполне очевидно, по свидетельству мировой социально-политической и иной практики, что относительно высокий уровень преемственности имел и имеет место в рамках каждого отдельно взятого — дооктябрьского (октябрь 1917 года), послеоктябрьского — советского и постсоветского периодов развития Российского государства и права.

В гораздо меньшей степени уровень и объем преемственности в развитии Российского государства и права наблюдался в период перехода Российского государства и права от одного типа государственно-правового устройства к другому: от феодального — к буржуазному, от буржуазного — к социалистическому («коммунистическому») типу, а от него в 90-е годы ХХ века обратно — от социалистического государства и права к капиталистическому.

Основные причины высокого уровня преемственности в пределах каждого отдельно взятого периода развития Российского государства и права, особенно в советский и постсоветский периоды, где возникают и развиваются однотипные государственно-правовые образования, соответственно социалистическое и раннекапиталистическое государство и право, заключаются прежде всего в том, что они опираются на один и тот же соответствующий им тип экономики, политики, идеологии, правовой культуры и иных компонентов многообразной жизни общества. А именно: Советское государство и право в процессе своего возникновения, становления и развития, будучи социалистическими феноменами по своей социально-классовой сущности, содержанию и назначению, опирались на аналогичную им однотипную социалистическую экономику, политическую систему, марксистскую идеологию и ряд других однотипных компонентов.

Соответственно, постсоветское государство и право со времени своего образования и последующего развития, вплоть до настоящего времени, неизменно опирается на свойственные любому раннекапиталистическому государственно-правовому образованию экономические, социально-политические, идеологические и иные компоненты²⁰.

В силу этого в данный, постсоветский период, равно как и в предшествующий ему советский период развития российского общества, характеризующиеся однотипностью существующих и функционирующих в пределах каждого из них государства и права, уровень преемственности в развитии государственно-правовых образований всегда был и остается неизмеримо более высоким по сравнению с дооктябрьским периодом, а также с переходными этапами от данного типа государства и права к другому.

Весьма низкий уровень преемственности в развитии государственно-правовых образований в данных случаях обусловливается, с одной стороны, разным уровнем развития рассматриваемых институтов на разных этапах эволюции российского общества в рассматриваемый период. А с другой — существованием и функционированием разнотипных государственно-правовых образований в дооктябрьский период, начиная с раннефеодального государства и права в начале дооктябрьского периода и кончая раннекапиталистическим государственно-правовым образованием в конце данного периода, во второй половине XIX — начале ХХ века — на этапе перехода от феодализма в форме абсолютной монархии к капитализму в форме конституционной монархии²¹.

3. Аналогичным образом обстоит дело с ограниченной преемственностью и в других случаях — при переходе от одних типов государственно-правовых образований к другим. А именно: при переходе от капитализма к социализму в октябре 1917 года и вспять — от социализма к капитализму в 90-е годы ХХ века.

В отличие от преемственности, имеющей место в рамках однотипных государственно-правовых образований, в данных, равно как и в других аналогичных случаях, речь идет, скорее, не о преемственности, тем более в широком масштабе, одних типов государственно-правовых образований от других, а о вытеснении их из жизни общества и замене государственно-правовых институтов одного типа аналогичными институтами другого типа.

В свое время, касаясь вопроса о преемственности пролетарской государственно-правовой машины от буржуазной и возможности использования последней в интересах рабочего класса, классики марксизма категорически утверждали на основе опыта Парижской Коммуны 1871 года, что «рабочий класс не может просто овладеть готовой государственной машиной и пустить ее в ход для своих собственных целей»²². И дальше: задача пролетариата и его революции состоит в том, чтобы «не передать из одних рук в другие бюрократически-военную машину, как бывало до сих пор, а сломать ее»²³.

В более поздний период, в связи с переходом Российского государства и права на советские рельсы, идеи о сломе буржуазной государственно-правовой машины и замене ее пролетарской машиной активно развивал В. И. Ленин. Он решительно утверждал, что в словах «сломать бюрократически-военную машину» заключается главный урок марксизма по отношению к буржуазному государству²⁴.

Однако слом буржуазной «бюрократически-военной машины», пояснял В. И. Ленин — идеолог и руководитель первого в мире социалистического государства — Республики Советов, вовсе не означает отказа победившего в революции пролетариата от аппарата государственного управления вообще. Речь идет лишь об уничтожении «особых учреждений привилегированного меньшинства» в лице «привилегированного чиновничества», «начальства постоянной армии» и им подобных.

Слом обслуживающей интересы буржуазии «бюрократически-военной машины», рассуждал В. И. Ленин, отнюдь не означает, в частности, отказа от выборов и представительных учреждений. Они должны стать работающими в интересах пролетариата учреждениями, члены которых — депутаты «должны сами работать, сами исполнять свои законы, сами проверять то, что получается в жизни, сами отвечать непосредственно перед своими избирателями»²⁵.

Наряду с выборами и представительными учреждениями в процессе слома буржуазной государственной машины не подлежат ликвидации, согласно марксистской теории, также так называемые учетно-регистрационные институты и учреждения, к разряду которых относятся почта, средства и институты связи, тресты, банковские и другие им подобные по характеру своей деятельности институты и учреждения. Наполняя их деятельность новым социально-классовым содержанием, пролетариат может и должен использовать данные учетно-регистрационные институты и учреждения в своих целях и интересах, для решения своих социально-экономических и иных задач²⁶.

В этом, помимо всего прочего, проявляется определенный уровень институциональной и функциональной преемственности государственно-правовой системы социалистического («коммунистического») типа от соответствующей системы капиталистического типа, в образе Советского государства и права от дооктябрьского, предсоветского государства и права.

4. Аналогичная ситуация с преемственностью в развитии Российского государства и права при переходе от одного типа государственно-правового образования к другому его типу складывалась не только в отношении досоветского и советского государственно-правового образования, но и в последующем (после событий 90-х годов) в отношении преемственности постсоветского государства и права от Советского государства и права.

Несмотря на то что оба типа государственно-правовых образований — социалистический («коммунистический») в образе Советского государства и права, с одной стороны, и капиталистический в лице постсоветского государства и права, с другой, — возникли и развивались на базе одного и того же российского общества, уровень преемственности постсоветского государства и права от Советского государства и права был, несомненно, ниже уровня преемственности в развитии внутритиповой, соответственно, советской и постсоветской государственно-правовой материи.

Основная причина такого «перепада» в преемственности заключается, с одной стороны, в полной социально-экономической, политической и иной совместимости государственно-правовой материи, развивающейся в рамках одного и того же — социалистического (Советское государство и право) или капиталистического (постсоветское государство и право) — типа государства и права. А с другой стороны, причина этого «перепада» в преемственности российской государственно-правовой материи заключается в социально-классовой и иной несовместимости Советского государства и права с постсоветским государством и правом.

Вполне естественно, что в процессе внутренней эволюции как Советского, так и постсоветского государства и права, при переходе каждого из них в отдельности от одного этапа своего развития к другому уровень преемственности будет максимальным, поскольку речь идет формально по существу об одной и той же однотипной материи, о ее развитии и совершенствовании²⁷.

В то же время при переходе российской государственно-правовой материи от одного типа к другому, от Советского государства и права к постсоветскому государству и праву, уровень реальной социально-экономической, политической и иной преемственности будет, как свидетельствует политико-правовой опыт современной России, весьма ограниченным, минимальным.

Более того, в некоторых сферах жизнедеятельности общества государства и права, например в политической идеологии, преемственность государственно-правовой материи вообще сводится к нулю, поскольку правящий класс постсоветской России полностью отвергает господствовавшую в Советском Союзе марксистскую политическую («классовую», «коммунистическую») идеологию и воспринимает западную («рыночную», «цивилизованную», «подлинно демократическую» и т. д. и т. п.) идеологию. Сказанное не отрицает вместе с тем возможности определенной преемственности правовой и некоторых других видов идеологии²⁸.

Тем не менее, анализируя характер и степень преемственности постсоветского государства и права от Советского, следует заметить, что в этом процессе — процессе преемственности речь идет в значительной степени не о фактической социально-ценностной и тому подобной, а о формально-юридической государственно-правовой преемственности.

Это означает, что постсоветское государство, а вместе с тем и органически связанное с ним позитивное право, стало лишь формальным преемником юридического, международно-правового статуса Советского государства. Но оно не стало и не могло стать в силу социально-классовых причин реальным преемником его социально-экономического, политического или идеологического статуса.

Дело в том, что современное Российское государство как явление капиталистического типа по своей природе и характеру объективно не может стать выразителем сугубо пролетарских интересов, вводить, как это было в СССР, скажем, полностью бюджетное («бесплатное») образование и медицинское обслуживание всего населения и уже хотя бы в силу этого стать реальным преемником Советского государства.

Разумеется, оно, как это было при переходе Российского государства от дооктябрьского (досоветского) периода его развития к Советскому, полностью перенимает от предшествующего типа государства и использует институт выборов, представительные учреждения, а также прежние учетно-регистрационные органы, институты и учреждения.

Однако они не используются в том виде, в каком они функционировали в советский период, а, наполняясь новым социально-классовым содержанием, обслуживают в приоритетном порядке интересы стоящей у власти государственной бюрократии разных уровней и органически связанной с ней разного пошиба олигархической — торговой, нефте- и газодобывающей, финансовой («банковской») и иной «элиты».

§ 3. От Советского к постсоветскому государству и праву (их общее и особенное)

1. В системе общих закономерностей становления и развития государственно-правовой и иной непосредственно связанной с ней материи каждый новый период или этап ее эволюции возникает и развивается на базе каждого предшествующего ему периода или этапа и, соответственно, в определенной мере использует его позитивный с точки зрения интересов пришедшей к власти «элиты» (класса, слоя, клана и т.п.) опыт и возможности.

Постсоветское государство и право, возникшее на базе Советского государства и права и пришедшее ему на смену, в этом плане не является исключением.

Возникнув на базе Советского государства и права, являвшимся по своей социально-классовой сути и характеру, социалистическим государственно-правовым образованием, постсоветское государство и право как явление капиталистического типа сохраняет, с одной стороны, тем не менее, некоторые общие с ним признаки и черты. Хотя, с другой стороны, формирует свои собственные, не совпадающие в социально-классовом смысле с советскими государственно-правовыми институтами особенности²⁹.

В тех случаях, когда речь идет об общих признаках и чертах постсоветского и Советского государства и права, имеет место прежде всего преемственность первого от второго, сближающая их друг с другом как российские феномены. А во всех других случаях проявляется и имеется в виду специфичность каждого советского и постсоветского государственно-правового образования, отдаляющая их друг от друга.

Теоретически и практически важным при этом представляется ввиду того, что речь идет о «национальном» российском, а не о зарубежном государстве и праве, с точки зрения адекватности восприятия настоящей российской действительности и прогнозов ее развития в обозримом будущем точнее определять, как справедливо отмечается исследователями, «меру сочетания преемственности и новизны в развитии государства»³⁰.

Согласно элементарной логике, в структуре «меры сочетания преемственности и новизны» во внутритиповом развитии Российского государства, в пределах отдельно взятых советского и постсоветского государственно-правовых образований, в переходный период заметно преобладает преемственность по сравнению с новизной.

В то же время при переходе от одного типа — в данном случае от Советского, социалистического по своей социально-классовой природе государства и права к постсоветскому, капиталистическому — к другому в «мере сочетания преемственности и новизны» преобладает все более нарастающая по ходу развития общества новизна.

Однако преобладание в данном случае новизны, свидетельствующей об особенностях каждого из этих типов государственно-правовых образований, вовсе не означает отсутствия между ними преемственности, указывающей на общность данных типов государства и права.

2. В чем проявляется общность и в чем заключается особенность советской и постсоветской государственно-правовых систем?

Отвечая на этот вопрос, следует обратить внимание прежде всего на то, что общее в советском и постсоветском государственно-правовом образованиях органически сочетается и нередко служит основой для возникновения и функционирования в их пределах особенного, выражающегося в самых различных формах и проявлениях³¹. В частности, особенность социальной, духовной и иной природы, а вместе с тем и характера советского и постсоветского государств, проявляется в том, что, несмотря на их принципиальные различия как явлений, возникающих на разных этапах развития российского общества, об они в историческом разрезе выступают прежде всего в виде явления национального в широком смысле («этнического») и цивилизационного (славянского) плана³².

Историю развития каждого государственно-правового или иного явления, замечал по этому поводу известный английский историк А. Тойнби, следует рассматривать «в понятиях цивилизации, а не в понятиях государства». Государство же надлежит считать «неким подчиненным и эфемерным политическим феноменом в жизни цивилизации, в лоне которых они появляются исчезают».

Рассматривая цивилизацию как «наименьший блок исторического материала», который ассоциируется с определенной религией, архитектурой, живописью, нравами, традициями и обычаями, автор констатирует, что цивилизация всегда старше государства и что, к примеру, западная цивилизация, насчитывающая «примерно тринадцать столетий», гораздо старше любого западного государства, ибо «государства имеют склонность к короткой жизни и внезапным смертям»³³.

Выделяя в качестве «родственной западной цивилизации» цивилизацию «православного христианства», охватывающей «континент от Балтики до Тихого океана и от Средиземноморья до Северного Ледовитого океана», А. Тойнби утверждает, что Россия в цивилизационном плане выходит вместе с тем «на зады» ряда других цивилизаций. А именно: «со стороны Белоруссии и Северо-Восточной Сибири она смотрит соответственно на Польскую и Аляскинскую оконечности Западной цивилизации»; со стороны Кавказа и Средней Азии — «на Исламский и Индуистский миры»; со стороны Центральной и Восточной Сибири Россия «выходит на «задний двор» Дальневосточного мира»³⁴.

В контексте цивилизационного подхода к рассматриваемому нами вопросу это означает, что формируемые на территории России в разное время государственно-правовые образования и государства, включая Советское и постсоветское государства, тоже выходят «на зады» ряда цивилизаций и, соответственно, строятся и функционируют на основе тех принципов и исходных параметров, которые свойственны не только цивилизации «православного христианства», но и, частично, некоторым другим, «примыкающим» к ней цивилизациям.

Из этого следует, что в основах процесса возникновения и развития Советского и постсоветского государства, независимо от того, осознается или не осознается данное обстоятельство и в какой степени оно учитывается или вообще не учитывается правящей элитой, важной их составной частью является именно цивилизационная составляющая.

Она выступает как объективное основание, независимое от мировоззренческих взглядов и установок правящей элиты, а также независимое от типов и форм того или иного государства, возникающего в рамках данной цивилизации.

Ибо трудно себе представить претендующее на стабильное и долговременное существование государство, которое в процессе своего образования и функционирования не учитывало бы особенности окружающей среды, обусловленные определенным уровнем развития общей и правовой культуры населения, сложившимися в обществе историческими, национальными и иными традициями, сформировавшимися обычаями и т. д.

Речь при этом не идет, разумеется, о тех считающих себя ныне цивилизованными, демократическими, радеющими о правах человека государствах, таких, например, как США, которые создавались насильственным путем по отношению к коренному населению, на крови аборигенов, вопреки их обычаям и традициям, против их воли и желания. Это особый случай.

Выступая в качестве объективной основы, свойственной российскому государству на протяжении всей истории и каждого этапа развития российского общества, цивилизационная основа отдельных государств и государственных образований, возникающих на базе российского общества, не исключая Советское и постсоветское государства, дополняется также присущими только им определенными — экономическими, социально-политическими, идеологическими и иными — основами, составляющими «новизну» — особенное каждого из этих государств.

При этом, если цивилизационная составляющая основ того или иного государства выступает как базовая их часть, или как первый, основополагающий уровень основ государства, то материальные и иные основы государства, «накладываясь» на этот уровень, составляют их в определенном смысле производную от них часть, второй уровень содержания государственных основ.

В силу своей природы и характера цивилизационный уровень основ Советского и постсоветского государств, будучи общим для каждого из них, является более стабильным и, соответственно, менее подвижным и изменчивым, нежели второй, условно говоря, «прикладной» уровень.

3. При рассмотрении вопроса об общем и особенном, а также об основах Советского и постсоветского государства в их историческом разрезе, констатируя, что они как российские по своей природе и характеру феномены имеют одновременно как общую для них, цивилизационную, так и особенную, «прикладную», основу, обусловленную их различной типовой принадлежностью, представляется теоретически и практически важным определиться со степенью значимости тех или иных основ для жизнедеятельности государства в целом и для его различных «ипостасей» — проявлений.

Дело в том, что, как общеизвестно, государство в теории и в реальной жизни воспринимается разными исследователями далеко не однозначно. Это во-первых. А во-вторых, что оно, хотя и представляется целостным явлением, тем не менее, в практическом плане имеет ряд не совпадающих друг с другом относительно самостоятельных проявлений, по-разному соотносящихся с его теми или иными основами.

На разных этапах развития российского общества и соответствующей государственно-правовой теории государство как явление воспринималось и представлялось не одинаково.

В частности, в немарксистской теории оно рассматривалось в виде «естественного организма», «духовно-нравственного организма», в виде «властителя или власти», как «коллективное или союзное единство», как «учреждение» или «правоотношение» и т. д.³⁵

В марксистской теории государство традиционно рассматривалось применительно к буржуазному и добуржуазным государствам в виде «организованного насилия одного класса для подавления другого»³⁶ или в виде машины, предназначенной для того, чтобы «держать в повиновении одному классу прочие подчиненные классы»³⁷.

В современной литературе, в частности, в работе Ю. А. Тихомирова «Государство», утверждается, что «представление о государстве как о «машине насилия» для выражения воли господствующего класса уходит в прошлое». В настоящее время, пишет автор, «более зрелое общество ждет от государства выполнения важнейших общественных функций. И правители — слои, группы, диктаторы, президенты — должны учитывать эти общественные потребности, иначе лишатся поддержки «мандата» на власть»³⁸.

Ю. А. Тихомиров в принципе прав, когда говорит об уходе представления о государстве как о «машине» насилия в прошлое. Речь идет, естественно, о тенденции развития этого представления, а не об «узаконенном насилии» государства как таковом, «лишившись» которого любое государство превратилось бы в нечто, напоминающее обычное благотворительное учреждение.

С известным ученым можно было бы полностью согласиться, если бы не тот очевидный факт, который можно наблюдать в повседневной жизнедеятельности любого западного государства, где одна форма его порою открытого физического (военного) насилия внутри страны и вовне в прошлом, заменяется другой, более «деликатной» — материально-финансовой формой насилия в настоящем. И в этом смысле трудно не согласиться с мнением К. Поппера о том, что «экономическая сила может быть почти так же опасна, как и физическое насилие». Дело в том, рассуждает философ, «что тот, кто обладает излишком пищи, может заставить тех, кто голодает, «свободно» принять рабство, не используя при этом никакого насилия»³⁹. И если предполагается, заключает автор, «что государство ограничивает свою деятельность подавлением насилия (и защитой собственности), то экономически мощное меньшинство может эксплуатировать большую часть населения — всех тех, кто экономически слаб»⁴⁰.

Сохраняя различные формы насилия по отношению к «своему» населению и «врагам открытого общества» извне, государство при этом выступает в виде носителя власти, традиционного суверена.

Естественно, что для осуществления своих многообразных функций, связанных, в частности, с поддержанием общественного порядка и законности внутри страны и обеспечением безопасности общества извне, государство нуждается, прежде всего, в высокоразвитой экономике, позволяющей содержать соответствующие органы и институты, то есть ему необходимы для этого сильные экономические основы. Одновременно государство — носитель власти и суверенитета нуждается: в широкой поддержке со стороны общества, то есть — в прочной социальной основе; в высокоразвитой и эффективной политической системе, то есть — в стабильной политической основе; в отвечающей вызовам времени и соответствующей мировоззрению власть предержащих эффективной идеологии, выступающей в виде идеологических основ государства, и т. д.

Выступая в качестве носителя власти и суверенитета, нуждающегося, прежде всего, в «прикладных» основах наряду с цивилизационными основами, государство одновременно проявляется и в других своих «ипостасях» и измерениях. В частности, оно, как справедливо констатируется в научной литературе, проявляется в виде «весьма жизнестойкой» и «самой универсальной» формы «системной организации общества»⁴¹.

Причем эта «весьма жизнестойкая» форма относится применительно к рассматриваемым государствам не только в отдельности к каждому из них — Советскому и постсоветскому государствам, но и к «собирательному» образу Российского государства как таковому, состоящему из совокупности всех возникающих и функционирующих на базе российского общества государств и государственных образований.

Если при рассмотрении Советского и постсоветского, равно как и других государств, под углом зрения их как носителей власти и суверенитета, на первом плане стоят экономические, социальные и иные факторы (основы), обеспечивающие их повседневное существование и функционирование, то при анализе особенностей Российского государства в целом как «универсальной» формы организации российского общества на различных этапах его развития, на первый план выступают объединяющие эти государства между собой цивилизационные факторы (основы).

Это отнюдь не означает наличия некоего противоречия между цивилизационными основами Советского и постсоветского государств, с одной стороны, и их «прикладными» — экономическими и иными основами, с другой. Скорее, наоборот, они дополняют друг друга и укрепляют государства.

По-иному, однако, обстоит дело, как свидетельствуют соответствующие источники, с экономическими, социальными и иными основами Советского и постсоветского государств, которые, будучи российскими по своей цивилизационной природе и характеру образованиями, тем не менее, принадлежат к разным, не только не совпадающим, но и, наоборот, традиционно противостоящим друг другу — социалистическому и капиталистическому — типам государств.

4. В этом, помимо всего прочего, можно убедиться при рассмотрении экономических основ Советского и постсоветского государств в сравнительном плане, позволяющем выявить их общее и особенное. A priori можно сказать, что у их основ в силу возникновения и развития их на базе разнотипной по своему социально-политическому укладу экономики, гораздо меньше общего, нежели особенного.

