Правовая жизнь российского общества в условиях глобализации

Монография

Под редакцией
доктора юридических наук, профессора,
заслуженного деятеля науки РФ
А. В. Малько

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 34:32(470+571)

ББК 67(2Рос)

П68

Рецензенты:

Колесников Е. В., доктор юридических наук, профессор Саратовской государственной юридической академии;

Сергун П. П., доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист России, директор Поволжского института (филиала) Всероссийского государственного университета юстиции (РПА Минюста России) в г. Саратове.

Под редакцией доктора юридических наук, профессора, заслуженного деятеля науки РФ А. В. Малько.

В данной монографии исследуются актуальные проблемы правовой жизни российского общества в условиях глобализации. Анализируются процессы влияния глобализации на различные уровни, виды и сегменты юридической действительности, в том числе и на теневую (негативно-противоправную) ее часть.

Законодательство приводится по состоянию на февраль 2017 г.

Издание рассчитано на студентов, магистрантов и аспирантов юридических вузов, ученых-юристов и практиков, а также всех тех, кто интересуется рассматриваемой в монографии проблематикой.

УДК 34:32(470+571)

ББК 67(2Рос)

© Коллектив авторов, 2017

© ООО «Проспект», 2017

Сведения об авторах

Анисимова А. С. — аспирант кафедры теории государства и права Саратовской государственной юридической академии, младший научный сотрудник Саратовского филиала Института государства и права Российской академии наук.

Архипова Е. Ю. — аспирант кафедры теории государства и права Саратовской государственной юридической академии.

Афанасьев С. Ф. — доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой арбитражного процесса Саратовской государственной юридической академии.

Елистратова В. В. — кандидат юридических наук, доцент кафедры иностранных языков Саратовской государственной юридической академии.

Затонский В. А. — кандидат исторических наук, доцент кафедры государственно-правовых дисциплин Поволжского института (филиала) Всероссийского государственного университета юстиции (РПА Минюста России) в г. Саратове.

Игнатенкова К. Е. — кандидат юридических наук, ученый секретарь Саратовского филиала Института государства и права Российской академии наук.

Коновалов И. Н. — доктор исторических наук, профессор кафедры истории и социологии политики Саратовской государственной юридической академии.

Лисюткин А. Б. — доктор юридических наук, профессор кафедры теории государства и права Саратовской государственной юридической академии.

Малько А. В. — доктор юридических наук, профессор, директор Саратовского филиала Института государства и права Российской академии наук, заслуженный деятель науки Российской Федерации.

Малько Е. А. — кандидат юридических наук, доцент кафедры гражданского права и процесса Саратовского государственного университета им. Н. Г. Чернышевского.

Маркунин Р. С. — кандидат юридических наук, старший преподаватель кафедры теории государства и права Саратовской государственной юридической академии.

Плешаков А. П. — доктор социологических наук, профессор кафедры теоретической и прикладной политологии Саратовской государственной юридической академии.

Пономаренков В. А. — кандидат юридических наук, доцент, заместитель директора Института права Самарского государственного экономического университета.

Попов В. В. — доктор юридических наук, профессор кафедры финансового, банковского и таможенного права Саратовской государственной юридической академии.

Саломатин А. Ю. — доктор юридических наук, доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой теории государства и права и политологии Пензенского государственного университета.

Свиридов В. В. — кандидат исторических наук, доцент кафедры теории и истории государства и права Тамбовского государственного университета им. Г. Р. Державина.

Семикина С. А. — кандидат юридических наук, доцент кафедры арбитражного процесса Саратовской государственной юридической академии, старший научный сотрудник Саратовского филиала Института государства и права Российской академии наук.

Солдаткина О. Л. — кандидат юридических наук, доцент Саратовской государственной юридической академии, старший научный сотрудник Саратовского филиала Института государства и права Российской академии наук.

Сулейманов Б. Б. — доцент, заведующий кафедрой теории государства и права Северо-Кавказского (г. Махачкала) института Всероссийского государственного университета юстиции Министерства юстиции Российской Федерации.

Сухова Н. И. — кандидат юридических наук, доцент кафедры теории государства и права Саратовской государственной юридической академии, старший научный сотрудник Саратовского филиала Института государства и права Российской академии наук.

Тогузаева Е. Н. — кандидат юридических наук, доцент, заведующая кафедрой гражданского права и процесса Саратовского государственного университета им. Н. Г. Чернышевского.

Трофимов В. В. — доктор юридических наук, доцент, профессор кафедры гражданского права Тамбовского государственного университета им. Г. Р. Державина.

Уздимаева Н. И. — кандидат юридических наук, доцент кафедры теории и истории государства и права Мордовского государственного университета им. Н. П. Огарева.

Шундиков К. В. — кандидат юридических наук, доцент кафедры общетеоретических правовых дисциплин Северо-Западного филиала Российского государственного университета правосудия (г. Санкт-Петербург).

Предисловие

Категория «правовая жизнь» исследуется в последнее время весьма активно¹.

В данной монографии правовая жизнь российского общества рассматривается в условиях глобализации, которая заметно влияет на ее природу и течение. Вызовы глобализации непременным образом сказываются на тенденциях развития политико-правовой жизни общества. В частности, в ней стремительно возрастает объем юридического начала и роль правосудия, все больше происходит ее интернационализация. Вместе с тем нельзя не видеть изменений и в теневой (негативно-противоправной) составляющей правовой жизни — национальная преступность активно превращается в трансграничную.

Особое место в монографии уделено механизмам самоорганизации правовой жизни глобализирующегося общества, соотношению в нем национального и наднационального.

Процессуальная разновидность правовой жизни общества тоже несет на себе «отпечаток» от глобализации: усложняется судебная жизнь, особенно ее международная составляющая, усиливается влияние практики Европейского суда по правам человека на судебную практику современной России и т. д.

Различные виды правовой жизни (индивидуальная, региональная, виртуальная и т. п.) по-разному испытывают влияние глобализационных процессов, воздействуя к тому же в определенной мере и на сами эти процессы.

А. В. Малько

Раздел I.
Глобализация и правовая жизнь общества

Глава 1.
Вызовы глобализации и политико-правовая жизнь современного общества

(А. В. Малько, А. Ю. Саломатин)

Как известно, существует множество определений глобализации — противоречивых, разноформатных, иногда образно-публицистичных. Например, утверждают, что глобализация — это:

1) интернационализация;

2) либерализация;

3) универсализация (распространение в современном мире одинаковых услуг, форм организации, норм, моделей поведения);

4) вестернизация (особенно американизация — «Макдоналдс», Голливуд, CNN)².

«Практически каждый раз, когда заходит речь о глобализации, упоминают, что за послевоенный период обороты межгосударственной торговли росли втрое быстрее, чем валовый внутренний продукт развитых стран, а объемы международных финансовых транзакций — вчетверо быстрее, чем торговые потоки»³. Американский исследователь Т. Фридман сформулировал смысл глобализации следующим образом: это «неукротимая интеграция рынков, наций-государств и технологий, позволяющая индивидам, корпорациям и нациям-государствам достигать любой точки мира быстро, дальше, глубже и дешевле, чем когда бы то ни было прежде»⁴.

Глобализация — это «преодоление социальной, политической и экономической активностью пространственных границ, так что события, решения и действия, происходящие и принимаемые в одном регионе мира, могут иметь значение для индивидов и сообществ в удаленных уголках планеты»⁵.

Понятие глобализации многозначно. В широком смысле слова это объективная данность, в узком смысле — сознательная политика, преследующая распространение культурного и социально-экономического влияния одной страны или нескольких стран на весь мир, опирающаяся на идеологию глобализма. По мнению А. С. Панарина, имеет место три типа глобализма. Первый связан с единым мировым пространством и прогрессом, доступным всем индивидам. Второй — экзотерический глобализм правящих элит, образующих мировое правительство в своих корыстных интересах. Третий тип глобализма — это продукт стремления конкретной сверхдержавы США к однополярному миру⁶.

Выяснение логики и технологии глобализации не менее важно, чем формулирование ее понятия. Не выдерживает никакой критики некая публицистическая трактовка, что истоки глобализации коренятся в «неолитической революции»⁷. В свое время мы указывали, что глобализация — это порождение постмодернизационных процессов⁸.

Это — одна из граней (преимущественно внешнего характера) нового общества, стартовавшего в 1980-е гг. после циклических и структурных кризисов 1970-х гг.⁹ Новая постиндустриальная экономика коренным образом меняет общество, государство и право (см. рис. 1).

Отметим, что в 1976 г. произошло знаковое событие в технологической истории человечества, сравнимое по своей значимости с изобретением паровой машины в 1780-е гг.: появился персональный компьютер. Последовавшая за этим всеобщая компьютеризация производства и быта стала главным, но далеко не единственным слагаемым постиндустриальной экономики. Вместе с приоритетным развитием сферы услуг, ускоренным развитием венчурного (рискованного) бизнеса, глобализацией финансовых рынков и отдельных сегментов потребления она стала тем инструментом, который создает качественно новую социальную, а затем и политическую среду.

Рис. 1. Постмодернизационные процессы в сфере государства и права

Причем глобализация выражается не только в позитивных социальных последствиях, связанных с повышением общего (т.е. среднестатистического, условного) благосостояния населения. «Не только имеет место богатство, построенное на несправедливой торговой практике и оценке ценностей, что делает нищими многих людей... но существует также интенсивная бедность и обнищание в самих наиболее экономически успешных регионах, на улицах за блестящими витринами. Таким образом, в дополнение к пространственным диспропорциям в богатстве и возможностях добавляются социальные диспропорции в конкретных странах, городах, регионах. Социально-классовые, кастовые, гендерные, этнические и сексуальные различия структурируют социальную жизнь, и в рамках современной модели глобализации некоторые из этих различий также расширяются, особенно социально-классовые»¹⁰.

Мы наблюдаем формирование социально-эластичного, активистски агрессивного гражданского общества, иного, чем это было в эпоху триумфа классической модернизации на рубеже XIX–XX вв.¹¹ В современном сильно дифференцированном, но быстро меняющем свою структуру обществе достижение согласия более затруднено. Гипертрофированная, неадекватно значимая роль новых информационных технологий и СМИ, деформирующих политический процесс, подрывает роль традиционных политических партий, раздробляет политические интересы на мелкие сегменты, снижает управляемость обществом. Соблазны массовой культуры и нарастающий динамизм социальной жизни влекут за собой усиление электорального абсентеизма и политической индифферентности. В свою очередь, это порождает разговоры об ограничении количественной экспансии демократии и усилении ее «элитистского» элемента. «В формирующемся постиндустриальном обществе заметен упадок общественных связей и рост того, что принято сейчас называть индивидуализированным социумом, в котором люди заняты настойчивым поиском „индивидуальных ответов на системные противоречия“. Более того, в условиях, когда мотивация людей заметно меняется, их интересы становятся все менее пересекающимися: они как бы располагаются в разных плоскостях, тогда как демократическая политика более эффективна лишь в случае, когда интересы людей были пусть и разнонаправлены, но сопоставимы»¹².

* * *

Государство в условиях глобализации сталкивается со множеством вызовов. Главные среди них:

1) необходимость поиска оптимального соотношения между государственным регулированием и дерегулированием;

2) эрозия государственного суверенитета.

Этатизация и деэтатизация государственной политики, начиная со времен абсолютизма в европейских странах (XVI–XVIII вв.), когда впервые можно говорить о появлении бюрократического аппарата, происходила волнообразно. После политики меркантилизма, означавшей привлечение драгоценных металлов всеми возможными способами и еще более активного государственного регулирования в эпоху просвещенного абсолютизма во 2-й половине XVIII в. наступает торжество классического либерализма с начала XIX в. и реализуется идеал государства с минимальными функциями «ночного сторожа». Индустриализация последней трети XIX в. порождает спрос на сдерживание социально-экономического эгоизма монополий и увеличение управленческой активности государства. В 1-й половине XX в. апробируется механизм чрезвычайного государственного вмешательства в годы Первой и Второй мировой войны и антикризисного регулирования в период Великой депрессии 1929–1938 гг. Но общепризнанным и постоянным этатизм становится только в 1950–1960-е гг., когда формируется образ «государства всеобщего благоденствия». Неоконсервативная революция М. Тэтчер и Р. Рейгана в 1980-е гг., нашедшая подражание во многих странах, вновь возвращает маятник в сторону дерегулирования¹³. «Налоговые реформы, дерегламентация, приватизация и бюджетное оздоровление стали главными инструментами ревизии послевоенной кейсианской модели экономики»¹⁴.

