Права человека и безопасность в современном мире:
гибридные угрозы и новые вызовы

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 342.7

ББК 67.400.7

П68

В монографии подробно анализируется поиск баланса таких ценностей, как права человека и безопасность государства в условиях нарастания гибридных угроз. Выделено понятие юридической безопасности, рассмотрена теория заговора как гибридная угроза национальной безопасности, представлены особенности противодействия биотерроризму. Особое внимание уделяется анализу противодействия террористическим угрозам, а также проблемам соблюдения основных прав человека в процессе данной деятельности.

Законодательство приведено по состоянию на 1 июня 2021 г.

Монография адресована практическим и научным работникам, сотрудникам правоохранительных органов и спецслужб. Может использоваться в образовательном процессе по укрупненной группе специальностей «Юриспруденция» по всем уровням образования.

УДК 342.7

ББК 67.400.7

© Коллектив авторов, 2021

© ООО «Проспект», 2021

СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ

Аверьянова Наталья Николаевна, д. ю. н., профессор кафедры конституционного и муниципального права Саратовского национального исследовательского государственного университета им. Н. Г. Чернышевского;

Велиева Джамиля Сейфаддиновна, д. ю. н., профессор, заведующая кафедрой конституционного и международного права Поволжского института управления им. П. А. Столыпина — филиала РАНХиГС;

Капитонова Елена Анатольевна, к. ю. н., доцент кафедры уголовного права Пензенского государственного университета;

Левакин Игорь Вячеславович, д. ю. н., профессор, профессор кафедры публичного права МГИМО МИД России;

Пресняков Михаил Вячеславович, д. ю. н., профессор кафедры служебного и трудового права Поволжского института управления им. П. А. Столыпина — филиала РАНХиГС;

Романовская Ольга Валентиновна, д. ю. н., профессор, заведующая кафедрой государственно-правовых дисциплин Пензенского государственного университета;

Романовский Владислав Георгиевич, к. ю. н., доцент кафедры уголовного права Пензенского государственного университета;

Романовский Георгий Борисович, д. ю. н., профессор, заведующий кафедрой уголовного права Пензенского государственного университета;

Сухов Эдуард Владимирович, к. ю. н. доцент кафедры международного и европейского права Мордовского государственного университета им. Н. П. Огарева.

ВВЕДЕНИЕ

После Второй мировой войны мир недолго пребывал в состоянии всеобщей безопасности, отказавшись от силовых методов разрешения конфликтов. Государства так и не смогли отказаться от взаимных обвинений, подозрительности и давления. Практически сразу в разных уголках мира вспыхивали те или иные конфликты, уносящие человеческие жизни.

Проведем историческую параллель. В Древнем Риме, в то время, когда государство находилось в состоянии войны, ворота Януса оставались открытыми. Закрывались они только в состоянии мира. По оценке современников ворота были закрыты крайне редко. Если в данной логике оценивать всю вторую половину XX века, то вряд ли можно найти период, когда двуликий Янус был бы спокоен. К тому же к общей опасности войн добавились новые угрозы. Так, терроризм вобрал в себя все последствия глобализации: из национальной проблемы он вышел на мировую арену. Цифровые технологии позволили ему так распространиться, что вряд ли какая-то страна может чувствовать себя в полной безопасности.

Масштабы террористических атак заметно изменились. Если раньше они носили точечный характер, то в настоящее время благодаря техническим возможностям они приобретают катастрофические последствия. Понимание таких угроз заставляет государства менять стратегию и тактику противодействия, усиливая профилактическую роль, а значит, наделяя спецслужбы и иные правоохранительные органы все большими полномочиями по осуществлению контроля за обществом и отдельными личностями. Это приводит к усилению ограничений базовых прав и свобод, сужению личного пространства, находящегося вне зоны государственного внимания. Подобная тенденция настораживает. Повышение террористами ставок в борьбе может само государство подтолкнуть к экстраординарным мерам, когда обеспечение безопасности государства становится самоцелью, где интересы индивидуума превращаются в низшую ценность. Напомним, что в Уставе ООН именно решимость в утверждении веры в основные права человека, в достоинство и ценность человеческой личности, в равноправие мужчин и женщин и в равенство прав больших и малых наций предопределяет цель — обеспечение мира и безопасности.

Нарастание указанных рисков, их возможные последствия, а также чувствительность прав человека при реакции государства на их предотвращение породили концепцию гибридных угроз. В ее основе лежит двойственность: когда косвенный ущерб в большинстве случаев превышает прямой. Терроризм является яркой иллюстрацией. Один теракт, нередко одномоментный, служит основой для введения длительных и значимых ограничений прав человека, порождая долгую атмосферу страха. Это не единственный пример. К гибридным угрозам относят борьбу с организованной преступностью, предотвращение экологических бедствий, а также (будем идти в ногу со временем) устранение последствий распространения коронавирусной инфекции (борьба с пандемией).

Гибридные угрозы налагают на законодателя обязанность проявлять наибольшую степень внимания к вводимым дополнениям и изменениям существующего правового режима. Простых путей в решении возникающих проблем не наблюдается. Однако авторы надеются, что представленное коллективное исследование отчасти позволило внести ясность в понимание некоторых из них. Следует также подчеркнуть, что оно было выполнено при финансовой поддержке Российского фонда фундаментальных исследований в рамках научного проекта № 20-011-00096.

Игорь Вячеславович Левакин
Эдуард Владимирович Сухов

Глава 1.
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ЕДИНСТВО РОССИИ И ЕГО ОСНОВНЫЕ КОНСТИТУЦИОННО-ПРАВОВЫЕ ГАРАНТИИ В КОНТЕКСТЕ ПОПРАВОК К КОНСТИТУЦИИ РФ 2020 Г.

Исторически сложившееся государственное единство России уже в Преамбуле признается действующей Конституцией 1993 г. в качестве самостоятельной конституционной ценности¹, отсюда актуализация проблематики конституционно-правовых гарантий единства и целостности Российской Федерации²; злободневно исследование правовых актов, обеспечивающих единство и целостность российского государства в контексте конституционных поправок 2020 г.³, включающих юридические нормы об истории формирования и защиты государственного единства нашей страны⁴.

Юридические акты могут, с одной стороны, непосредственно выражать волю многонационального народа Российской Федерации, заинтересованного в единстве и целостности государства, и быть направлены на их защиту, упрочение и т. п. (таковы нормы Конституции, ФКЗ и прочих нормативно-правовых актов), а с другой, — внешне неакцентированно, т. е. имплицитно, содержать в себе нормы, обеспечивающие единство существования и функционирования российской государственности во всех ее ипостасях (территориальной, организационной, нормативной, национальной, экономической, культурной, политической и т. д.)⁵.

В качестве основных конституционно-правовых гарантий государственного единства России мы рассматриваем нормы действующего Основного закона, прочие правовые нормы (выраженную в них государственную волю многонационального народа Российской Федерации по сохранению и упрочению российской государственности), правоприменительные акты, непосредственно или имплицитно обеспечивающие тождество государства⁶.

Среди правовых актов, непосредственно либо имплицитно содержащих гарантии единства и целостности Российской Федерации, необходимо выделить, во-первых, Конституцию РФ, федеральные конституционные законы, решения Конституционного Суда РФ; во-вторых, текущие федеральные законы⁷.

Конституционные гарантии государственного единства России. Основы конституционного строя России предусматривают необходимость обеспечения единства и территориальной целостности Российской Федерации посредством сохранения единства федеративного государства, т. е. указывают на политико-территориальные, национальные, культурные и пр. аспекты единства⁸; положения о суверенитете Российской Федерации, верховенстве Конституции и федеральных законов на всей территории Федерации, единстве российского гражданства; раскрывают политико-правовые характеристики единства в его международно-правовых и национальных параметрах; нормы, предусматривающие единство структуры органов государственной власти Российской Федерации и ее субъектов при разграничении предметов ведения и полномочий между ними, раскрывают организационные аспекты единства и т. д.⁹

Известные конституционные нормы-принципы, закрепляющие государственное единство России, получили свое развитие в Законе Российской Федерации о поправке к Конституции РФ от 14 марта 2020 г. Поправки предусматривают защиту суверенитета и территориальной целостности, при которой «действия (за исключением делимитации, демаркации, редемаркации Государственной границы РФ с сопредельными государствами), направленные на отчуждение части территории РФ, а также призывы к таким действиям не допускаются» (ч. 2.1 ст. 67)¹⁰; РФ сохраняет преемственность в развитии Российского государства, «признает исторически сложившееся государственное единство» (ч. 2 ст. 67.1); конституируется право РФ принимать меры по обеспечению мирного сосуществования государств и народов, недопущению вмешательства во внутренние дела государства (ст. 79.1); Президентом РФ обеспечивается согласованное функционирование и взаимодействие органов, входящих в единую систему публичной власти (ч. 2 ст. 80) и т. д.

Поправки 2020 г. апеллируют к историческому пути образования современного единого российского федеративного государства в его объективной связи с государственностью предшествующих эпох. Выходит, что преобразование государства, обновление его институтов, характера взаимоотношений с обществом, религиозными институтами, мировым сообществом и т. д. по мысли авторов поправок не разрывает континуум самой государственности. В силу непрерывности российской государственности Российская Федерация выступает не правопреемником всех предшествовавших форм (Российская Империя, РСФСР и СССР и т. п.)¹¹, — она является продолжателем «тысячелетней отечественной государственности»¹².

Непосредственно проблема государственного единства отражается в Федеральных конституционных законах «О чрезвычайном положении» от 30 мая 2001 г.¹³, «О военном положении» от 30 января 2002 г.¹⁴, «О порядке принятия в Российскую Федерацию и образования в ее составе нового субъекта Российской Федерации» от 17 декабря 2001 г.¹⁵

Федеральный конституционный закон «О чрезвычайном положении» от 30 мая 2001 г. к обстоятельствам введения чрезвычайного положения относит обстоятельства, представляющие собой непосредственную угрозу конституционному строю Российской Федерации, т. е. суверенитету и государственной целостности Российской Федерации, единству системы государственной власти.