В чем заключается общность экономических основ Советского и постсоветского государств и в чем состоит их особенность?

Отвечая на первую часть этого вопроса, следует, прежде всего, указать на такие моменты, свидетельствующие если не об общности экономических основ Советского и постсоветского государств, то, по крайней мере, об их схожести, как: а) ведущая, а точнее предопределяющая роль, как было отмечено, экономических основ, производных от соответствующего типа экономики, по отношению к социальным, политическим и иным основам рассматриваемых государств. От характера и уровня развития экономики и, соответственно, экономических основ того или иного государства в решающей степени зависят характер и уровень развития его социальных и всех иных основ. Однако здесь нет и не может быть экономического детерминизма и абсолютизма, поскольку не только экономические основы оказывают влияние на социальные и иные основы государства, но и, наоборот, последние оказывают постоянное воздействие на первых. «Экономическое движение, — подчеркивалось в марксистской литературе, — в общем и целом проложит себе путь, но оно будет испытывать на себе также и обратное действие политического движения, которое оно само создало и которое обладает относительной самостоятельностью»⁴²; б) появление и развитие экономических, равно как и иных основ Советского и постсоветского государств, вместе с этими государственными образованиями, в результате социальных потрясений в виде революции и переворота приведших к смене предшествующего политического режима; в) схожесть экономических основ рассматриваемых государств, помимо сказанного, заключается в том, что они, несмотря на свои особенности, если не в равной, то в значительной мере закрепляются в действующих конституционных актах. Соответственно, экономические основы Советского государства закреплялись в Конституциях 1918, 1924, 1936 и 1977 годов, а экономические основы постсоветского государства — в Конституции 1993 года.

Наряду с конституционными актами экономические основы рассматриваемых государств также отражаются и закрепляются в обычных нормативно-правовых актах, в частности, в гражданском законодательстве.

В подтверждение сказанного можно сослаться в качестве примера на факт закрепления и раскрытия содержания в основополагающих гражданско-правовых актах форм собственности. В Гражданском кодексе РСФСР 1922 года это «государственная (национализированная и муниципализированная)» кооперативная и частная собственность (ст. 52). В Основах гражданского законодательства Союза ССР и союзных республик 1961 года это «государственная (общественная) собственность: собственность колхозов, иных кооперативных организаций, их объединений; собственность общественных организаций» (ст. 20). А в действующем Гражданском кодексе РФ, раскрывающем, как все прежние основополагающие гражданско-правовые акты, содержание различных форм собственности, это «частная, государственная муниципальная и иные формы собственности» (ст. 220).

Сравнивая между собой различные формы собственности, закрепленные в конституционном порядке на разных этапах развития российского общества и государства, нетрудно заметить, что на каждом этапе сохраняется и конституционно закрепляется государственная собственность. В этом, несомненно, просматривается схожесть экономических основ Советского и постсоветского государств.

Более того, эта схожесть подкрепляется еще и тем, что государственная собственность, также как и другие виды собственности, согласно конституционному законодательству, не только признается, но и охраняется государством. Статья 8 Конституции России по этому поводу гласит, что «в Российской Федерации признаются и защищаются равным образом частная, государственная муниципальная и иные формы собственности»⁴³.

Однако это схожесть имеет лишь преимущественно формально-юридический, но отнюдь не реальный, фактический характер. Ибо, как свидетельствует общественно-политическая практика, в Советском государстве — в содержании его экономических основ государственная собственность как «общее достояние всего советского народа» («общенародная» собственность) официально признавалась «основной формой собственности»⁴⁴. А в постсоветском государстве — в содержании его экономических основ при формальном равенстве всех форм собственности и защите их «равным образом» приоритет фактически отдается не государственной собственности, как это было при советском строе, а частной, в первую очередь крупной, олигархической собственности.

Именно этот вид собственности составляет в настоящее время сердцевину экономики постсоветского государства и определяет характер его экономических основ. В этом состоит принципиальная разница при всей внешней схожести экономики и соответственно экономических основ современного постсоветского и Советского государств.

Аналогичным образом в вопросах сходства (общего) и различия (особенного) Советского и постсоветского государств обстоит дело в других сферах их жизнедеятельности.

§ 4. Возникновение и развитие современного Российского государства и права в результате событий 90-х годов ХХ века

1. Каждый новый тип государства, а вместе с ним и позитивного права, как показывает исторический опыт, возникает и развивается не иначе, как на обломках предыдущего типа, с использованием его материальных и иных доступных средств и в результате происходящих в обществе социальных потрясений в виде политических революций, государственных переворотов или же в результате проведения в стране так называемых радикальных реформ.

Современное российское, постсоветское государство в этом и в других планах не является исключением. Оно возникло и получило свое первоначальное развитие в результате известных событий, имевших место в нашей стране в 90-е годы прошлого столетия.

Породив новый, капиталистический тип государства, пришедший «на смену» Советскому социалистическому («коммунистическому») государственно-правовому образованию, эти события стали поворотным пунктом в истории Российского государства и права конца ХХ — начала XXI века.

И независимо от того, кем и как именуются события 90-х годов в России — революцией, бюрократической революцией, криминальной революцией или просто переворотом, как это было на самом деле⁴⁵, — одним из главных их последствий явилось, с одной стороны, то, что они «демонтировали» в конечном счете Советский Союз — могучее Советское государство, а с другой — породили новое политико-правовое образование — постсоветское государство.

Именуя события 90-х годов «новейшей российской революцией», рассматриваемой « в контексте той исторической эпохи, которую она завершила и которая была начала Октябрьской революцией», О. Смолин не без оснований полагает, что эта «новейшая революция» могла бы иметь одно из двух последствий⁴⁶.

Во-первых, она могла стать «реставрацией», хотя и не полной, «дооктябрьских общественных отношений и институтов». Но поскольку наиболее развитые страны мира ушли вперед, то эта революция могла оказаться консервативной или реакционной революцией.

А во-вторых, эта «новейшая революция» могла стать «термидором» — переворотом, не восстанавливающим дооктябрьские порядки, а исправляющим их. От «чрезмерного отклонения вектора общественного развития влево при сохранении основных завоеваний предшествующего периода». В этом случае такая «революция», по мнению автора, могла бы ввести Россию в так называемое «общецивилизационное русло», то есть обеспечить ее движение в направлении развития наиболее успешных в индустриальном и технологическом отношении стран⁴⁷.

Однако, как свидетельствует реальность, «новейшая революция», создав на обломках «старого», Советского государства новое, постсоветское, пошла по иному пути. А именно: по пути внедрения в экономику и общественно-политическую жизнь страны рудиментов западной рыночной экономики XIX века и нравов дикого капитализма.

Сложившаяся после «новейшей революции» в постсоветском обществе и государстве атмосфера неопределенности, раскола и угрозы внутригосударственного распада, равно как и перманентная кризисная ситуация в экономике, были предопределены мелкобуржуазной природой и характером этой «революции» и в полной мере отражали ее особенности.

Последние были порождены как объективными факторами, обусловленными реальными экономическими, социально-политическими и иными причинами, так и субъективными факторами,⁴⁸ отражавшими политические взгляды, уровень интеллекта, интересы, наконец, масштаб личности и кругозора ведущих участников событий 90-х годов и «отцов-основателей» постсоветского государства.

2. Говоря об особенностях событий 90-х годов и об их последствиях, следует обратить внимание, во-первых, на то, что эти события были отчасти вызваны, с одной стороны, накопившимися нерешенными проблемами в так называемый застойный период, а с другой — несбывшимися ожиданиями общества от так называемой перестройки, ее неудачами.

«Перестройка оборвалась, но она победила — довела преобразовательные процессы до того пункта, когда возврат к тоталитарному прошлому был уже невозможен», — повествовал в своем духе ее главный творец и неудачный проводник М. С. Горбачев после успешного развала Советского Союза⁴⁹.

Каковы причины неудавшейся «перестройки», не оправдавшей первоначальные ожидания общества и тем самым подстегнувшей процесс возникновения и развития событий в стране: 90-х годов, а позднее — постсоветского государства и права?

Анализируя их, М. С. Горбачев, естественно для него и для других последовавших за ним реформаторов и «революционеров», указывает в первую очередь на те «быстро оживавшие и набиравшие силу разноплановые претензии и противоречия, которые накопились за 70 лет советской эпохи»⁵⁰. Иными словами, если бы не было Советской власти с накопившимися в ней «разноплановыми претензиями и противоречиями», то «перестройка» была бы как минимум более успешной.

Среди других причин неудач, постигших «перестройку» и фактически способствовавших появлению событий 90-х годов, автор указывает следующие: а) на противодействие оппозиции в лице «рвавшихся на авансцену беззастенчивых идеологов и безответственных политиканов»; б) на затянувшуюся реорганизацию государственных институтов как «результат нараставшего противостояния между реформаторским руководством страны и его противниками и оппонентами»; в) на ослабление систем контроля и правопорядка, разжигавшее «стремление части номенклатуры к фактическому захвату государственной собственности»; г) на «снятие тотального контроля над обществом», которое воспринималось им не как «приглашение со стороны власти к диалогу и сотрудничеству», а как слабость власти, провоцирующую поведение в режиме «все позволено»; д) на «фатальное стечение обстоятельств» (чернобыльская катастрофа, сильное землетрясение в Армении, резкое падение мировых цен на энергоносители), которое «существенно сузило возможности реформирования и подорвало воспрянувший было социальный оптимизм населения»; е) на упущение «в контроле, за соблюдением законности, необходимом для обеспечения стабильности в русле крутого политического процесса»; ж) на опоздание «с реформированием Союза», при котором «нам была нужна не дезинтеграция, а децентрализация СССР». «Опоздали с реформированием партии. Это две самые большие ошибки»; з) на неумении «в полной мере воспользоваться первоначально безусловной поддержкой народа», которую руководство страны в данный период начало терять. «Люди ждали, — констатирует задним числом М. С. Горбачев, — а мы никак не могли решиться пожертвовать старыми подходами и гнали деньги, миллиарды долларов в устаревшие дорогостоящие объекты». Надо было сбалансировать потребительский рынок, — рассуждает «после драки» автор, — смелее и жестче развернуть оборонную промышленность на выпуск хороших изделий для народа. Тогда никто не смог бы сбить людей с толку⁵¹.

Во-вторых, одна из особенностей событий 90-х годов — «новейшей революции» в России состоит в том, что она, в отличие от традиционных политических, в особенности пролетарских революций, вызванных интересами и угнетенным положением «низов», была инспирирована «сверху», со стороны фактически стоявших у власти, но до конца не поделивших ее, чрезмерно, без всяких на то оснований амбициозных людей — членов одной и той же правящей коммунистической партии.

Разумеется, как показали последующие действия победивших «революционеров», или «реформаторов», как они себя называли, за этими, амбициями стояли самые разнообразные и в первую очередь экономические и финансовые интересы.

Следует заметить, что в самом начале 90-х годов инициаторы «новейшей российской революции» во главе с их лидером Б. Н. Ельциным, занимавшим едва ли не самые высокие посты в партийной иерархии, пользовались определенной поддержкой среди населения. Этому способствовала, прежде всего, их активная пропагандистская деятельность, зачастую переходящая в популистскую активность.

Популизм проявляется «в чистом виде», когда главный «революционер» начал бескомпромиссную борьбу с привилегиями партийных и государственных чиновников; когда Б. Н. Ельцин демонстративно вместо служебной машины поехал на общественном транспорте; когда прикрепился для обслуживания к обычной поликлинике; когда публично отказался от своих многолетних партийных привилегий в виде дачи, пайков, спецполиклиники и т. д.⁵²

«Пока мы живем так бедно и убого, — всенародно заявлял главный борец с привилегиями своих коллег, — я не могу есть осетрину и заедать ее черной икрой, не могу мчать на машине, минуя светофоры и шарахающиеся автомобили, не могу глотать импортные суперлекарства, зная, что у соседки нет аспирина для ребенка»⁵³. И так далее в таком же духе.

В ответ на вопросы «Куда мы идем? Тот ли мы строим дом, который нам нужен и в котором можно если не благоденствовать, то хотя бы сносно существовать?» Б. Н. Ельцин твердо всех сомневающихся заверял, что будем жить так, «как живет весь цивилизованный мир»⁵⁴.

А что касается пути развития постсоветской России, то Б. Н. Ельцин, педалируя патриотизм, также твердо отвечал, прежде всего тем, «кто повсюду кричит, будто Россия идет к капитализму», что «ни к какому капитализму мы Россию не ведем. Россия к этому просто не способна. Россия — уникальная страна: она не будет ни в социализме, ни в капитализме, она будет Россией, которая наконец-то сбросила ярмо рабства, дала свободу человеку, свободу предприятиям, свободу предпринимательству, свободу республикам, входящим в состав России, свободу регионам, областям и краям, с минимальным давлением из Москвы, с минимальным влиянием бюрократии из Центра, с максимальной самостоятельностью на местах, без удельных княжеств»⁵⁵.

Подобного рода декларативные заявления Б. Н. Ельцина и его последователей, как и обещания обеспечить всем достойный уровень жизни, несомненно, в начале 90-х годов оказывали определенное воздействие на некоторые слои населения, которое поддерживало проводимые в стране «революционные» преобразования. Но это длилось до тех пор — примерно до середины 90-х годов, — пока сбитое с толку население не стало, особенно после проведенной новой властью «приватизации» и других подобных мер, сказочно обогативших власти предержащие и их окружение и отбросивших до 40% населения за черту бедности, чувствовать и осознавать себя грубо обворованными и цинично обманутыми⁵⁶.

В связи с этим неслучайно один из ближайших к Б. Н. Ельцину людей, его бывший охранник А. Коржаков, по-видимому, почувствовав нечто подобное угрызению совести, обращаясь после своей отставки к бывшему шефу откровенно заявил: «Раньше мы с вами думали, что обманываем людей ради продолжения реформ, ради демократии. А нынче ясно, что все это вранье нужно лишь вашей семье, да горстке людей, приватизировавших власть»⁵⁷.

В-третьих, среди специфических черт и особенностей «революционных» событий 90-х годов следует указать на то, что они подготавливались и развивались под влиянием западной политической идеологии и мифологии.

Речь при этом идет не только и даже не столько о том, как свидетельствовал лидер российской «новейшей революции» Б. Н. Ельцин, что «мы учимся у цивилизованных стран традициями современных выборов»⁵⁸ или решению других частных и конкретных вопросов. А о том, что в данный период были полностью восприняты и начали реализовываться с помощью западных, в основном американских, советников «дикая» рыночная идеология начала XIX века и ассоциирующиеся с нею мифы и утопии.

В отечественной литературе в связи с этим верно утверждается, что внедрение прозападных «либеральных мифов» в массовое сознание наряду с другими факторами обеспечило победу новейшей российской революции и во многом предупредило нынешнее состояние постсоветского общества⁵⁹, а вместе с ним — государства и права.

В обойме наиболее распространенных в этот период и отчасти действующих поныне мифов социологами и политологами особо выделяются: а) миф, согласно которому «рынок решает все». При этом под «все» имеются в виду не только сугубо экономические, торговые и иные тому подобные проблемы, но и проблемы, возникающие во всех других сферах жизни общества. Абсолютизация рынка, как показал российский постсоветский «опыт», губительно сказывается как на эффективности экономики, так и на развитии общества и государства; б) миф о том, что приватизация государственной («общенародной») собственности является эффективным средством повышения благосостояния граждан и решения возникающих в обществе социальных проблем. Доля правды при этом заключается в том, что приватизация, особенно в ускоренном, намеренно поспешном варианте, как она осуществлялась в 90-е годы в России, а отчасти и в настоящее время, создает все условия для обогащения, «повышения благосостояния» одних — ничтожной части общества и обнищания других — остальной части общества. Кроме того, приватизацию крупных стратегически важных объектов с участием иностранного капитала, упреждают эксперты, необходимо тщательно просчитывать и «пресекать в корне, если Россия надеется сохранить свою национальную экономику суверенной, не подверженной частым и интенсивным атакам спекулятивного капитала»⁶⁰. «Недомыслие» в вопросах приватизации, помимо всего, сообразуясь с российской действительностью, заключают эксперты, «грозит ростом социального напряжения в связи с неисполнением государством обязательств перед гражданами»⁶¹, поскольку вместе с утратой своей стратегически важной собственности они лишаются значительной части необходимых для выполнения своих социальных обязательств средств; в) идеологический миф, заимствованный российской «пятой колонной» на Западе о том, что Советский Союз был «последней колониальной империей», а Россия по отношению к входившим в Союз союзным республикам выполняла роль метрополии. При этом распространителей данного мифа вовсе не смущало то, что их представление об империи диаметрально противоположно давно разработанному и широко используемому в научной литературе понятию империи, также как и метрополии, в значительной степени живущей за счет эксплуатации колоний⁶². По этому поводу исследователи верно замечают, что «Россию очень трудно признать метрополией, ибо она отдавала немалую часть своего национального дохода другим республикам, а по крайней мере Украину, Белоруссию и Прибалтику невозможно признать колониями, ибо они имели более высокий уровень жизни, чем метрополия»⁶³.

Кроме названных мифов, во время событий 90-х годов и позднее в постсоветской идеологии использовались и другие мифы, которые в своей взаимосвязи, а нередко во взаимодействии и взаимодополнении составили либеральную мифологию⁶⁴.

В-четвертых, одной из черт и особенностей «революционных» событий 90-х годов было проведение их под флагом антисоциализма («антикоммунизма») и антисоветизма, отождествлявшихся с тоталитаризмом, а представителями «пятой колонны» — даже с фашизмом.

Еще в период «перестройки» — предтечи событий 90-х годов — М. С. Горбачев засомневался, тот ли это был социализм, при котором он, комбайнер, получил образование в лучшем вузе страны и стал высшим должностным лицом в правящей партии и государстве.

«То, что мы имели, — твердо, нисколько не смущаясь, заявлял бывший Генеральный секретарь ЦК КПСС и Президент Советского социалистического государства М. С. Горбачев, — это не тот социализм, приверженцем которого я стал себя считать. Мне ближе всего стали свобода (это, кстати сказать, либеральная ценность), социальная справедливость, рыночная, социально ориентированная экономика и связанная с этим роль государства»⁶⁵.

Вслед за М. С. Горбачевым засомневался в социализме и «состоявшийся» благодаря ему бывший высокопоставленный член правящей в то время компартии, лидер «новейшей российской революции» Б. Н. Ельцин. «Сегодня много пишут про обновление социализма, — рассуждает он, — но это, мягко говоря, плохая защита социализма, ибо можно обновлять то, что уже существует во времени и пространстве»⁶⁶.

Все сомнения видных деятелей КПСС и Советского государства, передававшиеся их сторонникам и последователям, логически, под влиянием западной идеологии завершились тем, как констатируют эксперты, что «обновленная российская политическая элита» в качестве ориентира дальнейшего развития российской общественно-политической и государственной системы «четко определила западную модель общества, прежде всего, в американском варианте (правда, нередко искаженном)»⁶⁷.

В связи с антисоциалистической и антисоветской направленностью «новейшей российской революции» и, как следствие, развалом СССР небезынтересно обратить внимание на то, что на возможность подобного развития событий указывал еще в 1939 году И. Сталин. Правда, хотя все эти деяния «отец народов» приписывал в первую очередь не коллаборационистски настроенной «политической элите» — российским «патриотам», а международным силам, включая «мировой сионизм», тем не менее, ход российской истории в принципе был предугадан правильно.

Предвосхищая ход развития общественно-политической системы России в будущем, И. Сталин замечал, что «многие дела нашей партии и народа будут извращены и оплеваны, прежде всего, за рубежом и в нашей стране тоже. Сионизм, рвущийся к мировому господству, будет мстить нам за наши успехи и достижения. Он все еще рассматривает Россию как варварскую страну и как сырьевой придаток. И мое имя тоже будет оболгано, оклеветано. Мне припишут много злодеяний»⁶⁸.

И далее. «Мировой сионизм всеми силами будет стремиться уничтожить наш Союз, чтобы Россия больше никогда не могла подняться. Сила СССР — в дружбе народов. Острие борьбы будет направлено, прежде всего, на разрыв этой дружбы, на отрыв окраин от России. Здесь, надо признаться, мы еще не все сделали. С особой силой поднимает голову национализм. Он на какое-то время придавит интернационализм и патриотизм, но только на некоторое время. Появится много вождей — пигмеев, предателей внутри своих наций».

И в заключение. «И все же, как бы ни развивались события, но пройдет время, и взоры новых поколений будут обращены к деяниям и победам нашего социалистического Отечества. Новые поколения поднимут знамя своих отцов и дедов. Свое будущее они будут строить на примерах нашего прошлого»⁶⁹.

В-пятых, заметная черта и особенность «новейшей российской революции», наряду с названными ее особенностями, проявились в попытках если не подменить, то существенно «скорректировать» под лозунгами борьбы за будущую цивилизованную Россию традиционные российские ценности.

Речь идет при этом не только о советских политических и иных ценностях, которые в силу мировоззренческих причин новой «элиты» отвергаются ею, что называются, с порога. Имеются в виду попытки «корректировки» или подмены традиционных российских ценностей и морали: коллективизма («чувства локтя») — антипода эгоизма, взаимопомощи, бескорыстия, порядочности, любви к Родине, патриотизма и др. — рыночными ценностями и моралью, где на первом месте стоит не человек как высшая ценность с его высоким уровнем духовности и порядочности, а нажива, прибыль, деньги как высшая ценность и т. п.