Однако уже в 1990-е гг. наступает разочарование в тотальном дерегулировании. Осуществляется поиск некой «золотой середины» между бюрократизацией и неконтролируемым рынком. В частности, директор Лондонской школы экономики Э. Гидденс предложил концепцию «третьего пути». По его мнению, национальное государство не может сегодня эффективно регулировать глобальный рынок, а его полная дерегуляция чревата катастрофой. Гражданское общество является одновременно фактором сдерживания рынка и государства. Если социал-демократия старого типа концентрировалась на индустриальной политике и требовала кейнсианских подходов, а либералы-монетаристы сосредоточились на либерализации рынка, то политическая экономия «третьего пути» соотнесена с различными приоритетами — образованием, предпринимательской культурой, гибкостью, выращиванием социального капитала¹⁵.

Наблюдается взаимодействие между частными и государственными хозяйственными подразделениями, реализуется частно-государственное партнерство. «Растет набор государственных объектов, обеспечивающих инфраструктуру общества: радио и телевидение, связь, транспорт и др. Переходит в собственность государства и ряд хозяйственных объектов — производственные и строительные предприятия, космические объекты, атомная энергетика, спутниковая связь. Их создание и нормальная эксплуатация из-за необходимости огромных капитальных вложений не могут быть осуществлены без государства.

Споры между сторонниками и противниками государственного регулирования продолжаются. Один из популярных теоретиков менеджмента П. Друкер до предела категоричен в своих «разоблачениях» неэффективности государства. По его мнению, «мы стоим перед выбором между большим, но бессильным правительством и правительством, вернувшим себе силу благодаря ограничению функций до принятия решений и выбора направления развития и делегированию „исполнительских“ задач другим учреждением»¹⁶. Однако более сдержанны государственные деятели-практики. Например, бывший президент Франции Н. Саркози откровенно заявлял: «Идея о том, что рынок решает все, — это миф»¹⁷. И он же высказал мысль о справедливом, регулируемом разделе прибыли кампаний (по трети менеджменту, акционерам и рядовым работникам)¹⁸. Практические действия других руководителей государств (А. Меркель, Б. Обамы, Ф. Олланда, Г. Брауна, Д. Камерона) свидетельствуют, что они также не намерены свертывать регулирующее присутствие государства в жизни общества, тем более что в минувшем году произошло существенное снижение рейтинга исполнительной власти в ведущих странах мира¹⁹.

Само государство испытывает далеко не самые простые времена. Наряду с тем что для него возникают трудности на внутреннем фронте в лице активистского гражданского общества, малопредсказуемого электората и слабеющих политических партий, на мировой арене с появлением новых акторов — международных правительственных и общественных организаций, транснациональных корпораций (ТНК) ситуация становится менее понятной. Возьмем хотя бы фактор ТНК, которые в экономическом плане (да и в политическом тоже) составляют государству серьезную конкуренцию. Например, в 2000 г. «по объему добавленной стоимости из 100 самых крупных „экономических систем“ 29 были транснациональными компаниями (ТНК) и 71 — независимыми государствами»²⁰. Первые 43 позиции принадлежали только государствам (от США до Чили), а вот далее сопоставимый уровень экономического потенциала прослеживался у Wal Mart Stores и Пакистана, Перу, Алжира, у Exxon и Чехии, у General Motors и Венгрии.

Разумеется, по поводу современного и будущего состояния государства в мировой науке существуют различные точки зрения (в том числе и откровенно политически ангажированные). О безусловном снижении роли государства заявляют гиперглобалисты, которые утверждают, что «существование государств не является необходимым даже для успешного функционирования демократии. Новый мировой порядок, с их точки зрения, должны обеспечить транснациональные корпорации, которые и вытеснят со сцены современные государства»²¹. Однако два других течения — скептики и трансформисты — полны веры в могущество и функциональную значимость государства. Первые рассматривают глобализацию и регионализацию как две противоположные тенденции и расценивают государство как творцы интернационализации. Вторые полагают, что, хотя отдельное государство не стало сильнее в процессе развития мирового рынка, государства все чаще объединяются друг с другом для принятия совместных решений²².

Ситуация с евроинтеграцией является во многом показательной для понимания роли государства в современном мире. С одной стороны, налицо тяга государств, вступивших в Европейский союз, к более тесному сотрудничеству, в том числе и для получения дополнительных выгод в конкурентной борьбе, и для адаптации к процессам глобализации. Однако явно ощущается и нежелание населения окончательно терять государственный суверенитет, двигаясь к федеративному устройству Евросоюза²³. Об этом свидетельствует и провал с принятием Конституции Европейского союза.

Как бы то ни было, следует признать, что глобализация меняет политико-правовую жизнь²⁴, активно «призывает» различные страны к интеграции, ибо общие проблемы гораздо проще решать сообща. Отсюда вполне обоснованно европейские государства объединились в Европейский союз. Нечто подобное происходит и в Евразии: Россия, Беларусь и Казахстан с 1 января 2015 г. создали Евразийский экономический союз, к которому уже присоединились Армения и Кыргызстан.

Другими словами, возникают новые структуры — наднациональные, которые выступают неким ответом на глобальные вызовы времени и которые требуют к себе внимание со стороны науки. По сути, появляется особый пласт политико-правовой жизни: наряду с международным и внутригосударственным все больше заявляет о себе наднациональный уровень, связанный с интеграционными процессами, охватившими немалую часть стран мира.

* * *

Постмодернизационные процессы и глобализация оказывают мощное воздействие и на правовую систему. Меняется сущность права, которое все более активно регулирует отношения на глобальном уровне, его содержание (по мере разрастания глобальной компоненты), его формы, характер правотворчества, правоприменения и правоохраны.

В правовой жизни проявляются следующие наиболее значимые тенденции: 1) стремительное возрастание объема правового материала и ускоренная систематизация правовых норм; 2) возрастание роли правосудия (прежде всего конституционного); 3) превращение национальной преступности в трансграничную и адекватная оптимизация уголовных наказаний; 4) интернационализация правовой жизни, побуждающая к взвешенному сочетанию правового космополитизма и правового патриотизма²⁵.

Специалисты отмечают универсализацию и унификацию права, активное использование общих принципов права как регуляторов общественных отношений, возрастание значения судейского права, расширение юридического массива, касающегося прав человека и гражданина²⁶. Вместе с тем не все столь однозначно в современной правовой жизни на нашей планете. «К числу моментов, составляющих содержание процесса глобализации, относят универсализацию юридического языка, создание универсальных юридических инструментов, унификацию правоприменительной практики. Однако в действительности ни об одном из перечисленных процессов не приходится говорить как о четко и однозначно прослеживающейся тенденции, поскольку наряду с ними одновременно протекают процессы совершенно противоположные»²⁷. Например, в течение многих лет мир наблюдает, как не могут выработать единую систему частноправовых норм страны Евросоюза, хотя в плане экономической, финансовой и политической интеграции эти страны ушли далеко²⁸. И делу вряд ли поможет передача этого вопроса из рук евробюрократов юридической общественности или создание специального Европейского института права по образу и подобию знаменитого Американского института права, небезуспешно занимавшегося созданием модельных законов для штатов заокеанской республики, как предлагает энтузиаст евроинтеграции Сьеф ван Эрп²⁹. Просто уровень общественного сознания в европейских странах еще не дошел до того уровня, когда начала бы формироваться единая европейская правовая культура. А без правовой культуры, отдающей приоритет общеевропейским ценностям перед национальными традициями, все реформы по унификации могут рассчитывать лишь на самый ограниченный и временный успех. Даже юридическое образование в Европе (которое на первый взгляд было бы легче всего реформировать в духе европейского единения) сохраняет черты национальной правовой специфики: чисто европейские школы права, которые привлекали бы студентов с разных точек континента, просто отсутствуют³⁰. Но самое главное опасение по поводу возможности общеевропейской правовой унификации: а можно ли даже чисто теоретически создать некий усредненный (идеальный) вариант собрания правовых норм, не имеющих ничего общего с правовыми традициями стран — членов Евросоюза? Разумеется, нет³¹.

Уже сейчас в некоторых европейских государствах (прежде всего в Англии) присутствует некоторое недовольство по поводу попыток европеизации их правовых систем, осуществляемых сверху евробюрократами. В той же Великобритании европейское право используется дозированно.

Преувеличено и представление о происходящем сближении ведущих правовых семей современного мира — романо-германской и англо-американской. Страны англо-американской правовой семьи с их доминирующим прецедентным стилем мышления весьма настороженно относятся к любому другому праву, в том числе и к романо-германскому. Нередко авторы, придерживающие англо-американской культурно-правовой парадигмы, критикуют иные правовые системы Запада (например, за якобы недостаточное внимание к независимости судебной власти или за излишний бюрократизм и любовь к писаному праву и т.д.), что вряд ли является уместным при поиске культурно-правового консенсуса. Кроме технико-юридических и культурно-правовых соображений, просматриваются внешнеполитические причины, связанные с поддержанием мировой гегемонии США — главной державы прецедентного права.

Разумеется, профессиональное юридическое сообщество ищет точки сближения для правовых систем мира, и этому служит сравнительное правоведение. Но время принятия односложных, элементарных правовых решений, приветствующих любую рецепцию, прошло. Само сравнительное правоведение становится многоуровневым кластером знаний³², а определение целесообразности правового заимствования превращается в сложную, чрезвычайно ответственную процедуру с точки зрения национальных интересов той или иной страны³³.

Научно-технический прогресс стимулирует развитие новых отраслей, подотраслей и институтов права, имеющих для разных стран общую основу, таких, например, как «корпоративное право, информационное право, интернет-право, а также региональное (в пределах Европейского союза), конституциональное, таможенное, трудовое и иные отрасли и подотрасли публичного и частного права»³⁴. Но научно-технический прогресс развертывается неравномерно, вызывая только посегментное сближение правовых систем. В целом так же фрагментарно развиваются и постмодернизационные процессы.

Однако устойчивость и динамизм данных тенденций не стоит преувеличивать, поскольку, во-первых, постмодернизация и глобализация развиваются отнюдь не однолинейно, поступательно, а неравномерно, затрагивая в разной степени отдельные сегменты общественной жизни. Во-вторых, искусственное форсирование глобализации, стремление отдельных стран оседлать ее в своих корыстных гегемонистских интересах вызывает острое противодействие.

Вместе с тем все больше приходится учитывать и тот факт, что теневая юридическая жизнь развивается сейчас гораздо динамичнее, чем официальная, позитивная, легальная³⁵. Все больше ощущается неполнота познания теневой составляющей юридической жизни как целостности. Это усугубляется еще и тем обстоятельством, что общемировой тенденцией является рост преступности (наиболее опасной из сегментов данной теневой составляющей). А если говорить о специфических особенностях современной преступности, то логично отметить рост преступности именно мигрантов. Так, в статистике Москвы и Подмосковья весьма заметное место занимают преступления со стороны мигрантов, о чем свидетельствуют даже заголовки статей в газетах³⁶.

Однако в условиях дальнейшего усложнения политико-правовой действительности, неоднозначности в выстраивании уголовной политики в различных странах границы легальной и нелегальной (теневой) юридической жизни весьма расплывчаты и не всегда четко определены.

В частности, в прессе подчеркивается, что «Еврокомиссия настояла на том, чтобы государства — члены ЕС учли доходы от незаконной деятельности при исчислении ВВП. Так что теперь благосостояние этих стран будут определять еще и доходы от проституции и наркобизнеса. Руководство ЕС уверено, что только при этом условии можно будет верно распределить субсидии из Брюсселя, ведь в некоторых странах это уже не криминал, а вид бизнеса, который учитывается в ВВП. Ожидается, что британский ВВП прибавит 7 миллиардов фунтов от производства и продажи наркотиков и 3 миллиарда — от проституции»³⁷.

* * *

Мировой финансово-экономический кризис начался в 2008 г. именно в США, стране — лидере постмодернизационных и глобализационных процессов. «Обозначившийся в 2008 г. финансовый кризис быстро превратился в глобальный кризис транскапитализма, сформировавшегося в последней четверти ХХ в. в трех измерениях: экономическом, энергетической безопасности и климатическом (экологическом). Этот многомерный кризис дал по всей мирохозяйственной системе капитализма глубокие экономические трещины, которые „заклеиваются“ денежной массой в виде антикризисных пакетов»³⁸.