Федеральный Конституционный закон «О военном положении» от 30 января 2002 года считает агрессией против Российской Федерации применение вооруженной силы иностранным государством (группой государств) против суверенитета, политической независимости и территориальной целостности Российской Федерации.

Федеральный конституционный закон «О порядке принятия в Российскую Федерацию и образования в ее составе нового субъекта Российской Федерации» от 17 декабря 2001 г. в соответствии с ч. 2 ст. 65 Конституции РФ устанавливает условия и процедуру принятия в Федерацию и образования в ее составе нового субъекта Российской Федерации¹⁶. Порядка выхода из Федерации законодательство не устанавливает, поскольку субъекты Российской Федерации являются неотъемлемыми составными частями государства и не обладают правом сецессии¹⁷.

Известное Постановление Конституционного Суда РФ от 13 марта 1992 г.¹⁸ в ряду своих положений содержит утверждения о том, что «Конституция РСФСР не предусматривает права республик в ее составе на выход из федерации, а любые действия, имеющие целью нарушение этого единства, наносят ущерб конституционному строю Российской Федерации и несовместимы с международными нормами о правах человека и правах народов»¹⁹.

В другом своем Постановлении от 31 июля 1995 г. Конституционный Суд РФ подчеркнул, что: «Государственная целостность — одна из основ конституционного строя Российской Федерации. Она закреплена в статьях 4 (часть 3), 5 (часть 3), 8, 65, 67 (пункт «б») Конституции Российской Федерации. Государственная целостность — важное условие равного правового статуса всех граждан независимо от места их проживания, одна из гарантий их конституционных прав и свобод»²⁰.

В Постановлении от 7 июня 2000 г.²¹, Конституционный Суд указал, что признание Конституцией суверенитета только за Российской Федерацией воплощено также в конституционных принципах государственной целостности и единства системы государственной власти, верховенства Конституции Российской Федерации и федеральных законов, которые имеют прямое действие и применяются на всей территории Российской Федерации, включающей в себя территории ее субъектов. Отсутствие у субъектов Российской Федерации, в том числе у республик, суверенитета подтверждается и положениями статей 15 (часть 4) и 79 Конституции Российской Федерации, из которых вытекает, что только Российская Федерация вправе заключать международные договоры, приоритет которых признается в ее правовой системе, и только Российская Федерация как суверенное государство может передавать межгосударственным объединениям свои полномочия в соответствии с международным договором²².

Поскольку Конституция и юридически оформленное ею Российское государство составляют определенное единство, то существенно толкование всего нормативного массива гарантий государственного единства сквозь призму принятых в 2020 г. поправок к Основному закону.

Текущие федеральные законы и государственное единство России. Федеральные законы РФ также напрямую затрагивают вопросы обеспечения государственного единства и целостности государства.

Закон РФ от 1 апреля 1993 г. «О Государственной границе Российской Федерации» предусматривает, что Российская Федерация руководствуется принципами обеспечения безопасности; взаимовыгодного всестороннего сотрудничества с иностранными государствами; взаимного уважения суверенитета, территориальной целостности государств и нерушимости государственных границ и т. д.²³

Федеральный закон от 31 июля 1998 г. «О внутренних морских водах, территориальном море и прилежащей зоне Российской Федерации» раскрывает территориальные параметры государственного единства, устанавливая статус и правовой режим внутренних морских вод, территориального моря и прилежащей зоны Российской Федерации и т.д²⁴.

Федеральный закон от 17 декабря 1998 г. «Об исключительной экономической зоне Российской Федерации» определяет статус этой зоны, суверенные права и юрисдикцию Российской Федерации в ее исключительной экономической зоне и их осуществление²⁵. Федеральный закон от 30 ноября 1995 г. «О континентальном шельфе Российской Федерации» определяет статус континентального шельфа Российской Федерации, суверенные права и юрисдикцию Российской Федерации на ее континентальном шельфе и их осуществление²⁶.

Закон РФ от 21 февраля 1992 г. «О недрах» разграничивает компетенцию Российской Федерации и компетенцию субъектов РФ по поводу недропользования, содержит правовые и экономические основы комплексного рационального использования и охраны недр, обеспечивает защиту интересов государства и граждан РФ, а также прав пользователей недр. Настоящий Закон регулирует отношения недропользования на континентальном шельфе Российской Федерации в соответствии с федеральными законодательными актами о континентальном шельфе и нормами международного права²⁷.

Федеральный закон от 31 мая 1996 г. «Об обороне» под обороной понимает «систему политических, экономических, военных, социальных, правовых и иных мер по подготовке к вооруженной защите и сама вооруженная защита Российской Федерации, целостности и неприкосновенности ее территории»²⁸.

Закон РФ от 5 марта 1992 г. «О безопасности»²⁹ в качестве одной из основных целей признает охрану суверенитета Российской Федерации, ее независимости и государственной целостности, предотвращение внутренних и внешних угроз, пресечение действий, направленных на отчуждение части территории Российской Федерации, а также призывов к таким действиям

Федеральный закон от 25 июля 2002 г. «О противодействии экстремистской деятельности» в целях защиты прав и свобод человека и гражданина, основ конституционного строя, обеспечения целостности и безопасности Российской Федерации определил правовые и организационные основы противодействия экстремистской деятельности. Одним из основных признаков экстремистской деятельности, он признает насильственное изменение основ конституционного строя и (или) нарушение территориальной целостности Российской Федерации (в том числе отчуждение части территории Российской Федерации)³⁰.

К нормативным актам, обеспечивающим единство правового пространства, также относится Федеральный закон от 17 января1992 г. «О прокуратуре Российской Федерации», осуществляющей надзор за соблюдением законности на всей территории Российской Федерации и т. д.³¹

С 29 декабря 2020 г. в статье 20.3.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях³², установлена ответственность за публичные призывы к осуществлению действий, направленных на нарушение территориальной целостности Российской Федерации³³.

Федеральный закон от 6 октября 1999 г. «Об общих принципах организации законодательных (представительных) и исполнительных органов государственной власти субъектов Российской Федерации»³⁴ к принципам деятельности органов государственной власти субъекта РФ относит: «а) государственную и территориальную целостность Российской Федерации; б) распространение суверенитета Российской Федерации на всю ее территорию; в) верховенство Конституции Российской Федерации и федеральных законов на всей территории Российской Федерации; г) единство системы государственной власти и т. д. Закон предусматривает ответственность органов государственной власти субъектов за массовые и грубые нарушения прав и свобод человека и гражданина, несущие угрозу единству и территориальной целостности Российской Федерации, национальной безопасности Российской Федерации и ее обороноспособности, единству правового и экономического пространства³⁵.

Особое место законодательство отводит вопросу единства экономического пространства, в том числе оно обеспечивается посредством регулирования гражданских правоотношений, а также защиты нарушенных прав на всей территории Российской Федерации, единства гражданского и гражданско-процессуального законодательства (ГК РФ, ГПК РФ)³⁶.

Принцип свободы перемещения товаров, услуг и финансовых средств зафиксирован в ч. 5 ст. 1 Гражданского кодекса РФ. В соответствии с ним товары, услуги и финансовые средства свободно перемещаются на всей территории Российской Федерации. Ограничения перемещения товаров и услуг могут вводиться в соответствии с Федеральным законом, если это необходимо для обеспечения безопасности, защиты жизни и здоровья людей, охраны природы и культурных ценностей. Составной частью принципа свободы экономического пространства служит также единство денежного обращения. Статья 140 ГК РФ устанавливает, что рубль является законным платежным средством, обязательным к приему по нарицательной стоимости на всей территории Российской Федерации.

Кроме Гражданского кодекса, существует также ряд иных федеральных законов, определяющих параметры единства экономического пространства, например, регулируя предпринимательскую деятельность, порядок создания и деятельности предприятий, единые правила лицензирования тех или иных видов предпринимательской деятельности и т. д.³⁷

Закон РФ от 9 октября 1992 г. «Основы законодательства Российской Федерации о культуре» способствует созданию равных условий для сохранения и развития культур народов России; обеспечивает и укрепляет целостность российской культуры посредством законодательного регулирования федеральной государственной культурной политики и федеральных государственных программ сохранения и развития культуры³⁸.

Федеральный закон «О языках народов Российской Федерации» предусматривает государственные гарантии равноправия языков народов России, гарантирует равноправие языков народов Российской Федерации³⁹. В соответствии с требованиями Закона «работа в федеральных органах государственной власти, органах государственной власти субъектов Российской Федерации и органах местного самоуправления осуществляется на государственном языке Российской Федерации»⁴⁰.

Количество федеральных законов постоянно возрастает, их сквозной анализ через призму вопроса об обеспечении единства и целостности Российской Федерации — тема самостоятельного исследования⁴¹.

С учетом вышесказанного можно утверждать, что система конституционно-правовых гарантий государственного единства и целостности Российской Федерации требует постоянных научных исследований — не только юридических, но и межотраслевых — в новых исторических (внутригосударственных) и геополитических (межстрановых) условиях. Особо актуальны исследования эффективности конституционно-правовой гарантированности территориальной целостности России в контексте взаимоотношений с КНР и Японией⁴²; вопрос единства экономического пространства России и развития Калининградской области; вопрос международно-правового статуса Республики Крым; вопросы взаимодействия экономических и политических систем приграничных с Россией непризнанных государств — бывших территорий СССР; вопросы гражданства лиц непризнанных государств — бывших территорий СССР; вопросы сотрудничества и конкуренции на арктическом шельфе; территориальных споров в акваториях Азовского и др. морей, и т. п.

Отдельной и острой современной политико-правовой проблемой в контексте обострения взаимоотношений с Европейским Союзом и противоречиями практики решений ЕСПЧ и КС РФ является обеспечение единства правового пространства России, т. е. реализации прав и свобод на всей территории Российской Федерации в соответствии с общепризнанными принципами, нормами международного права и международными договорами Российской Федерации⁴³.

Перечисленные выше и другие проблемы реализации конституционно-правовых гарантий государственного единства и целостности России уже вышли на первый план не только теоретических изысканий, но и практики государственно-правового строительства.