В результате таких частично удавшихся попыток подмены в 90-е годы традиционных российских ценностей и морали «рыночными атрибутами» за постсоветское время, как констатируют отечественные исследователи, у нас выросло и сейчас все больше заявляет о себе новое поколение российских граждан, воспитанное на меркантильных буржуазных ценностях, с молоком матери впитавших в себя идеологию «дикого рынка», для которых «основной жизненной целью стало стремление к обогащению любой ценой»⁷⁰.

3. Помимо названных черт и особенностей «новейшей российской революции» — событий 90-х годов, выделяющих ее среди других революций, в частности Октябрьской революции 1917 года, она обладает и другими особенностями, в той или иной мере касающимися ее формы, сущности, содержания, целевых установок, методов осуществления и т. д.

В своей совокупности все эти особенности и черты не только дают общее представление о «революции» 90-х годов, но и свидетельствуют о ее социально-политической и иной роли в жизнедеятельности постсоветского общества и государства, а главное — о ее последствиях для страны⁷¹.

А эти последствия как в целом для страны, так и для каждой из сторон ее развития, по свидетельству многочисленных источников, являются, мягко говоря, далеко не утешительными.

Пытаясь выяснить реальные результаты тех лозунговых деклараций, которые провозглашались как социально-политические и иные цели «новейшей революции в России», О. Н. Смолин и многие другие эксперты пришли к выводу о том, что провозглашавшиеся декларации так и остались декларациями, а высокопарные, в основе своей популистские цели так и остались нереализованными целями.

В частности: а) вместо обещанного преодоления в стране экономического «застоя» как одной из целей «революции» получили «глубочайший кризис, в том числе абсолютный мировой рекорд по глубине спада в мирное время»; б) вместо вхождения в «цивилизацию», как было обещано, начали строить «дикий, криминальный, бюрократический капитализм»; в) вместо избавления от привилегий высокопоставленных чиновников и бюрократии «добились» соединения власти бюрократии и бывшей «общенародной» собственности. На базе разворованной властью во главе с Б. Н. Ельциным и его полукриминальной «семьей» государственной собственности породили такую же полукриминальную и криминальную олигархию; г) вместо обещанной «экологии культуры» и «культурного катарсиса» получили господство пошлости и насилия в средствах массовой информации; д) вместо повышения жизненного уровня населения и укрепления его благосостояния «добились» многократного их падения по сравнению с советским периодом развития российского общества⁷².

Говоря более подробно о последствиях влияния «новейшей революции в России» на развитие отдельных сфер жизнедеятельности постсоветского государства и общества и о проводимой либеральным правительством политики в начальный период, прежде всего, следует обратить внимание на меры, предпринимавшиеся правительством в экономической сфере, и на их последствия. Это так называемая шоковая терапия; «либерализация» цен; обвальная приватизация; заметное сокращение бесплатных услуг для населения; введение платного образования и медицинского обслуживания; предпринимавшиеся правительством судорожные меры по сокращению галопирующей инфляции, по стабилизации финансовой системы и уменьшению роста цен; и др.⁷³

В результате принятия и осуществления постсоветским государством такого рода «либеральных» мер, согласно социологическим данным, за период с 1991 года по 1996 год уровень падения промышленного производства составил 47%, то есть фактически началась деиндустриализация страны. И наоборот, увеличилась доля импортной продукции, в том числе продуктов питания на 40%. Это означало нарастание стратегической зависимости страны от импортных поступлений из других стран.

К 1996 году резко сократилось финансирование науки (до 0,42% ВВП), которое неизбежно вело к разрушению отечественного научно-технического потенциала. Как следствие технологического отставания страны, сократилась (до 1%) доля в экспорте высокотехнологичной продукции⁷⁴. И наоборот, увеличилась доля экспорта сырьевых ресурсов, что свидетельствовало о том, что в стране начала формироваться преимущественно сырьевая структура экономики.

Успешная, с точки зрения «новых революционеров», реализация либеральных мер в сфере экономики постсоветского государства самым непосредственным образом отразилась и на всех других сферах жизни общества: на образовании, медицинском обслуживании населения, в области культуры и др.⁷⁵

Осуществление подобного рода мер привело к расколу общества и делению его на «сверхбогатых» — так называемых «новых русских» и «сверх бедных», соотношение доходов 10% одних к 10% других было в рассматриваемый период 15 к 1.

Ставшие регулярными в это время сокращения рабочей силы в различных отраслях хозяйства, в научных и других учреждениях; резкий рост безработицы (свыше 13%) и другие подобного рода явления как следствие «либеральных» мер, проводившихся постсоветским государством в «послереволюционный» период, посеяли тревогу и неуверенность населения в завтрашнем дне, породили условия, при которых, как показывает исторический опыт довоенной Германии, Италии и некоторых других стран, наступает, как правило, моральная и духовная деградация общества.

В постсоветской России к этому добавилось, помимо всего прочего, резкое падение рождаемости, приведшее к образованию «демографической ямы»; падение уровня жизни подавляющего большинства населения и, как следствие, превышение смертности над рождаемостью; сокращение средней продолжительности жизни населения; и др.⁷⁶

Рассматривая последствия «новейшей революции» для нашей страны, следует заметить, что они проявились не только в первые годы существования и функционирования постсоветского государства и «либеральной» власти — они дают о себе знать и в настоящее время.

Это касается, в частности, относительно низкого уровня жизни населения; углубления раскола в обществе в силу материального и социального неравенства, где 1% богатой и сверхбогатой части населения (без чиновников) владеет 71% личных активов⁷⁷; сохранения зависимости ряда отраслей промышленности и сельского хозяйства от импорта из европейских и других стран; усиления влияния иностранного капитала на экономику страны, под юрисдикцией которого, как отмечалось еще в 2013 году, находится «почти вся крупная собственность России — около 90%»⁷⁸; и др.

Последствия «революционных» событий 90-х годов сказываются на жизнедеятельности современного российского общества и государства и в других отношениях, касающихся, в частности, социально-классовой сущности и содержания государства и права⁷⁹, роли последнего в жизни общества и государства, внутренних и внешних функций государства, места и роли государства в современном мире, и др.

§ 5. Переходный тип постсоветского государства и права

1. В отечественной и зарубежной юридической литературе наряду с рассмотрением проблем, касающихся традиционных типов государств и правовых систем, определенное внимание уделяется также проблемам государства и права переходного типа⁸⁰. Терминологически эти государства и правовые системы обозначаются по-разному, а именно, как «переходные государства и правовые системы», «переходные состояния государств и правовых систем» и т. п., но суть вопроса от этого не меняется. Они были и остаются государственно-правовыми системами, находящимися «на переходе» от одного типа государства и права к другому: от рабовладельческого к феодальному, от феодального к капиталистическому, от капиталистического к социалистическому, и наоборот, от социалистического (или псевдосоциалистического) к буржуазному, капиталистическому.

Последние нередко именуют «постсоветскими» системами, подчеркивая тем самым, что в центре прежней социалистической, или псевдосоциалистической, правовой семьи стояло Советское государство и право. Еще чаще их называют постсоциалистическими государственно-правовыми системами, относя к их числу все те государственные и правовые системы, которые до разрушения СССР и всего «социалистического содружества государств» именовали себя социалистическими.

В настоящее время все они вместе взятые и каждая из них в отдельности, имея, как и раньше, довольно много общих признаков и черт, по-прежнему формируют некую общность государств и правовых систем, которую можно было бы условно рассматривать как логическое развитие, точнее продолжение, переход от социалистической правовой семьи к постсоциалистической. Современные Российское государство и право, именуемые «постсоветскими» феноменами, в этом плане не являются исключением.

2. Говоря о переходном состоянии бывших социалистических государств и правовых систем, следует заметить, что переходные состояния государства и права не являются чем-то необычным, а тем более исключительным для какого-то региона или же отдельно взятой страны состоянием. Это явление — общее для всех стран и регионов мира. Оно имеет место на протяжении всей истории развития государства и права. Конкретное же выражение переходное состояние государственно-правовой системы находит в период развития государства и права между двумя различными типами государства и права. В данном случае оно находит свое выражение в переходный период времени между социализмом и новоявленным капитализмом.

При этом не имеет принципиального значения то обстоятельство, что типология государств и правовых систем может проводиться или проводится не только на формационной основе (на основе критериев, «привязанных» к общественно-экономической формации), но и на «цивилизационной» основе (на основе критериев, неразрывно связанных с цивилизацией). Разница при этом заключается лишь в том, что в последнем случае вместо «традиционных», ставших своего рода классическими в мировой литературе рабовладельческого, феодального и других типов государства и права будут фигурировать иные их типы⁸¹. Межтиповое, переходное состояние государства и права как объективно существующее явление сохраняется в любом случае, независимо от того, как типы государства и права и само их переходное состояние понимаются или как они называются.

Разумеется, не будет большого прегрешения сказать, что государство и право, а вместе с ними общество, политическая система и отдельные социально-политические институты находятся в переходном состоянии всегда, имея в виду их постоянное функционирование и развитие, сопровождающееся непрерывным их «переливанием» из одного качества в другое, постоянным переходом их из одного качественного состояния в другое. Однако, согласно сложившемуся в научной литературе представлению, под переходным типом (видом, состоянием) государства и права подразумевается все же не процесс их развития вообще или их постоянное «переходное» состояние как таковое, а лишь их определенное состояние, возникающее у государства и права при переходе от одного их типа к другому. В частности, при переходе от социализма к капитализму.

Каждое государство и право, равно как и любая политическая система, будучи историческими категориями и определенными типами социально-политических явлений, институтов и учреждений, существуют и функционируют в рамках определенных общественно-экономических формаций. Вместе с тем в их развитии, так же как и в развитии всего человеческого общества, «как в прошлом, так и в настоящем встречаются переходные состояния, то есть периоды перехода от одной общественно-экономической формации к другой»⁸².

Именно такие переходные состояния, в том числе от социализма к капитализму, привлекают к себе внимание исследователей, занимающихся проблемами государства и права не только в обычных, относительно стабильных условиях их развития и функционирования, но и в экстремальных, кризисных ситуациях. Ведь у государства и права, включая их социалистические феномены, так же как у любого иного социального организма, бывают периоды не только взлетов, бурного роста и развития, но и периоды затяжных кризисов, болезней, наконец, периоды их постепенного угасания и падения.

Следует заметить, что изучение причин и истории болезней государства и npaвa, равно как и поражающих их кризисов, имеет весьма важное значение не только в теоретическом, но и в практическом плане. Оно помогает не только глубже и разностороннее понять сущность и содержание переходного состояния того или иного государства и права, но и установить правильный диагноз их кризисных заболеваний, а вместе с тем определить наиболее оптимальные пути и средства выхода из создавшегося положения.

Особо важное значение это имеет в настоящее время для России, находящейся на переходном этапе развития от псевдосоциализма к капитализму, а также для бывших социалистических стран Восточной Европы, республик Прибалтики и стран СНГ, проходящих такой же путь.

Ведь переходное состояние государства и права — это всегда весьма сложное, внутренне противоречивое, нередко весьма болезненное состояние государства, права и самого общества, связанное с критической переоценкой своего прошлого и с мучительным выбором своего (в очередной раз в истории «единственно правильного пути» развития) ближайшего и отдаленного будущего. Знание настоящих причин и условий, вызвавших кризисное состояние государства, правовой системы и общества, имеет при данных обстоятельствах весьма важное, принципиальное значение.

«Мое внимание, — писал по этому поводу еще в середине XIX века известный русский историк Т. Н. Грановский, — всегда приковывали к себе так называемые переходные состояния общества, переходные эпохи в истории человечества. Меня влекла к ним не только «трагическая красота», в какую они были облачены, но и желание «услышать последнее слово всякого отходящего на начальную мысль зарождающегося порядка вещей». Мне казалось, подчеркивал автор, что только здесь «опытному уху можно подслушать таинственный рост истории, поймать ее на творческом деле»»⁸³.

Переходное состояние современного социалистического общества, а вместе с ним таких же государства и права, несомненно, в значительной мере отличается от их переходного состояния более ранних веков. В отечественной литературе в связи с этим совершенно справедливо отмечалось, что «современные переходные процессы имеют целый ряд характеристик, существенно отличающих их от аналогичных социальных сдвигов в прошлые века истории человечества»⁸⁴.

Среди этих особых характеристик указывается, в частности, на то, что: а) переходные явления и процессы в настоящее время имеют не локальный, как это было раньше, а глобальный характер; б) для перехода на новую ступень эволюции в силу особенностей развития современного общества уже недостаточно только политических и социально-экономических изменений, а необходимо учитывать и «новую модель взаимодействия человека и природы», принимать во внимание «не только социальные, но и ноосферные изменения»; в) угрозы, подстерегающие современное общество в переломную эпоху, «создают объективные предпосылки как для объединительного процесса в политической, экономической, экологической и других общественных сферах, так и для выработки новых нравственных норм». В настоящее время нужны «универсальные нравственные императивы», способные облегчить существование человека в эпоху болезненной ломки ценностей, ориентиров, мироощущений; г) в переходный период на современном этапе развития общества неизмеримо возрастают по сравнению с прошлым возможности «активного вмешательства человека в ход преобразовательных процессов»⁸⁵.

Наряду с названными особенностями переходного состояния современного общества, а вместе с ним государства и права в отечественной и зарубежной литературе указывается также на другие особенности⁸⁶.

3. О некоторых из них мы будем говорить позднее, при рассмотрении переходного состояния современного государства России, а также других стран. А сейчас акцентируем внимание на общих чертах и признаках, а также на условиях возникновения и развития государства и права переходного типа независимо от временных или любых иных факторов их существования и функционирования.

Что объединяет государства и правовые системы переходного типа, скажем, конца XX века с аналогичными по своему характеру государствами и правовыми системами более ранних лет? Что между ними общего, позволяющего говорить о них как о переходных типах государства и права, и что у них особенного?

Отвечая на подобные вопросы, следует обратить внимание, прежде всего, не на их конкретную, материализующуюся в их повседневной жизни социально-классовую сущность, их специфическое, обусловленное строго определенными историческими рамками и условиями жизни содержание и назначение, a на их общие, присущие им как однородным, однопорядковым явлениям и понятиям признаки и черты.

Несомненно, государство и право переходного типа обладают всеми теми же признаками и чертами, которые свойственны любому государству и праву. Однако у них есть также свои особенности. Среди них можно назвать следующие.

Первое. Все государства и правовые системы переходных типов возникают по общему правилу не иначе как в результате различных социальных потрясений в виде революций, войн, неудавшихся радикальных реформ, переворотов.

В качестве конкретных примеров, подтверждающих данный тезис, можно сослаться на революцию XVII века в Англии (1640–1659), положившую начало становлению первого буржуазного государства и права в Европе; на буржуазную революцию XVIII века во Франции (1789–1794), по праву названную Великой французской революцией, которая послужила мощным социальным импульсом для перехода государства и права Франции и многих других стран от феодализма к капитализму; на Октябрьскую революцию 1917 года в России, ставшую началом, согласно официальной и академической версии, перехода государства и права России, а затем и многих других стран от капитализма к социализму, и др.

В зависимости от конкретно-исторических условий той или иной страны формы, темпы, средства воздействия революции или иных им подобных социальных явлений на государственную и общественно-политическую жизнь, равно как и обусловленные этим воздействием темпы становления нового государства и права, далеко не одинаковы.

Второе. Переходное состояние государства, права и самого общества содержит в себе несколько возможных вариантов дальнейшей эволюции социальной и государственно-правовой материи, альтернативу развития государства, права и общества по тому или иному пути.

Например, современное переходное состояние России и других бывших социалистических или псевдосоциалистических стран содержит в себе альтернативу их развития в направлении создания общества, государства и права по образцу или раннего (дикого) капитализма, или позднего («монополистического») капитализма, или социал-демократизма. Вместе с тем оно предоставляет власть имущим, определяющим судьбы этих стран и народов на данном историческом отрезке времени, возможность выработки своего собственного видения пути развития государства, права и общества с учетом исторических и иных традиций своей страны, уровня развития экономики и культуры общества, особенностей быта народа, нации или доминирующих этнических групп.

Наличие реальной альтернативы в переходный период, возможность настоящего выбора пути развития государства и права определяется многими объективными и субъективными факторами. Среди них: экономические возможности государства и общества; соотношение противоборствующих сил; интеллектуальные возможности новоявленных вождей и политических лидеров; степень их политической ангажированности и зависимости извне; характер идеологических установок власть имущих и оппозиции; способность их к компромиссам, а также к совместной выработке концепции развития переходного государства и права, к проведению основных ее положений в жизнь; уровень их политической гибкости и степень идеологической зашоренности и др.

Эти и иные подобные им факторы действуют в основном на обыденном, политическом, а точнее, политико-прагматическом уровне. Однако наряду с ними есть и другого рода факторы, проявляющиеся на более высоком, философско-историческом, интеллектуальном уровне.

Суть их заключается в том, что при определении пути развития государства и права в переходный период, при выработке его концепции за основу берутся не только действующие на исторически ограниченном отрезке времени и пространстве факторы, краткосрочные выгоды и интересы, но и философские воззрения, касающиеся всего исторического процесса развития государства и общества, а также представления интеллектуальной элиты данной страны о том, какой путь развития государства и общества следует считать прогрессивным, а какой — регрессивным.

Так, руководствуясь в процессе выбора пути развития советской «перестроечной» и постсоветской России марксистским мировоззрением, власть имущие должны были бы прийти к выводу, что единственным «исторически верным» и прогрессивным путем развития страны является ее движение по пути от капитализма к социализму, а затем — в направлении дальнейшего совершенствования социализма.

Собственно, этой концепции вплоть до 1990-х годов и придерживались — по крайней мере, официально, демонстративно — практически все постсоветские государственные деятели России и стран СНГ.

Наиболее ярко и убедительно это звучало в многочисленных выступлениях бывшего Генерального секретаря ЦК КПСС М. С. Горбачева, ратовавшего за проведение «перестройки» в нашей стране и за «дальнейшее совершенствование развитого социализма»⁸⁷.

Руководствуясь же в переходный период в процессе выбора пути развития государства и общества немарксистским мировоззрением, нынешние власть имущие в России и в других бывших социалистических странах идут по иному пути. А именно — по пути созидания рыночной экономики и «построения подлинно демократического» капиталистического государства и общества.

Правда, некоторые из власть имущих выступают за «социализм XXI века», признавая при этом, что «в условиях либерального рынка собственник предприятия присваивает труд рабочего, отделываясь от него миской похлебки», что «собственность, приобретенная в период либеральных реформ 1990-х годов с использованием преимуществ олигархической монополии, не имеет морального основания», что «такая собственность не является продуктом честного труда» и т. д. и т. п.

Разумеется, такие признания появляются лишь в период очередной избирательной кампании, а затем о них забывают до следующих выборов⁸⁸.

Разновидность созидаемого при этом капитализма — «народный», «олигархический», «с национальной спецификой» и др. — не имеет принципиального значения. Главное в том, что это не социализм, а капитализм и что выбор пал не на первый, а на второй.

В данном мировоззренческом подходе «плюс» поменялся на «минус», и наоборот. То, что прокламировалось как прогрессивное, стало представляться в качестве регрессивного.

Разумеется, и в этом случае элемент политического цинизма и конъюнктуры, несомненно, имелся. Однако применительно к интеллектуальной элите, обладающей влиянием на процесс выбора пути развития общества и государства, а также средствами воздействия на саму власть, огромное значение имеют и сугубо мировоззренческие, философские факторы. Непреходящая значимость при этом отводится различному пониманию исторического процесса и социально-политического прогресса.

Прямолинейное, «хронологическое» понимание исторического процесса и социально-политического прогресса, согласно которому мир, непрерывно развиваясь по восходящему пути — «исторической» спирали⁸⁹, последовательно движется от одной, менее совершенной и прогрессивной стадии своего развития к другой, более совершенной и прогрессивной, от рабовладельческой общественно-экономической формации, в рамках которой возникает и развивается рабовладельческое государство и право, к коммунистической общественно-экономической формации, в пределах которой функционирует «высшее по своему типу» социалистическое государство и право, — с неизбежностью приводит к выводу о том, что социалистический путь развития России и других стран более совершенный и прогрессивный, нежели капиталистический путь развития.

Любое иное представление об историческом и социально-политическом прогрессе логически приводит к совершенно другому выводу.

Так, взяв за основу своих рассуждений в процессе выбора пути развития государства и общества переходного типа «хронометрическое» представление об историческом процессе и социально-политическом прогрессе, согласно которому вся мировая история, а вместе с ней и мировой прогресс развиваются не по прямой, точнее, не по спиралеобразной восходящей линии, а циклически, неизбежно придем к выводу о том, что во всем мире, как и в отдельно взятой стране, нет заранее предопределенных прогрессивных или регрессивных стадий развития государства и общества. Все относительно и условно, ибо история повторяется по истечении определенного времени, цикла.

Представление о циклическом характере развития истории не оставляет никаких шансов ни для марксистов Востока (включая бывший СССР и другие социалистические страны), еще совсем недавно говоривших с государственных и партийных трибун об исключительности, подлинной ценности и прогрессивности социалистического строя, ни для их противников на Западе, постоянно твердящих то же самое в отношении капиталистического строя.

И восточный, социалистический, и западный, капиталистический, пути развития с точки зрения циклического характера всемирной истории отнюдь не эталоны общественного и государственного развития. Каждый из них заключает в себе и весьма прогрессивные, оптимистические начала, и не менее регрессивный, печальный конец.

В отношении социализма, который на протяжении десятков лет усиленно практиковался в СССР и других странах Восточной и Центральной Европы, история довольно наглядно показала несостоятельность данной искусственно созданной псевдомарксистской модели. В отношении же противостоящей ей западной социально-политической конструкции истории, по утверждению многих ученых, еще предстоит сказать веское слово.