Как с тревогой подчеркивает известный французский экономист и государственный деятель Ж. Аттали, «человечество вползло в депрессию планетарного масштаба, пожалуй, самую тяжелую за последние 80 лет… Это одновременно кризис социальный, идеологический и политический, обнаживший несостоятельность неолиберальных концепций, которые носят недемократический характер»³⁹. Даже такой стойкий приверженец глобального неолиберализма, как английский еженедельник Economist, вынужден признать, что эра свободного рынка закончилась⁴⁰.

Как долго продлится кризис? Исходя из предшествующего опыта, например, основываясь на том, как менялся предшествующий уклад в 1970-е гг., то не менее десятилетия. Экономисты полагают, что хозяйственный уклад, связанный с приоритетным развитием микроэлектронных компонентов на рубеже тысячелетий, в 2010–2018 гг. будет заменен нанотехнологиями, которые после 2018 г. войдут в фазу широкого распространения, инициировав мощный экономический подъем⁴¹.

Но для нас важны не только длительность низвергнувшихся на головы человечества катаклизмов, но и сущностные черты происходящих процессов для того, чтобы адекватно реагировать на них. Самые же главные вопросы, которые задают себе юристы и политологи, сумеет ли выстоять государство перед лицом глобализационных вызовов? Не станем ли мы жить в ближайшем будущем в казарменном общемировом кондоминиуме по канонам усредненного общепланетарного права? Надеемся, что этого не произойдет.

Глава 2.
Проблематика социально-философских оснований исследования правовой жизни общества: от классики к постклассике.[42]

(В. В. Трофимов, В. В. Свиридов)

По мере своего эволюционного развития, а в некоторых случаях и революционных преобразований любая область научного знания, будь то естественные или гуманитарные направления, постоянно совершенствует свой «исходный код», «точку отсчета», дающую направление исследовательской мысли. Каждая наука строится и базируется на основополагающих первичных категориях и понятиях, которые определяют в дальнейшем ее парадигму развития. Обновление и совершенствование той или иной области знания реализуется по нескольким направлениям. Среди таковых необходимо прежде всего выделить следующие:

1) переосмысление традиционных (возможно, устаревших и не в полной мере отвечающих требованиям современности) воззрений и представлений;

2) создание новых (соответствующих духу эпохи и общенаучным тенденциям) понятий и концепций.

В сфере гуманитарного знания происходившие характерные основательные изменения научной парадигмы часто были обусловлены своеобразными вызовами времени, в том числе кардинальной сменой вектора развития идеологической базы отдельно взятого общества, а затем и его политического и экономического элементов. В таких случаях общественные науки подчас становились заложниками торжествующей позиции и начинавшей господствовать конъюнктуры мнений. В этом отношении Россия является весьма показательным государством, наука в котором нередко попадала в зависимость к определенной идеологической модели, порой теряя возможность свободного творческого движения.

Совершенно очевидно, что в качестве базовых, основополагающих элементов юриспруденции выступают такие категории, как право и государство. Без них немыслимо существование государственно-правовой теории, что в XVIII в., что в XX и XXI вв. Однако многое предопределяется тем, какое исходное содержание может быть вложено в данные понятия и насколько оно органично будет увязано с объективными процессами государственно-правовой жизни, не будет ли это содержание отражать какую-либо одну грань, рассматривать эти явления в одностороннем ключе, тем самым нарушая принцип объективности и комплексности научного подхода. Или же действительно это будут те понятия, которые способны не только воспроизвести существующую реальность во всем объеме ее свойств, но и возможно творчески определить (спрогнозировать) ее будущее развитие.

Если с этой точки зрения вспомнить известный нам советский период, то не станет большим открытием факт наполнения этих традиционных понятий исключительно марксистским смыслом, что при всем значении и несомненной универсальности в своей редукционной логике данного подхода все же не могло предложить всестороннего объяснения многих аспектов (закономерностей) развития государственно-правовых явлений. В настоящее время, помимо прочего, применяя последние достижения социологического подхода к праву, мы можем дать различные новые и не совсем традиционные определения таких устоявшихся явлений, как государство и право.

Сравнительно недавно советская правовая наука практически полностью игнорировала существование и таких категорий, как «правовое государство» и «гражданское общество». В современной России данные понятия стали своеобразными символами нового времени. Они весьма популярны и исследуемы различными сферами знания, поэтому данные категории заложили основу нового вектора развития теоретической науки права и государства, существенно, думается, обогатив также и исходный понятийно-категориальный аппарат научного знания, обусловив создание целостных научно-теоретических конструкций, выражающих сущностные стороны этих явлений. Поэтому очевидно, что появление подобных элементов (как своеобразных катализаторов научных процессов) или (как в рассмотренном выше случае) их восстановление (своего рода научная реабилитация) выступает необходимым обстоятельством для динамичного развития гуманитарных направлений знания и дает новый импульс для различных междисциплинарных исследований.

Нечто подобное происходит и с новой методологической доминантой современной теоретической юриспруденции — концептом «правовая жизнь общества», убедительность которой может не подвергаться сомнению, так как интерес к ней весьма велик. Подтверждение этого — исследовательская активность, проявляющаяся в проведении научных конференций, семинаров, круглых столов, тематика которых тем или иным образом связана с обозначенной категорией.

Проблема разработки и внедрения в юридическую терминологию понятия «правовая жизнь» нашла свое отражение в научных статьях и комплексных исследованиях следующих авторов: В. К. Бабаева, А. Ю. Барсукова, В. П. Беляева, Ю. Ю. Ветютнева, Н. Н. Вопленко, П. А. Гука, А. И. Демидова, А. В. Дунаева, В. А. Затонского, А. В. Малько, Н. И. Матузова, И. С. Морозовой, А. Е. Михайлова, И. Д. Невважая, В. В. Ныркова, М. И. Пантыкиной, М. П. Петрова, В. Н. Синюкова, В. В. Субочева, С. Ю. Суменкова, В.В Трофимова, О. И. Цыбулевской, К. В. Шундикова и др.⁴³

Современная юридическая наука активно исследует конструкцию «правовой жизни», дает ее определение, выявляет познавательное значение, пределы существования и закономерности развития отражаемых ею социально-правовых явлений в контексте современного российского общества. Все это свидетельствует о необходимости междисциплинарного, в том числе социально-философского, анализа данного социально-правового понятия, которое выходит за рамки теории права и проникает в смежные сферы научного знания, такие как философия и социология.

С одной стороны, категория «правовая жизнь» в определенной степени известное и часто упоминаемое еще в дореволюционной России понятие⁴⁴, с другой стороны, весьма оригинальная концепция, получившая закономерное развитие лишь в первое десятилетие начала XXI в.⁴⁵, которая позволяет по-новому взглянуть на казалось уже привычные вещи и подходы в юриспруденции. Вполне очевидно, что научное и практическое значение конструкции «правовая жизнь» нельзя недооценивать. Главная же, на наш взгляд, эвристическая ценность исследуемой категории заключается в том, что «правовая жизнь» связывает абстрактное понятие «право» с реальной социальной жизнью.

В связи с этим нам хотелось бы подвергнуть анализу прежде всего проблемы социально-философских оснований исследования данного феномена как явления наполненного правовыми смыслами, но социального по своей материальной природе. Поэтому для оценки компонентного состава, характеристики отличительных черт, определения места в социальной жизни современного общества, значения теоретической конструкции, выражающей сущность жизни права, в юридической науке необходимо воспользоваться актуальными достижениями социально-философской методологии.

Использование социально-философских оснований исследования применительно к некоторым проблемным категориям теории права позволяет выработать определенную стратегию научных изысканий, главным достоинством которой становится возможность оказаться на пересечении различных философских и социальных направлений познания, будь то марксизм или же последние достижения феноменологии и коммуникативной теории. Обозначенные предпосылки исследования позволяют аккумулировать новые принципы, установки и категории, свойственные каждому из этих направлений. Таким образом, по сути, и происходят отбор и адаптация тех или иных принципов познания объективной социальной реальности, в нашем случае под наименованием «правовая жизнь».

Уже российские дореволюционные исследователи хорошо понимали, что одних догматических представлений о праве явно недостаточно для того, чтобы в полной мере исследовать социальную сущность, природу и эффективность права. Поэтому на рубеже XIX–XX вв. благодаря количественным и качественным изменениям, произошедшим в исследовании общества, стал возможным отход от юридического позитивизма к ряду оригинальных учений, выступавших с требованием новых социально-направленных подходов в изучении права.

Необходимость изучения права в тесной связи с социальным миром была обозначена еще в 70–80-х гг. XIX в. Одним из первых ученых-правоведов, выдвинувших требование изучать право как социальное явление, стал русский юрист С. А. Муромцев, разработавший стройную социально-научную теорию права⁴⁶.

Другим российским исследователем, который продолжил обоснование необходимости социально-ориентированного подхода к праву, стал Б. А. Кистяковский, справедливо полагавший, что право создается социальными условиями и является социальной системой, и притом единственной социально дисциплинирующей⁴⁷. Тезис «право — есть социальное явление» для Б. А. Кистяковского являлся научной аксиомой, не требующей доказательств. Поэтому автор заявлял о необходимости изучать право прежде всего в его социальных проявлениях. Однако отсюда проистекала и главная проблема. Еее суть заключалась в неопределенности, расплывчатости и многозначности термина «социальное явление». С одной стороны, все признают право социальным явлением, с другой — это еще не означает, что все подразумевают под этим одно и то же, считал Б. А. Кистяковский⁴⁸.

Зададимся вопросом: «Так в чем же заключается социальная природа права?». Для того чтобы понять суть и природу права как сложного социального явления в целом, необходимо изучать не столько отдельные элементы права, из которых оно состоит (нормативные предписания, правовые институты и пр.) в своем чисто юридическом значении, а проводить «аналитический штурм» или «осаду» всех этих явлений в комплексе и в непосредственной связи с социальными предпосылками их бытия, для чего собственно и предназначена категория «правовая жизнь» как особая форма социальной жизни, вмещающая и собственно юридический контекст и социальные условия его существования.

Именно правовая жизнь является основным социальным проявлением права, своеобразной связующей нитью между правом, совокупностью известных норм или правил и правом, которое регулярно осуществляется в жизни. Осуществление или воплощение права в реальной жизни происходит в форме такого социального явления, как «правовая жизнь», которая может быть как персональной (правовая жизнь индивида), но чаще становится социально-коллективной, поскольку право имеет смысл только на фоне тех или иных социальных контактов различных социальных субъектов между собой (по поводу имущества, статусных аспектов, в процессе споров и пр.). Поэтому правовая жизнь — это социально интерактивное явление, и строится она на взаимодействии индивидов, связанном с правом, первоначальными и производными, положительными и отрицательными, статическими и динамическими правовыми явлениями. Таким образом, для социально-философского познания правовой жизни необходимо «смотреть на то право, которое живет в народе и выражается в его поведении, в его поступках, в его сделках, а не на то право, которое установлено в параграфах кодексов»⁴⁹.

Изучая «правовую жизнь» с позиции социально-интерактивного подхода, следует исходить из того, что ее основу необходимо искать в феномене взаимодействия индивидов, в данном случае устанавливающих между собой правовые связи, в которых отражаются факты наделения субъектами себя правами и факты принятия ими обязанностей перед контрагентами, доказывания своей правоты и предъявления претензий к кому-либо и т.п. Так, согласно воззрениям Н. И. Кареева, общество выступает сложной системой психических и практических взаимодействий личностей, которые происходят в экономической, юридической и политической среде. Подобная структура построена на основании положения личности в обществе: когда происходит взаимодействие личностей в сфере управления обществом и государством, реализуется сценарий политической жизни; когда происходит взаимодействие личностей в сфере производства, распределения, обмена и потребления разного рода предметов и услуг, реализуется сценарий экономической жизни; когда происходит взаимодействие личностей в сфере социальных норм и отношений, охраняемых силой государства, реализуется сценарий правовой жизни. В подобном взаимодействии Н. И. Кареев выделял две стадии. На первой стадии влияние одного человека на другого ограничивается кругом их внутренних миров, т. е. взаимодействие отражается на чувствованиях и желаниях и носит чисто психологический характер. На второй стадии оказываемое друг на друга влияние приводит к более серьезным последствиям. Между лицами устанавливаются практические отношения, имеющие двусторонний характер, в ходе которых один человек оказывает влияние на поступки и поведение другого⁵⁰. На этой платформе происходит постоянное и непрерывное взаимодействие личности и общества, в ходе которого и создается, обусловливается и выстраивается правовая жизнь. Подобные социально-практические отношения, основой которых является психологическое взаимодействие, могут выступить в качестве тех самых первичных элементов, из которых и складывается сложная система социальной жизни и ее неотъемлемой части (пронизывающей ее во всех параметрах) — «правовой жизни».