Джамила Сейфаддиновна Велиева
Михаил Вячеславович Пресняков

Глава 2.
ЮРИДИЧЕСКАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ И ПРАВОВАЯ ОПРЕДЕЛЕННОСТЬ ЛИЧНОСТИ: КОНСТИТУЦИОННО-ПРАВОВОЙ АСПЕКТ

1. «Личность, общество и государство» — к вопросу об объекте юридической безопасности

Человек, его права и свободы как основной объект юридической безопасности. Первый вопрос, который возникает в связи с концептом юридической или правовой безопасности, касается того, что же именно защищается? В специальной литературе по аналогии с легальным определением национальной безопасности в качестве предмета такой защиты называются жизненно важные интересы личности общества и государства.

Благодаря ранее действовавшему Закону РФ от 5 марта 1992 г. № 2446-I «О безопасности» и указам Президента РФ (сначала от 12 мая 2009 г. № 537, а затем и от 31 декабря 2015 г. № 683) в законодательстве и юридической доктрине сложилось «удобное» клише, согласно которому национальная безопасность представляет собой защищенность личности, общества и государства. Большинство авторов, которые занимаются проблемами безопасности, в том числе и юридической безопасности, отталкиваются именно от такого понимания объекта, чьи интересы подлежат защите. При этом зачастую интересы личности рассматриваются как «часть» интересов общества и государства.

И. А. Умнова и С. П. Попова в этой связи совершенно верно отмечают необходимость дифференцированного подхода к безопасности этих трех субъектов общественных отношений, поскольку их интересы не только не являются совпадающими, но и зачастую конкурируют между собой⁴⁴. Можно всецело согласиться с названными авторами, что наиболее проблемной для отечественной доктрины и юридической практики является именно безопасность личности, которую часто пытаются «растворить» в категориях «общественная безопасность» или «национальная безопасность». Между тем, на наш взгляд, чаще всего права и интересы личности приносятся в жертву национальной и общественной безопасности.

Сейчас, как никогда, обострились противоречия между агрессивной политикой государства, направленной на обеспечение общественной безопасности и правами, в том числе, конституционными, человека и гражданина. Мы имеем в виду законодательство о митингах и общую политику государства в отношении массовых акций протеста, последовательное «наступление» на свободу слова, чрезмерно агрессивный характер антиэкстремистского законодательства, принятие одиозных законов о защите прав верующих или о неуважении к власти и т. п. Мы не беремся за разрешение вопроса о противоречиях индивидуалистского и коммунитаристского подходов к общественному устройству, однако, несомненно, что как угрозы, так и факторы безопасности личности, государства и общества не являются полностью совпадающими.

Юридическую безопасность как правило рассматривают в качестве «части» или составляющей национальной безопасности, однако ее объект (объект защиты) не вполне совпадает с названными выше. Задумаемся, — от каких правовых угроз мы собираемся защищать государство? Какие опасности именно юридического характера могут угрожать государству, учитывая, что позитивное законодательство им создается или санкционируется? Зато легко можно себе представить необходимость защиты человека и общества от государства. Собственно, вся система прав и свобод была как раз и создана изначально для защиты личности от государства: это довольно легко проиллюстрировать появлением личных и политических прав в результате великих революций. Конституционное закрепление максимы, что именно человек, его права и свободы являются высшей ценностью — это не правовой декор и не флюктуация правового поля, а первое и непреложное требование юридической (правовой) безопасности.

А. А. Фомин полагает, что «…юридическая безопасность государства заключается прежде всего в том, чтобы обеспечить правовую охрану Конституции и существующих основ конституционного строя, устранить угрозы, способные подорвать их»⁴⁵. В данном понимании юридическая безопасность выражается в защите непосредственно Конституции и основ конституционного строя, но не ставится вопрос: от какого рода опасностей их необходимо защитить? По всей видимости в качестве «юридической опасности», которая может угрожать государству, автор имеет в виду любые угрозы, способные подорвать основы конституционного строя. Что может угрожать основам конституционного строя государства — акты сепаратизма, попытки захвата власти, насаждение государственной идеологии, несоблюдение прав и свобод человека и т. п.

Этот список огромен и может предусматривать, например, защиту от военной агрессии со стороны сопредельных государств, что, несомненно, будет угрожать основам конституционного строя Российской Федерации. Но тогда концепт «правовой безопасности» лишается собственного содержания: как, например, мы можем отграничить его от «военной безопасности»? Здесь можно очень далеко пойти по пути смешения различных категорий, что, собственно, и делает А. А. Фомин, который в различных своих работах выделяет «религиозную безопасность», «нравственную безопасность» и др. в качестве специфических разновидностей правовой безопасности на том основании, что соответствующие общественные отношения защищаются нормами права.

Собственно, о юридической безопасности (в отличие от правовой защищенности) речь может идти только в том случае, если соответствующие угрозы носят юридический характер, т. е. исходят от позитивного права. Например, в приведенном случае с угрозами Конституции и конституционному строю речь может идти о принятии нормативно-правовых актов, искажающих эти основы или противоречащих им. В сфере свободы совести это может быть введение обязательного религиозного образования определенной религии или конфессии, запрещении какой-либо из религий (по основаниям, не предусмотренным Основным законом), закреплении официальной обязательной государственной идеологии и т. п. Но здесь, безусловно, не идет речи о правовой безопасности непосредственно государства, которое и принимает или санкционирует соответствующие нормативно-правовые акты. Напротив, правовая безопасность как защита от юридических угроз как раз предполагает, в определенной степени, защиту от самого государства, от репрессивной и агрессивной правовой политики.

Несколько сложнее обстоит дело с признанием общества в качестве объекта юридической безопасности. С одной стороны, в настоящее время общее признание получают так называемые, коллективные права (права солидарности), которые принадлежат не отдельному человеку, а, прежде всего, нации, народу, различным социальным группам. Обычно к ним относят право народа на самоопределение, право на развитие, право на мир, право на здоровую окружающую среду. Кроме того, нельзя отрицать, что гражданское общество в любом государстве несомненно нуждается в юридических средствах защиты от власти и, в том числе, от агрессивного юридического воздействия.

А, с другой стороны, интересы общества и индивида (личности) постоянно находятся в состоянии неустойчивого баланса, причем, для его (баланса) поддержания требуется защита именно прав человека, поскольку последние наиболее уязвимы. Права отдельного человека могут легко ущемляться агрессивной волей большинства даже при наличии демократических процедур (и даже посредством этих процедур). Причем, чем более демократический режим существует в государстве, тем большее влияние гражданское общество оказывает на правовую систему (законотворчество, судебная деятельность и т. п.).

Таким образом, как нам представляется, непосредственным и основным (но возможно — не единственным) объектом юридической безопасности выступает человек, его права и законные интересы.

Вместе с тем, если выйти за рамки внутригосударственных отношений, то вопрос о правовой безопасности государства приобретает собственное содержание.

Правовая безопасность государства и международно-правовая безопасность. О правовой безопасности непосредственно государства можно говорить лишь на уровне международного права, т. е. глобального правового пространства, где государство не является субъектом правотворчества, а выступает как подчиненный праву субъект. Так, например, правовую безопасность государства (наряду с политической) в международно-правовых отношениях выделял Г. Кельзен, который определял ее как состояние, в котором государство соблюдает объективный закон, не опасаясь, что его права как субъекта международного права не будут нарушены без компенсации⁴⁶.

Наверное, в качестве составной части (элемента) такой юридической безопасности можно отметить защищенность государства от правовых угроз в отношениях, например, с международными судами, в частности, Европейским судом по правам человека. Одной из основных угроз здесь может быть несоответствие национального и международного права при приоритете последнего. Этот приоритет норм международного права прямо закреплен в части 4 статьи 15 Конституции Российской Федерации, согласно которой «если международным договором Российской Федерации установлены иные правила, чем предусмотренные законом, то применяются правила международного договора». В то же самое время, если трактовать данное положение максимально широко (как иногда это делается в юридической доктрине), то можно прийти к выводу, что абсолютно все национальные правовые нормы, включая положения Конституции РФ (конституция также является законом, пусть и Основным законом) находятся в подчиненном положении по отношению к международно-правовым предписаниям. Это несомненно порождает юридические угрозы как национальному правопорядку, так и суверенитету государства в целом.

Проявление подобной правовой угрозы мы могли наблюдать на примере дела Анчугова и Гладкова, рассмотренного Европейским судом по правам человека. По результатам рассмотрения данного дела Россия встала перед необходимостью изменить «неприкосновенные» положения главы второй собственной Конституции, а в конечном итоге — перед пересмотром Основного закона, т. е. отменой действующей Конституции и принятием новой! В результате России пришлось разработать и законодательно закрепить юридический механизм обеспечения национальной правовой безопасности посредством проверки истолкования Европейской конвенции ЕСПЧ на соответствие национальной Конституции. С подобными проблемами сталкивались и другие государства, вынужденные констатировать невозможность исполнения (в части общих мер) постановлений Европейского суда (например, в деле Херста против Соединенного королевства), однако, Россия впервые ввела в собственное законодательство институциональный механизм обеспечения собственной правовой безопасности.

Кстати, если говорить об угрозах национально-правовой безопасности государства на международном уровне, то следует отметить, что ее обеспечение не может служить аргументом неисполнения своих обязательств в рамках международного договора. Выше мы говорили о национально-правовой безопасности государства в сфере международных отношений, что совсем не тождественно концепту международно-правовой безопасности. Последняя носит глобально-консенсуальный характер и не может замыкаться на защите интересов отдельного государства, поэтому в ее основе лежит известный принцип — pacta sunt servanda (лат. «договоры должны соблюдаться»). В международном праве принцип был закреплен в Уставе ООН, Венской конвенции о праве международных договоров и известен как Принцип добросовестного выполнения обязательств по международному праву. Этот принцип обеспечивает правовую определенность государств в международно-правовых отношениях, которая базируется на соблюдении взятых на себя обязательств и образует основу глобальной международно-правовой безопасности.