Западный мир, писал вскоре после Второй мировой войны известный английский историк А. Тойнби, «стал очень обеспокоен собственным будущим, и наше беспокойство есть естественная реакция на угрожающую ситуацию, в которой мы оказались. А ситуация действительно угрожающая». Обзор исторического пейзажа в свете известных нам данных показывает, что «к настоящему моменту история повторилась около двадцати раз, воспроизводя общества такого вида, к которому принадлежит наш Западный мир», и что, за вероятным исключением нашего собственного общества, «все представители этого вида обществ, называемых цивилизациями, уже мертвы или находятся в стадии умирания». Более того, когда мы детально рассматриваем эти мертвые или умирающие цивилизации, сравнивая их между собой, «мы находим указания на повторяющуюся схему процесса их надлома, упадка и распада»⁹⁰.

Ничто «не может помешать» западному миру последовать данному историческому прецеденту, «совершив социальное самоубийство»⁹¹.

Третье. Переходное состояние социалистического или иного государства, права и общества, на базе которого они возникают и развиваются, неизбежно связано с резким изменением характера и масштабов традиционных экономических связей, временным расстройством экономики, ослаблением материальной основы государства и правовой системы, резким падением уровня жизни значительной части населения. Это своего рода печальная закономерность, свойственная всем переходным этапам, которая особенно ярко проявилась в последнюю декаду, в период «развернутого строительства» рыночных отношений в современной России и других бывших социалистических странах, на пути их «обратного перехода» от социализма к «народному» или «олигархическому» капитализму.

Отмечая это обстоятельство, некоторые авторы вполне справедливо указывают на то, что такого рода эксперименты нередко приводят к гражданским войнам и другим негативным социальным последствиям. В таких условиях правительства ряда стран зачастую «оказываются неспособными остановить галопирующую инфляцию и нейтрализовать негативные последствия, порожденные длительной экономической неопределенностью»⁹².

Четвертое. Для переходного типа государства и права, включая и социалистический, свойственно временное ослабление их социальных и политических основ в силу происходящей в стране переоценки социально-политических ценностей среди значительной части населения, неизбежных при этом ее колебаний между старой и новой государственной властью и политической элитой, в силу возникающего нередко при этом социального напряжения, общественного смятения и хаоса.

Изучая состояние общества и умонастроение широких слоев населения Франции в переходный период, порожденный Великой французской революцией, французский писатель-романтик Ф. Шатобриан не без горечи отмечал также заметное падение в тех переходных и, как правило, весьма неопределенных условиях общественных нравов, веры в человеческую доброту, гуманность и справедливость.

Революции, констатировал он, сметают со своего пути не только старый мир, но и сокрушают нравственность⁹³. Что стало бы с родом человеческим, рассуждал автор, если бы люди всегда «изощрялись в оправдании нравов, достойных осуждения, если бы они силились воодушевить нас отвратительными примерами, пытались выдать за успехи века, за воцарение свободы, за глубину гения деяния натур низких и жестоких? Не смея ратовать за зло под собственным именем, люди прибегают к уверткам».

Остерегайтесь, предупреждал Шатобриан, «принять эту тварь за духа тьмы, это ангел света!» Всякое уродство при этом считается красивым, всякий позор — почетным, всякая гнусность — возвышенной, всякий порок — достойным восхищения. В результате «мы вернулись к тому материальному языческому обществу, где всякое извращение имело свой алтарь»⁹⁴.

Находясь в смятении в переходный период, многие из прежних сознательных членов общества ищут себе душевное утешение и успокоение в вере в загробную жизнь, предаются во множестве своем несбыточным иллюзиям, впадают в попытках выхода из жизненного тупика во всевозможные пороки.

При этом они зачастую вовсе не замечают, как образно живописал Шатобриан, что «мы окружены монархами», которые лишь воображают себя монархами, министрами, которые мнят себя министрами, депутатами, которые принимают свои речи всерьез, хозяевами, которые, владея состоянием утром, полагают, что будут владеть им и вечером. «Частные интересы, честолюбивые помыслы скрывают от черни серьезность момента. Как бы ни казались важны насущные хлопоты, они не более чем рябь над пучиной — суете на поверхности вод не уменьшить их глубины. Не отказываясь от мелких, ничтожных лотерей, род человеческий играет по-крупному, короли еще не выпустили карты из рук, но игру они ведут от имени народов»⁹⁵.

Пятое. Переходный тип государства и права, не исключая постсоветский, социалистический, помимо названных особенностей, отличается, как правило, доминированием в системе разделения государственных властей исполнительно-распорядительной власти.

Обусловливается это как объективными факторами, так и субъективными. Среди объективных факторов выделяются, прежде всего, природа и характер исполнительно-распорядительной (или просто исполнительной) власти, а именно ее мобильность, оперативность, действенность, способность к быстрой концентрации и эффективному использованию материальных, духовных, финансовых и иных средств.

В числе субъективных факторов важное значение имеют экономические, политические и иные интересы отдельных групп людей или конкретных лиц, оказывающих решающее влияние на исполнительную власть, а также профессиональные и личные качества людей — непосредственных носителей исполнительной власти.

Роль объективных факторов в переходный период возрастает в связи с тем, что, как это можно было видеть на примере России и других бывших социалистических стран в 1990-е и последующие годы, экономическая и социально-политическая динамика, а также зачастую порождаемые ею нестабильность и неопределенность в стране, постоянно требуют оперативного вмешательства в решение возникающих при этом проблем исполнительно-распорядительных органов и, прежде всего, правительства.

Важность субъективных факторов при этом усиливается, помимо всего прочего, ввиду того, что в этот период, по общему правилу, происходит передел собственности⁹⁶.

Шестое. Наряду с отмеченными признаками и чертами государство и право переходного типа отличаются и другими особенностями. Среди них: повышение роли и значения объективного и субъективного факторов в развитии государства и права в переходный период; органическое сочетание в государственно-правовом механизме переходного периода элементов старого и нового; периодическая смена в процессе развития общества в переходный период государственных форм и режимов; выполнение государством и правом в переходный период целого комплекса новых, охватывающих все сферы жизни общества задач.

Находясь в центре переходного процесса и оказывая на него, как правило, огромное влияние, постсоветское и иное государство в данный период решает две взаимосвязанные между собой и дополняющие друг друга группы задач. Одна из них связана с реорганизацией самого государственного механизма — изменением его сущности, содержания, форм организации, методов деятельности, структуры. Другая же группа задач касается изменения общества, реформирования экономики, установления новых ориентиров во внутренней и внешней политике, формирования новой официальной идеологии⁹⁷.

В прямой зависимости от характера и видов стоящих в переходный период перед государством задач находятся и основные направления его деятельности, функции. Выполнение их направлено на достижение таких жизненно важных для постсоциалистического общества и государства целей, как: а) перестройка системы социального страхования и социального обеспечения на новый социал-демократический лад; б) введение в систему образования и медицинского обеспечения, которые до этого были и в значительной мере остаются прерогативой государства, наряду с публичными элементами частных элементов; в) совершенствование системы физического и духовного воспитания граждан с целью привития им новых социальных, политических, отчасти, этических и иных ценностей; г) перестройка трудовых отношений в изменившихся условиях на новый, «партнерский» лад; сосредоточение внимания и усилий соответствующих государственных органов в сфере экономики не только и даже не столько на макроэкономических, сколько на микроэкономических проблемах и др.

Наряду с названными и им подобными целями постсоциалистическое государство как тип государства решает одновременно и другие задачи, касающиеся, в частности, создания правовой⁹⁸, социальной, политической, экономической и иных однотипных систем.

§ 6. Особенности перехода от социализма к капитализму в России и в Китае: сравнительный анализ

1. События, происходившие в конце XX — начале XXI века в России и ряде других бывших социалистических стран, оказали огромное влияние не только на отдельные сферы жизнедеятельности их государственно-правовых систем, но и на радикальное изменение социально-классовой сущности и содержания последних.

Под влиянием многочисленных объективных и субъективных, внутренних и внешних факторов многие их этих стран, включая Советскую Россию и социалистический Китай, начали под разными лозунгами, сводящимися в конечном счете к «заботе о повышении благосостояния народа», беспрецедентную трансформацию своих социально-экономических, политических и иных систем в направлении их перехода от одной общественно-экономической, «коммунистической» формации к другой — прежней, капиталистической, или буржуазной общественно-экономической формации.

Последствия этого перехода, как известно, несмотря на сходство данного процесса в разных странах, оказались в силу разных причин, далеко не одинаковыми. Например, если применительно к России, эти последствия, мягко говоря, весьма плачевны, то в отношении Китая все выглядело как раз наоборот.

Если переходный период от социализма к капитализму в России «ознаменовался» развалом «пятой колонной» и высшими партийно-государственными «иерархами» страны при поддержке извне сильнейшего в мире государства под названием СССР, а также крушением экономики и падением жизненного уровня населения, то в Китае, напротив, в переходный период еще больше укрепилось государство, получила бурное развитие экономика и, как следствие, консолидировалось общество⁹⁹.

2. Анализируя причины столь разных результатов и последствий переходного периода в России и Китае, некоторые исследователи пытаются объяснить это, с одной стороны, весьма благоприятными стартовыми условиями, которые сложились в КНР в переходный период и во все последующие годы. А с другой — той спокойной, «умиротворенной» социально-политической обстановкой («средой»), которая сложилась и поддерживалась на протяжении всего переходного периода в Китае.

Однако реальная действительность, как свидетельствуют многочисленные источники, говорит об обратном. В научной литературе в связи с этим не без оснований утверждалось, что «стартовые условия» в Китае были «гораздо тяжелее», чем в России. Это касается «и достигнутого уровня развития, и материально-технического и ресурсного обеспечения, и демографических условий»¹⁰⁰. Но «несмотря на все неблагоприятные условия, сопровождавшие процесс реформирования в Китае, — констатируется в исследованиях, — можно без преувеличения сказать, что китайское «чудо» все же состоялось. Хотя его результаты нельзя абсолютизировать и не видеть сложнейших проблем, стоящих перед страной»¹⁰¹.

Аналогичным образом обстояло дело в переходный период и в последующие годы в Китае с «умиротворенной» социально-политической средой, которая-де стала одной из важнейших причин весьма бурного развития экономики страны и других сфер жизни китайского общества¹⁰².

Анализируя китайскую социально-политическую реальность последних декад переходного и последующего периодов, эксперты констатируют, что «ситуация в КНР не так спокойна, как это может показаться. Памятны волнения в Тибете, произошедшие в марте 2008 года и приуроченные к очередной годовщине восстания 1959 года. По разным оценкам они унесли жизни от 140 до 400 человек. А менее года назад в новостях фигурировали уйгуры — в сентябре 2015-го сепаратисты напали на шахту в округе Аксу, вследствие чего погибли 50 граждан»¹⁰³.

«Террористическая активность, — заключают аналитики, — возникла не на пустом месте», имея в виду, что «и у Тибета, и у Синьцзяна в прошлом были этапы довольно продолжительного самостоятельного существования, без участия китайцев» и что Тибет — «этот горный край Пекин присоединил лишь в 950 году, назвав данный процесс «мирным освобождением», хотя при этом применялись и не мирные средства»¹⁰⁴.

3. Какие же факторы обусловили появление китайского «чуда» в переходный период и каковы причины возникновения весьма значимых позитивных последствий в Китае переходного процесса?

Отвечая на данные и им подобные вопросы, следует обратить внимание, прежде всего, на множественный характер и многообразие причин и факторов, обусловивших появление в переходный период китайского «чуда».

Кроме того, следует иметь в виду, что это был не простой набор неких изолированных друг от друга явлений, а целый комплекс взаимосвязанных и взаимодополняющих друг друга объективных и субъективных, экономических и социально-политических, идеологических и многих других причин и факторов¹⁰⁵, способствовавших возникновению и развитию беспрецедентно высоко для Китая и ряда других стран, включая постсоветскую Россию, уровня развития и темпов эволюции хозяйственной и других сфер жизнедеятельности китайского общества и государства.

Не вдаваясь в подробности и не претендуя на исчерпывающий характер всех имеющих непосредственное отношение к китайскому «чуду» причин и факторов, кратко рассмотрим лишь наиболее важные из них.

4. Среди такого рода причин и факторов следует указать, во-первых, на неоценимую роль в переходный период, в период трансформации социалистической экономики, политики и других сфер жизни общества в капиталистическую консистенцию институционального фактора в лице правящей партии и государства.

В то время как в постсоветской России в 90-е годы прокламировался власть предержащими псевдолиберальный лозунг, призывавший к уменьшению роли государства в области экономики и других сферах жизни российского общества, в КНР все обстояло в отношении сфер жизнедеятельности государства как раз наоборот. А именно: значительная роль государства не только декларировалась в сфере экономики и других сферах жизни китайского общества, но и законодательно закреплялась.

Это имело и имеет место, прежде всего, на конституционном уровне. Действующая с 1982 года Конституция КНР, закрепляя (в ст. 1) положение, согласно которому «Китайская Народная Республика есть социалистическое государство демократической диктатуры народа, руководимое рабочим классом и основанное на союзе рабочих и крестьян», устанавливает необходимые для переходного периода широкие властно-правовые прерогативы государства и соответствующую им ответственность и обязанности.

Так, Конституция КНР устанавливает, что государство: а) «гарантирует законные права и интересы всех национальных меньшинств, охраняет и развивает отношения равенства, сплоченности и взаимопомощи всех национальностей» (ст. 4); б) «охраняет социалистическую общественную собственность» (ст. 12); в) «охраняет право собственности граждан на законные доходы, сбережения, жилище и другую законную собственность», а также «право граждан на наследование частной собственности» (ст. 13); г) «неуклонно проводит в жизнь режим экономии, ведет борьбу против расточительства», а также «рационально распределяет средства накопления и потребления, учитывает государственные, коллективные и личные интересы, на основе развития производства постепенно улучшает материальную и духовную жизнь народа» (ст. 14); д) «претворяет в жизнь социалистическую рыночную экономику», а также «усиливает хозяйственное законодательство, совершенствует макрорегулирование» (ст. 15); е) «на основании закона запрещает любым организациям или отдельным лицам нарушать экономический порядок общества» (ст. 15) и т. д.

Кроме того, Конституция КНР устанавливает, что государство «развивает дело социалистического просвещения, поднимает научно-культурный уровень всего народа», а также «неуклонно повышает производительность труда и эффективность экономики, развивает производительные силы общества путем повышения активности и технического уровня трудящихся, распространения передовой науки и техники, совершенствования системы управления экономикой и управления предприятиями, осуществления различных форм социалистической ответственности, улучшения организации труда» (ст. 19, 14)¹⁰⁶.

Ключевая роль государства в системе экономических, социально-политических и иных преобразований в Китае в переходный период закреплялась не только на конституционном уровне, но и на уровне обычного законодательства.

Это можно видеть, в частности, на примере трудового права, где Трудовой кодекс устанавливает в отношении государства, что оно: а) «всемерно содействует трудоустройству, развивает профессиональное образование, разрабатывает и принимает трудовые нормативы, регулирует общественные доходы, совершенствует социальное страхование, упорядочивает трудовые отношения, постепенно повышает жизненный уровень трудящихся» (ст. 5); б) «путем стимулирования экономического и социального развития создает условия для трудоустройства, расширяет возможности занятости»; в) «поощряет предприятия, практические организации, общественные объединения создавать производства или заниматься предпринимательством для увеличения рабочих мест в пределах компетенции, установленной законами и административно-правовыми актами»; г) «поддерживает трудящихся в их стремлении осуществить занятость путем самодеятельной организации производственной деятельности и ведения индивидуальных хозяйств» (ст. 10).

Наряду с этими прерогативами государство, согласно Трудовому кодексу КНР, «поощряет трудящихся участвовать в труде — их общественной обязанности, развертывать трудовое соревнование и движение рационализаторов; поощряет трудящихся заниматься научными исследованиями и техническим новаторством и изобретательством и охраняет эту деятельность; отмечает и награждает отличников труда и передовиков производства» (ст. 6)¹⁰⁷.

Аналогичные положения, направленные на расширение властно-правовых полномочий государства и закрепление их в законодательном порядке, содержатся, наряду с Трудовым кодексом Китая, принятым в переходный период, в 1995 году, также в ряде других правовых актов КНР. В частности, в Таможенном кодексе Китая, принятом в 2000 году; в Лесном кодексе, принятом в 1998 году; в Общих положениях гражданского права КНР, принятых в 1986 году; в законе КНР об административных наказаниях 1996 года, и других нормативно-правовых актах.

Широкое законодательное закрепление государственно-властных прерогатив в переходный период наглядно свидетельствует о той исключительной важности, которая придавалась государству в Китае, в процессе трансформации социалистической общественно-экономической формации в капиталистическую, обеспечившему, в отличие от слабой постсоветской государственно-правовой системы, в рассматриваемой период бурное развитие экономики, а вместе с тем и других сфер жизни общества.

Во-вторых, среди многочисленных причин и факторов, способствовавших возникновению и развитию в переходный период в Китайской Народной Республике поистине экономического «чуда» — беспрецедентного роста экономики, помимо ключевой роли государства, в противоположность «эффективным менеджерам» в России, следует назвать всесторонне разработанную и последовательно проводимую в жизнь стратегическую программу социально-экономических и иных преобразований, опирающуюся на новейшие достижения мировой науки, техники и технологии.

Констатируя тот факт, что «успехи Китая вовсе не случайны, а базируются на принятых руководством страны стратегических решениях, учитывающих новейшие научно-технические и технологические достижения¹⁰⁸, исследователи отмечают, что в 90-е годы в Китае был принят и реализован на практике стратегически значимый принцип, согласно которому «экономическое строительство должно опираться на науку и технику, в то время как наука и техника должны обеспечивать нужды экономического строительства»¹⁰⁹.

В научной литературе в связи с этим указывается на то, что в планах модернизации науки, техники и технологии Китая в XXI веке выделяются три следующих этапа. Первый из них до 2010 года предусматривал «создание в основном государственной инновационной системы»; второй этап до 2020 года преследует цель «осуществления в основном модернизации науки и техники», достижения «научно-технического уровня среднеразвитой страны»; и третий этап, рассчитанный до 2050 года, ставит перед страной задачу глубокой и «всесторонней модернизации науки и техники» с расчетом Китая «встать в ряд развитых государств мира»¹¹⁰.

В-третьих, важную роль среди основных причин и факторов, способствовавших созданию оптимальных условий для бурного роста китайской экономики в переходный период от социализма к капитализму, сыграла гибкая политика, проводимая руководством страны, и идеология, осуществляемая Компартией Китайской Народной Республики.

Стратегической целью этой политики и идеологии было и остается не только сохранение, но и укрепление единства китайского общества, сплочение его различных слоев и классов ради успешного развития совместными усилиями экономической и других сфер жизнедеятельности общества и государства, независимо от разделяемых ими мировоззренческих позиций и взглядов.

Во Введении к Конституции КНР в связи с этим констатируется, что «Китайская Народная Республика — единое многонациональное государство, созданное общими усилиями народов различных национальностей всей страны». «Уже установились, — подчеркивается в Основном законе Китая, — и будут укрепляться впредь социалистические национальные отношения равенства, сплоченности и взаимопомощи. В борьбе за сохранение национальной сплоченности следует выступать как против национализма великой нации, прежде всего, против великоханьского шовинизма, так и против местного национализма»¹¹¹.

В Конституции КНР особо отмечается, что в ходе проводимых в стране социально-экономических и иных преобразований сформировался «Единый фронт различных демократических партий и народных организаций, объединивший всех социалистических тружеников, патриотов, поддерживающих социализм, и патриотов, поддерживающих объединение Родины».

Этот Единый фронт, делается вывод в Основном законе Китая, сыгравший огромную роль в проводимых в стране преобразованиях в прошлом, «будет и впредь укрепляться и расширяться» ради достижения новых успехов в будущем¹¹².

Причем расширение и укрепление этого Фронта идет не на основе единого мировоззренческого или иного принципа и критерия, а на базе общенационального постулата, объединяющего в единый союз как «социалистических тружеников», так и носителей несоциалистического мировоззрения — «патриотов, поддерживающих объединение Родины». Следует заметить, что в переходный период вплоть до настоящего времени в КНР действовал и действует принцип: «одно государство — две системы», предполагающий существование в пределах официально существующего в стране социализма значительных элементов капитализма в виде капиталистической рыночной экономики, сочетающейся с социалистической плановой экономикой; наличия крупной частной собственности наряду с мелкой и индивидуальной собственностью; широкое использование, наряду с социалистическими призывами и лозунгами, мелкобуржуазных лозунгов типа «Обогащайтесь», которые, как известно, были отвергнуты в СССР в средине 20-х годов, а современный Китай взял их на вооружение; и др.¹¹³

Говоря о гибкости проводимой в стране государственной политики и осуществляемой Компартией идеологии, следует заметить, что руководству страны удавалось и удается избегать в том и другом случае как политических, так и идеологических крайностей, препятствующих тем самым участию в публичной деятельности тем или иным слоям населения. Чтобы убедиться в этом, достаточно сказать, что членами Компартии Китая — «руководящей и направляющей партии» страны являются, согласно статистическим данным, около трети всех богатых и сверхбогатых граждан Китая¹¹⁴.

В практическом плане это означает, образно говоря, возможность широкого использования в ходе социально-экономических, политических и иных преобразований в стране положительных моментов — «плюсов» как социалистической, так и капиталистической системы¹¹⁵.