Таким образом, рассмотрев в первом приближении отражение социологического (и в определенных аспектах социально-философского) подхода в исследованиях общественно-правовых явлений нескольких наиболее выдающихся теоретиков права и социологии (С. А. Муромцев, Б. А. Кистяковский, Н. И. Кареев и др.), можно констатировать факт последовательного движения российской социолого-правовой мысли именно по направлению к предельно социальному анализу права, достигающему глубинных уровней понимания законов развития социума и права как его производной величины.

Дальнейшая судьба идей дореволюционного времени об ипостаси права в недрах общественного организма оказалась прямо противоположной по отношению к наметившемуся до Октября 1917 г. прогрессу. Еще Б. А. Кистяковский отмечал, что в дореволюционной России «научное развитие идет прерывистыми скачками и ему менее всего свойственны преемственность и традиция»⁵¹, что и было во многом подтверждено практикой постреволюционных лет; только-только начавшие намечаться научные традиции в исследованиях права вскоре были нарушены с приходом господства монистической идеологии. Все предыдущие достижения и социально-философские наработки в области познания права и общества были отвергнуты. Модель развития общества как общественно-экономической формации, где рассмотрена доминантная роль способа материального производства в детерминации всей общественной жизни и представленная К. Марксом с классической четкостью, легла в основу того, что практически подразумевается под «материалистическим пониманием истории». Впоследствии эта модель была абсолютизирована во всех сферах гуманитарного знания. Поэтому социально-интерактивный подход (т.е. тот подход, который ведет поиск истоков права в феномене социального взаимодействия) не получил своего развития, не стал характерным для марксистского мировоззрения, его онтологического и гносеологического построения, которое возымело приоритет в науке социалистических стран.

В подавляющем числе научных работ по социологии, философии или теории права мы не встретим признания за межличностным взаимодействием движущей силы, способной влиять на ход социальных процессов и содержание социальных феноменов, к которым относится правовая жизнь. В данном случае своеобразным противовесом межличностному взаимодействию выступали классы — макросоциальные образования, воля которых единственно истинная, а залогом ее «успешного проявления» является владение, пользование и распоряжение средствами производства, т.е. экономическое господство⁵².

Вместе с тем на фоне преобладания подобных негативных процессов следует обозначить и некоторое благотворное влияние марксизма, который, например, ввел экономический анализ социальных явлений. Но, несмотря на высокую степень разработанности и популярности марксизма, в сложившихся во второй половине XIX — начале XX в. социально-экономических обстоятельствах уже дореволюционные российские исследователи отмечали как сильные, так и слабые стороны учения и весьма эффективно осуществляли критику данной концепции.

В работах Б. А. Кистяковского можно выделить два вида экономического материализма: ранний и поздний. Ранний экономический материализм он признавал весьма удачной попыткой научно-систематического исследования социальных явлений и подчеркивал его высокий методологический уровень по сравнению с натуралистическим направлением. Автор считал, что экономический материализм вполне оправданно приобрел массу последователей и стал для своего времени серьезным научным завоеванием, так как впервые обратил внимание на многие социальные явления и отношения, которым исследователи не придавали значения. Дальнейшее развитие идей экономического материализма в начале XX в. привело его, как цельную систему социально-научных знаний, к кризису и упадку. Связано это было прежде всего с тем, что поздний экономический материализм трансформировался из научной теории объяснения социального развития в классовую теорию (претендующую на роль неоспоримой истины)⁵³.

Русский социолог Н. И. Кареев, развивая концепцию взаимного влияния, говорил, что общество немыслимо без практического взаимодействия, которое заключается в том числе и в необходимости обмена услугами и продуктами⁵⁴. Такие макросоциальные явления лежали в основе экономического строя, и для его социального анализа был как раз необходим экономический подход. Критика марксизма Н. И. Кареевым строилась на аксиоматичности и абсолютизации значения только одного экономического начала, от которого зависели все общественные явления. Тем самым ярко проявлялся догматизм в учении К. Маркса и понимание исторического процесса исключительно с материалистических (как это ни парадоксально, но в чем-то идеализированных) и в некоторых случаях искусственно подобранных оснований.

Наряду с Н. И. Кареевым многие дореволюционные исследователи как общества и права, так и других сфер научного знания приписывали марксизму экономическую односторонность. Среди них следует выделить М. М. Ковалевского, крупнейшего социолога, историка, этнографа и правоведа. Главная ценность его подхода заключалась в необходимости учитывать при исследовании сложных социальных явлений (а такое явление, как правовая жизнь, безусловно, можно считать сложным социальным образованием), не один какой-либо момент, а всю совокупность и взаимодействие социальных факторов и элементов. Подобная плюралистическая теория опиралась на многофакторную основу общества и вступала в конфликт с господством монизма, а также указывала на негодность такой стратегической парадигмы⁵⁵.

Абсолютизация «одного начала» — это, наверное, черта различных философских конструкций, как правило, формировавшихся в эпохи «переломных», «кризисных» моментов в истории различных народов, включая свойственное им мировоззрение («коллективный субъект» (Фихте), «сверхчеловек» (Ницше), «передовой класс» (марксизм)). Однако это не означает, что не следует стремиться, если не преодолеть известные односторонние подходы, то по меньшей мере дополнить их другими гранями и, возможно, более точно воспроизводящими закономерности развития истории, общества, социальных (в том числе правовых) явлений.

Работы советских теоретиков права, посвященные проблемам социально-философских оснований исследования правовых явлений, одинаково негативно относились к немарксистским концепциям познания феномена права. Благодаря засилью и апологетике марксистских идей дальнейшее развитие интересующих нас направлений в теории права принимает застойный характер, так как материалистическая идеология не подлежала обсуждению и сторонней оценке.

В то время как в России господствовал единый монистический подход к правопониманию (подход марксистский), западные научные школы имели возможность, используя методологический плюрализм, развивать и совершенствовать базовые понятия и категории права и на их основе возводить новые конструкции, что давало тем самым импульс разнонаправленной исследовательской активности.

В современной России, базируясь на опыте и последних достижениях западной философской и социологической мысли, произошло переосмысление существующих теоретико-методологических основ; активно входят в научный оборот и получают применение модернизированные социально-философские модели в исследовании социально-правовых явлений. Речь идет прежде всего о таких научных направлениях, как «коммуникативная теория общества» К.-О. Апеля и Ю. Хабермаса; «теория социального действия» М. Вебера — Т. Парсонса; теория «социальной динамики» П. А. Сорокина; солидаристская теория Э. Дюркгейма; «познание типических законов социальной реальности» Г. Зиммеля; концепция «социального обмена» Дж. Хоманса, П. Блау, Р. Мертона; идеи «общественная интеграции — дезинтеграции» Н. Лумана; теория «социального конструирования реальности» П. Бергера и Т. Лукмана и др.

Обращение к актуальным достижениям зарубежной социальной теории обоснованно и своевременно. Вместе с тем перед российской исследовательской мыслью стоит задача не просто заимствовать или приспосабливать наиболее жизненные зарубежные конструкции, а создавать новые методологические средства для изучения таких явлений и процессов в обществе, на которые раньше практически не обращалось научное внимание (помимо прочего, это относится, например, к правовой жизни). На основе этого предполагается возможным формирование обновленной парадигмы социально-философского познания правовой жизни как формы социальной жизни, опосредованной правом.

Социально-философские основания исследования категории «правовая жизнь» требуют объективного и строго научного подхода к описанию и анализу законов развития социальной жизни общества. Если в качестве платформы таковых мы выдвигаем явление социального взаимодействия, то тем самым наши представления и о правовой жизни должны фокусироваться в этой плоскости. В связи с этим необходимо обратиться к тем научным направлениям, в рамках которых искомый феномен раскрывался наиболее последовательно. В частности, природа социального взаимодействия как отправной точки социальной жизни может быть обоснованно исследована, на наш взгляд, с позиции интеракционистского, коммуникативного и феноменологического подходов.

Постижение современной проблематики социально-философских основ правовых исследований следует начинать с рассмотрения трудов одного из создателей общей теории социологии — Т. Парсонса. Разработанный им инструментарий для анализа различного рода социальных явлений, к которым мы относим и правовую жизнь общества, под названием «теория социального действия» оказался весьма эффективным средством и заложил основы современной социологической теории, а также стал базисом для социологического прочтения права. Основная заслуга Т. Парсонса состоит в том, по мнению Ф. Уилкинсона, что его акцент на взаимодействии социальных субъектов в сфере правового регулирования открыл перспективы для «интеракционистского анализа права»⁵⁶.

В процессе разработки своих идей Т. Парсонс, объективно оценивая и констатируя невозможность социологической науки первой половины XX в. обеспечить необходимый уровень сложного «динамического анализа», решил пойти по другому пути, по пути упрощения (своего рода научной редукции). Суть предложенной схемы заключалась в применении для анализа любых сложных социальных явлений в качестве исходной единицы или обобщающей постоянной структуры отдельное «действие», т.е. обычное поведение человека в той или иной ситуации. Согласно точке зрения Т. Парсонса, «в процессе научной концептуализации конкретное явление с необходимостью расчленяется на единицы или составные части». Подобный начальный элемент он называл «единичным актом», причем этот акт являлся наименьшей частицей в теории действия, и его анализ в рамках сложившейся системы таких актов по сути уже не требовался, хотя сам факт выхода на этот предельный уровень позволял вырабатывать устойчивый (универсальный) алгоритм исследования социальных явлений во всем их множестве⁵⁷.

Общая теория социологии, разработанная Т. Парсонсом, на наш взгляд, позволяет убедительно раскрыть механизмы функционирования «правовой жизни общества», а также оказать содействие в процедуре выявления логически взаимосвязанных элементов, образующих в дальнейшем эмпирические закономерности данного социального явления. Одним из главных выводов данной концепции, в частности, стало установление, что атмосфера внутригруппового взаимодействия оказывает на поведение индивидов значительно большее влияние, чем официально зафиксированные образцы поведения. Система правовых ценностей не является объективированной или предустановленной, она есть результат взаимодействий: индивидуальный акт поведения только тогда совпадает с нормой, когда он соответствует ожиданиям других в отношении действующего лица. Социальная роль действующего лица «определена нормативным ожиданием членов группы». Именно это взаимодействие ожиданий лиц имеет предопределяющее значение для ориентации человека в предусмотренной нормой ситуации⁵⁸.

В рамках правовой жизни общества накопилось огромное количество правового материала, данных и опыта, все это необходимо подвергнуть научной обработке и анализу. Для качественного осмысления всего массива имеющейся информации необходима теория анализа, которая бы могла объяснить ход развития и закономерности правовой жизни общества.

Современная правовая жизнь общества состоит из большого количества разнообразных сложносоставных образований и наслоений, поэтому для создания логически обоснованного и единого концепта необходимо выработать сквозную константу не только для затрагиваемого феномена, но и для всей теории права. На наш взгляд, подобной константой могла бы стать категория «взаимодействие», при помощи которой возможно объяснить и интегрировать отдельные элементы в единую систему.

Не менее выдающимся представителем коммуникативного подхода и одним из учеников и последователей Т. Парсонса являлся немецкий ученый Н. Луман. Свои основательные социологические исследования он посвятил описанию общества как всеобъемлющей и основополагающей системе, акцентируя внимание на процессах его возникновения и функционирования. При изучении общества Н. Луман отталкивался не только от классических и традиционных социологических понятий, таких как система и функция, информация и коммуникация, но и использовал, в частности, биологическую концепцию «аутопойезиса» (самовоспроизводства)⁵⁹.

Придерживаясь взглядов Н. Лумана, становится очевидным, что правовую жизнь общества невозможно понять, опираясь на единственный принцип или основополагающую норму. С другой стороны, несмотря на кажущуюся разнообразность и разнородность общественных явлений, таких как право, экономика, политика и т.д., автор считал, что все они в ходе свой дифференциации демонстрируют сравнимые структуры и ставил своей главной целью разработку «теории отдельных функциональных систем». В данном случае предполагалось использование единого понятийного аппарата для анализа всего многообразия предметных областей. Подобным ключевым элементом всей системы становится «аутопойезис», благодаря которому общество получает возможность «описать само себя» и совершить это «внутри себя, но так, как будто бы это осуществляется извне»⁶⁰.