В приведенном выше примере с делом Анчугова и Гладкова (и подобными казусами) речь идет именно о деформации принципа правовой определенности участия государства в международно-правовых соглашениях. Россия присоединилась к Европейской конвенции и обязалась соблюдать ее положения. Однако в настоящий момент эти положения представляют собой не то, что записано нормативно, а огромный пласт прецедентов Европейского суда по правам человека, представляющих собой толкование норм Конвенции. Поэтому государства, подписавшие данное международное соглашение, зачастую были лишены возможности предвидеть это эволютивное толкование его положений, что собственно и создает угрозы национально-правовой безопасности.

Но ведь вместе с подписанием Европейской конвенции государства признали для себя обязательной юрисдикцию Европейского суда по правам человека, а значит заранее, «наперед» санкционировали все его толкования положений Конвенции. Подобное положение дел приводит к тому, что принцип формальной определенности (безопасности) может вступить в противоречие с содержанием правовых предписаний, которое государства не могли разумно предвидеть. Представляется, что в данном случае может быть приемлем, своего рода, аналог «формулы Радбруха», при помощи которой разрешается конфликт между законностью (стабильностью правопорядка) и содержательной справедливостью правовых предписаний: законы должны исполняться, пока противоречие между законностью и справедливостью не станет невыносимым. В нашем случае: международные договоры должны соблюдаться пока интерпретация их положений не противоречит конституционным основам национального правопорядка. Речь идет не о национальном законодательстве в целом, которое как раз-таки вполне допустимо и даже иногда необходимо изменять и совершенствовать в соответствии с международно-правовыми стандартами прав человека (мы не видим никакого противоречия национально-правовой безопасности в пилотных постановлениях Европейского суда). Основанием для неисполнения решений межгосударственных органов может быть только такое толкование положений международного договора, которое вступает в противоречие с принципиальными конституционно-правовыми позициями. Очевидно, что подобного толкования государство не могло предвидеть при подписании соответствующего соглашения.

2. Сущность юридической безопасности: правовая безопасность и юридическая защищенность

Право как объект юридической безопасности: правовая безопасность и безопасность права. В отечественной доктрине права была высказана точка зрения, согласно которой в качестве объекта юридической безопасности рассматривается либо сама существующая система права, либо национальная правовая система.

Так, Б. В. Дрейшев предлагает понимать под правовой безопасностью как состояние защищенности права самого по себе: «В первую очередь, на наш взгляд, необходимо устранить незащищенность самой правовой системы»⁴⁷. Он видит два аспекта постановки вопроса о правовой безопасности: во-первых, обеспечение защищенности непосредственно правовой системы и ее развития и, во-вторых, защищенность посредством этой правовой системы национальных интересов в различных сферах (экономической, военной и т. п.). Человек же в системе данных приоритетов участвует весьма опосредованно — в рамках различных сфер национальной безопасности. В. В. Мамонов под правовой безопасностью предлагает понимать «состояние защищенности системы права от нарушений ее со стороны органов государственной власти и местного самоуправления, наделенных полномочиями издавать нормативные акты»⁴⁸.

Еще дальше идет А. Ф. Галузин, который полагает, что уместно говорить о правовой безопасности позитивного права и правоприменения! «Идея правовой безопасности является принципом обеспечения безопасности позитивного права, правоприменения и правового качества юридического обеспечения видов национальной безопасности»⁴⁹.

Как нам представляется, в данном отношении совершенно прав И. С. Лапаев, который отмечает, что «определение вышеназванного правового феномена [правовой безопасности] как состояния защищенности правовой системы, системы права, законодательства выдвигает на первый план не реальные правоотношения, а правовые явления, которые даже в случае их абсолютной защиты (например, в тоталитарном обществе) могут не обеспечивать должной охраны интересов всех субъектов права»⁵⁰.

В патопсихологии существует специальный термин «сдвиг мотива на цель», который обозначает определенный механизм формирования новых мотивов: «Те действия, которые раньше служили для достижения целей, подчиненных какому-то определенному мотиву, приобретают самостоятельное значение и отщепляются от первоначальной мотивации. При этом вспомогательные цели, на которые данные действия были направлены, приобретают статус самостоятельного полноценного мотива»⁵¹. Как нам представляется, именно такая патология поразила отечественную юриспруденцию, а точнее теорию государства и права: правовой или юридический смысл ищется не в реальных общественных процессах и явлениях, а в доктринально-догматических конструкциях.

Безусловно, заслуги отечественной теории в развитии права неоспоримы: в конце концов, пандектная система основана именно на научной составляющей юридических конструкций, и это характерно не только для российского права, но и, например, для Германии. Однако, юридическая наука не может замыкаться на конструировании юридических концептов. В противном случае происходит, в определенной степени, «фетишизация» права, когда оно из средства превращается в самодовлеющую цель и тогда юридическую безопасность действительно уместно рассматривать как состояние защищенности права или даже позитивного права самого по себе. В результате (что почти произошло в отечественной юриспруденции) из права исчезает человек как таковой — он уже не нужен в ясной и четкой системе правовых конструкций.

Следует заметить, что мы не отрицаем существования безопасности права или даже безопасности позитивного права как и соответствующих проблем, связанных с некачественным, противоречивым законодательством, некорректным правоприменением и т. п. Однако, все это является не целью, а средством правового регулирования, целью же всегда является человек, его права, свободы интересы, поэтому и юридическая или правовая безопасность, прежде всего, должна обозначать защищенность человека правом и в правовом пространстве.

Дело в том, что некоторые юридические понятия «правовая безопасность» или «правовая определенность» представляют собой бессубъектные предикаты. Предика́т (от лат. praedicatum «заявленное, упомянутое, сказанное») — это утверждение, высказанное о субъекте. Субъектом высказывания называется то, о чем делается утверждение. Иными словами — это определения без определяемого. Нет правовой определенности или правовой безопасности самих по себе, есть лишь правовая безопасность или правовая определенность чего-либо или кого-либо. При этом семантически понятия «правовая безопасность» и «безопасность права» имеют столько же общего, как и «недостаточная сердечность» и «сердечная недостаточность».

Юридическая защищенность. А. А. Толкаченко и А. А. Тер-Акопов предлагают рассматривать юридическую безопасность «как юридическую сферу безопасности личности (общества и государства) и, одновременно, как состояние защищенности личности (общества и государства) от угроз юридического характера»⁵². При этом они отмечают, что различие между этими двумя аспектами правовой безопасности носит весьма условный характер: «Юридическая безопасность также может рассматриваться как юридическая сфера безопасности личности (общества и государства) и, одновременно, как состояние защищенности личности (общества и государства) от угроз юридического характера. Последнее охватывается первым, поскольку защита от юридических угроз возможна лишь посредством использования опять-таки юридических средств, т. е. через юридическую сферу обеспечения безопасности».

Как нам представляется, понимание правовой безопасности как юридической сферы безопасности личности носит явно расширительный характер. Что в данном случае будет предметом такой юридической безопасности, от чего мы будем защищать человека? И здесь названные выше авторы предлагают считать таким предметом все (!) жизненно важные интересы личности: от витального до духовного. Соответственно выделяются и виды безопасности: витальная, физиологическая, психическая, духовная и т. п. Наверное, можно говорить и о таких видах безопасности, но какое отношение они имеют к юридической безопасности? Только то, что они обеспечиваются средствами юридического характера? Но в таком случае «не юридической» безопасности не существует! Возможно, в самом широком понимании это даже и так (практически все сферы жизнедеятельности человека в той или иной степени опосредованы правом), но в гносеологическом смысле такой подход ведет в тупик — мы не сможем сформулировать собственно юридические опасности или угрозы и не сможем сформировать адекватные механизмы противодействия им. Ну, например, выделенная авторами «витальная безопасность» предполагает, по всей видимости, защиту жизни средствами юридического характера. В связи с этим возникает вопрос: является ли убийство в качестве уголовного преступления угрозой такой безопасности? Понимая юридическую безопасность в столь широком смысле, по всей видимости, ответ на этот вопрос должен быть утвердительным. Но в таком случае и юридическая безопасность и юридические угрозы утрачивают собственный смысл: любые угрозы, которые подлежат юридической квалификации, должны рассматриваться как юридические, а механизмом обеспечения юридической безопасности по большому счету становится вся правовая система целиком!

Все это позволяет сделать вывод, что правовая или юридическая безопасность — это, прежде всего, защищенность от юридических же угроз (опасностей). В определенном смысле даже можно сказать, что это защищенность человека от права, имея в виду под правом, конечно, позитивное законодательство, а не правовой идеал как «искусство добра и справедливости».

Мы совершенно не исключаем точку зрения, когда понятие правовой безопасности рассматривается максимально широко, т. е. как защищенность жизненно важных интересов личности, общества и государства юридическими средствами. Семантически, т. е. исходя из значения слов «безопасность» и «юридическая» данная точка зрения, безусловно имеет право на существование. Однако подобное понимание приводит к тому, что вся система действующего права целиком является юридическим средством обеспечения такой безопасности! Даже диспозитивные нормы частного права, направленные на регулирование, например, гражданско-правовых сделок, можно рассматривать как юридическое обеспечение безопасности интересов сторон. Так, например, И. С. Лапаев, выделяя «частноправовые средства обеспечения юридической безопасности», относит к таким средствам: механизмы страхования, самозащиты, третейский суд, медиацию и т. п.⁵³. Но каким образом страхование имущества от пожара может обеспечить юридическую безопасность личности? Автор говорит о страховании жизни и здоровья: безусловно, подобный механизм направлен на обеспечение юридической защищенности личности в ситуации повреждения здоровья (вреда здоровью), но можно ли рассматривать это состояние юридической защищенности от самых различных неблагоприятных факторов (убийство, несчастный случай, авария и т. п.) непосредственно в качестве юридической безопасности?