В-четвертых, значительную роль в системе причин и факторов, способствовавших созданию условий для беспрецедентного высокого уровня развития китайской экономики в рассматриваемый период, наряду с отмеченными причинами и факторами, сыграли также такие факторы, как органическое сочетание и широкое использование в экономической системе и проводимой в стране экономической политике традиционных хозяйственных укладов и форм собственности с новыми соответствующими элементами в этой области.

Речь при этом идет, в частности, о сочетании и широком использовании таких закрепленных в Конституции КНР и других законодательных актах форм собственности, как государственная собственность; коллективная собственность трудящихся масс; кооперативная собственность — «различные формы кооперативного хозяйства» в сельской местности и в городах; личная (индивидуальная) и частная собственность, которые составляют «необщественный сектор экономики, включающий индивидуальные и частные хозяйства, ведущие дела в установленных законом пределах», и являются, в соответствии с Конституцией Китая, «важной составляющей социалистической рыночной экономики» (ст. 11).

Среди традиционных (социалистических) и новых — частной и индивидуальной форм собственности государственная собственность играет ведущую роль.

В Конституции КНР в связи с этим устанавливается, что «сектор экономики, основанной на государственной собственности, то есть социальная экономика, основанная на системе общенародной собственности, является руководящей силой в народном хозяйстве. Государство гарантирует укрепление и развитие сектора экономики, основанной на государственной собственности» (ст. 7).

Согласно Конституции государственной собственностью КНР являются «недра, воды, леса, горы, целинные земли, отмели и другие природные ресурсы». При этом «исключение составляют леса, горы, степи, целинные земли и отмели, которые по закону являются коллективной собственностью».

Особо подчеркивается, что «государство гарантирует рациональное использование природных ресурсов, берет под охрану ценные виды животных и растений». В отличие от постсоветской России, в современном Китае строго запрещается «любым организациям и частным лицам какими бы то ни было способами присваивать или разрушать природные ресурсы»¹¹⁶.

Наряду с природными ресурсами — «общенародной собственностью» государство КНР весьма строго относится к охране и рациональному использованию земли.

«Земля в городах, — закрепляет Конституция страны, — принадлежит государству. Земля в деревнях и пригородах является коллективной собственностью, за исключением участков, принадлежащих по закону государству, земля под жилыми постройками, приусадебные земельные и горные участки также являются коллективной собственностью», то есть принадлежащей не государству, а отдельным коллективам трудящихся¹¹⁷.

При этом государство оставляет за собой право «реквизировать земли на общественные нужды» и запрещает «любым организациям или отдельным лицам» присваивать, покупать продавать, а также арендовать или «незаконно передавать землю в другой форме» (ст. 10).

Вместе с тем Конституция КНР устанавливает, что все организации и лица, «в ведении которых находится земля, должны использовать ее рационально» (ст. 10).

Данное требование в полной мере относится не только к соответствующим государственным институтам, но и ко всем «коллективным организациям трудящихся», в ведении которых находится земля.

Закрепляя положение, согласно которому «земля, находящаяся в коллективной собственности, согласно закону относится к коллективной собственности крестьян данного села», законодатель одновременно устанавливает, что она должна рационально использоваться «в хозяйственных целях деревенскими сельскохозяйственными производственными кооперативами и другими сельскими коллективными хозяйственными организациями или комитетами сельского населения и должна находиться под их управлением»¹¹⁸.

Наряду с государственной собственностью в экономической политике КНР большое значение придается «коллективной собственности трудящихся масс», на основе которой, согласно Конституции, создаются «различные формы кооперативного хозяйства в городах и поселках в кустарном производстве, промышленности, строительстве, транспорте, торговле и сфере обслуживания» (ст. 8).

Будучи тесно связанной по своей природе и характеру с государственной — «общенародной собственностью», коллективная собственность «трудящихся масс» включает в себя: а) отнесенные законом «к коллективной собственности земли, леса, горы, степи, целинные земли, отмели и т. д.»; б) само имущество коллективных хозяйственных организаций; в) «являющиеся собственностью коллективов строения, водохранилища, обрабатываемые поля, ирригационные сооружения, а также сооружения, используемые для целей просвещения, науки, культуры, здравоохранения, физической культуры»; и г) «прочее имущество отнесенное законом к коллективной собственности»¹¹⁹.

В процессе владения и пользования коллективной собственностью в экономической политике Китая особое внимание, по вполне понятным причинам, уделяется в силу их максимальной отдачи, традиционным укладам и формам землепользования.

В основном законе КНР в связи с этим предписывается, что «сельские коллективные хозяйственные организации осуществляют двухуровневую систему хозяйствования, основой которого является семейный подряд». Закон устанавливает, что «в деревне различные формы кооперативного хозяйства» представляют собой «социалистический сектор экономики, основанный на системе коллективной собственности трудящихся масс»¹²⁰.

Согласно Конституции «трудящиеся участвующие в сельских коллективных хозяйственных организациях, имеют права в пределах, установленных законом, хозяйствовать на приусадебных земельных участках и выделенных в личное пользование горных участках, заниматься домашним промыслом и разводить собственный скот»¹²¹.

Кроме этого, граждане КНР обладают также таким «единоличным имуществом», как «законные доходы, жилище, сбережения, предметы повседневного обихода, культурно-исторические ценности, книги и печатные материалы, деревья, скот, а также средства производства, нахождение которых в собственности граждан разрешено законом, и прочее законное имущество»¹²².

Следует особо заметить, что, согласно Конституции КНР, все формы собственности, включая «единоличное имущество граждан», их «законное имущество», законное имущество общественных организаций, включая религиозные организации и другие, охраняются законом¹²³. Это позволяет в максимальной степени использовать в процессе осуществления экономической политики современного китайского государства весь материальный и иной потенциал, заложенный в самых разных формах собственности граждан и создаваемых ими органов и организаций.

В-пятых, среди причин и факторов, способствовавших созданию оптимальных условий для бурного развития китайской экономики в переходный период, следует указать также на такие причины и факторы, которые непосредственно связаны с усилением внимания китайских властей к решению таких практически важных вопросов, как: а) развитие, наряду с крупным бизнесом и сектором социалистической экономики, мелкого и среднего бизнеса; б) материально-финансовое, морально-политическое и иное стимулирование развития кооперативного движения в городе и деревне; в) органическое сочетание в процессе социально-экономического развития страны, в зависимости от форм собственности и сектора экономики, различных форм социалистического соревнования и поощрения, с одной стороны, и капиталистической конкуренции, с другой; г) органическое сочетание и широкое использование в процессе социально-экономических преобразований в стране административно-хозяйственных и рыночных методов руководства и управления экономической, финансовой и другими сферами жизни общества и деятельности государства.

Особое внимание при этом уделяется сочетанию и широкому использованию административно-хозяйственных методов с договорными актами, закрепленными в специальном законе КНР «О договорах», разработанном и принятом в 1999 году «в целях защиты законных прав и интересов договаривающихся сторон, поддержания социально-экономического порядка, содействия осуществлению социалистической модернизации»¹²⁴.

В-шестых, среди многочисленных причин и факторов, обусловивших бурное развитие экономики и других сфер жизни Китая в рассматриваемый период, следует назвать также юридический фактор, заключающийся в четком установлении и законодательном закреплении всех тех изменений, которые происходили в стране в связи с проводимыми социально-экономическими, политическими и иными преобразованиями.

С помощью юридического фактора не только создавался и поддерживался необходимый правопорядок в масштабе страны в настоящем, но и формировались необходимые предпосылки для поступательного развития экономики, политики и других сфер жизни Китая в будущем.

Причем весьма активная регулятивная деятельность проводимых реформ осуществлялась как на конституционном уровне, с помощью «точечных», постатейных изменений текста Конституции Китая, так и на уровне обычного («текущего») законодательства.

Так, принятая в 1982 году и действующая поныне Конституция КНР претерпевала ряд изменений в последующие годы — в 1988, 1993 и в 1999 году.

Первые поправки, принятые в 1988 году, касались двух статей (10 и 11) Конституции, легализовавших на высшем законодательном уровне страны институт частного хозяйства и узаконивших аренду земли.

Соответственно, поправки 1993 года, внесенные в ст. 15 Конституции страны, закрепили передачу владения государственной собственностью самостоятельным хозяйственным организациям, значительно изменили характер планового ведения хозяйства, сконцентрировав функции государства «на строительстве рыночной экономики, усилении хозяйственного законодательства, совершенствовании макрорегулирования»¹²⁵.

По справедливому заключению экспертов, все эти изменения в Конституции, наряду с устранением из ее текста и содержания положений, ранее запрещавших срыв хозяйственных планов и предписывавших подчинение государственной и коллективной собственности государственному плану, «означали существенный отход от командно-административной модели управления экономикой»¹²⁶.

Последние поправки, внесенные в Конституцию КНР в 1999 году, как свидетельствуют аналитики, «в большинстве случаев закрепляли уже сложившуюся практику государственной жизни, в том числе и изменения в законодательстве»¹²⁷.

Помимо всего прочего, во Введение к Конституции было внесено упоминание о «теории Дэн Сяопина», поставлена задача «развивать социалистическую рыночную экономику» и констатировалось: «В нашей стране эксплуататоры как класс уже ликвидированы, однако классовая борьба в определенных рамках будет существовать еще в течение длительного времени».

В ст. 5 Конституции Китая было задекларировано, что «Китайская Народная Республика управляется согласно Закону и становится социалистическим правовым государством»¹²⁸.

Этому, также как и бурному развитию экономики Китая в переходный период, в значительной степени способствовали наряду с другими причинами и факторами как конституционное закрепление проводимых в стране реформ, так и юридическое опосредование их с помощью системы обычных нормативно-правовых актов.

Последние издавались и активно применялись в переходный период, как показывает политико-правовая практика, не только на уровне китайского государства и общества в целом, но и на уровне его различных территориальных образований, включая Особые административные районы¹²⁹ — Гонконг и Макао.

ГЛАВА 2. МЕТОДОЛОГИЯ ПОЗНАНИЯ ПОСТСОВЕТСКОГО ГОСУДАРСТВА И ПРАВА

§ 1. Теоретическая и практическая значимость методологии познания постсоветского государства и права

1. Глубокое и разностороннее исследование постсоветского государства и права, также как и любого иного социально значимого явления, с неизбежностью предполагает применение такого инструментария познания, который общепризнанно именуется в научной сфере методологией.

Необходимость применения методологии является в настоящее время прописной истиной, по поводу которой еще в начале ХХ века известный немецкий теоретик государства и права Г. Еллинек замечал, что «всякий, приступающий к исследованию основных социальных проблем, не может не почувствовать с первых шагов отсутствия глубоко продуманной методологии». «Всякое исследование основных явлений государственной жизни», — не без оснований утверждал ученый, — должно «начинаться с установления методологических принципов на основе результатов новейших изысканий в области теории познания и логики. Лишь при этом познании мы приобретаем надежное орудие, как для критического отношения к прежней литературе, так и для плодотворных самостоятельных исследований»¹³⁰.

Однако при этом, сетовал автор, «в литературе учения о государстве — господствует величайшая путаница» по поводу «глубоко придуманной методологии» и «методологических принципов», так как «значительная часть авторов — в том числе и такие, которым мы обязаны весьма плодотворными исследованиями детальных вопросов — вообще не уясняют себе, с какими трудностями связано изучение основных феноменов, с какими приходится считаться тонкими различиями, как велик именно в этой области соблазн принять образы и аналогии за реальные истины»¹³¹.

2. Несмотря на то что вопросам методологии исследования государственно-правовых явлений во все последующие годы вплоть до настоящего времени уделялось определенное внимание, многие из них и поныне остаются до конца нерешенными.

Среди них особо выделяют вопросы, касающиеся понятия и содержания методологии, а также ее роли в процессе познания государства и права.

В силу ряда объективных и субъективных причин в научной литературе вплоть до настоящего времени не сложилось единого представления как о понятии методологии, так и о других ее сторонах и аспектах.

Следует знать, в частности, что в современных отечественных и зарубежных исследованиях методология, как правило, представляется в двух смыслах. А именно: как совокупность познавательных средств, методов, приемов, используемых в процессе изучения той или иной материи, и как область знания, изучающая методы, средства, предпосылки и принципы организации познавательной и практически-преобразующей деятельности¹³².

Иногда методология представляется просто в виде «науки о методах», в виде теории или учения о методах¹³³. Также высказывается мнение, и, как представляется, не без оснований, о том, что помимо учения о методах методология включает в себя «мировоззренческую позицию самого исследователя»¹³⁴. Ведь общеизвестно, что метод как способ, средство познания вырабатывается и определяется, а методология как наука и учение о методах формируется и развивается не сама по себе, а благодаря усилиям исследователя, который, имея свой взгляд на происходящее в мире, осознанно или стихийно целиком переносит его на рассматриваемую материю.

Помимо сказанного, методология нередко отождествляется с «общетеоретическими проблемами любой науки», с философией, с историческим материализмом или диалектикой¹³⁵.

Кроме названных, в научной литературе высказываются и другие довольно противоречивые мнения относительно как понятия, так и содержания методологии как общенаучного феномена.

Однако, несмотря на разнобой во мнениях и наличие различных представлений о методологии, все эти мнения и представления в конечном счете исходят из существования в структуре и содержании данного феномена ряда общих компонентов.

3. Среди них следует указать, прежде всего, на такие составляющие сердцевину и одновременно — основу методологии компоненты, как различные методы и подходы, используемые в процессе познания государственно-правовой или иной материи.

Кроме методов и методологических подходов важное место в содержании методологии занимают такие компоненты, как всеобщие принципы познания, которые свойственны процессу познания любых государственно-правовых и иных явлений, и мировоззренческие позиции (мировоззрение) исследователей.

В отличие от всех других компонентов методологии, носящих объективный характер, мировоззрение как ее неотъемлемая составная часть имеет субъективный характер.

Применительно к процессу познания постсоветского государства, равно как и любой иной, в данном случае государственно-правовой, материи, опираясь на тот фактический (эмпирический) материал и на те теоретические «наработки», которые были сделаны в данной области во все предшествующие периоды, исследователь в силу самой природы и логики мышления руководствуется при этом своим мировоззрением.

Наряду с эмпирической базой последнее, представляющее собой «систему принципов, взглядов, ценностей, идеалов и убеждений, определяющих как отношение к действительности, общее понимание мира, так и жизненные позиции, программы деятельности людей»¹³⁶, играет в этом процессе весьма важную роль.

С глубокой древности и вплоть до наших дней именно мировоззрение, сформированное в определенной исторической среде, предопределяло характер восприятия и отношения человека к государству, праву, государственной власти, к правам и свободам, а также ко всему тому, что впоследствии рассматривалось в виде неотъемлемых их «атрибутов».

В зависимости от особенностей мировоззрения на разных этапах развития общества по-разному воспринимались и представлялись не только общие гуманистические идеи, но и идеи самого государства.

При этом речь идет не только и даже не столько о «резонансном» во все времена религиозном мировоззрении, сколько о советском восприятии данного феномена. Более того, речь идет не столько о современном этапе развития того или иного государства, включая российское постсоветское государство, идеи и практика которого во многом не совместимы с идеями и практикой предшествовавшего ему Советского государства, сколько о государственных образованиях, существовавших на разных этапах развития общества.

Широко известно, что если в силу мировоззренческих причин, одними авторами — мыслителями разных времен государство воспринималось в сугубо позитивном, благосклонном к человеку и его окружению виде, то другими оно рассматривалось в несколько ином, a именно — в сугубо негативном или частично негативном плане.

Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться, в частности, к мировоззренческой позиции таких мыслителей, как Демокрит, который считал, что «интересы государства должно ставить выше всего прочего, и должно заботиться, чтобы оно хорошо управлялось»; Цицерон, который исходил из того, что «государство есть достояние народа, а народ — не любое соединение людей, собранных вместе не каким бы то ни было образом, а соединение многих людей, связанных между собой согласием в вопросах права и общностью интересов»; Аристотель, который развивал идеи о том, что «государство принадлежит к тому, что существует по природе, и что человек по природе своей есть существо политическое, а тот, кто в силу своей природы, а не вследствие случайных обстоятельств живет вне государства, либо недоразвитое в нравственном смысле существо, либо сверхчеловек»; и др.

Нетрудно заметить, что мировоззренческие позиции названных и многих других мыслителей по отношению к государству независимо от его формы, типа и других особенностей сводились в основном, а в ряде случаев — исключительно к его позитивной оценке, к восприятию государства не иначе, как весьма важного и совершенно необходимого для последовательного развития и совершенствования общества института.

Напротив, мировоззренческие позиции ряда других мыслителей строились на негативном или частично негативном восприятии государства, рассмотрении его в виде некоего отрицательного явления по отношению к обществу — к процессу его существования и функционирования.

В качестве примера можно сослаться на соответствующую мировоззренческую позицию Ницше, повествующего устами своего героя Заратустры о том, что государство — это «ловушка для многих», что «государство лжет на всех языках о добре и зле», что «все в нем поддельно», «поддельна даже утроба его» и что поскольку в мире «рождается слишком много людей», то «для лишних изобретено государство» и т. д.

Одним из примеров негативного восприятия государства могут служить также мировоззренческие позиции сторонников анархизма. Весьма характерными при этом являются высказывания П. Кропоткина, теоретика анархизма, по поводу того, что «государство, как и частная собственность, деморализует человека и противостоит прогрессу», что «государство — это покровитель крепостного права, покровитель мироедства, заступник хищничества, защитник собственности, основанной на захвате чужой земли и чужого труда», и т. п.¹³⁷

Разноречивые мировоззренческие позиции проявлялись на протяжении всей истории развития человечества не только по отношению к государству, процессу его познания и, соответственно, к процессу формирования его теории, но и по отношению к другим государственно-правовым феноменам, таким, в частности, как государственная власть, право, государственное управление, права человека и др.

Руководствуясь соответствующими мировоззренческими установками в процессе рассмотрения государственной власти и управления, Цицерон считал, в частности, что несомненным благом государства является то, что его власть «вручена мудрости наилучших людей — тем более что сама природа устроила так, что не только люди, превосходящие других своей доблестью и мужеством, должны главенствовать над более слабыми, но и эти последние охотно повинуются первым».

Древний китайский философ и политический деятель Мо-Цзы в своих суждениях относительно разумной государственной власти и управления страной исходил из презумпции того, что «благородный правитель непременно должен иметь усердных прямодушных слуг. Верхи должны иметь подчиненных, которые говорят правду в глаза». И когда «в продолжительном обсуждении мнения советников и правителя расходятся, то правитель должен почтительно слушать, когда говорят правду в глаза».

Почему, задавался он при этом извечным, дошедшим до наших дней вопросом, «нынешние большие люди», если они действительно хотят, «чтобы в их государствах был порядок, и желают сохранить престол и не утратить поддержку простолюдинов», «не исследуют вопрос о том, что почитание мудрости является основой управления»¹³⁸.

Аналогичными в мировоззренческом плане, теоретически и практически важными вопросами в отношении государственной власти и управления в разное время задавались также многие другие авторы — философы и политические деятели¹³⁹.

Весьма злободневными и поучительными вплоть до настоящего времени являются, в частности, рассуждения и выводы древнекитайского философа, одного из теоретиков легистской школы права Хань Фэя относительно того, что для государства «главная беда тогда, когда крупные чиновники захватывают слишком большую власть», когда они «морочат государя ради личных выгод» и когда при совершении «тяжкого преступления» чиновником «государь не пресекает его». В этом, заключает автор, состоит «крупная ошибка»; и «если позволять, чтобы наверху крупные ошибки допускал государь, внизу тяжкие преступления совершали чиновники, да еще требовать при этом, чтобы государство не погибло, то это недопустимо».

Не менее поучительными в рассматриваемом плане являются мировоззренческие установки другого древнекитайского философа, основателя даосизма Лао-Цзы и его рассуждения относительно лучшего управления государством и «лучшего правителя», в котором «народ знает лишь то, что он существует». «Несколько хуже те правители, — заключал автор, — которые требуют от народа их любить и возвышать. Еще хуже те правители, которых народ боится, и хуже всех те правители, которых народ презирает»¹⁴⁰.

Согласно мировоззрению философа, которое наиболее полно и ярко проявилось в его основном трактате «Дао Дэ Цзин», управление государством должно быть не только профессиональным, но и естественным, олицетворяющим собой «высшую добродетель и естественную справедливость».

Выступая против социально-политического и экономического неравенства людей, Лао-Цзы образно рассматривал «высшую добродетель подобно воде», которая «приносит пользу всем существам и не борется с ними», и считал, защищая народ, что он страдает и голодает «от того, что власти берут слишком много налогов»¹⁴¹.

Подобно той весьма значительной роли, которую играют мировоззренческие установки в процессе выработки «универсального» представления и познания государства, государственной власти и государственного управления, не менее важное влияние они оказывают также на процесс познания правовой материи и, в частности, прав человека¹⁴².

Именно мировоззренческие установки, обусловленные определенными, весьма разнообразными материальными, духовными и иными ценностями и интересами, на протяжении всей истории развития государства и права играли решающую роль как в процессе выработки многочисленных теорий происхождения и сущности объективного права, так и в процессе формирования «универсальных» представлений о правах человека и в целом о субъективном праве.

В зависимости от мировоззренческих позиций и убеждения в том, что «по природе мы все во всех отношениях равны», поскольку «у всех людей нужды от природы одинаковы»: «мы все одинаково дышим воздухом — через рот и нос и едим мы все одинаково — при помощи рук», софист Антифонт, например, считал, что в тех случаях, когда «мы уважаем и чтим» только «тех, которые происходят от знатных родителей», и «не уважаем и не почитаем тех, которые не из знатного дома», то мы поступаем «по отношению друг к другу как варвары».