Правовая жизнь общества сложилась в результате «особенных открывшихся возможностей» или «эксклюзивности» по отношению ко всему остальному внешнему миру. Сформировавшись в рамках общества и являясь его подсистемой, она прошла процедуру отдифференциации. Это стало возможным благодаря наличию достаточного массива правовых «событий-споров и событий, разрешающих споры, в которых могли распознаваться правила дальнейшей практики, даже и в тех случаях, когда вспоминаемые события вовсе и не протекали как регулируемые какими-то правилами»⁶¹.

Таким образом, мы наблюдаем формирование аутопойетической системы. К примеру, наука «юриспруденция» может считаться аутопойетической системой лишь в том случае, если уже существует достаточно большой массив знаний, в данном случае правовых знаний, которые могут быть отрефлексированы, и, что самое главное, объект этой системы может быть подвергнут критическому анализу «на предмет его истинности или ложности»⁶².

Являясь аутопойетической системой, правовая жизнь общества имеет возможность самоописания или самотолкования, т.е. обращения «самой к себе» или выделения «в своем предмете себя самой». Однако при таком подходе появляется опасность, что описываемое нами явление правовой жизни может потерять свой предмет исследования, он просто растворится. В этом случае предметом исследования может выступить само «описание описания»⁶³. И здесь нам на помощь должна прийти категория «взаимодействия», которая не только выражает собой жизненно-бытийную основу социальных отношений, но и способна помочь в описании многих общественных явлений.

Социолог Н. Луман в книге «Социология права», в частности, полагал, что, для того чтобы найти тот элементарный социальный уровень, на котором зарождается право, необходимо обратиться к свойствам «фактической жизни». По его мнению, «основы элементарных правообразующих структур и процессов» лежат в межличностных отношениях, а источник права, с его точки зрения, коренится в чувстве «ожидания» определенного поведения, которое становится основой поведения другого, и наоборот. Н. Луман определяет право как структуру социальной системы, которая покоится на конгруэнтной генерализации нормативных ожиданий поведения. По оценке самого Н. Лумана, это функциональное понятие права, из которого можно сделать вывод о том, что анализ развития права необходимо связывать с развитием общества⁶⁴.

Наиболее яркими современными представителями феноменологической социологии знания являются австрийский ученый, живущий в США (по сути сегодня — американский исследователь), П. Бергер и его германский коллега Т. Лукман. Отправной точкой их научной концепции выступает «жизненный мир повседневного обыденного знания», в котором социальная реальность и социальные институты являются продуктом человеческого сознания. Безусловно, подобный подход весьма интересен и находит как своих сторонников, свидетельствующих о невозможности рассуждений касательно общества без обращения к сознанию людей, населяющих его, так и критиков, отмечающих, что при подмене объективной реальности интерсубъективной происходит сужение научного кругозора. Вместе с тем обозначенная научная концепция позволяет взглянуть на правовую жизнь общества по-новому.

Опираясь на размышления представителей феноменологической социологии, можно дать следующее определение правовой жизни общества: это форма (опыт) юридического общения субъекта не только с самим собой, но и с людьми, находящимися как в непосредственном, так и в опосредованном правовом контакте. Причем этот опыт постоянно передается и модифицируется. Таким образом, правовая жизнь общества имеет пространственную и временную структуры. Например, древние народы и государства также жили и использовали свои правовые правила и обычаи для упорядоченной жизни общества, как это делаем мы сейчас с той лишь только разницей, что они не имели представления об используемом нами современном праве. То есть на протяжении веков опыт правовой жизни общества постоянно передавался и модифицировался, в результате сформировав то право, которое мы знаем в настоящее время, при этом каждое предыдущее поколение только предполагает, что может быть в будущем, тогда как каждое новое поколение опирается на прошлый опыт, пытаясь не повторять сделанных ранее ошибок, по сути взаимодействуя с прошлыми поколениями и таким образом познавая себя и окружающий мир.

Познание и понимание правовой жизни возможно только на «фоне оснований отдельных институтов, которые пронизывают ее, всего институционального порядка, в рамки которого она помещена». В свою очередь, «отдельные институты и институциональный порядок как целое реальны лишь постольку, поскольку они представлены конкретными людьми и событиями и переживаются непосредственно в повседневной жизни»⁶⁵.

Интерпретативная социология П. Бергера и Т. Лукмана позволяет нам взглянуть на правовую жизнь общества с позиции «здесь и сейчас», т.е. представить ее в виде реальности, которая «интерпретируется людьми и имеет для них субъективную значимость». Подобный подход строится на некоторых субъективных переживаниях индивида, который, находясь в рамках реальности правовой жизни, вырабатывает отношение к окружающему его правовому миру и самостоятельно выбирает свою модель поведения. Отсюда правовая жизнь общества предстает в виде элемента социальной жизни, создаваемого не только действиями человека, но и ходом его мысли⁶⁶. Исходя из предложенной схемы появляется возможность проследить механизм конструирования правовой жизни общества.

В ходе различных видов «социальных взаимодействий», к которым можно отнести правовое или экономическое взаимодействие, люди обретают различные типы самих себя. Если учесть, что «социальное взаимодействие — это круговой процесс, в котором каждый дает другому идеал самого себя и в ответ от других получает их собственные идеалы»⁶⁷, то мы становимся в итоге свидетелями бесконечной эволюции (самовоспроизводства) некоего усредненного шаблона или паттерна, например паттерна правовой жизни, который может выполнить легитимирующую функцию в социально сконструированном мире.

На наш взгляд, применение методов интерпретативной социологии в юриспруденции предоставляет возможность найти правовой элемент исследования в любом виде человеческой деятельности. Однако сам П. Бергер пишет о некоторой неоднозначности данного вопроса. С одной стороны, он отмечает специфический и очень широкий по своему охвату взгляд юриста по сравнению с тем же экономистом. Так, автор считает, что «почти любая человеческая деятельность может в тот или иной момент попасть в поле зрения законотворца, в чем, собственно, и заключается прелесть закона». С другой стороны, он недоумевает по поводу «специфической процедуры абстрагирования у юристов», проще говоря, указывает на искусственное сужение предмета исследования. Ведь из всего «богатства и многообразия человеческого поведения юрист выбирает» лишь отдельные элементы, которые напрямую относятся к сфере его «особой компетенции». Связано это с отличными друг от друга системами координат, в которых существует юрист, опирающийся прежде всего на закон, и социолог, отталкивающийся от реальности повседневной жизни. Поэтому, изучая одно и то же явление, они могут абсолютно не пересекаться друг с другом⁶⁸. Вместе с тем может возникнуть и прямо противоположная ситуация. В таком случае своеобразным связующим звеном между тщательностью и скрупулезностью закона и социальной реальностью повседневной жизни может выступить правовая жизнь общества, которую не просто можно, но и необходимо изучать, опираясь на известные достижения интерпретативной социологии, раскрывающей и конструирующей смыслы социальных явлений в их человеческом измерении, что крайне важно для права.

Затрагивая проблематику использования социально-философских методов и подходов научного познания в теории права, следует отметить, что главной задачей подобных заимствований является создание стройной систематической теории. В желаемом виде такая теория должна отвечать критериям применимости в эмпирическом исследовании и практической деятельности в той или иной области юриспруденции. Отдельные элементы этой теории должны быть логически обоснованы и интегрированы в единое целое. Предполагаем в связи с этим, что, применяя модернизированный социально-философский подход при изучении концепции «правовой жизни общества», появляется уникальная исследовательская возможность использования различных парадигм познания социальной жизни. Социально-философские основания позволяют изучить движение «правовой жизни» на различных уровнях как от общества к человеку, так и от человека к обществу. В целом же следует заметить, что попытки использования различных социально-философских подходов к проблемам юриспруденции никак не должны носить «подпольный характер» по отношению к «концептуальному зданию закона», а наоборот, могут позволить видеть не только фасад такого здания, но и проникнуть внутрь него, изучать его имманентное строение и жизненно правовые закономерности.

Глава 3.
Параметры порядка и механизм самоорганизации правовой жизни общества

(К. В. Шундиков)

Ключевым направлением дальнейшего развития концепции правовой жизни в отечественном правоведении может стать некоторая модернизация ее методологических оснований, связанная в том числе с освоением познавательных ресурсов неклассической науки. В числе последних обращает на себя внимание междисциплинарная научно-исследовательская программа синергетики, направленная на объяснение природы механизмов самоорганизации структур порядка в сложных открытых неравновесных системах⁶⁹.

Отечественная правовая наука имеет пока весьма скромный опыт предварительной оценки роли синергетического метода в познании юридической реальности⁷⁰. Вместе с тем система социально-правовых коммуникаций, исследованием которой занимаются юристы, обладает всеми характеристиками самоорганизующихся систем, потому методологические ресурсы синергетики представляются полезными для познания этого проблемного поля. Правовая жизнь общества вполне может быть исследована как открытая развивающаяся через механизмы управления и самоорганизации система юридически значимых общественных отношений и актов деятельности субъектов права.

Использование синергетических конструкций в правовой науке сможет активизировать изучение правоведами тех проблем, которые ранее находились на периферии юридических исследований либо не рассматривались вовсе: неустойчивость правового порядка, соотношение закономерного и случайного в правовом регулировании, пороговые, кризисные и переходные состояния в правовой жизни общества, цикличность правового развития и др. Кроме того, взгляд на социально-правовую реальность через призму понятий и законов синергетики позволяет если не кардинально изменить, то по крайней мере существенно скорректировать представления правоведов по ряду фундаментальных проблем, в частности, тех, которые образуют основу инструментальных исследований: механизмы детерминации социально-правового порядка и правового регулирования, действие права, эффективность реализации правовых норм и пр.

При анализе синергетических эффектов в области правовой жизни общества одной из центральных проблем является понимание самой сути процесса самоорганизации, его типового механизма, которая в отечественной юридической литературе до сих пор не ставилась. Предметом рассмотрения правоведов выступали лишь ее отдельные аспекты.

В настоящей работе одним из исходных методологических положений при постановке проблемы самоорганизации правовой жизни является понимание последней как сверхсложной системы социальных связей, имеющих юридическую значимость. В структуру этой системы включаются довольно разноплановые по своему субъектному составу, объектам, содержанию и прочим параметрам общественные отношения. Эти отношения не являются однородными и в плане их нормативно-правового соответствия.

Структурный порядок отношений правовой жизни общества не отличается абсолютной стабильностью. Напротив, он представляет собою чрезвычайно динамичный, постоянно флуктуирующий, «живой» порядок, в котором началу стабильности всегда противополагается начало неустойчивости, типовым элементам — нетипичные, отклоняющиеся. И количественный, и качественный состав сложившихся структур правовой жизни общества находится в процессе постоянного движения и развития.

Важным моментом в понимании механизма самоорганизационных процессов в синергетике является идея о многофакторной детерминации порядка в системе. Согласно теориям самоорганизации, как формирование, так и сохранение, а равно изменение (эволюционное или скачкообразное) структур порядка в сложной системе определяются воздействием не одного, а целой группы внутрисистемных факторов и проявляются, по сути, как результирующая их воздействия на систему. Существование структур порядка в системе правовой жизни в эволюционный период ее развития поддерживается преимущественным воздействием одного или нескольких детерминирующих факторов, которые в терминологии синергетики называются параметрами порядка. Именно последние определяют доминирование тех или иных типов поведения и связей элементов в системе, обусловливают широко распространенные модели их взаимодействия. Наряду с актуальными, фактически действующими параметрами порядка в системе всегда присутствуют и потенциальные параметры, конкурирующие с первыми и при определенных условиях способные заменить их. Эта конкуренция — важный фактор эволюции любой сложной открытой системы.

Кроме того, постановка проблемы механизма самоорганизации заостряет внимание на значении внутрисистемных свойств правовой жизни в процессе формирования ее относительно устойчивых структур. Характеризовать этот процесс как самоорганизацию следует именно потому, что он является итогом активности и взаимодействия множества элементов системы. Внешние воздействия на систему способны лишь стимулировать ее самоорганизационные ресурсы, но прямо не детерминируют результаты самоорганизации.

При достижении системой критического уровня нестабильности действие детерминационного механизма сменяется процессом спонтанного скачкообразного изменения порядка в системе. Прежние параметры порядка утрачивают свое решающее влияние на систему, и последняя переходит в новую фазу развития. При этом определяющую роль в таком «скачке» может сыграть случайная флуктуация, принципиально непредсказуемое и непредвиденное изменение в поведении того или иного компонента системы.