В этом смысле нам, безусловно, импонирует точка зрения А. А. Фомина, который предложил разграничивать две различные категории: «юридическая безопасность» и «правовая защищенность». Вместе с тем, Алексей Александрович рассматривает последнюю категорию как «минимальное обязательное условие юридической безопасности субъектов права»⁵⁴. Юридическую же безопасность он интерпретирует как «состояние правовой защищенности (обеспеченности, гарантированности) жизненно важных интересов субъектов в связи с вступлением их в сферу правовых отношений». Даже оставляя без внимания определенную тавтологию такого понимания указанных категорий, следует заметить, что не следует смешивать защиту интересов юридическими средствами и защиту юридических или правовых интересов. Например, понятие «информационная безопасность» совсем не означает защиту интересов человека посредством информации, а скорее уж защищенность от информационных угроз. Экономическая безопасность означает защищенность от угроз экономического характера. Подобным же образом правовая или юридическая безопасность должна рассматриваться как защищенность, в первую очередь, личности от угроз юридического характера. А вот юридическая защищенность — более широкий концепт, обозначающий защиту самых различных интересов личности юридическими средствами.

Социально-философское понимание безопасности. Следует отметить, что в социально-философской литературе предпринимаются попытки анализа понятия «безопасность» вне ее атрибутивных характеристик — «национальная», «экономическая», «экологическая» и т. п. В частности, отмечается, что схема описания различных «безопасностей» строится одинаковым образом: «…Едва ли не в большинстве научных (по крайней мере, как они квалифицируются их авторами) исследований в области теории безопасности, «безопасность» определяется как защищенность (состояние защищенности) жизненно важных интересов личности, общества и государства от внутренних и внешних угроз. При этом под интересами понимается, как правило, совокупность потребностей того или иного субъекта безопасности (личности, общества, государства и т. д.). Далее, обычно, следуют рассуждения о видах безопасности, которых насчитывается уже не один десяток… Затем наступает очередь угроз, и следует такой же список»⁵⁵.

Основной упрек со стороны философии и социологии выдвигается по отношению к аморфному определению безопасности как защищенности жизненно важных интересов личности, общества и государства. При этом критике подвергаются понятия «защищенность», «жизненно важные интересы», «угрозы безопасности» и т. п.

В частности, обращается внимание, что понятие «защищенность», по существу, представляет собой квазинаучный термин, обозначающий синоним самой безопасности и вводимый для избегания тавтологии. Иными словами, понятие «защищенность» ничего не добавляет и ничто не раскрывает в термине «безопасность»: с тем же успехом можно сказать, что безопасность — это состояние безопасности жизненно важных интересов⁵⁶. Это, однако, не совсем так, поскольку понятие защищенности переносит акцент с безопасности как отсутствия угроз (что, понятно, нереально) на защиту — действия (деятельность) по предотвращению угроз или опасностей. Вместе с тем, как справедливо отмечается в специальной литературе, «при интерпретации безопасности как состояния защищенности становится неважно, кого и зачем защищать, поскольку эти действия превращается в самоцель»⁵⁷. Некоторые исследователи отмечают, что эта акцентуация не на защищаемом, а на защитнике, на деятельности третьего лица, защищающего интересы субъекта, имеет «исторические корни» и «восходит к дефиниции «государственная безопасность», которая определялась как состояние защищенности Советского государства от внутренних и внешних угроз»⁵⁸. С подобным «политизированным» пониманием безопасности связаны существенные правовые риски: «Из преобладающего «охранительного» уклона объективно следует антидемократичность внутренней политики, которая несет в себе угрозу перерастания в тоталитаризм, поскольку органы государственной власти могут без особых сложностей переместить акценты в «охранительности» с национальных интересов на собственные корпоративные потребности»⁵⁹.

В этой связи предлагается акцентировать внимание не на защищенности как деятельности по обеспечению безопасности, а на самом субъекте: «Очевидно, что в действительности не бывает безопасности вообще, безопасность всегда чья-то. Поэтому к постижению безопасности нужно идти не от среды с ее опасностями, а от субъекта, о чьей безопасности мы ведем речь»⁶⁰.

Не меньше претензий в социально-философской литературе высказывается и по поводу понятия «жизненно важные интересы». В частности, отмечается, что «ни интересы, ни потребности невозможно защитить, их можно только удовлетворять»⁶¹. Причем, если в отношении категорий «безопасность личности» или общественная безопасность» подобное понимание еще имеет какой-то смысл (например, защищенность от противоправных посягательств на имущество), то в понятие «правовая безопасность» защита жизненно важных интересов «не вписывается». Позитивное право в целом призвано защищать права и законные интересы граждан, а в рамках концепта «юридическая безопасность» речь идет о защите от самого закона. «Право более не выполняет функцию, которая закреплена за ним изначально, — вводить безопасность в коллективные и межличностные общественные отношения. Отныне само право может являться определенной угрозой безопасности»⁶². В рамках концепта «защищенности жизненно важных интересов личности» последняя рассматривается как объект защиты, в том числе, правовой. Однако, человек в правовом поле является самостоятельным актором, совершающим определенные юридические действия с целью удовлетворения своих потребностей и интересов. В этой схеме на смену «безопасности от чего-то» приходит понимание «безопасности для чего-то». В этой связи некоторые ученые обосновывают необходимость использования, так называемого, «деятельностного подхода» к пониманию безопасности: «…На основе интереса субъект формулирует цель деятельности как идеальный образ желаемого результата. Для достижения поставленной цели среди наличных условий подыскиваются соответствующие средства»⁶³.

Исходя из этого, безопасность рассматривается не в качестве «внешней» защищенности субъекта от малопонятных «угроз», а как определенные условия существования и деятельности субъекта, контролируемые им самим. «Находиться в безопасности — значит находиться в безопасных условиях, то есть в таких, которые субъект в состоянии контролировать в процессе своей деятельности, в процессе своей самореализации»⁶⁴.

3. Правовые угрозы и риски

Угрозы юридической безопасности. Расширительное понимание правовой безопасности как защищенности жизненно важных интересов личности, общества и государства правовыми средствами не позволяет адекватно поставить вопрос об угрозах такой безопасности, поскольку предполагает «защиту от всего». На сегодняшний день правовое регулирование опосредует в той или иной степени практически все сферы жизнедеятельности человека: семейные отношения, трудовую и профессиональную деятельность, медицину и т. п. Является ли угрозой именно юридической безопасности высокая степень травматизма на производстве?

А. А. Толкаченко, рассматривая возможные угрозы правовой безопасности приводит перечень, состоящий из одиннадцати (!) пунктов, причем отдельные позиции этого перечня сформулированы настолько широко, что, по сути, включают в себя еще один «список» угроз⁶⁵. При этом указанный перечень отличается весьма эклектичным характером: так неполнота и противоречивость правового регулирования соседствует с дороговизной юридических услуг, а отсутствие приоритетов социальных ценностей — с корпоративной безответственностью медицинских работников. Эта эклектика является прямым следствием неоправданно расширительного подхода к пониманию юридической безопасности в целом. Если правовая безопасность — это безопасность «от всего», что только может угрожать личности и чему мы в силах противодействовать путем правового регулирования, то мы никогда не сможем составить внятный и «конечный» перечень таких угроз.

Таким образом, по всей видимости, в качестве угрозы юридической безопасности может рассматриваться не всякое нарушение прав и свобод человека и гражданина, а только опасности такого нарушения, исходящие от права, т. е. юридические угрозы.

Это разграничение юридической защищенности и правовой безопасности легко проиллюстрировать на примере антитеррористического и антиэкстремистского законодательства. Безусловно, терроризм представляет собой глобальную угрозу жизнедеятельности и самому существованию человека, и большинство развитых государств вынуждены формировать законодательство о противодействии актам терроризма, содержащее определенные превентивные механизмы. Однако, опасность совершения террористического акта не имеет никакого отношения к юридическим угрозам, а такое законодательство направлено на обеспечение не правовой безопасности, а защищенности жизни и здоровья человека, его имущества и т. п. А вот если законодательство о противодействии терроризму и экстремизму будет допускать, например, неоднозначное толкование и, соответственно, квалификацию тех или иных деяний лица в качестве правомерных или противозаконных, возникает уже угроза правовой безопасности человека. Так, например, Уголовный кодекс РФ содержит специальный состав преступления — «публичное оправдание терроризма» (ст. 205.2). При этом в примечании к данной статье дается легальная дефиниция данного деяния — «публичное заявление о признании идеологии и практики терроризма правильными, нуждающимися в поддержке и подражании». Однако, данное определение мало что проясняет относительно объективной стороны преступления, предусмотренного ст. 205.2 УК РФ. Так, например, А. В. Лагодин полагает, что такое оправдание будет иметь место, например, в случае «как непосредственного, так и завуалированного выражения симпатий террористам в документальном или художественном фильме, литературном или публицистическом произведении»⁶⁶. Что означает вот это «завуалированное выражение симпатий»? А если фильм фантастический, где террористический акт совершается, например, против инопланетян? Достаточно ли поставить «лайк» под постом в интернете о совершенном террористическом акте для уголовного наказания? Какие террористы имеются ввиду: «наши» или «их»? Хотелось бы напомнить, что в нашей стране многие улицы все еще носят имена революционеров, в том числе террористов — Веры Засулич, Дмитрия Каракозова и т. п.

А. Ф. Галузин, придерживаясь точки зрения, что юридическую безопасность следует рассматривать как состояние защищенности от правовых угроз, в соответствии с собственным пониманием объекта защиты (сама правовая система, позитивное право) рассматривает их как угрозы самому праву. В частности, в качестве таких опасностей или угроз он называет «несоответствие законов социально-экономической ситуации, целям и задачам, сформулированным в Конституции РФ, иным основополагающим законодательным актам (Гражданскому, Уголовному, процессуальным и другим кодексам); противоречия между нормативными актами и противоречивость норм одного акта; неполнота, незавершенность правового регулирования тех или иных общественных отношений; ограничения прав человека и др.»⁶⁷.

А. А. Фомин, хотя и рассматривает категорию «юридическая безопасность» максимально широко, тем не менее в своей докторской диссертации в качестве угроз правовой безопасности рассматривает «юридические факторы риска», под которыми он понимает «такие характеристики правовой системы, которые потенциально опасны для нормальной жизнедеятельности общества, ставят преграду процессу упорядочивания социальных связей, действуют в противоречии с правовыми целями и принципами, мешают удовлетворению правомерных интересов граждан и организаций»⁶⁸.