В то же время Аристотель, руководствуясь своими мировоззренческими установками, считал, что люди по своей природе далеко не одинаковы, что «одни люди повсюду рабы, другие же нигде таковыми не бывали». Широко известны его сентенции, отражающие его политико-правовые взгляды относительно того, что раб «является некоей частью господина, как бы одушевленной, хотя и отдельной, частью его тела» и что «господином называют не за знания, а за природные свойства»¹⁴³.

4. Различные мировоззренческие позиции в отношении государственно-правовых явлений, институтов и учреждений предопределяли процесс их формирования и разностороннего познания не только на ранних, но и на всех последующих, включая современный, этапах развития общества, государства и права.

Будучи порожденными той или иной конкретной окружающей средой и отражающими те или иные ценности и интересы, они неизменно сочетали в себе определенные «государственно-правовые» знания и убеждения. При этом знания всегда выступали и выступают как преимущественно содержательный компонент мировоззрения, а убеждения — в основном как эмоциональное и нравственное отношение лица или сообщества к предмету познания и к накопленным о нем знаниям.

Процесс исследования постсоветского государства, равно как и методология его познания, в этом плане не являются исключением. Мировоззрение, выступающее в структуре методологии в виде субъективной стороны, играет в этом процессе, как было отмечено раньше, далеко не второстепенную роль. В нем, как и в любых иных мировоззренческих установках, органически сочетаются элементы знания о Российском государстве, полученные на разных этапах развития общества, с компонентами убеждения.

Хотя по логике вещей уровень знаний о государственно-правовой материи должен сочетаться с уровнем соответствующего, желательно для власть имущих позитивного, апологетического по отношению к «их» государству и праву, убеждения. Однако это не всегда так: история дает много примеров исключения из этого правила.

Одним из них является постсоветское государство 1990-х — начала 2000-х годов, когда о нем как о правовом, демократическом, социальном государстве говорилось и писалось в апологетическом духе, особенно довольно много на официальном и полуофициальном уровнях, а убежденности в сказанном, судя по жизненным реалиям, было ничтожно мало.

В определенной мере подобная ситуация сохраняется и в последующие годы, где, по наблюдению публициста, с которым трудно не согласиться, российская, особенно исполнительно-распорядительная власть, — это «вещь в себе»: для себя живет, в угоду себе правит, а, получив ядерную державу, может оставить после себя «лапотную деревню». «Россия большая, а уместилась в кармане олигархов», которые «держат в руках ресурсы нашей страны», зачастую проживая, между тем, со своими домочадцами в других странах¹⁴⁴.

5. Говоря, наряду с понятием и содержанием методологии познания государства и права, о ее теоретической и практической значимости, следует предварительно заметить, что в отечественной юридической литературе вопросам методологии, в силу разных причин, не всегда уделялось одинаковое внимание.

Соответственно, в процессе познания юридической науки и ее влияния на окружающую социально-экономическую, политическую и иную среду, методология не всегда играла одинаковую роль.

По наблюдению В. М. Сырых и других исследователей «бум» методологических исследований в нашей стране наблюдался в послевоенный период на протяжении «20 с лишнем лет (со второй половины 60-х до конца 80-х гг.»¹⁴⁵. Именно на этом этапе развития отечественной юридической науки методология познания государства и права играла, следуя элементарной логике и сложившейся практике, свою наиболее активную роль¹⁴⁶.

Именно на этом этапе, свидетельствует автор, «был подготовлен ряд монографий, сборников статей по проблемам методологии познания права, где содержалось немало оригинальных, заслуживающих внимания идей и положений».

Однако «бум» методологических исследований 60–80-х годов, с сожалением констатировал В. М. Сырых, не завершился подготовкой «фундаментального труда, который бы подвел итоги титанической работы советских юристов в этой сфере, собрал воедино оригинальные подходы и представил бы системное решение проблем методологии познания права конца ХХ в.»¹⁴⁷.

Дальнейшая эволюция методологических исследований государственно-правовых явлений в нашей стране прослеживается во второй половине 80-х годов, когда, по заключению ученых, «в связи с проходящими в стране социально-политическими процессами, методологическое внимание юристов заметно смещается в область ценностно-мировоззренческих аспектов правоведения». А также — в 90-е годы, когда «наша наука, в основном, уходит от масштабных исследований философской методологической и общетеоретической проблематики и сосредоточивается, главным образом, на прикладных разработках и разного рода комментариях»¹⁴⁸. Исходя из этого следует вполне определенный и обоснованный вывод о том, что «в целом, с весьма прохладным отношением к проблемам собственной методологии отечественная юриспруденция и вступает в XXI век»¹⁴⁹.

В переводе с языка теории на язык практики, а точнее прагматики, это означает, что в настоящее время методология познания государства и права вообще и постсоветского государства и права, в частности, будет играть и фактически играет гораздо меньшую роль, нежели на этапе своего «бума»¹⁵⁰.

Разумеется, это не означает, что в процессе проведения любых — общетеоретических или прикладных — разработок, касающихся современного Российского государства и права, методологию познания государственно-правовых явлений следует сбрасывать со счетов.

В юридической научной литературе верно отмечается, что в настоящее время «дефицит методологии в правоведении стал источником появления и развития методологического нигилизма в юриспруденции, согласно которому результаты и конструктивность исследования не зависят от его методов и способов, от тех или иных методологических подходов»¹⁵¹.

Однако из наличия «дефицита» методологии исследования постсоветского, равно как и любого иного, государства и права вовсе не следует, что методология, становясь менее значимой и влиятельной и в процессе познания государственно-правовых явлений, институтов и учреждений, полностью утрачивает свои традиционные теоретически и практически значимые функции, свою традиционную познавательную роль.

В теоретическом плане методология познания постсоветского, также как и любого иного, государства и права, вырабатывая наиболее эффективные методы, способы и подходы к исследованию рассматриваемой материи, способствует тем самым формированию ее более четкой, адекватно отражающей реальную действительность теории, образованию более глубокого и разностороннего представления о ней.

В практическом же плане методология познания постсоветского и иного государственно-правового образования, способствуя разработке адекватной, научной теории государства и права, создает тем самым оптимальные условия и указывает на наиболее совершенные и рациональные пути их дальнейшего развития и совершенствования¹⁵².

Акцентируя внимание на практической значимости методологии познания государства и права, исследователи не без оснований замечают, что «методологические исследования для нашей юриспруденции сегодня, пожалуй, более практически значимы, нежели любые содержательные конкретные исследования, ибо достоверность и обоснованность последних, корректность и применимость их результатов напрямую зависит от степени разработанности и методологии юридической науки»¹⁵³.

Не касаясь других вопросов теоретической и практической роли и значения методологии познания государства и права, следует заметить, что в практическом плане она имеет, как справедливо замечают авторы, не менее важное значение, нежели юридическая методология, рассматриваемая в теоретическом плане. Разница при этом, однако, заключается, помимо всего прочего, в том, что теоретическая значимость методологии проявляется непосредственно по отношению к объекту ее влияния, а практическая — опосредованно, через сформировавшуюся с помощью методологии познания адекватную теорию государства и права.

§ 2. Основные методы и подходы к изучению постсоветского государства и права: понятие, виды

1. В структуре методологии исследования постсоветского, равно как и любого иного государства и права, методы и подходы к их познанию традиционно занимали и занимают центральное место. И неслучайно потому, что именно с ними всегда ассоциировалось и ассоциируется само понятие методологии исследования государственно-правовых явлений, понимаемой в одних случаях как система методов и подходов к изучению государства и права, а в других — как учение о методах и подходах.

В отечественных и зарубежных научных изданиях общее понятие метода, разработанное и используемое философами и учеными на протяжении многих столетий, сводится к тому, что это «способ достижения цели, определенным образом упорядоченная деятельность»; что это средство познания и «воспроизведения в мышлении изучаемого предмета»; наконец, что это, по словам западных авторов, «манера, стиль и путь» познания исследуемой материи¹⁵⁴.

В современной научной литературе метод в самом широком смысле рассматривается также как система приемов исследования, комплекс различных способов и принципов познания, как приемы и процедуры изучения рассматриваемой материи¹⁵⁵.

В структуре и содержании метода рядом исследователей выделяются различные уровни, или аспекты, обусловливающие двойное его понимание и толкование как «системы конкретных способов и принципов достижения поставленной цели исследования» и как «системы инструментов (средств)»¹⁵⁶.

2. При рассмотрении метода правоведения в системном плане, как «системы средств познания права», исследователи выделяют в этой общей системе следующие четыре частные системы, или подсистемы. Это, во-первых, система «философских средств метода юридической науки», представляющей собой «систему общих категорий и принципов познания права, соответствующих гносеологической установке юриспруденции»¹⁵⁷. Во-вторых, это система общенаучных средств, которые «при работе с предметной юридической проблематикой могут выступать или как общие принципы и правила научной деятельности, или как «пустые» исследовательские формы, наполняемые в процессе познания конкретным юридическим содержанием». В-третьих, это система «специально-юридических средств», представляющих собой «процедуры, приемы и формы исследовательской деятельности, характерные только для юриспруденции»¹⁵⁸. И наконец, в-четвертых, это система, которая складывается из «методики и техники исследований» как набора процедур, «обеспечивающих получение единообразного и достоверного эмпирического материала и его первичную обработку, после которой он только и может включаться в массив наличного знания»¹⁵⁹.

Наряду с данным представлением о методе правовой науки как общесистемном явлении, где в качестве его подсистем выступают философские, общенаучные, социально-юридические и иные средства, в научной литературе рассматриваются и другие варианты системного анализа данного явления. В частности, В. М. Сырых предлагает, и не без оснований, рассматривать «метод общей теории права» не в виде «простого суммативного объединения отдельных приемов», а как «органически целостную систему со строго фиксированным числом компонентов и иерархической связью в качестве основной структурной связи»¹⁶⁰.

По мнению ученого, метод общей теории права с этих позиций следует рассматривать в виде двухуровневой системы, где каждый уровень выступает как особая стадия процесса его познания, как составная часть процесса познания — подсистема в структуре его общей системы¹⁶¹.

При этом первый уровень в этой двухуровневой системе составляют такие «обязательные основные компоненты», как методы сбора и анализа первичных факторов; различные индуктивные статистические и другие методы; системно-структурный метод; методы восхождения от конкретного к абстрактному и, наоборот, от абстрактного к конкретному.

Что касается второго уровня рассматриваемой двухуровневой системы, то его структуру и содержание образуют, по мнению автора, приемы, «из которых состоят основные компоненты метода общей теории права». Это, в частности, методы наблюдения, анкетирование, разнообразные приемы статистического анализа и др.

Методы второго уровня «по отношению к методу общей теории права как целостному образованию», заключает исследователь, «являются его субэлементами, то есть вторичными, характеризующими структуру его отдельного компонента»¹⁶².

Сравнивая между собой рассматриваемые варианты системности метода, а вместе с ним системного анализа государственно-правовых явлений, где в первом случае используется «идея формальной организации метода правоведения», а во втором случае система метода предстает в виде «иерархической системы конкретных методологических процедур и средств исследования, организованного по определенной гносеологической схеме»¹⁶³, следует заметить, что каждый из этих вариантов имеет свои несомненные достоинства, равно как и определенные недостатки. Однако, несмотря на те или иные их недостатки и изъяны, каждый из них способствует раскрытию понятия, сути и содержания метода исследования государственно-правовой материи.

3. В зависимости от использования тех или иных критериев в юридической литературе выделяются и рассматриваются разные группы методов. А именно: методы философского уровня, к разряду которых относятся различные категории и понятия типа историческое и логическое, абстрактное и конкретное и др.; методы общенаучного плана, используемые рядом юридических и научных дисциплин и других наук; и частнонаучные методы типа метода сравнительно-правовых исследований¹⁶⁴.

Наряду с данной классификацией методов познания юристами-исследователями правовой материи используется также иная, несколько отличающаяся от нее классификация.

При этом все основные методы познания права подразделяются на три вида, включая: а) всеобщий диалектико-материалистический метод; б) общие методы, используемые не только в юридических исследованиях, но и в других науках. Это анализ и синтез, аналогия, индукция и дедукция и др.; и в) частноправовые методы, которые зачастую рассматриваются как специальные методы типа формально-логических методов толкования права и др.¹⁶⁵

Помимо названных вариантов классификации методов исследования государственно-правовой и иной материи в научной литературе существуют и другие варианты, и способы их группирования. Однако дело при этом заключается не только и даже не столько в вариантах классификации тех или иных методов, сколько в неоценимой значимости самих методов познания, независимо от их видов и характера.

«Метод, — писал в свое время великий русский физиолог И. П. Павлов, — это самая первая, основная вещь». Ибо «от метода, от способа действия зависит вся серьезность исследования». И далее: «Все дело в хорошем методе. При хорошем методе и не очень талантливый ученый может сделать многое. А при плохом методе и гениальный человек будет работать впустую и не получит ценных, точных факторов»¹⁶⁶.

4. Говоря о важности методов познания государственно-правовой и иной материи, в частности, методов исследования постсоветского государства и права, не следует при этом забывать, во-первых, о методологической значимости и других средств познания рассматриваемых объектов, таких, например, как методологические подходы.

По сравнению с методом исследования как способом, средством или приемом познания методологический подход рассматривается в виде некоего направления, исходного начала и вместе с тем общей стратегии и «методологической ориентации» в процессе исследования как государственно-правовых, так и неправовых явлений¹⁶⁷.

Акцентируя внимание на том, что в научном процессе методологический подход «редуцированно (упрощенно) представляет метод в виде принципиальных категорий, устанавливающих предметную ориентацию науки» и что он служит «функциональным элементом метода, транслируемым из других наук», исследователи отмечают, что в отличие от метода методологический подход выделяется тем, что: а) применяется функционально, с учетом целей и задач изучения, а также соответствия средств других наук предмету исследования; б) включает элементы метода других наук (метанаучное знание); и в) не оформлен в виде теории, как это свойственно методу¹⁶⁸.

В научной литературе обычно выделяются такие подходы, как структурно-функциональный, антропологический, институциональный, социокультурный, аксиологический, генетический и др.

А во-вторых, говоря о важности методов познания государственно-правовой и иной материи, не следует упускать из поля зрения тот весьма важный в теоретическом и практическом плане факт, что среди разнообразных методов и методологических подходов к познанию постсоветского, равно как и любого иного государства и права, важнейшее значение имеет диалектический метод.

Несмотря на то что в 90-е годы XX века в связи с изменением государственного строя и идеологии в постсоветской России данный метод применительно к процессу познания общества и государства был подвергнут «российской молодой демократией» полуофициальному остракизму наряду с курсом исторического материализма, он был и остается одним из ведущих методов познания.

Суть, содержание и назначение данного по своей природе и характеру универсального метода в идеалистическом варианте, как известно, разработанного Гегелем, а в материалистическом — философами-марксистами, сводятся в конечном счете к требованию рассматривать исследуемую материю, в данном случае — постсоветское государство и право, в беспрерывном движении, изменении и развитии.

Определяя диалектику с точки зрения ее значимости для процесса познания, Ф. Энгельс отмечал, что она проявляется «как наука о всеобщих законах движения и развития природы, человеческого общества и мышления»¹⁶⁹.

Среди основных элементов диалектики как сложного и разностороннего явления В. И. Ленин с полным основанием выделял такие, как: «1) определение понятия самого из себя (сама вещь в ее отношениях и в ее развитии должна быть рассматриваема); 2) противоречивость в самой вещи (Das Andere Seiner), противоречивые силы и тенденции во всяком явлении; 3) соединение анализа и синтеза» и др.¹⁷⁰

В числе «основных системообразующих принципов» диалектического материализма, отличающегося от предшествующих форм материализма тем, что, распространяя основные положения философского материализма не только на природу и мышление, но и на общество, философы-марксисты выделяют такие устоявшиеся и проверенные временем принципы, как: а) принцип материальности, исходящий из первичности материи по отношению к сознанию, в котором она отражается и которое наполняет его определенным содержанием; б) принцип единства и относительной целостности мира, бытия как непрерывно эволюционирующей универсальной системы; в) принцип познаваемости окружающего нас мира, согласно которому мерой его познанности, определяющей степень соответствия полученных знаний объективной реальности, является общественно-производственная, общественно-политическая и иная практика; г) принцип непрерывного развития исследуемых явлений и всей окружающей среды, исходящий из того, что все явления мира и мир в целом находятся в постоянном движении и развитии и что источником этого процесса являются возникновение и разрешение внутренних противоречий, ведущих к отрицанию одних состояний и образованию других, принципиально новых качественных явлений и процессов, и др.¹⁷¹

Изучая данные и иные им подобные принципы, наполняющие собой содержание универсального по своей природе и характеру диалектического метода, нетрудно определить, что подавляющее большинство из них полностью применимо не только к окружающей нас природе и мышлению, но и к социальной среде.

Несомненно, что в этом смысле процесс познания постсоветского государства не является исключением, имея, в частности, в виду «материальность» исследуемых явлений, их познаваемость, непрерывность процесса их развития и совершенствования, обусловленность возникновением в них и разрешением их внутренних противоречий и т. д.

Применимость данных и иных принципов к процессу познания Советского и постсоветского государств свидетельствует, помимо всего прочего, о том, что к ним «приложимы» и в полной мере действуют в их пределах наряду с принципами также широко известные законы диалектики как формы всеобщей связи и взаимозависимости явлений. Это закон единства и борьбы противоположностей, закон отрицания и закон взаимного перехода количественных изменений в качественные.

5. Помимо и наряду с диалектическим, «всеобщим» методом в отечественной и зарубежной литературе выделяются также и широко используются, как известно, общенаучные и частные методы.

Будучи неразрывно связанными со всеобщим диалектическим методом — диалектикой, являющейся по определению Гегеля, «движущей душой всякого научного развертывания мысли», частные и общие методы выступают в виде своеобразных средств «развертывания» этих мыслей, а вместе с тем и «сопряженной» с ними реальной государственно-правовой и иной действительности.

Одним из таких весьма важных в теоретическом и практическом плане методов познания является исторический метод.

Придавая особую значимость данному методу, Г. Еллинек писал еще в начале ХХ века о том, что научное познание какого-либо учреждения необходимо предполагает историческое исследование его. Исторический материал, рассуждал автор, «собранный кропотливым трудом целых поколений, представляется почти невообразимым. Тем не менее ни в одной, даже ограниченной, области не может быть речи об исчерпывающей полноте материала, которая вообще представляется недостижимой»¹⁷².

Аналогичных взглядов относительно важности исторического метода в процессе познания государственно-правовой материи придерживался примерно в этот же исторический период и Г. Ф. Шершеневич. В своей «Общей теории права», изданной в 1910–1912 годах, он замечал по поводу государственного правопорядка, что «правовой порядок, наблюдаемый нами в известный момент времени, есть закономерный продукт всей предшествовавшей истории данного народа. В его прошлом могут быть обнаружены причины, по которым общественный строй принял ту, а не иную политическую и юридическую форму». По этой причине, заключал автор, «юрист должен обратиться к истории права, которая объяснит ему, как сложился существующий правовой порядок, поможет ему лучше познать действующее право, наконец, даст ему твердую опору для его реформаторских стремлений»¹⁷³.

Подобно правопорядку, вопрос о необходимости и важности применения исторического метода в полной мере относится также к процессу познания любого государства вообще и постсоветского государства, в частности.

Что собой представляет исторический метод и в чем его специфика?

Отвечая на эти вопросы, следует констатировать, что суть исторического метода заключается в том, чтобы подойти к исследованию искомого явления не только и даже не столько с позиций его понятия, формы, содержания и т. п., сколько — истории его возникновения, становления и развития. Главное в научном подходе и познании, отмечал в связи с этим В. И. Ленин, «это — не забывать основной исторической связи, смотреть на каждый вопрос с точки зрения того, как известное явление в истории возникло, какие главные этапы в своем развитии это явление проходило, и с точки зрения этого его развития смотреть, чем данная вещь стала теперь»¹⁷⁴.

Исторический метод познания различных явлений, институтов и учреждений исходит в силу своей природы и характера из основного тезиса и посыла о том, что все они как в пространстве, а главное — во времени относительны¹⁷⁵, что все государственные образования, не исключая постсоветского государства, вместе с их правовыми и иными системами относительно времени не вечны. Они возникают в определенное время, в течение определенного периода, обусловленного заложенным в них потенциалом, развиваются и видоизменяются, достигая своего предела, и уходят, как и множество других им подобных, ранее существовавших образований, в историческое небытие или же трансформируются в своей сущности, формах и содержании.

В силу этого весьма важным представляется для понимания сути содержания исследуемого явления в настоящем, а также перспектив его развития в будущем при рассмотрении исторического пути его развития видеть и принимать во внимание не только позитивные моменты, но и те трудности, а также кризисные моменты, которые возникали в процессе его образования, становления и развития.

Следует заметить, что на эти стороны исторического развития различных общественных образований, и прежде всего государств, в процессе применения исторического метода неоднократно обращалось внимание.

Так, М. Ориу в своих «Основах публичного права» указывал на то, что «для полноты исследования было бы весьма полезно различать с исторической точки зрения две категории кризисов государства. А именно: кризисы роста и кризисы зрелости»¹⁷⁶.

П. Гольбах в своей очередной (девятой) беседе «О распаде государства», сравнивая государственный механизм с человеческим организмом, обращал внимание на то, что «государственные организмы, подобно человеческим, носят в себе зародыши своей гибели; как и люди, они пользуются более или менее долговременным здоровьем; как и люди, они подвержены острым заболеваниям и кризисам, которые уносят их жизнь очень быстро, или хроническим болезням, которые подтачивают их постепенно, исподволь разрушая основы жизни»¹⁷⁷.