В бифуркационной точке возникает момент вариативности, возможность нелинейного развития системы, множественность вариантов ее дальнейшей организации и функционирования. Но, как только случай сделал свой выбор, в силу вновь вступают детерминационные механизмы, проявляются новые параметры порядка, определяющие новую структурную организацию системы, а также путь ее развития до следующей точки максимальной неустойчивости.

Постановка проблемы механизма самоорганизации системы, таким образом, позволяет сосредоточить фокус исследования на тех процессах, которые определяют итоговый результат и проявляются на макроуровне системы в виде организации упорядоченных структур отношений. Эти процессы отличаются неоднородностью, разнонаправленностью, действием целой группы детерминирующих факторов, конкурентным и координационным взаимодействием компонентов системы, изменением и распадом уже сложившихся и формированием новых, ранее не существовавших связей. В терминологии классической теории управления речь идет о попытке понимания того, что происходит в «черном ящике».

Экстраполяция универсальных методологических положений теории синергетики на рассматриваемый нами объект позволяет нам сформулировать предварительное рабочее определение феномена самоорганизации правовой жизни общества. Самоорганизация правовой жизни общества — процесс формирования, поддержания и изменения относительно устойчивого порядка в системе юридически значимых социальных отношений посредством взаимодействия ее структурных компонентов.

Вышеприведенная дефиниция, безусловно, выражает лишь самое абстрактное, приближенное, а потому во многом гипотетическое представление о сущности самоорганизационных процессов в социально-правовой сфере, основанное на понятийно-методологической матрице синергетического подхода. Такое представление должно быть уточнено в процессе анализа специфики механизмов самоорганизации, проявляющих себя в области правовой жизни общества. Вместе с тем уже такая предварительная проекция дает возможность сформулировать научную проблему и обозначить своего рода «алгоритм» ее решения в рамках правовых исследований. Последний представляется нам следующим образом.

Во-первых, самостоятельного анализа заслуживают вопросы о многообразии факторов, детерминирующих социальные отношения, находящиеся в сфере правового регулирования, а также о процессе их комплексного влияния на порядок правовой жизни общества.

Во-вторых, необходимым шагом является рассмотрение феномена параметров порядка, обусловливающих формирование и поддержание структур правовой жизни, а также проявления их взаимодействий в формах конкуренции и кооперации.

В-третьих, понимание механизма самоорганизации правовой жизни предполагает рассмотрение проблем неустойчивых состояний ее структур, тенденций к нелинейным трансформациям и фактора случайности.

В-четвертых, важным этапом верификации синергетических идей должен стать анализ типичных моделей изменения порядка в системе правовой жизни как эволюционного, так и скачкообразного характера. При этом основное внимание должно быть сфокусировано на значении внутрисистемных свойств, обусловливающих развитие самоорганизационного процесса на тех или иных уровнях системной организации.

Наконец, в-пятых, анализ поставленной проблемы не будет полным без рассмотрения вопроса о роли управленческого фактора (целенаправленного правового регулирования) в механизме самоорганизации структур юридически значимых социальных отношений.

Перечисленные направления научного поиска представляются нам наиболее ключевыми, магистральными векторами познания проблем механизмов самоорганизации социально-правовых коммуникаций. Познание же механизма самоорганизации правовой жизни в целом, безусловно, не является задачей, разрешить которую возможно в рамках одной научной статьи или даже монографии. Здесь потребуется целенаправленная коллективная научная работа и проведение целой серии междисциплинарных исследований. В настоящей работе мы попытались обозначить основные контуры этого движения и предложить общее видение проблемы.

Многофакторная детерминация юридически значимой социальной практики. Весьма значимым аспектом в понимании механизма самоорганизации отношений правовой жизни общества является учет многообразия факторов, воздействующих на этот процесс.

В научных исследованиях правоведов при рассмотрении проблем юридически значимой социальной деятельности, правовых отношений, реализации права и т.п. преимущественное внимание всегда уделялось действию собственно юридического фактора, правовым нормам и иным правовым средствам как регуляторам человеческого поведения. Иные неюридические явления, процессы и связи, оказывающие влияние на поведение субъектов правовых отношений, как правило, рассматриваются в качестве факторов внешней среды. Они учитываются как некие дополнительные поправки, условия, действующие наряду с основным (правовым) и способные оказывать некоторое корректирующее (содействующее или противодействующее) влияние на процессы правового регулирования.

Этот тезис в достаточно сжатой форме выразил В. И Гойман, замечающий, что «действие права происходит в общественной среде, которая детерминирует характер, уровни, сферы функционирования права. Действие права в определенной мере зависит от господствующей системы общественных отношений, характера социальной (материальной, политической) деятельности и соответствующих ей типов, форм взаимодействия людей, их культуры и т.д. Благоприятные социальные условия стимулируют действие права, и, напротив, гипертрофированный характер отношений снижает ценность права, сокращает пространство его действия...»⁷¹.

В рамках избранных нами методологических координат проблема детерминации структур отношений представляется несколько в ином свете. Это связано с принципиально иным видением места и значения разнообразных факторов детерминации юридически значимого поведения. Однако, приступая к рассмотрению поставленной проблемы, следует определиться в значении некоторых из употребляемых терминов. Прежде всего необходимо внести некоторую ясность в вопрос о том, в чем заключается сам феномен детерминации поведения и отношений в области правовой жизни, какова природа этого процесса.

Когда мы говорим о детерминации правовой жизни, мы подразумеваем процесс воздействия на поведение субъектов социально-правовой практики со стороны тех или иных факторов. При этом детерминирующее воздействие предполагает не только собственно влияние, но и его результативно-определяющий характер, иными словами, наступление некоторых изменений в объекте воздействия. В этом смысле детерминация всегда есть воздействие, дающее тот или иной эффект, приводящее к определенным количественным или качественным переменам в характеристиках системы.

Важным также представляется вопрос о природе детерминирующих воздействий на структуры порядка правовой жизни. Рассматривая проблему системных связей между элементами правовой жизни, в своих работах мы упоминали об их универсальном информационном характере. Кроме того, мы также отмечали, что поведенческая и логическая информация, циркулирующая в рамках правовой жизни общества либо «проходящая» через ее структуры, является не просто формой связи ее компонентов, но также выступает непосредственным параметром, определяющим развитие этой системы, изменения, происходящие в ней⁷².

В кибернетике и общей теории информации аксиоматичным является тезис о связи информации со степенью упорядоченности той системы, которая ее получает, информация рассматривается по сути как мера организации. Так, Л. Бриллюэн делает вывод о возможности выражать количество информации в энтропийных единицах, а величину энтропии, напротив, в единицах информации. Им предложен так называемый негэнтропийный принцип, согласно которому информация — это не что иное, как энтропия с обратным знаком, или негэнтропия. Поэтому, вычислив количество информации, «содержащейся» в некотором объекте, мы получаем сведения о присущей ему негэнтопии, а зная энтропию системы, можно рассчитать, сколько в ней содержится информации. Впрочем, в дальнейшем этот принцип был подвергнут серьезной критике за то, что в его основе лежат не более чем поверхностные аналогии⁷³.

Вместе с тем сам тезис о том, что именно информация есть та материальная субстанция, на передаче которой в рамках открытой системы и через нее основаны все происходящие в системе изменения, представляется обоснованным. Достаточно убедительно выглядит эта идея, будучи экстраполированной на систему социальных отношений. Ведь в общественной жизни именно информационные потоки детерминируют те или иные изменения сложившихся форм взаимодействия субъектов. Так, новая информация в форме теоретических идей, сведений о тех или иных событиях или распространившихся формах поведения (взаимодействия) субъектов на определенном этапе неизбежно вызывает к жизни и соответствующие изменения в политико-экономической сфере, в области культуры, науки, искусства и т.п.

Справедливо сказанное и применительно к области социальных отношений, включенных в сферу правового регулирования. Именно информация есть та субстанция, трансляции которой в рамках структур правовой жизни общества, а также через ее структуры представляют собою процессы детерминации сложившихся структур порядка как начального этапа самоорганизации правовой жизни общества.

Убедительным представляется идея, обоснованная в работах А. В. Малько, о том, что правовое регулирование, как и всякий иной управленческий процесс, осуществляется преимущественно не в вещественной и энергетической форме, а на информационном уровне. Управленческая (прескриптивная) информация объективирована в разного рода правовых средствах: правах и обязанностях, льготах и приостановлениях, поощрениях и наказаниях, непосредственно воздействующих на интересы субъектов. При этом информационный аспект правового регулирования неотделим от психологического, поскольку «право, как знаковая система, способно регулировать поведение только тогда, когда адресуемая информация воспринята и усвоена сознанием личности, трансформировалась в мотив ее деяния»⁷⁴. Информационные воздействия оказывают влияние на субъектов правовой жизни, стимулируя или ограничивая их юридически значимую активность, побуждают их вступать в те или иные взаимосвязи с иными субъектами, менять их содержание и форму, прекращать их.

Подчеркивая универсальность информационной детерминации порядка в правовой жизни, следует отметить значительное многообразие циркулирующей в системе информации, связанное, в свою очередь, с разнообразием источников информации, форм ее объективирования, каналов ее трансляции. Для более обстоятельного развития вышеприведенного тезиса представляется необходимым задействовать такие понятия, как «фактор детерминации правовой жизни» и «канал информационного воздействия». Первое из них мы будем использовать для обозначения непосредственного источника информационного воздействия, тогда как второе — для описания «пути движения» информации от ее источника до адресата.

Многообразие факторов детерминации правовой жизни обнаруживается прежде всего при анализе источников информационного воздействия на поведение субъектов и их юридически значимые отношения. Система таких источников на любом уровне структурной организации системы правовой жизни является весьма сложной. Для удобства их описания представляется необходимым классифицировать их на основе наиболее значимых критериев.

Так, факторы детерминации можно разделить на универсальные, оказывающие воздействие на всех уровнях системы правовой жизни общества практически на всю систему юридически значимых отношений, и ситуативные, т. е. специфичные для отдельного отношения или их отдельной совокупности. В качестве универсальных факторов детерминации социально-правового порядка, действующих как на макросистемном, так и на микросистемном уровне, можно рассматривать, в частности, традиции, обычаи, мораль, религию конкретной цивилизации, научное знание, накопленный обществом историко-политический опыт, базовые политико-правовые принципы и ценности и др.

Что касается ситуативных факторов детерминации порядка, то во многих случаях они представляют собою известную конкретизацию универсальных факторов. «По отношению к юридической деятельности в целом или отдельным ее компонентам, — отмечает В. Н. Карташов, — любой тип (вид) факторов может воздействовать на нескольких уровнях. Биоприродный, например, на физиологическом и психическом, социальный — на общем (общесоциальном), коллективно-групповом и индивидуальном, правовой — на нормативном и казуальном, психологический — на эмоциональном, волевом и рациональном и т. д.»⁷⁵.

На уровне конкретных правовых и юридически значимых социальных взаимодействий типичные факторы влияния проявляются в индивидуальных формах, наполняются конкретным содержанием, отличаются той или иной «степенью интенсивности», особыми конструкциями сочетания друг с другом. Будучи рассмотренными в конкретных формах проявления, в реальных взаимоотношениях субъектов, они выступают фактически элементами сознания последних, определяя в своем единстве те или иные формы социально-правовой практики.

Различие между названными группами факторов влияния видится также в особенностях их теоретического познания. Так, универсальные факторы отражают картину детерминации соответствующей деятельности и связей в большей степени на абстрактно-теоретическом уровне. Когда мы говорим об их влиянии, то допускаем существенное отвлечение от специфики тех или иных конкретных коммуникаций. Рассмотрение же ситуативных факторов предполагает ориентирование на «микроуровень» процесса самоорганизации и рассмотрение конкретных параметров, предопределяющих тот или иной порядок отношений. Поэтому такие факторы устанавливаются и познаются главным образом на эмпирическом уровне.

При описании ситуативных факторов детерминации структур порядка правовой жизни мы вновь сталкиваемся с проблемой сложности объекта познания и его изменяемостью, что обусловливает объективные пределы для адекватной теоретической формализации знаний о нем. Подобная формализация представляется наиболее доступной лишь применительно к отдельным конкретным микросистемам правовой жизни, ее частным фракталам, связкам юридически значимых отношений, о которых исследователь имеет достаточное количество сведений. Попытка же описания всей совокупности ситуативных факторов на уровне более крупных подсистем или системы правовой жизни общества в целом, несомненно, является гораздо более сложной исследовательской задачей, решение которой возможно, очевидно, лишь при существенных теоретических упрощениях.