К подобным юридическим рискам он относит: дефектность позитивного законодательства (противоречивость и неэффективность правовых норм), правовую пробельность (отсутствие необходимых законодательных актов), «неправовые» законы; нестабильность законодательства, нарушение единства правового пространства страны; правовой нигилизм; юридическую безответственность, дефекты правосознания и правовой культуры, некомпетентность законодателя и правоприменителя и другие.

Юридическая рискология. Выше мы говорили о концепции юридической безопасности, которая сформировалась в рамках теории безопасности, которая представляет собой междисциплинарное направление фундаментальной науки и изучает состояние защищенности жизненно важных интересов человека, общества и государства от угроз природного и социального характера. В данном случае акцент делается на объекте защиты (человек, общество, государство) и предотвращении и противодействии опасностям, которые могут ему угрожать.

Вместе с тем, если рассматривать человека как субъект права, т. е. самостоятельного актора правового поведения, то юридическая безопасность определяется не угрозами или опасностями, исходящими от права и способами противодействия им, а возможностью субъекта контролировать свое правовое положение, предвидеть юридические последствия своих действий и в соответствии с этим строить свое поведение. В этом подходе очевидно, что акцент смещается с «угроз» безопасности на «правовые риски», связанные с сознательными и самостоятельными действиями человека в правовой среде. Так, например, А. А. Арямов определяет риск как «сознательное волевое поведение лица, направленное на достижение правомерного положительного результата в ситуации с неоднозначными перспективами развития, предполагающее вероятное наступление неблагоприятных последствий, повлекшее причинение прогнозируемого вреда»⁶⁹.

Анализ правовых рисков и рискогенности права осуществляется с позиции другого фундаментального междисциплинарного направления науки — рискологии. Основы рискологии (понятие риска, классификации рисков, управление рисками и т. п.) были заложены в зарубежной доктрине в работах У. Бека, Н. Лумана, Э. Гидденса, А. Мола и др. В отечественной юридической науке, ориентированной на восприятии права как коррелята объективной реальности, теория юридического риска стала развиваться относительно недавно. Тем не менее, на сегодняшний день можно говорить о формировании определенной отрасли юридического знания — юридической рискологии.

При этом правовой риск рассматривается в отечественной юридической доктрине по меньшей мере с позиции трех различных подходов: а) риск как угроза (К. Д. Лиховидов, В. И. Михайлов, А. А. Собчак, Б. Н. Мерезин и др.); б) риск как разновидность осознанной деятельности субъекта в условиях неопределенности и опасности (В. А. Абчук, А. А. Котик, А. А. Пионтковский); в) как психическое отношение субъекта к совершаемым им юридически значимым действиям (В. Д. Рудашевский, В. А. Ойгензихт и др.)⁷⁰.

По сути, в юридической литературе фактически сложилось два основных направления к пониманию правовых рисков. Первый из них — «объектный» рассматривает риск в корреляции к понятию «опасность» (в нашем контексте — «правовая опасность»). Второй можно было бы назвать субъектным, поскольку риск здесь понимается как действие субъекта в условиях неопределенности (в нашем случае — правовой неопределенности) или же психическое отношение к собственным действиям и их последствиям.

Интересно, что этимологически слово «риск» в русском языке было взято от французов, у которых слово risqué означает «опасность». Французы, в свою очередь, позаимствовали это слово у итальянцев, на их языке слово risico означает «опасное дело». Но итальянцы также заимствовали данное слово в Древней Греции, где словом «рисикон» называли утес или скалу, которые делали мореплавание весьма рискованным делом⁷¹. Эта семантическая эволюция слова риск свидетельствует о взаимосвязи его объективной составляющей (угроза) и инициативного действия субъекта (опасное дело).

Сходным образом различное понимание правовых рисков основывается на одном и том же правовом явлении, описанном с различных позиций: понимание правового риска в субъективном аспекте, т. е. как действия субъекта в недостаточно определенной правовой среде характерно для зарубежной юридической доктрины. В частности, американский правовой реализм ориентирован на выявление детерминант правовой неопределенности (в том числе субъективного мнения того или иного судьи) и прогнозировании на этом материале вероятных судебных решений. Первый же подход является традиционным в отечественной теории права, где акцент делается на «объективных» характеристиках самой правовой системы. При этом совершенно очевидно, что можно выделить такие параметры этой системы, которые являются потенциально рискогенными, — неопределенность закона, правовые коллизии, пробелы в праве и т. п. С другой стороны, также очевидно, что нам никогда не удастся выстроить безупречное здание права таким образом, чтобы исключить правовые риски совершенно.

Тот идеал правовой безопасности, который формулирует наша отечественная теория права связан с безопасностью правовой среды и апеллирует к категории «определенность права», что является необходимым, но не достаточным условием правовой определенности. Поэтому право помимо минимизации юридических рисков (устранения дефектов неопределенности правовой системы) предусматривает специальные позитивные инструменты, позволяющие субъекту прогнозировать последствия своих действий в условиях недостаточной определенности. На это направлены институты аналогии права и закона, правовых презумпций и правовых фикций и т. п.

4. Юридическая безопасность как правовая определенность личности

Субъектный подход к правовой безопасности. В отличии от принятого в отечественной доктрине «объектного» подхода к правовой безопасности, в рамках которого человек рассматривается как объект защиты государством (специально уполномоченными органами), в зарубежной юридической литературе преобладает «субъектный» подход. В соответствии с этим подходом юридическая безопасность рассматривается как определенное «качество правовой среды», обеспечивающее реализацию субъектом своих прав и законных интересов. Иными словами, акцент переносится с деятельности государственных органов по защите интересов личности на условия самореализации ей этих интересов. Это понимание близко к рассмотренному выше «деятельностному подходу» к безопасности, сформулированному в философской и социологической литературе, в рамках которого последняя рассматривается как возможность субъекта контролировать условия своего существования и своей деятельности.

Белорусский ученый Т. С. Масловская обращает внимание, что во франко- и англоязычных публикациях термин «юридическая безопасность» употребляется синонимично понятию «правовая определенность». «Так, во французской правовой доктрине и правоприменительной практике употребляется термин «securité juridique», переводимый одновременно как юридическая безопасность и как правовая определенность»⁷².

В англоязычной литературе «правовая безопасность» (legal security) и «правовая определенность» (legal certainty) используются как синонимы и являются равновозможными переводами немецкого концепта «Rechtssicherheit». Это понятие может переводиться с немецкого как «определенность», «безопасность», «стабильность» и «устойчивость»⁷³.

По мнению А. Печеника правовая безопасность или правовая определенность означает предсказуемость правовых решений⁷⁴.

В соответствии со сложившейся судебной практикой Федерального Конституционного Суда Германии правовая безопасность означает для граждан, в первую очередь, защиту доверия»⁷⁵. Немецкий исследователь П. Тидеманн отмечает: «Правовая безопасность делает возможными долгосрочные жизненные планы, которые могут быть рассчитаны с использованием действующих правовых норм, и демонстрирует пределы усмотрения, в которых каждый может организовывать свою жизнь»⁷⁶.

Французский исследователь М. Бертран, рассматривая правовую безопасность как защищенность от юридических угроз, отмечает: «Принципы юридической безопасности могут быть разделены на две группы в зависимости от того, содержат ли они в себе цель борьбы с небезопасностью, которая может затрагивать правовые нормы, или же они содержат цель борьбы с сомнениями в области применения нормативных актов во времени»⁷⁷. Содержательно он выделяет три группы «принципов юридической безопасности» во французском праве: а) отсутствие обратной силы; б) принцип легитимного доверия; в) доступность и понятность правовой нормы.

Как отмечает известный конституционалист, Судья Конституционного Суда Российской Федерации Г. А. Гаджиев: «Юридическая определенность — иногда называемая «юридической безопасностью» (англ. — leqal security, франц. — securite juridique) — один из наиболее важных общих принципов, признанных Судом Европейского Союза. Это широкая концепция, стержнем которой является предсказуемость. Общая идея юридической определенности признана большинством правовых систем. В праве Европейского Союза она играет более конкретную роль, принимая форму различных подконцепций, оцениваемых как ее применение. Самые важные из них: отсутствие обратной силы вновь принимаемого закона (non retroactivity), приобретенные права (vested rights) и законные ожидания (legitivate espectations)»⁷⁸.

Объективный и субъективный аспекты правовой безопасности. Очевидно, что в характеристику юридической безопасности включаются разноплановые императивы: с одной стороны, определенное «качество закона»: доступность, понятность, непротиворечивость, отсутствие обратной силы и т. п. А с другой — принцип легитимного доверия как «право не быть удивленным непонятной или непредсказуемой нормой»⁷⁹. Уже здесь видно, что первое касается объективных характеристик правовой среды, а второе — своего рода, ассимиляции человека в этой среде. Как отмечает А. Н. Пилипенко: «В рамках предлагаемой логики юридическая безопасность имеет объективный аспект: ясность, стабильность и связность правовой нормы, и субъективный — материализуемый в идее легитимного доверия»⁸⁰.

В отечественной правовой доктрине предметом анализа, как правило, является именно объективный аспект юридической безопасности: с этой позиции называются «угрозы правовой безопасности» или «факторы риска» охватывающие определенные дефекты правовой системы: противоречивость и неэффективность закона, неполнота и незавершенность правового регулирования, нестабильность законодательства, нарушение единства правового пространства и т. п. В зарубежной доктрине в фокусе обсуждения проблем юридической безопасности, напротив, находится субъективные характеристики этой концепции, прежде всего, предсказуемость правового регулирования и легитимное доверие к праву.

Эти два подхода к юридической безопасности имеют под собой объективные основания, связанные с особенностями самой правовой системы. В частности, обеспечение юридической безопасности в ее субъективном аспекте требует «сильного» суда, способного в определенной степени «конкурировать» с законодателем: «Судья углубленно контролирует желаемое законодателем равновесие между требованиями общественного интереса и уважением прав индивидов»⁸¹. Безусловно, такого суда (может быть за исключением Конституционного) в России нет и быть на может: дело здесь не только и не столько в практической девальвации судебной власти (хотя она несомненно имеет место), сколько в общей ориентированности на суд как сугубо исполнительный орган. В рамках такой системы ни юридически, ни фактически суду не дано право корректировать законодательные решения (опять-таки, за исключением Конституционного Суда). Поэтому «центр тяжести» концепции юридической безопасности, как и правовой определенности, переносится на «качество закона».