6 Говоря об «острых заболеваниях и кризисах» роста или зрелости, постигающих государства, но том или ином историческом этапе их развития, следует заметить, что в данном случае имеются в виду лишь «естественные» болезни и кризисы, возникающие в том или ином государстве в силу внутренних причин.

Но наряду с ними не следует забывать, особенно в настоящее время, и не учитывать в процессе применения исторического метода искусственно создаваемых кризисов и проблем.

Они создаются, как свидетельствует реальность, с одной стороны, с помощью внешнего, по отношению к государству экономического, политического и иного открытого или скрытого воздействия на него «дружественных» государств — государств-партнеров. А с другой — с помощью действующей на территории государства и внутри соотносящегося с ним общества «пятой колонны» — «иностранных агентов», финансируемых «дружескими» государствами и преследующих, как правило, под флагом борьбы за демократию и права человека их политические и иные цели.

Такого рода кризисы, олицетворяемые «цветными революциями», искусственно создавались за последние десятилетия в бывшей Югославии, Грузии и других государствах. В настоящее время такой кризис парализовал Украину.

Искусственно создаваемые политические и иные кризисы, несомненно, сыграли определенную роль и в развале Советского Союза. Именно — в развале, а не в распаде СССР, как утверждают, пытаясь оправдаться путем создания себе «алиби», ветераны «пятой колонны».

Стремясь выгородить своих западных «друзей», приложивших, как показывает анализ их соответствующей деятельности, немало усилий вместе с «пятой колонной» для ослабления СССР, М. С. Горбачев — бывший лидер Советского государства и Коммунистической партии Советского Союза в это время, без тени смущения и признаков сожаления за совершенные им деяния, бодро заявляет, что «несомненно, абсолютно и определенно: развалили Союз мы сами»¹⁷⁸.

Что же касается распространенной на Западе «устоявшейся теории» заговора против СССР и «целенаправленной стратегии по развалу советской империи», также как и «руки Вашингтона», то все это, по мнению взявшего на себя полную ответственность за совершенные преступления М. С. Горбачева, «вообще выдумки»¹⁷⁹. Ибо у многих западных «серьезных политиков того времени, — утверждает бывший руководитель Советского государства, — была просто паническая боязнь распада Советского Союза хотя бы по той простой причине, что иметь дело с одним понятным Горбачевым лучше, чем с дюжиной новых непредсказуемых лидеров»¹⁸⁰.

К легковесности и наивности данных аргументов М. С. Горбачева относительно причин и самой «панической боязни» западных политиков развала великой державы под названием Советский Союз ничего ни добавить, ни убавить. Остается сожалеть лишь, что к этим «аргументам» не прислушались западные «серьезные политики», когда разрабатывали и методически реализовывали планы проведения подрывной деятельности против первой и единственной в мире Страны Советов.

Следует добавить, констатируя факты, связанные с введением незаконных «санкций» со стороны США и их сателлитов против современной России, что деятельность, направленная на ослабление Российского государства, не только велась со стороны западных «серьезных политиков» против Советского социалистического государства, но и продолжает вестись уже против постсоветского капиталистического государства.

Этот факт, равно как и все другие социально значимые факты, имевшие и имеющие определенное значение для развития и совершенствования российской государственности, следует непременно иметь в виду и учитывать в процессе изучения российской государственно-правовой материи с помощью как исторического, так и других методов познания.

Правда, при этом не следует упускать из поля зрения то обстоятельство, что в силу разных мировоззренческих и иных причин, обусловленных политическими, идеологическими и иными интересами государств, сами факты могут подвергаться весьма произвольной, искажающей их настоящий смысл интерпретации.

В качестве примера можно сослаться на развернувшуюся в последние десятилетия на Западе пропагандистскую кампанию, направленную на искажение фактов решающей роли Советского Союза в победе над фашизмом во Второй мировой войне.

Искажая реальные исторические факты, западные «серьезные политики», идеологи и пропагандисты пытаются доказать всему миру, что не СССР и его армия, а их союзники, открывшие Второй фронт только в 1944 году, фактически накануне поражения немецкого фашизма, внесли-де основной вклад в победу над этим «исчадием ада».

Разумеется, эти и другие подобного рода политико-идеологические экзерсисы, построенные на искажении реальных факторов, рассчитаны, прежде всего, на людей, слабо знающих или вообще не знающих ни отечественной, ни зарубежной истории. Однако это отнюдь не означает, что в процессе исследования постсоветского государства с помощью исторического или любого иного метода на искажения исторических, равно как и других социально значимых, фактов, рассчитанных в основном на определенную часть, а не на все общество, не следует обращать внимание.

Объективность исследования рассматриваемой государственно-правовой материи с неизбежностью требует не только учета и анализа всего существующего эмпирического материала, но и борьбы с возможными его искажениями.

§ 3. Системное познание постсоветского государства и права

1. Постсоветское государство и право, подобно любому государству и праву, представляет собой не механический набор соответствующих компонентов, а их строго упорядоченное, органическое объединение, именуемое системой, или системным образованием.

В полной мере это касается как государственной организации, так и внутригосударственного («национального») права в целом. Более того, это относится также к различным составным частям государственно-правовой организации.

Применительно к государству это различные государственные органы, институты и учреждения, а также выполняемые ими функции.

Что касается системного характера национального (позитивного) права, то это системный характер не только всего права, непосредственно связанного с государством, но и системность всех иных входящих в его структуру и формирующих его компонентов. Речь при этом идет, в частности, о системе права, системе законодательства, правовой системе общества, а также о системном характере отраслей права, институтов права, подотраслей права, различных правовых норм.

Системный характер государства и права не является чем-то случайным, искусственно придуманным и созданным. Он обусловлен самой природой и назначением данных феноменов, стоящими перед ними целями и решаемыми ими задачами. Системность — это объективно необходимое, критически важное свойство или качество любого, в том числе постсоветского, государственно-правового образования. Вне системности, как свидетельствует мировой опыт, не может существовать и эффективно функционировать ни одно, включая постсоветское, государство и право.

Исходя из этого и следуя элементарной логике, необходимо заключить, что глубокое и разностороннее познание государства и права как системных явлений возможно лишь не иначе, как с помощью системного метода.

2. В чем заключается системный характер данных явлений и как он с помощью системного метода проявляется?

При ответе на данные и им подобные вопросы, не касаясь всех сторон и аспектов рассматриваемой проблемы, обратим внимание на примере государства лишь на некоторые принципиально важные положения, касающиеся ее сути и содержания.

Одно из таких положений заключается в том, что системный характер государства проявляется, прежде всего, в его целостном характере, в целостности государства как системного социального явления.

В теоретико-методологическом и практическом плане целостность государства понимается как наиболее высокая форма его внутренней организованности, разносторонней связанности, упорядоченности и взаимной дополняемости составляющих его частей.

Категория целостности, отмечается в философской литературе, выражает «качественную автономию, самодостаточность предмета, меру интегрированности в рамках сущности его внутренних и внешних условий, меру-способность предмета к самовыдвижению и к саморазвитию». Кроме того, целостность рассматривается также как «мера противостояния предмета силам энтропии, разложения, принципом которых выступает бесконечная раздробленность».

Целостность государства имеет различные уровни и проявляется в самых разных сферах и формах. Представляется вполне допустимым рассматривать целостность государства в институциональном, функциональном, информационном и других планах. Причем уровни их целостности, особенно в процессе становления и первоначального развития государства, в силу как объективных, так и субъективных причин могут не всегда совпадать. Это может проявляться, например, тогда, когда в процессе формирования государственного механизма, состоящего из различных институтов в виде разнообразных органов, учреждений и государственных организаций, имеют место функциональные сбои в их повседневной деятельности, допускаются подмены, дублирование и т. д.

Однако несовпадение разных уровней целостности отдельных составных частей государственного механизма или их отсутствие у некоторых из них вовсе не означает отсутствия данного свойства у государства как такового. Ибо целостность последнего не является простой суммой целостных свойств составляющих его структурных элементов и иных его составных частей. Это интегративное или, как его обычно называют исследователи, системное качество, возникающее у государства не в результате механического сложения соответствующих свойств его элементов или частей, а в результате их повседневной взаимосвязи и взаимодействия, направленных на решение задач, стоящих перед государством, и на решение составных элементов и частей задач.

Говоря о целостности государства как об одном из весьма важных его системных признаков, следует заметить, что проблема определения, а главное, формирования и сохранения данного свойства государственной организации во все времена существования и функционирования государственного механизма стояла в центре внимания философов, историков, политических и государственных деятелей, а также юристов — теоретиков и практиков.

Еще в глубокой древности китайский философ и политический деятель Мо-Цзы (479–400 годы до н. э.), обращаясь к проблеме установления и поддержания в стране порядка и целостности государства, писал, что «ныне в Поднебесной служилые и благородные великие люди — ваны и гуны, если только они желают сделать богатой свою страну, умножить ее население, упорядочить управление и наказания, утвердить свой престол, должны почитать единство»¹⁸¹. Связывая целостность государства и единство страны с благополучием общества и порядком как самоценностью, автор философски рассуждал: «Чтобы навести порядок в стране, нужно знать причину беспорядков. Если знаешь причину беспорядков, то, устранив эту причину, приведешь страну к процветанию и спокойствию; если не знаешь причины беспорядков, то невозможно навести порядок в стране»¹⁸².

Проблема целостности и органического единства государства рассматривалась философами и политическими мыслителями разных стран и в более поздние периоды развития общества.

Известно, например, что Т. Гоббс в начале ХVII века определял государство как «единое лицо, ответственным за действия которого сделало себя путем взаимного договора между собой огромное множество людей, с тем чтобы это лицо могло использовать силу и средства всех их так, как сочтет необходимым для их мира и общей защиты»¹⁸³.

Ф. Гегель рассматривал в конце XVIII — первой половине XIX века целостность и единство государства фактически в виде «власти государя, в которой различные власти объединены в индивидуальное единство и которая, следовательно, есть вершина и начало целого — конституционной монархии». Монарх — один, рассуждал философ, в правительственной власти выступает несколько человек, а в законодательной власти — вообще множество. Но подобные «чисто количественные различия», заключал автор, «лишь поверхностны и не сообщают понятия предмета»¹⁸⁴.

Г. Еллинек, исследуя в начале XX века различные формы проявления и уровни целостности государства, определял его как «обладающее первичной господствующей властью союзное единство оседлых людей»¹⁸⁵.

Сходные по своей целевой установке и направленности определения целостности государства, исходящие в своей основе из того, что от уровня развития данного свойства государства и от степени единства его составных частей во многом зависит эффективность государства, содержались также в работах других многочисленных авторов-философов, политических и государственных деятелей, а также юристов.

Повышенный интерес и внимание к целостности государства — это не только дань истории, но это и современность. Ибо на каком бы этапе развития человеческой цивилизации ни находилось государство, от него — от его целостности и эффективности во многом зависит состояние общества. И наоборот.

Нарушение целостности государства, скажем, путем возникновения двоевластья с неизбежностью влечет за собой раскол в обществе. В свою очередь, возникновение политического, социального и иного раскола в обществе негативно сказывается на целостности и других параметрах государства: влечет к его ослаблению или даже разрушению.

Именно на это направлены инициированные извне, со стороны «цивилизованных» государств по отношению к «нецивилизованным» народам всякого рода «цветные революции», информационные войны и тому подобные изобретения западной «настоящей», в смысле очередной «подлинной» демократии¹⁸⁶.

3. Выделяя целостность государства как один из его системных признаков, теоретически и практически важным представляется иметь в виду, что данный признак органически связан и взаимно дополняется другими его системными признаками, которые свойственны не только государству как системе, но и всем иным явлениям, институтам и учреждениям, рассматриваемым в системном плане, в том числе и праву.

Речь идет о таких традиционных для любой системы признаках, как наличие структурных элементов, существование системообразующих связей между ними, наличие разнообразной окружающей среды, формирование у явлений, институтов и учреждений проявляющихся в виде системы интегративных (системных) свойств и качеств, выделяющих их среди других, несистемных феноменов.

Вполне естественно и понятно, если исходить из институциональных, функциональных и иных особенностей, рассматриваемых в системном плане явлений, институтов и учреждений, что у каждого из них системные признаки с точки зрения их формы и содержания проявляются далеко не одинаково. Однако, несмотря на специфику их формирования и проявления, все они создают в каждом отдельном случае общее представление как о предмете, так и об объекте системного исследования.

Применительно к системному изучению постсоветского государства, равно как и в отношении к другим объектам и предметам системного познания, специфика системных признаков данных феноменов обусловливается специфическим характером самой исследуемой материи в целом, равно как и ее отдельных составных частей. В силу этого, например, при системном исследовании институционального механизма государственной организации в качестве структурных элементов данной, частной по своему характеру, системы будут выступать ее отдельные институты. При рассмотрении государства в функциональном плане в качестве структурных элементов данной частной системы, выступающей по отношению к государству в целом в виде подсистемы, будут выделяться и рассматриваться его отдельные направления деятельности — функции.

В процессе системного познания постсоветского государства в теоретико-идеологическом отношении в качестве структурных элементов данной подсистемы будут выступать формирующие ее идеи и доктрины.

Аналогично обстоит дело со спецификой форм выражения и содержания структурных элементов и других сторон и аспектов государственного механизма, рассматриваемого в системном плане. Будучи органически связанными между собой и взаимодействующими друг с другом, данные и им подобные элементы оказывают прямое влияние не только друг на друга, но и на состояние государственного механизма в целом.

Это обусловлено, прежде всего, тем, что как в теоретическом, так и в практическом плане государство, будучи целостным системным образованием, выступает по отношению к формирующим его институциональным, функциональным и иным частным системам в виде вбирающей их в себя общей системы, или, как такого рода системы именуются в научной литературе, в виде мета- или мегасистемы.

Структурными элементами государства, рассматриваемого в системном плане и представляемого в виде общей системы, теоретически и практически будут считаться частные системы. От уровня развития и состояния последних как частных систем в прямой зависимости находятся уровень развития и состояние их общей системы-государства. Чем выше уровень их развития и чем устойчивее их состояние, тем стабильнее и самодостаточнее будет государство.

И наоборот. В тех случаях, когда в силу различных объективных или субъективных причин нарушается деятельность какой-либо частной системы, данное явление в зависимости от его силы и значимости может иметь как преимущественно локальный, ограничиваясь пределами этой частной системы, так и широкомасштабный, глобальный характер, распространяясь на другие частные системы и на весь государственный механизм. Если такого рода негативные явления, возникшие в пределах одной или нескольких частных систем, существенно сказываются на деятельности других частных систем и всего государства как общей системы в целом, а тем более парализуют их, то это рассматривается и именуется системным кризисом.

Примером подобного явления может служить кризис российской государственности начала и конца 90-х годов XX века. В первом случае паралич власти и государства был связан с государственным переворотом в стране, осуществленным определенными кругами во главе с бывшим первым секретарем Свердловского обкома КПСС Б. Ельциным и с последующим захватом («приватизацией») этим же кругом лиц основных отраслей бывшей государственной («общенародной») собственности.

Во втором случае кризис и без того «парализованного государства», по выражению некоторых высокопоставленных лиц¹⁸⁷, был связан с настигшим в 1998 году нашу страну дефолтом, явившимся в конечном счете прямым следствием проводившихся в предшествующие годы, как и в последующий период, в стране «демократических» реформ.

4. Важным признаком системного характера государственных образований, включая постсоветское государство, кроме целостности как их основополагающего признака и наличия структурных элементов, является установление и поддержание между этими элементами системообразующих связей, «стягивающих» их в единое целое и обеспечивающих тем самым повседневное существование и функционирование государства.

В каждом государстве и обществе системообразующие связи существуют и проявляются наряду с возникающими в их недрах, противоположными по своей природе и направленности системообразующими связями, которые не только ослабляют, но и в некоторых случаях разрушают целостность государства.

Рассматривая процесс образования и развития системообразующих связей внутри государственного механизма и других политических организаций, вызванных «расхождениями» между формирующими их институтами, известный отечественный философ и экономист А. А. Богданов писал в своем основном сочинении под названием «Всеобщая организационная наука»: «Интересно наблюдать расколы политических организаций. Приходилось иногда видеть, что в момент самого разрыва различия едва уловимы, самими деятелями формулируются весьма неясно и сбивчиво, причем даже одна сторона приписывает другой те самые отрицательные черты, какие та приписывает ей. Но после раскола уже через короткое время обнаруживаются значительные расхождения — тактические, программные, теоретические; они явно возрастают; и все более возрастает необходимая величина тех воздействий, которые могли бы вновь спаять разорванное»¹⁸⁸.

Целостность государства как общей системы, равно как и любых иных мегасистем, сохраняется во всех тех случаях, когда поддерживается определенный баланс сил и возможностей, формирующих ее частных систем, когда центростремительные силы и порождаемые ими системообразующие связи уравновешиваются или превышают центробежные силы и продуцируемые ими системоразрушающие связи. При этом уровень и характер целостности государства-системы находится в прямой зависимости от уровня и характера, соотносящихся друг с другом частных систем и, соответственно, порождаемых в процессе их взаимосвязи и взаимодействия системообразующих и системоразрушающих связей.

Аналогично обстоит дело с целостностью постсоветского государства как общей системы не только в плане соотношения ее с частными системами и с возникающими внутри нее системообразующими и системоразрушающими связями, но и в плане соотношения данной целостности с окружающей ее экономической, политической, социальной и иной средой. Именно среда в конечном счете предопределяет сущность, содержание, формы и другие параметры возникающих под ее воздействием и функционирующих государств.

В связи с этим нельзя не вспомнить заслуживающие внимания слова А. А. Богданова, занимавшегося проблемами «сохранения» государственных и иных систем, о том, что «сохранение», означающее нормальное существование и функционирование системы, которое «никогда не бывает абсолютным, а всегда лишь приблизительным», является результатом «подвижного равновесия систем с их средою»¹⁸⁹. Такое «сохранение», рассуждал автор, образуется и поддерживается «двумя потоками активностей — ассимиляцией, поглощением и усвоением активностей извне и дезассимиляцией, разусвоением активностей, их потерей, переходом их во внешнюю среду»¹⁹⁰.

Последняя как один из важнейших атрибутов любой системы, включая рассматриваемое постсоветское государство, представляет собой весьма сложное и многогранное явление. В структурном и функциональном плане внешняя среда логически подразделяется, в зависимости от природы и характера своих составных компонентов, на две основные части. А именно на так называемую интрасоциетальную и экстрасоциетальную среду¹⁹¹.

По отношению к государству первая выступает в виде тех негосударственных систем, а также «множества типов поведения, отношении, идей», теорий, межличностных и иных связей, которые возникают вместе с государством на основе и в рамках одного и того же общества и которые являются вместе с ним фрагментами этого общества¹⁹².

Что же касается второй — экстрасоциетальной части окружающей государство как систему среды, то она включает в себя все внешние как по отношению к государству, так и по отношению к «его» обществу системные и иные явления, оказывающие на него непосредственное и опосредованное (через интрасоциетальную часть среды) влияние.

Естественно, что влияние может быть как позитивным, способствующим дальнейшему укреплению и развитию государства, так и негативным, сдерживающим его развитие.

В зависимости от характера воздействия на постсоветское государство-систему со стороны окружающей его среды и способности государства создавать механизмы приспособления его к изменяющимся условиям в полной мере предопределяется такое его качество, как адаптивность, а вместе с тем его возможность и способность адекватно своим интересам отвечать на вызовы времени.

В тех же случаях, когда государства-системы не могут в одиночку справиться с нарастающими негативными, «возмущающими» их экономическими, социальными, политическими или иными воздействиями — вызовами среды, они объединяются для защиты и «продвижения» общих интересов в соответствующие союзы. Одним из наиболее ярких примеров такого объединения может служить объединение в 1992 году европейских государств в Евросоюз с целью сохранения самих себя и всей Европы, культурный и цивилизационный закат которой был предсказан О. Шпенглером еще в начале XX века¹⁹³.

Создавая новые системные образования в виде союзов, равно как и укрепляя свою собственную целостность, государства тем самым порождают новые и усиливают уже существующие у них интегративные качества, проявляющиеся в виде значительного повышения их роли в современном мире, их социально-политической и иной значимости и эффективности.

Верно предсказав культурный и цивилизационный закат Европы, в значительной своей части погрязшей ныне в тупиковом для будущего европейского сообщества гомосексуализме и других подобного рода «цивилизационных» проявлениях, всемирно известный философ, однако, явно ошибался, характеризуя государство как «застывшую историю», а историю — как «текучее государство» и заявляя при этом, что «только выдуманное теоретиками государство представляет собой систему»¹⁹⁴.

Государство, как свидетельствует тысячелетний опыт его существования и функционирования, это не «застывшая история», а весьма динамичное, постоянно развивающееся и совершенствующееся системное явление, которое играет неоценимую и все более возрастающую в жизни общества роль по мере усиления его целостности и других системно-интегративных качеств.

В полной мере это относится к любому государству, не исключая постсоветское государство, и это необходимо учитывать, применяя в процессе их познания наряду с другими методами системный метод.

Данный метод, как показывает история и практика, является одним из наиболее распространенных и эффективных методов, применяемых в ХХ веке¹⁹⁵.

Уделяя особое внимание системному методу, отечественные и зарубежные исследователи не без оснований акцентируют внимание на том, что он позволяет, умозрительно охватив собой всю государственную и непосредственно связанную с ней правовую и иную материю, исследовать ее с самых разных сторон в виде целостного явления, состоящего из множества разнообразных, взаимосвязанных между собой и взаимодействующих друг с другом составных частей. Причем как в статике, так и в динамике, как в историческом плане, так и в современном разрезе.