Факторы детерминации правовой жизни можно классифицировать по такому признаку, как степень распространенности. В соответствии с этим показателем возможно говорить о типичных и нетипичных факторах. Первые обнаруживают себя практически в любом или в значительном количестве отношений правовой жизни. К ним, в частности, можно отнести интеллектуально-психологические компоненты сознания субъектов (потребности, интересы, мотивы, цели, установки, ценности, идеалы и др.), нормы традиций, морали, права, идеологические постулаты, устоявшиеся институты и нормы политической и экономической жизни, сложившиеся формы правоприменительной и правореализационной практики.

Нетипичные факторы проявляют себя как некие отклонения, нестандартные, не характерные для той или иной ситуации или отношения явления, институты, события, процессы и т.п. Такие факторы нередко трактуются как случайные, непредвиденные, непрогнозируемые.

Например, в исторической науке в качестве объективных предпосылок, обусловливающих наступление тех или иных событий, весьма часто упоминаются социально-экономические процессы, потребности и интересы общества или государства. Подобные факторы можно рассматривать как типичные, поскольку они проявляют себя на протяжении всей человеческой истории и действуют практически на всех уровнях социальной жизни, хотя при этом, безусловно, выражаются в различной форме (например, в форме интересов и потребностей государства, общества, социального класса, сословия, малой социальной группы, политической партии, трудового коллектива, семьи, индивида).

С другой стороны, и в социально-политической, и в правовой практике всегда находится место и действию непредвиденных, трудно прогнозируемых факторов. К ним могут быть отнесены, в частности, смерть субъекта (к примеру, одной из сторон юрисдикционного процесса, политического деятеля и др.), тяжелое заболевание, отказ истца от иска, вступление в процесс третьего лица, совершение противоправного деяния, приход к власти новой политической силы, обнаружение нового доказательственного факта и др.

Нетипичные факторы детерминации обнаруживают свое влияние преимущественно на микроуровне системы правовой жизни — в конкретных ее фракталах и связках юридически значимых коммуникаций. Вместе с тем их детерминационное воздействие в целом ряде случаев может перерастать локальный характер и затрагивать более высокие уровни системной организации правовой жизни общества. Нетипичные факторы способны сыграть весьма значительную роль в развитии макросистемных трансформаций, выступить катализаторами или определяющими параметрами таких процессов. В дальнейшем при рассмотрении проблем случайностного фактора в правовой жизни мы раскроем этот тезис несколько подробнее.

Факторы, детерминирующие структуры правовой жизни на абстрактном уровне, могут быть разграничены на объективные и субъективные. В данном случае критерием классификации выступает взаимосвязь того или иного фактора с сознанием и волей человека. Такая дифференциация носит во многом относительный характер, поскольку объективное и субъективное начала весьма тесно переплетаются в социально-правовой действительности. Объективные явления, факты, процессы и т.п. проявляют себя и действуют зачастую через субъективную волю и поведение субъектов. С другой стороны, само сознание, психологические характеристики и поведение участников общественной жизни обусловливается объективными обстоятельствами, событиями и процессами социального бытия, является, по сути, их субъективно преломленным отражением.

Одним из классификационных подходов при рассмотрении факторов детерминации правовой жизни может выступать дифференциация их на внутрисистемные и внешние.

Внутрисистемными факторами могут выступать непосредственно отдельные компоненты правовой жизни общества, их частные свойства, а также взаимосвязи между компонентами или частями системы. Внешние факторы направлены на систему извне, их источник не является непосредственным компонентом системы.

Очевидна необходимость диалектического понимания и этого классификационного критерия. Понятия внутрисистемного и внешнего должны рассматриваться как относительные понятия, поскольку один и тот же параметр на различных уровнях организации системы может быть рассмотрен либо как внутренний, либо как внешний.

Вместе с тем если правовую жизнь мы понимаем главным образом как структуры порядка социально-правовых коммуникаций, то внутрисистемными факторами с точки зрения принадлежности их к самой структуре системы, к ее материальной субстанции может выступать не что иное, как сознание и поведение субъектов правовой жизни. Остальные же детерминационные факторы, в том числе и являющиеся результатами развития самой правовой жизни, в строгом смысле слова следует рассматривать как внешние информационные факторы.

Исходя из этой посылки, мы должны прийти к заключению о том, что конструкции позитивного права по отношению к структурам социально-правовых коммуникаций выступают в качестве внешнего информационного фактора детерминации. Непосредственно не выступая структурными элементами системы правовой жизни общества, юридические средства тем не менее способны оказывать на нее весьма существенное регулятивное воздействие, постоянно привнося в систему определенный объем соответствующей информации.

Одним из важных внутрисистемных детерминирующих факторов развития правовой жизни общества являются особенности сознания действующих и вступающих в отношения друг с другом субъектов. Данный параметр детерминации на уровне простейших юридически значимых взаимодействий выражается в субъективно-психологических компонентах поведения их участников. Осмысливая его на наиболее высоком уровне — подсистем и системы правовой жизни в целом, его можно рассматривать как объективно предопределенное состояние сознания субъектов социальной практики, психологию и идеологию их поведения. С субстанциональной стороны этот параметр представляет собою своего рода «накопленную» и переработанную системой информацию.

Значение общественного и индивидуального сознания как фактора детерминации социально-правовых коммуникаций трудно переоценить. По сути, именно в этой трудно поддающейся внешнему контролю сфере развивается «скрытая» часть самоорганизационных процессов, формируются идеалы и ценности, складываются ориентиры и принципы, зарождается мотивация к правомерному или противоправному поведению. В конечном счете любые объективные факторы детерминации правовой жизни неизбежно преломляются тем или иным образом в сознании отдельных субъектов. В этом смысле феномен сознания можно рассматривать не только как источник, но и как своеобразный «преобразователь» информации, как систему, опосредующую все социальные процессы, в том числе и правовое регулирование.

Познанию природы психологических и идеологических механизмов, опосредующих юридически значимую практику, механизмов формирования юридически значимого поведения, генезиса правомерного или противоправного поступка в юридической науке было уделено немало внимания. В специальной литературе предложены различные конструкции, объясняющие психологические механизмы детерминации юридической деятельности.

Например, В. Н. Карташов для рассмотрения «идеального» типа детерминации юридической деятельности вводит понятие «психологический механизм юридической деятельности», в содержание которого включает следующие блоки: «сбор и обработка информации, мотивационный (осознанные интересы, потребности, мотивы, установки), программно-целевой (планы, программы, прогнозы), опытно-профессиональный (знания, привычки, умения, навыки), энергетический (внимание, эмоции, воля), оценочный (рациональные и эмоциональные оценки)» и отмечает при этом, что «одним из центральных, ближе всего стоящих к практическим преобразованиям, является блок принятия рационального решения и его реализации»⁷⁶.

Учитывая задачи нашего исследования, нам представляется излишним углубление в рассмотрение проблем, связанных с природой феномена индивидуального и коллективного сознания, процессами, протекающими в его структурах и т.п. Последние параметры вполне могут быть приняты нами за неизвестную величину, учтены как феномен «черного ящика». Достаточным шагом считаем обоснование факта информационной сущности фактора сознания, а также его важной роли как одного из внутрисистемных параметров, определяющих развитие правовой жизни общества.

При рассмотрении проблемы детерминации правовой жизни структурами общественного сознания возникает возможность еще одного методологического упрощения. Поскольку человеческое сознание (индивидуальное, групповое, коллективное, общественное и др.) так или иначе опосредует действие всех факторов, определяющих последующую практическую деятельность субъектов, то его можно рассматривать как универсальную переменную, через которую можно выражать процесс детерминации социально-юридической практики.

Вместе с тем такой подход существенно упростил бы весьма сложную картину механизма развития самоорганизации правовой жизни, не позволил бы показать многообразие источников и каналов циркуляции детерминирующей информации. Кроме того, очевидно, что он связан также с излишней субъективизацией юридически значимого поведения, с недооценкой объективных параметров его детерминации.

Поэтому, говоря о сознании субъектов как одном из источников детерминации поведения, мы допускаем еще одну условность, а именно рассматриваем его прежде всего как источник так называемой накопленной или статической информации, т. е. такой информации, которая на конкретный период времени является содержанием сознания субъектов. Подобная информация весьма многогранна и разнообразна. Она представлена в виде рационального компонента сознания, включающего как теоретическое, так и опытное знание, его интерпретацию и навыки практического применения. Кроме того, оно включает ценностные и нормативные компоненты, связанные со спецификой имеющихся у субъектов представлений о ценностях, принципах и моделях поведения. Важное место в качестве детерминант поведения играют императивы индивидуальной морали и культуры.

Многообразные компоненты индивидуального сознания субъектов правовой жизни во многом определяют их внутреннюю мотивацию, сложившуюся у них систему ценностей, интересов, целей, представления о необходимых средствах их достижения в той или иной ситуации, иными словами, формируют у них те или иные установки поведения и тем самым обусловливают конкретные формы их социально значимой активности, в том числе и юридически значимой.

Вместе с тем не стоит преувеличивать значение субъективно-психологического фактора детерминации юридически значимой активности, поскольку, как уже было отмечено, он сам во многом определяется объективными параметрами социальной жизни, выступающими по отношению к субъектам источниками внешней информации.

Характеристика информационно-ценностных и нормативных компонентов сознания субъектов общественной жизни как статической информации является условным приемом, позволяющим отразить в мышлении некий абстрактный момент ее состояния. Важно учитывать, что индивидуальное, а тем более общественное сознание подвержено постоянным изменениям, оно непрерывно воспринимает и перерабатывает сложные информационные потоки, ассимилируя их в собственные структуры. Следовательно, количество и качество внутрисистемной информации подвержено перманентной динамике.

Индивидуальное сознание, в свою очередь, оказывает обратное воздействие на то, что мы обозначили понятиями «объективные» и «внешние» факторы детерминации поведения и отношений (в частности, такие явления, как культура, общественная мораль, религия, политика и т.п.). При этом необходимо учитывать, что политика, культура, мораль, идеология и иные институционально-нормативные феномены социальной практики в реальности представляют собою не что иное, как элементы самой социальной жизни, проявляют себя в формах той или иной практики, в общественных отношениях. В частности, нормами политики или морали выступают не столько положения конституций, деклараций, философских произведений и т.п., сколько широко распространенные конструкции общественного и индивидуального сознания и поведения субъектов. В таком контексте рассмотрения они могут быть учтены как внутрисистемный фактор детерминации порядка правовой жизни.

Анализируя внутрисистемные факторы детерминации порядка в системе юридически значимых социальных отношений, следует особо подчеркнуть, что весьма существенную роль среди таких факторов играют базовые элементы структуры самой правовой жизни общества, а именно акты юридически значимых социальных коммуникаций. Эта идея представляется чрезвычайно важной для объяснения сути самоорганизационных процессов правовой жизни.

Названный параметр выражается прежде всего в так называемой поведенческой информации. Дело в том, что поведение субъектов правовой жизни нередко может нормироваться другими поведенческими актами. Особенно это заметно на уровне микрофракталов правовой жизни. Субъекты социально-правовых коммуникаций зачастую выстраивают свои взаимоотношения, опираясь на уже имеющийся опыт такой деятельности, на известные им знания, примеры, модели решения тех или иных проблем. Опыт этот нередко выражается в накопленной и открытой поведенческой информации, т. е. объективированной в самой деятельности, в поведенческих актах субъектов правовой жизни.

В своем поведении мы склонны «наблюдать» друг за другом, копировать позитивные модели поведения, учитывать имеющийся чужой опыт и т. п. В результате широко распространенными в обществе оказываются некие типовые формы социального поведения, возникает эффект социального конформизма. С другой стороны, многие из наших действий, в том числе и имеющих правовую значимость и последствия, мы порой совершаем в качестве своего рода контрдействия, ответной реакции на действие, совершенное в отношении нас другими субъектами. Так, ответчик предоставляет возражения на поданный в отношении него судебный иск, потерпевший подает заявление о возбуждении уголовного дела для защиты своего нарушенного права, введение непомерно высокого налога государством заставляет граждан искать формы уклонения от его уплаты, несправедливое судебное решение вызывает негативный общественный резонанс и т. п. В данном случае мы сталкиваемся с проявлениями феномена социального конфликта.