Кстати, подобное положение дел характерно не только для России, но и, например, для Франции. А. Н. Пилипенко справедливо отмечает, что «принцип легитимного доверия не получил признания во французском праве, поскольку он не вписывается во французскую правовую доктрину»⁸². Предназначение данного императива заключается в защите «частного интереса»: «Онтологически, принцип защиты легитимного доверия имеет либерально-индивидуалистические корни. В его основе стремление оградить управляемых от гегемонии публичной власти…»⁸³. Во Франции же, как и в России, акцент делается на том, чтобы «защитить прерогативы публичной власти».

Совершенно иная ситуация сложилась в странах общего права, где суд традиционно занимает доминирующие позиции в правовой системе: рассматривая индивидуальное дело, он может не только постановить решение, но и установить общеобязательную правовую норму. Поэтому субъективный аспект правовой безопасности здесь приобретает доминирующее значение. Вполне возможно, что именно поэтому эти страны «не нуждаются» в конституционных судах как особых «квазиправотворческих» органах, тогда как в странах континентального права лишь благодаря последним возникло такое явление как конституционализм и конституции приобрели реальную значимость, перестав быть элементом «правового декора».

При этом нельзя сказать, то тот или иной концептуальный подход к обеспечению юридической безопасности «лучше» или «хуже». В отечественной доктрине излишняя «фетишизация» права приводит к тому, что оно становится «бессубъектным». Так, например, профессор В. В. Ершов полагает, что теоретически более правильным будет использование категории «определенность права», в противовес более распространенному термину «правовая определенность», поскольку определенность права рассматривается им исключительно как «характеристика только права, а не других социальных явлений»⁸⁴. В частности, ученый указывает, что «существуют разнообразные виды правовых категорий определенности чего-либо. Например, определенность права и определенность результатов судебного регулирования». С позиции жесткого разграничения права и «не права» он отвергает, предлагаемые различными исследователями категории определенности «качества и эффективности правоприменительной деятельности», «определенности и стабильности судебного решения», «ясность порядка применения правовых норм», «уверенность в окончательности результата правоприменительной деятельности» и т. п. Очевидно, что в данной интерпретации и правовая безопасность сводится к безопасности права, человек же оказывается «за бортом» подобного правопонимания, целиком превращаясь в объект правового регулирования.

С другой стороны, в англо-американских правовых доктринах имеет место противоположная крайность — право становится сплошь субъективным. Американские реалисты, например, рассматривают правовую определенность как «вычисляемость» решений судьи (не суда, а именно судьи!). Например, К. Н. Ллевеллин, которого считают основоположником школы американского правового реализма, предлагал опираться на «чувство ситуации», определяющее, что судья примет за доказательства, исходя из своей мудрости, знаний и опыта. «Очевиден субъективизм в выявлении судьей «типа ситуации» (type situation) в зависимости от индивидуального отношения к фактам. Однако именно признание этой субъективности является преимуществом подхода Ллевеллина, который побуждает ее изучать»⁸⁵. В этой ситуации правовая безопасность покоится на «чувстве ситуации» судьи — «шестом чувстве» судьи, ответственном за инстинктивное нахождение «правильной нормы» для конкретной ситуации.

Вряд ли подобное отношение к юридической безопасности и правовой определенности удовлетворит юристов в странах континентального права. Так, профессор права в Университете Балтимора Джеймс Р. Максейнер предостерегает европейцев от дискуссий с американскими юристами о правовой определенности. Последняя рассматривается в США как «инфантильное желание», «детский миф», который нужно преодолеть, как человек преодолевает веру в Деда Мороза или в Волшебника страны Оз⁸⁶.

Определенный компромисс между судейским активизмом и «всесилием закона» при обеспечении юридической безопасности и правовой определенности современные государства континентального права нашли в деятельности конституционных судов и Европейского Суда по правам человека. Современная модель конституционного правосудия, которая сильно отошла от представлений о ней во времена Ганса Кельзена, породила такое явление как конституционализм и сформировала «живые» или фактические конституции. В этом смысле многие правовые концепции, включая правовую определенность и правовую безопасность, были рождены не на бумаге («бумажные нормы»), а в недрах интерпретативной деятельности конституционных судов.

Принцип правовой безопасности и его ограничения в решениях Конституционного Суда РФ. Конституционный Суд Российской Федерации неоднократно указывал, что законодательные механизмы, действующие в этой сфере, должны соответствовать вытекающим из статей 17, 19, 45, 46 и 55 Конституции Российской Федерации и общих принципов права критериям справедливости, соразмерности и правовой безопасности, с тем чтобы гарантировать эффективную защиту прав и свобод человека в качестве высшей ценности, в том числе посредством справедливого правосудия (Постановления от 12 мая 1998 года № 14-П, от 11 мая 2005 года № 5-П, от 27 мая 2008 года № 8-П и от 17 октября 2011 г. № 22-П).

Таким образом, Конституционный Суд использует понятие «правовая безопасность» в одном ряду с концептами «справедливость» и «соразмерность» и ссылается на конкретные положения Конституции, закрепляющие:

– обязанность государства признавать и гарантировать права человека (ст. 17);

– принцип юридического равенства (ст. 19);

– государственную защиту прав и свобод (ст. 45);

– судебную защиту прав и свобод, а также международно-правовую защиту (ст. 46);

– недопустимость умаления прав и свобод, путем издания законов (ст. 55).

Это свидетельствует о том, что в качестве объекта защиты в рамках обеспечения правовой безопасности Суд рассматривает права и свободы человека. При этом согласно прямому указанию статьи 55 Конституции в Российской Федерации не должны издаваться законы, отменяющие или умаляющие права и свободы человека и гражданина. Данное положение непосредственно закрепляет принцип юридической безопасности, защищая, предусмотренные Основным законом права и свободы человека от их деформации в позитивном законодательстве. В данном случае речь идет уже не о формальной правовой определенности (запрет обратной силы, доступность закона, определенность правовых норм и т. п.), а о фактической или материальной определенности прав и свобод, т. е. определенность их содержательных характеристик.

Также довольно часто Конституционный Суд обращается к требованию правовой безопасности, когда речь идет о соблюдении правила non bis in idem, которое закреплено в статье 50 (часть 1) Конституции Российской Федерации. Данный принцип, известный еще древнеримской юриспруденции («Non bis in idem» — (лат.) «Не дважды за одно и то же»), предусмотрен многими международными соглашениями и конституциями различных государств, однако, как правило он касается уголовной ответственности. Так, согласно ч. 7 ст. 14 Международного пакта о гражданских и политических правах 1966 года «Никто не должен быть вторично судим или наказан за преступление, за которое он уже был окончательно осужден или оправдан в соответствии с законом и уголовно-процессуальным правом каждой страны». Статья 4 Протокола № 7 к Конвенции о защите прав человека и основных свобод предусматривает: «Никто не должен быть повторно судим или наказан в уголовном порядке в рамках юрисдикции одного и того же государства за преступление, за которое уже был оправдан или осужден в соответствии с законом и уголовно-процессуальными нормами этого государства». В российской Конституции также речь идет о недопустимости повторного осуждения за одно и то же преступление.

Вместе с тем, Конституционный Суд рассматривает данный принцип в качестве общеправового, точнее — конкретизации общеправового принципа справедливости, направленной на обеспечение правовой безопасности и правовой стабильности. В уголовном законодательстве этот принцип закреплен прямо, но Суд неоднократно указывал, что в силу своего общего характера именно как императив правовой безопасности он в полной мере распространяется на законодательство об административных правонарушениях⁸⁷.

В Постановлении Конституционного Суда РФ от 21 марта 2013 г. № 6-П содержится максимально обобщенная формулировка этой правовой позиции: «…Повторное привлечение лица к одному и тому же виду ответственности за одно и то же деяние было бы — вопреки названному общеправовому принципу — ответственностью без правонарушения, что недопустимо в правовом государстве»⁸⁸. Таким образом, юридическую безопасность Конституционный Суд рассматривает «в одном ряду» с правовой стабильностью применительно к положению человека в правовой системе в целом.

В этом же контексте находятся правовые позиции Суда, в которых он дает оценку возможности пересмотра судебных актов в порядке надзора с позиции правовой безопасности. В Постановлении Конституционного Суда РФ от 17 июля 2002 г. № 13-П было указано, что исходя из положений Конституции Российской Федерации и международно-правовых актов невозможно произвольное изменение правового режима для участников уголовно-правовых отношений. В частности, поворот к худшему для осужденного (оправданного) при пересмотре вступившего в законную силу приговора, как общее правило, недопустим. Однако, в том случае, когда имеются сведения о новых или вновь открывшихся обстоятельствах либо если было допущено существенное нарушение, повлиявшее на исход дела, принцип non bis in idem не препятствует повторному судебному рассмотрению. Вместе с тем, Суд отметил, что законодатель должен предусмотреть точный, четкий и исчерпывающий перечень оснований для такого пересмотра, а также сделал вывод, что исходя из принципов правовой стабильности и правовой безопасности возможность пересмотра судебных актов должна быть ограничена достаточно кратким сроком.

Ярким примером нарушения указанных принципов являлось печально знаменитое «дело Рокотова — Файбишенко — Яковлева», которое в советский период нашей истории рассматривалось три (!) раза. Сначала подсудимые — фарцовщики, виновные в незаконных валютных операциях и мошенничестве в особо крупном размере, были приговорены к 8 годам лишения свободы. Однако, после того как Н. С. Хрущев на пленуме ЦК зачитал «письмо» рабочих Ленинградского металлического завода, «возмущенных мягкостью приговора», дело было пересмотрено, и суд назначил новое наказание — 15 лет лишения свободы. Впоследствии был издан указ «Об усилении уголовной ответственности за нарушение правил валютных операций», в результате чего состоялся третий пересмотр дела, в ходе которого подсудимые были приговорены к расстрелу.