Наряду с этим системный подход к познанию постсоветского государства, также как и к исследованию других системных явлений и структур, таких, в частности, как политическая система, дает возможность, по справедливому замечанию авторов, «поставить ряд ключевых вопросов, ответы на которые, помогли бы сделать более насыщенной конкретным содержанием»¹⁹⁶ традиционную модель государства, зачастую представляемую в научной и учебной литературе в виде перечня и краткого анализа тех или иных свойственных ему признаков.

Среди этих вопросов всегда был и остается вечный и весьма насущный для каждой эпохи и для каждого поколения исследователей вопрос об «истинной» сути и назначении государства как организации и официального представителя всего общества. Вопрос о том, является ли тот или иной тип или конкретное государство благом для своего, соотносящегося с ним общества, как об этом обычно утверждают его апологеты, или же в нем всегда содержится определенная доля зла по отношению к своему народу, как об этом заявляют его критики.

Очевидно, чтобы убедительно ответить на данный и другие подобного рода вопросы, касающиеся в данном случае постсоветского государства, нужно подходить к их исследованию не иначе, как комплексно и системно, с учетом всех сторон процесса его образования, становления и функционирования.

Только с использованием системного метода можно с определенной долей условности определить также уровень полезности того или иного конкретного государства для большей части или для всего общества и его эффективности; установить степень и соотношение заложенного в нем относительно интересов и ценностей всего общества, а также стоящих у власти кланов, социальных слоев или классов добра и зла; попытаться разработать и предложить современному обществу, в особенности такому стоящему на перепутье от «развитого социалистического общества» к «благостно-демократическому» капиталистическому обществу, как нынешнее российское общество, наиболее адекватную его интересам и ценностям и наиболее приемлемую для него модель государства¹⁹⁷.

Ибо современная модель «правового» псевдодемократического государства в России — где, по наблюдению ученых-специалистов в области конституционного права, все рычаги политической и государственной власти находятся «в руках блока», состоящего из прежней номенклатуры; слоя чиновников, «получивших и захвативших дискреционные полномочия по принятию решений (прежде всего, по переделу собственности)»; «новой буржуазии» — «новых русских», выросших в основном из среды мафиозных группировок и из среды «красных директоров»; а также из региональной номенклатуры, «сумевшей вырвать себе привилегии у центральной власти»¹⁹⁸, — страдает с точки зрения интересов подавляющего большинства полунищих российских граждан, проживающих в одной из богатейших по своим природным и иным условиям стран мира, явной ущербностью и отчужденностью.

Эта модель напоминает, по меткому выражению журналистов, «государство Черкизон» — московскую культовую барахолку, закрытую по инициативе Правительства Москвы, где царили торгашеская психология и мораль, где все покупалось и продавалось и где российские законы в отношении торговых «бизнесменов» фактически не действовали¹⁹⁹.

Системный метод помогает четче и глубже осознать ту повседневную гнетущую реальность, которая царит в стране, где в соответствии с идеями либерализма, бездумно перенесенными в постсоветскую Россию из XVIII века в век XXI, государство самоустраняется от своих традиционных экономических и других функций, отдавая все на откуп рынку и уповая на то, что «рынок решит все»²⁰⁰, и предложить обворованному и цинично обманутому в 90-е годы — в «ельцинскую эпоху» — обществу отвечающую его подлинным интересам, историческим традициям и национальным ценностям, глубоко чуждым торгашеской морали, модель и концепцию развития как самого общества, так и государства²⁰¹.

Вопрос о разработке новой модели и концепции государства с опорой на системный метод и иные подходы в настоящее время встает не только в отношении российского постсоветского государства, но и в отношении, хотя и по иным причинам, других государств.

Нарастающие в сфере экономики, финансов, в системе массовой информации и в других сферах жизни общества глобализация и регионализация с неизбежностью ставят вопрос о необходимости внесения соответствующих духу и вызовам времени «корректировок» в институциональную, функциональную и другие стороны жизнедеятельности современного государства.

В связи с этим отнюдь не случайно один из известных столпов «глобализированного капитализма» Ф. Фукуяма акцентирует внимание, прежде всего, на том, что «для будущего мирового порядка самое важное — это обучиться построению государства» и что «искусство построения государства будет ключевой составляющей национальной силы, столь же важной, как способность развертывать традиционную военную мощь для поддержания мирового порядка»²⁰².

5. Что лежит в основе системного познания государственной материи? Чем обусловлены его особенности? Какие факторы оказывают позитивное, а какие негативное влияние на процесс системного исследования постсоветского государства?

Эти и другие подобные им вопросы неизбежно встают перед исследователем, познающим государство, а вместе с ним и другие явления, включая право, с помощью системного метода, воспринимаемого в самом общем значении как способ познания материи или средство достижения цели, и системного подхода, выступающего в виде определенного, в данном случае — системного направления исследования.

Отвечая на них, следует, прежде всего, иметь в виду тот факт, что системное познание, хотя и осуществляется людьми — субъектами познания и в этом смысле является субъективным, тем не менее, по сути своей и характеру, будучи обусловленным реальной, независимо от человеческого сознания существующей реальностью, объективно²⁰³.

Системный характер исследования государства, равно как и любых иных явлений, институтов и учреждений, не является произвольным, а в решающей степени зависит от характера самого предмета системного познания — от характера внутригосударственных связей и взаимодействий различных государственных органов и организаций, от характера и взаимоотношений с властными структурами и с обществом, от особенностей форм правления, форм государственного устройства и государственного, а шире — политического режима.

Иными словами, характер и особенности методологии системного познания государства в преобладающей степени обусловливаются характером и особенностями предмета этого познания — государства. Каково с точки зрения уровня системности состояние исследуемого государства, таковыми будут и особенности его системного познания, а вместе с тем и результат этого познания.

Разумеется, речь в данном случае идет об адекватности отражения через механизм системного познания реально существующей государственной действительности, а не о виртуальной абстрактности, именуемой в силу разных причин государством или государственностью.

В процессе системного познания искомого предмета государство как реальная, повседневно функционирующая система с большей или меньшей степенью адекватности отражается в его формирующейся формально-понятийной, теоретически и практически значимой системе, состоящей из совокупности различных форм, понятий, категорий и т. п., позволяющей со значительной долей достоверности определять все плюсы и минусы рассматриваемой государственной системы, увидеть ее достоинства и недостатки.

При глубоком и разностороннем исследовании искомой материи формально-понятийная система выступает не только как адекватное отражение реальной государственной жизни, но и как ее своеобразный теоретический срез.

Говоря о факторах, оказывающих влияние на процесс системного познания государственно-правовой машины, о том, от чего зависит эффективность ее системного исследования и что при этом следует с методологической точки зрения в первую очередь учитывать, представляется важным обратить внимание, прежде всего, на то, какой смысл вкладывается авторами в понятие государства и как оно соотносится с понятием общества.

Ибо одно дело, когда в процессе системного познания постсоветского государства оно рассматривается как особая организация общества со всеми его властными и иными признаками и атрибутами, такими как наличие публичной власти, суверенитета, территориальной организации населения, налогов, сборов и т. д. Или когда то или иное государство представляется в виде некоей «корпорации населяющего определенную территорию народа», обладающей «первичной верховной властью»²⁰⁴, либо в форме «общественного союза, представляющего собой самостоятельное, признанное принудительное властвование над свободными людьми»²⁰⁵.

И совсем другое дело, когда государство представляется не в виде организации, охватывающей и упорядочивающей общество, а в виде неотъемлемой его составной части или же всего общества. Характерными в этом плане являются такие его определения, согласно которым «государство (civitas) — это объединение множества людей, подчиненных правовым законам»²⁰⁶; это «замкнутая совокупность множества людей, подчиненных одним и тем же законам и одной и той же высшей принудительной власти»²⁰⁷; это, наконец, «всякое человеческое общество, в котором существует политическая дифференциация между правящими и управляемыми, одним словом, политическая власть»²⁰⁸. Термин («слово») «государство», поясняется при этом, «специально служит для обозначения обществ, где политическая дифференциация достигла известной степени и где политическая власть представляет некоторые характерные черты»²⁰⁹.

Нетрудно видеть, что в зависимости от того, какое смысловое значение «государства» берется за исходное в процессе системного, равно как и любого иного его познания, иными словами, каким видится предмет, а шире и точнее — объект познания, таким в конечном счете будет и его результат.

Если системное исследование направлено, как это имеет место в первом случае, на познание собственно государственной материи, существующей в относительно самостоятельном виде по отношению к социальной и иной материи, то результат будет один, а именно: будет получено системное, цельное представление о сущностной, содержательной, институциональной и функциональной сторонах государственного, а не какого-либо иного, непосредственно связанного с государством и взаимодействующего с ним механизма.

В тех же случаях, когда системное исследование направлено на познание государства как «множества людей», как «всякого человеческого сообщества», подчиняющегося одним и тем же законам и одной и той же «принудительной власти», то есть государства, которое полностью отождествляется или хотя бы частично смешивается с обществом, то результат такого его системного познания, несомненно, будет иной. Ибо при таком подходе к изучению «государства-общества» невозможно рассчитывать на получение системного, целостного представления о сугубо государственной, впрочем, как и любой иной материи, поскольку она перемешана в данном случае с чисто социальной материей.

Системный, также как и любой иной метод, может быть полезен и эффективен только в том случае, если он используется по назначению, то есть применительно к таким объектам, как государство, имеющим системный характер и если нет смешения одних явлений и отражающих их понятий с другими.

Теоретически и практически важным представляется учитывать это в процессе системного познания не только государства, но и других системных объектов. Точно так же весьма важным при этом следует иметь в виду то обстоятельство, что государство как система, подобно процессу его системного познания, содержит в себе наряду с элементами, указывающими на объективный характер его существования и функционирования, также и субъективные элементы, указывающие на то, что государство создается, познается и управляется не само по себе, а сознательным, волевым образом — людьми. В силу этого субъективному фактору в организации и жизнедеятельности государства, также как и его познанию, на всех этапах развития человеческой цивилизации, как известно, всегда уделялось и уделяется повышенное внимание наряду с объективными факторами.

Помимо этого и наряду с этим в процессе системного анализа постсоветского и иного государства методологически важным представляется иметь в виду и учитывать также такие факторы, как характер связей государства-системы с другими возникающими в рамках и на базе породившего его общества экономической, социальной, политической и иными системами. Памятуя при этом о том, что, как многократно отмечалось исследователями, в мире, где постоянно возникают новые государства и формируются новые политико-правовые системы, существует поистине множество примеров того, «когда меняющиеся экономика, культура или социальная структура могут оказывать влияние на политическую жизнь»²¹⁰, а вместе с тем — на политическую систему общества и на государство независимо от того, именуется ли оно, скажем, правовым государством или доправовым.

Одним из таких примеров может служить постсоветская Россия, где переходящая из одного — централизованного — состояния в другое — децентрализованное, «сосредоточенная» в руках узкой социальной прослойки экономика оказывает решающее влияние не только на государство, но и на состояние самого общества.

Прежний, существовавший в советский период баланс отношений между экономикой, государством и обществом как системами, основанный на приоритете государственной собственности перед всеми иными формами собственности, в 90-е годы разрушается, и вместо него формируется новая модель складывающихся между ними отношений, основанная на фактическом преобладании частной собственности, а точнее, монопольной, олигархической собственности над другими, незначительными по своему удельному весу в сфере экономики формами собственности.

Разумеется, что при этом радикально меняется характер отношений между искомыми системами; разрушаются их прежние, ставшие традиционными внутрисистемные и межсистемные связи; возникают кризисные явления в экономике, влекущие за собой вместе с другими факторами деградацию общества и ослабление государства.

Аналогичные ситуации, связанные с радикальным изменением характера отношений государства как системы с другими внутренними, а вместе с тем и с внешними международно-правовыми системами, приводящими к кризису переходных экономики, общества и государства, имели место не только в России, но и в других странах.

В связи с этим резонным представляется замечание М. Ориу по поводу того, что изучать государство в целом и его режим «единственно в его состоянии здоровья и нормального развития значило бы отрешиться от реальности». Следует рассмотреть также «беды и болезни», которые постигают государство и его режим, «кризисы, которые являются результатом этих болезней, и средства, которые пытаются применить для его исцеления»²¹¹.

Данная, в принципе верная постановка вопроса относится не только к системному исследованию государства в кризисных условиях и характера его отношений с другими системными явлениями, но и к иным методам его познания, которые необходимо использовать «при разборе этой обширной проблемы патологии государства»²¹².

Наряду с отмеченными факторами, на которые следует обращать внимание и учитывать в процессе системного познания постсоветского и иного государства, не менее важным представляется держать в поле зрения и учитывать также уровень относительной самостоятельности и возможной отчужденности государства по отношению к обществу²¹³.

Наличие относительной — институциональной, функциональной и иной — самостоятельности государства по отношению к обществу — явление естественное и вполне объяснимое, если иметь в виду, прежде всего, тот факт, что государство как организация общества и его официальный представитель наделяется им определенными властными полномочиями, тем самым наряду с другими особенностями выделяется из него на ранних стадиях развития человеческой цивилизации и относительно обосабливается от него. Неестественным, однако, при этом является то, что, набирая силу по мере развития общества на более поздних этапах человеческой цивилизации, государство не только выделяется из него, но и с помощью принудительных и более гибких, «демократических» мер и средств, к числу каковых относятся выборы, становится над ним и фактически «распоряжается» им.

Отмечая это обстоятельство, Ф. Энгельс в своей известной работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства» далеко не без оснований заключал, что, «обладая публичной властью и правом взыскания налогов, чиновники становятся, как органы общества, над обществом. Свободного, добровольного уважения, с которым относились к органам родового общества, им уже недостаточно, даже если бы они могли завоевать его; носители отчуждающейся от общества власти, они должны добывать уважение к себе путем исключительных законов, в силу которых они приобретают особую святость и неприкосновенность». И далее: даже «самый могущественный монарх и крупнейший государственный деятель или полководец эпохи цивилизации мог бы позавидовать тому не из-под палки приобретенному и бесспорному уважению, которое оказывают самому незначительному родовому старейшине. Последний стоит внутри общества, тогда как первые вынуждены пытаться представлять собой нечто вне его и над ним»²¹⁴.

Относительная самостоятельность государства, доведенная до своего предела и превратившаяся в полную или почти полную самостоятельность, является неестественной, по общему правилу несовпадающей, а нередко противоречащей интересам и ценностям общества, чуждого ему.

Обладая относительной или выходящей за пределы относительной самостоятельности властью, государство, как известно, может воздействовать на общество в нескольких направлениях и с разным результатом, а именно: государство может воздействовать на общество в направлении его поступательного развития и совершенствования — так, как это делают государства, уделяя особое внимание открытию свободного, без каких бы то ни было финансовых затрат доступа всего населения к образованию, развитию медицинского обслуживания общества, недопущению в обществе нищеты, безработицы, бездомности и т. д.

Кроме того, постсоветское, как и любое иное государство, может своими действиями оказывать на общество негативное воздействие: привести к снижению уровня его жизни, морали, демографическому спаду и т. д. Ярким примером этому может служить постсоветское «демократическое» государство 90-х годов, которое, как отмечают исследователи, под влиянием зарубежных сил, выстраивающих «новый мировой порядок, применяя свои собственные ценности на всем мировом пространстве», сделало очень многое в плане создания материальных и иных условий для «успешной» деградации российского общества²¹⁵.

Помимо названных направлений государство может воздействовать на развитие общества исключительно в каком-либо одном направлении, например, в направлении милитаризации, как это имело место в довоенный период в фашистской Германии, Италии или Японии.

Данные, равно как и любые иные факторы, касающиеся относительной самостоятельности государства и его различных направлений воздействия на общество, необходимо не только иметь в виду, но и учитывать в процессе системного или иного познания постсоветского, равно как и любого иного государства, поскольку они оттеняют весьма важный аспект институционального и функционального состояния данного образования.

Разумеется, не менее важным в методологическом плане при этом является принимать во внимание и учитывать и другие факторы, такие, в частности, как адаптивность государства-системы по отношению к окружающей ее среде, уровень открытости искомой системы по отношению к другим, тесно связанным с нею системами, способность постсоветского государства-системы адекватно отвечать на вызовы времени и т. д.

§ 4. Сравнительный метод и его роль в исследовании современного Российского государства и права

1. В большом арсенале весьма многочисленных и разнообразных средств познания государства и права заметное место в настоящее время занимает сравнительный метод.

В научной литературе он рассматривается как «метод исследования, позволяющий выявить с помощью сравнения общее и особенное» в различных государственно-правовых системах, глубже и четче определять их природу, точнее устанавливать особенности их функционирования и тенденции их развития.

Исходным в широком понимании и толковании сравнительного метода является термин и понятие общественного деяния, именуемого сравнением, которое рассматривается как «сопоставление объектов с целью выявления черт сходства или же черт различия между ними (или того и другого вместе взятого)». При этом подчеркивается, что сравнение «является важной предпосылкой обобщения» и «играет большую роль в умозаключениях по аналогии»²¹⁶.

В философской литературе сравнительный метод иногда рассматривается в тесной взаимосвязи с историческим методом и представляется в виде «сравнительно-исторического метода» как «способа исследования и объяснения различных явлений, при котором на основе установления сходства этих явлений по форме делается вывод об их генетическом родстве, то есть об их общем происхождении»²¹⁷.

Применительно к познанию государственно-правовой материи исторически сложилось так, что изначально сравнительный метод стал разрабатываться и нашел свое более широкое распространение в правовой, а точнее, в сравнительно-правовой, а не в государственной сфере.

На основе проведения сравнительно-правовых исследований по мере развития юридической науки сложилась, как известно, относительно самостоятельная дисциплина — сравнительное правоведение, основные принципы которого, также как и отдельные положения, могут быть использованы, как представляется, в формирующейся отрасли юридической науки — сравнительном государствоведении.

В отношении сравнительного правоведения и государствоведения, также как и в отношении других наук, по справедливому замечанию М. Барга, «лишний раз подтвердилась давно уже подмеченная в истории науки закономерность: периоды, характеризующиеся главным образом накоплением фактического материала, неизбежно сменяются периодами, когда на первый план выдвигается задача его научного осмысления и обобщения». Именно тогда, подчеркивал автор, когда наука становится способной «взглянуть на себя», на свою практику как бы со стороны, «происходит проверка, оттачивание и обогащение ее познавательных средств, создаются предпосылки для перехода ее на качественно новую ступень освоения изучаемой ею действительности».

Однако разработка средств познания исследуемой сравнительно-правовой или любой иной юридической материи отнюдь не ограничивается только рамками юридической науки. В этом смысле прав был известный немецкий философ права Г. Радбрух, утверждая, что науки, вынужденные заниматься собственной методологией, являются «больными науками».

В силу непосредственно прямой и обратной связи сравнительного правоведения и государствоведения с рядом других юридических и неюридических дисциплин, таких, в частности, как философия и социология, методологическая составляющая данных отраслей знания в виде основного — сравнительного — метода и соответствующей методологии формируется и развивается не только и даже не столько сама по себе, сколько в тесной взаимосвязи и взаимозависимости с методологическими составляющими этих отраслей знания и дисциплин.

Чтобы убедиться в этом, достаточно сказать, что даже само понятие (а в определенной мере — структура и содержание) «сравнительного метода» как основного, доминирующего в системе средств познания сравнительно-правовой материи метода, берет свое начало и является производным от всеобщего философского метода — его понятия и содержания.

При этом неважно, как понимается и как воспринимается этот общефилософский метод — в виде диалектико-материалистического метода, на основе и с привлечением которого шло исследование государственно-правовой материи в России и во многих других странах почти все последнее столетие или же в виде синергетического метода, а точнее, подхода, который, рассматривая государственно-правовую материю с идеалистических позиций, способен, по мнению отдельных авторов, фактически заменить собой диалектико-материалистический метод и соответствующий подход.

Ведь когда мы говорим о сравнительном методе, равно как и о других методах, таких, скажем, как методы правового регулирования, то в каждом случае речь идет именно о методе или о методах вообще как исходных явлениях и понятиях, а не о чем-либо ином.

Аналогично дело обстоит и с методологией познания сравнительно-правовой материи, понятие и содержание которой в значительной степени зависит от общего понятия и содержания методологии как таковой.

2. Идентифицируя метод сравнительного исследования государственно-правовой материи и выделяя его среди других аналогичных ему по преследуемым целям и назначению методов, следует заметить, что в системе методов познания государственно-правовой действительности сравнительный метод играет далеко не последнюю роль.

Это в полной мере проявляется во всех случаях и всех вариантах применения данного метода в процессе познания государственно-правовой материи. Причем независимо от того, идет ли речь об использовании этого метода в процессе сравнения разных систем или же различных уровней одной и той же системы.

Применительно, например, к сравнительному исследованию Советского и постсоветского государств, выявляя у них с помощью сравнительного метода общее и особенное, можно установить, во-первых, что общее, несмотря на разнотипный характер данных государственных образовании, в формально-юридическом плане и в виде других отношений преобладает над особенным. А во-вторых, что общее составляет национальную корневую основу, фундамент Советского и постсоветского государства.

Общее у рассматриваемых государств, несмотря на их радикальные, разнотипные различия, заключается, прежде всего, в том, что они: а) являются порождением одной и той же — славянской цивилизации и одной и той же страны под названием Россия. Эти государства, как и все предшествовавшие им национальные (этнические) в широком смысле державы, являются именно российскими, а не английскими, французскими или иными государствами; б) возникли на базе единой общенациональной культуры, общих национальных традиций и обычаев; в) созданы единым, хотя и изменяющимся естественным образом по мере развития цивилизации, народом; г) унаследовали традиционный для России, хотя и незначительно изменившийся в постсоветский период, коллективистский уклад жизни, на основе которого всегда лежали принципы взаимной выручки, товарищества, общечеловеческой морали,