Вместе с тем, как мы видели выше, возможность пересмотра судебного приговора не исключается при наличии судебных ошибок, однако эти ошибки должны носить характер существенного нарушения (т. е. имеющего фундаментальный, принципиальный характер — «a fundamental defect» в английском тексте, «un vice fondamental» во французском тексте Европейской конвенции). Иными словами, требование правовой безопасности как формальный аспект правовой определенности (non bis in idem, запрет обратной силы закона и др.) может «уступить» принципу справедливости в случае вынесение неправосудного приговора. Здесь мы также сталкиваемся с аналогом «формулы Радбруха», согласно которой основанием отступления от правовой стабильности может являться только вопиющее нарушение справедливости.

5. Юридическая безопасность и материальная правовая определенность

Формальный аспект правовой безопасности. С позиции юридической безопасности принцип правовой определенности обеспечивает «устойчивое положение» лица в правовой среде, защиту его прав и охраняемых законом интересов от внезапных и негативных изменений этой среды, которые гражданин не мог разумно предвидеть. Формальный аспект данного принципа выражается в ряде императивов, которые защищают гражданина от злоупотребления правом со стороны государства: доступность закона, запрет обратной силы правовых предписаний, непротиворечивость правовых норм и т. п. Речь в данном случае идет о «прозрачности» и определенности «правил игры». В объективном смысле это предполагает ряд требований к «качеству закона», определенности права, которая служит необходимой предпосылкой правовой определенности, особенно в странах континентального права. Субъективный аспект юридической безопасности (правовой определенности) выражается в требовании предсказуемости закона. Согласно известной позиции Европейского Суда по правам человека правовая норма не может считаться «законом», если она не сформулирована с точностью, достаточной для того, чтобы гражданин мог регулировать свои действия; он должен быть способен — если необходимо, с помощью соответствующей консультации — предвидеть, в разумной при тех или иных обстоятельствах степени, последствия, к которым может привести то или иное действие⁸⁹.

Иными словами, речь идет о том, что правовые ожидания человека как результат применения правовых норм будут оправданы. Следует отметить, что концепция правовых ожиданий (законных ожиданий) получила широкое развитие, как в праве Европейского союза, так и в национальном законодательстве входящих в него государств.

Впервые эта концепция появилась в практике Европейского Суда по правам человека при разбирательстве дела Pine Valley Developments Ltd and others против Ирландии (жалоба № 12742/87, решение от 29 ноября 1991 г., § 51)⁹⁰. В этом деле заявители получили от государства разрешение на планировочные работы, в соответствии с которым приобрели землю с целью ее застройки. Однако, впоследствии это разрешение было аннулировано. Рассматривая данный казус, ЕСПЧ пришел к выводу, что выданное уполномоченным органом разрешение на планировочные работы создавало у компании «правомерные ожидания», которые Суд рассмотрел как «имущество»в контексте статьи 1 Протокола № 1 Конвенции.

Аналогичные правовые позиции были сформулированы и Конституционным Судом Российской Федерации, также довольно часто обращавшимся к концепции «законных ожиданий». Например, им было рассмотрено несколько дел, касающихся перехода к новому порядку надзорного судопроизводства⁹¹. С целью обеспечения принципа «res judicata» при обжаловании вступивших в силу решений судебных органов (кстати, по инициативе КС РФ) законодатель реформировал существующий в то время порядок надзорного производства, который позволял в течении длительного времени пересматривать уже разрешенные дела. В том числе, вместо годичного срока был предусмотрен шестимесячный срок для обжалования судебных постановлений в суд надзорной инстанции. Эта норма вступила в действие с 8 января 2008 г. При этом суды надзорной инстанции возвратили без рассмотрения по существу надзорные жалобы тем гражданам, которые стали обращаться в суды после этой даты в связи с пропуском указанного срока. В данном случае, речь не идет о придании закону обратной силы, поскольку к этому моменту он уже вступил в действие, однако в соответствии с ранее действовавшим порядком граждане не могли предвидеть подобное сокращение срока обращения с надзорной жалобой.

В связи с этим Конституционный Суд указал, что право на совершение процессуального действия по инициированию надзорного производства уже возникло у них по ранее действовавшим правилам (т. е. до 8 января 2008 года). Поэтому заявители могли надеяться, что смогут реализовать данное право в течение года с момента вступления в законную силу судебного решения. Таким образом Суд констатировал, что у данных лиц возникли законные ожидания в отношении возможности обращения в суд с надзорной жалобой. Т.е. в данном случае речь идет о защите приобретенных, но еще не реализованных прав. В частности, в другом деле Конституционный Суд отметил, что законные ожидания граждан могут касаться того, что приобретенное ими на основе действующего законодательства право будет уважаться властями и будет реализовано⁹².

Предсказуемость закона и защита правомерных ожиданий представляют собой формальную сторону правовой определенности и юридической безопасности, поскольку не касаются вопроса относительно существа установленных законом правил, а только надлежащего применения позитивного права.

Д. Г. Макаренко пытается разграничить поддержание доверия к праву как формальное требование «добросовестности государства» и содержание правовых норм, регулирующих определенные общественные отношения. «Невластные субъекты, вступая с государством в публичные правоотношения, делают это именно с ожиданием (основанным хотя бы на некотором доверии к государству и установленному им порядку), что эти отношения будут протекать в границах права, государство в лице своих органов будет действовать честно, порядочно, открыто, а цели, ради которых указанные отношения возникли, будут достигнуты. Эти ожидания, пусть иногда и зыбкие, есть условие, без которого публичные правоотношения вряд ли возможны, по крайней мере, без принуждения к ним. Сами отношения могут не устраивать в том смысле, что налоги высоки, разрешений и лицензий много, процедуры длительны, и проч. Это может вызывать неудовольствие государством, но доверие к нему (в значении уверенности в прочности правил и степени гарантированности результата взаимоотношений) в юридическом смысле это не умаляет»⁹³.

Иными словами, речь здесь идет о том, что государство обязано выполнять свои «нормативные обещания»: если законом предусмотрены определенные условия приобретения того или иного субъективного права, то при выполнении данных условий данное право должно быть подтверждено. При этом не ставится вопрос об адекватности (справедливости, обоснованности, соразмерности и т. п.) указанных условий.

Принцип поддержания доверия к закону и действиям государства. Говоря об уважении законных ожиданий, Конституционный Суд, как правило, связывает это с принципом поддержания доверия к закону и действиям государства. Этот принцип также апеллирует к предсказуемости законодательных предписаний, однако такая предсказуемость выходит за рамки «точности» позитивного закона. Так, например, в Постановлении от 2 июля 2020 г. № 32-П Суд разграничил принцип правовой определенности и принцип поддержания доверия к закону⁹⁴. Конституционные принципы равенства и справедливости в правовом демократическом государстве требуют не только правовой определенности, но и предсказуемости правового регулирования, которая обеспечивается, в том числе обеспечивается на основе принципа поддержания доверия к закону и действиям государства. При этом конечной целью и принципа определенности и принципа поддержания доверия к закону и действиям государства является возможность участников соответствующих правоотношений в разумных пределах иметь возможность предвидеть последствия своего поведения и быть уверенными в неизменности своего официально признанного статуса, приобретенных прав, действенности их государственной защиты.

Очень характерно, что Конституционный Суд Российской Федерации говорит о доверии не только к закону (что можно было бы позитивистски рассматривать как стабильность права), но и о доверии к действиям государственной власти. В отличие от требования предсказуемости закона, предполагающего возможность гражданина ориентироваться в правовой среде и соотносить свои фактические действия с юридическими последствиями, этот аспект правовой безопасности имеет динамический или темпоральный аспект, предъявляя определенные требования к будущему закону, т. е. к законодательной политике.

Вполне естественно, что стабильность права не может, да и не должна быть абсолютной константой: появляются новые сферы общественных отношений, требующие правового регулирования (сейчас это связано, например, с процессами цифровизации), развиваются существующие способы правового регулирования и т. п. Между тем, такой правовой прогресс (или регресс, что тоже не исключено) не может носить стохастический характер: здесь возникает довольно серьезный вопрос, касающийся граничных условий изменения правовой среды.

Этот вопрос также может быть рассмотрен в объективном и субъективном аспекте: первое предполагает развитие самих правовых институтов и касается вопросов их эффективности. Под эффективностью права (правовых институтов) принято понимать действенность правовых норм, соотношение цели правовой нормы и того результата, которого удается достичь путем ее применения. Так, например, понятие эффективности правовых норм определяется «как соотношение между фактическим результатом их действия и теми социальными целями, для достижения которых эти нормы были приняты»⁹⁵. Это бессубъектный и ценностно нейтральный критерий правового развития, который характеризует степень инструментального совершенства закона.

Вместе с тем, «человек есть мера всего», его права и свободы признаются высшей ценностью в Российской Федерации, более того, деятельность всех органов государственной власти должна быть направлена на признание и защиту этих прав. Это означает, что другим, граничным условием правового развития выступает «человекоразмерный», субъективный критерий. Его сущность также может быть представлена в виде совокупности формальных и фактических требований к законодательной политике.

Формальным критерием является обеспечение стабильности правового статуса гражданина, системы образующих его прав и обязанностей, ограничений прав и законодательных запретов. Подобное понимание принципа поддержания доверия к закону и действиям государственной власти органично включает в себя и уважение законных ожиданий, однако касается не только приобретенных прав, но и ряда правопритязаний (законных интересов), вытекающих из правового статуса лица.

В качестве иллюстрации можно привести следующий пример применения данного принципа Конституционным Судом Российской Федерации⁹⁶. Заявительница И. В. Серегина с 1990 года работала воспитателем детского сада. При этом ей была присвоена сначала вторая, а потом и первая квалификационная категория. Однако в августе 2017 года (через двадцать семь лет!) трудовой договор с ней расторгается по причине несоответствия требованиям, предъявляемым к образованию педагогических работников.

Все дело в том, что законодатель изменил требования к лицам, претендующим на замещение должностей педагогических работников, предусмотрев обязательное наличие у лица диплома о среднем или высшем педагогическом