Еще одним важным фактором детерминации структур правовой жизни общества, на наш взгляд, можно признать внешнюю (открытую) информацию, представляющую собою сведения, знания, сообщения, поступающие к субъектам из различных источников. Такая информация характеризуется как открытая, поскольку она не объективирована непосредственно в структурах самой правовой жизни общества (сознании и коммуникациях субъектов) и поступает в систему извне.

Непосредственные источники и каналы такой информации могут быть разнообразными: практика и опыт социальных коммуникаций, не имеющих юридического значения; нормы законодательства, периодическая печать, радио, телевидение, Интернет, книги, выступления и мнения государственных политических, религиозных лидеров и др. Фактически детерминирующий эффект на поведение субъектов может оказывать любая информация. При этом значительная часть детерминирующей информации приходит к субъектам в чистом виде. Во многом это относится и к правовой информации, которая отличается свойством формализированности. Другая, напротив, закреплена в структурах сознания, социальной практики, документальных источниках и т.п.

Важным параметром детерминации правовой жизни является феномен правовой информации, который уже стал объектом общетеоретических исследований. В частности, Е. Н. Балашова определяет правовую информацию как «сведения, непосредственно содержащиеся в нормативно-правовых предписаниях или вытекающие из них (т.е. вторичные), имеющие фиксированные формы своего внешнего проявления, влекущие юридические последствия и способствующие тем или иным способом урегулированию определенных отношений»⁷⁷. Коллега классифицирует правовую информацию на официальную и неофициальную, описывающую и предписывающую, правотворческую, правоинтерпретационную и правореализационную. В качестве же внешних форм проявления такой информации рассматривает устную, письменную и наглядную формы⁷⁸. «Правовая информация, — пишет Е. Н. Балашова, — очень часто решающим образом влияет на выбор правомерного или противоправного варианта поведения. Содержание правовой информации зачастую является не только сдерживающим фактором в совершении противоправного деяния субъектом, но и стимулом к социально-полезному поведению индивида»⁷⁹.

Особенно велика роль правовой информации в детерминации правоприменительной практики, само существование и содержание которой определяется главным образом действием норм позитивного права и других феноменов правовой системы общества. По отношению к правоприменительной подсистеме правовой жизни роль этого параметра зачастую является решающей, приоритетной.

При этом в структуре самой правовой информации можно выделять ту составляющую, которая оказывает решающее влияние на правоприменительные акты и решения. По мнению Е. Н. Балашовой, таким «отправным» потоком является поток юридической информации о фактических обстоятельствах, поскольку «именно его наличие приводит в действие весь механизм правоприменения, в результате чего появляются и анализируются и другие потоки информации в правоприменении»⁸⁰. К числу основных потоков юридической информации относится также информация о правовой норме. Именно на основе упомянутых потоков правоприменитель строит квалификацию. Информация же, вытекающая из принципов права, а также информация, поступающая из сферы политики, морали, нравственности, экономики, социальной обстановки, религии и других источников, составляет содержание вспомогательных потоков информации⁸¹.

В научных исследованиях справедливо отмечается, что правовая информация на уровне субъективно-психологического воздействия на участников правовой жизни выступает фактором ограничивающим либо, напротив, стимулирующим то или иное поведение. Так, А. В. Малько характеризует информационно-психологическую сторону правового регулирования как сочетание воздействия на сознание и поведение его субъектов стимулирующих и ограничивающих правовых средств (правовых стимулов и правовых ограничений). По его мнению, правовой стимул есть «правовое побуждение к законопослушному деянию, создающее для удовлетворения собственных интересов субъекта режим благоприятствования»⁸², в то время как правовое ограничение — это «правовое сдерживание противозаконного деяния, создающее условия для удовлетворения интересов контрсубъекта и общественных интересов в охране и защите; это установленные в праве границы, в пределах которых субъекты должны действовать, исключение определенных возможностей в деятельности лиц»⁸³.

К правовым средствам стимулирующего характера А. В. Малько относит, в частности, юридические факты-стимулы, субъективные права, законные интересы, льготы, привилегии, поощрения, иммунитеты и др.⁸⁴, а к правовым средствам-ограничениям — юридические факты-ограничения, запреты, приостановления, обязанности, наказания⁸⁵.

Анализ внутренних и внешних факторов детерминации правовой жизни позволяет прийти к выводу о том, что последняя, будучи во многом информационной системой, в самой своей структуре уже заключает существенные внутренние ресурсы самоорганизации. Вместе с тем тесная связь правового сегмента жизни социума с иными его сферами обусловливает детерминацию порядка правовой жизни факторами, лежащими за рамками последней.

Такое убеждение позволяет, помимо прочего, уяснить трудность разграничения социальных отношений на юридически значимые (следовательно, включенные в объем правовой жизни общества) и не обладающие такой значимостью. Ведь, если мы говорим о внешнем информационном воздействии на правовую жизнь со стороны того или иного фактора, не включенного в саму эту жизнь, то последний уже в связи с этим влиянием приобретает некоторую юридическую значимость. Внешняя открытая информация, отражаясь в структурах правовой жизни, трансформируется в информацию внутрисистемную, придавая детерминационную значимость ее источнику.

В связи с этим мы сталкиваемся со значительной сложностью в определении четких границ правовой жизни общества. Последняя оказывается весьма тесно интегрированной в более сложную систему социо-культурной практики, во многом «растворенной» в ее структурах, тесно взаимодействующей с ее компонентами и являющейся одним из ее компонентов. «Правовая жизнь, — писал И. В. Михайловский, — есть только часть более широкого понятия „социальная жизнь“»⁸⁶. Таким образом, выделение правовой жизни из общего контекста социальной жизни в качестве автономно существующего объекта оказывается возможным лишь в качестве условного теоретического подхода.

Многообразие источников и каналов циркуляции информации в системе правовой жизни предопределяет и содержательные характеристики информационного воздействия. В деле детерминации социально-правовой практики важнейшее значение имеют, в частности, такие свойства информации, как ее количество и качество. С учетом этого факторы детерминации правовой жизни оказывается возможным классифицировать по степени интенсивности воздействия. Подобная дифференциация представляется весьма значимой, поскольку позволяет выделить в системе детерминирующей информации главные определяющие параметры и те, которые не оказывают решающего воздействия на организацию правовой жизни.

Итак, процесс формирования и развития системы отношений обусловлен весьма сложной системой детерминации. Многочисленные и изменчивые во времени параметры, оказывающие информационное влияние на этот процесс, действуют в комплексе с различной для той или иной ситуации степенью интенсивности. Правовой фактор в этой системе — один из многих, конкурирующих или взаимодействующих параметров влияния.

Степень сложности детерминационных механизмов, безусловно, возрастает при переходе от уровня первичных микросистем правовой жизни к уровням более сложно организованных связок отношений, подсистем правовой жизни, и наконец, на уровень системы юридически значимой социальной практики в целом. Чем более высокий уровень сложности системы мы пытаемся описать, тем большее число параметров будет использовано в таком описании.

Вышеназванные обстоятельства являются объективной причиной, предопределяющей сложности в построении теоретических моделей, адекватно описывающих детерминационные механизмы в развитии открытой системы и расчет эффективности управленческих воздействий на нее.

Вместе с тем решение задач описания поведения сложно организованной системы правовой жизни и управления ею может быть существенно облегчено на основе выявления и мониторинга тех факторов, которые выступают определяющими в тот или иной момент развития процесса правового регулирования, доминируют среди остальных над сознанием и волей субъектов и предопределяют тот или иной результат. В терминологии концепций самоорганизации речь идет о параметрах порядка в системе.

Параметры порядка в системе правовой жизни, принципы конкуренции и кооперации. Структурный порядок правовой жизни общества выражается в устойчивой и в то же время динамичной конфигурации системы юридически значимых социальных отношений. Формирование такой упорядоченности обусловлено воздействием на систему того или иного комплекса детерминирующих факторов. При этом часть из них не оказывает сколь-нибудь заметного влияния на структуру и организацию системы, оставаясь «малыми поправками» к ее характеристикам. Другие же, напротив, обладают таким детерминационным потенциалом, что, по сути, определяют эти характеристики. Для обозначения подобных «стабилизаторов» структуры и конфигурации системы «подчиняющих себе» поведение ее микроскопических элементов Г. Хакен ввел понятие параметра порядка⁸⁷.

Параметры порядка в концепциях самоорганизации трактуются как явления или процессы, оказывающие определяющее влияние на структуры открытой системы и обусловливающие ее относительную устойчивость в течение определенного периода времени. В качестве таких параметров могут выступать как внутрисистемные процессы, так и те, что существуют во «внешней среде». Подобных параметров нередко бывает несколько.

Характерной особенностью параметров порядка является их относительная стабильность, что обусловливает, в свою очередь, относительную устойчивость той или иной конфигурации системы. Вместе с тем параметр, устойчивый и определяющий порядок в системе в один момент времени, в другой момент может утратить эти свойства и стать подчиненной переменной по отношению к иным параметрам порядка.

Природа любого детерминирующего фактора, в том числе и в системе общественных связей, носит информационный характер. Следовательно, всякий параметр порядка в своей материальной основе есть определяющее информационное воздействие на структуры системы, выраженное в той или иной форме.

Каким образом, среди факторов, детерминирующих структуры правовой жизни общества, учитывая значительное многообразие последних, возможно выделить параметры, оказывающие решающее влияние на конфигурацию социально-правовых связей? Полагаем, что первым и самым очевидными свидетельством данной характеристики выступают сами структуры правовой жизни общества. Вычленение среди них наиболее типичных, массовых, широко распространенных видов и форм отношений и взаимодействий является эмпирическим доказательством того, что они сформировались под влиянием той или иной системы относительно устойчивых факторов.

Обнаружение и изучение таких факторов может представлять значительные сложности, поскольку последние далеко не всегда лежат на поверхности и для их вскрытия бывает необходимо проведение некоторой аналитической работы. С необходимостью решения подобных непростых проблем юристы и политики сталкиваются, в частности, в ситуациях, когда нормы закона и усилия государственного аппарата, призванные стать главными параметрами, определяющими поведение субъектов в той или иной сфере, оказываются бессильными и не демонстрируют сколь-нибудь приемлемого уровня инструментальной эффективности. Поведение субъектов регулируемых правом отношений оказывается подчиненным каким-то другим, далеко не всегда очевидным, «таинственным» параметрам, направляется своего рода «невидимой силой». Подобный «регулятивный сбой», безусловно, нуждается в корректировке. Но, прежде чем менять механизмы управления, следует разобраться в том, каковы причины сложившейся ситуации, влияние каких процессов в конкретном случае смогло «пересилить» правовой параметр.

Примеров подобных политико-правовых просчетов история знает, к сожалению, немало. В связи с этим можно вспомнить «Великие реформы» 1860-х гг. в Российской империи, в частности крестьянскую реформу, в результате которой около 23 миллионов крестьян получили юридический статус «свободных сельских обывателей». Итоги преобразований убедительно показали, что важными факторами, определившими результаты реформируемой системы, оказались сложившийся веками общинный характер крестьянского землевладения и порождаемая им общинная психология российских земледельцев. Государство стремилось превратить последних в фермеров-индивидуалов, причем в весьма короткие сроки. При этом условия, при которых крестьянские общины сохраняли бы свой традиционный уклад без унизительного крепостного права, фактически не были созданы. В этом заключалось, пожалуй, главное противоречие великой реформы, повлекшее за собой разорение или пролетаризацию значительной части крестьянства.

Таким образом, в рассматриваемом случае политико-правовой параметр выступил лишь одним из факторов, определивших последующую самоорганизацию общественных отношений в сфере землепользования. Он действовал наряду с другими, конкурирующими и противодействующими ему. Результаты крестьянской реформы, скорее, свидетельствуют о том, что доминирующее влияние на данные процессы оказал отнюдь не параметр политико-правового регулирования. Последний лишь «запустил» этот процесс.

Еще один исторический пример дает нам политика так называемой перестройки, проводимая в СССР на рубеже 1980–1990-х гг. под руководством М. С. Горбачева и коммунистической партии. Пытаясь реформировать советское общество на началах большей демократизации, гласности, рыночных отношений и построить новый социализм «с человеческим лицом», реформаторы выпустили на волю «демона самоорганизации», которого в дальнейшем просто не смогли контролировать. В результате общество было ввергнуто в вихрь практически не управляемых процессов, которые привели к распаду государства, выступившего, по сути, их катализатором.

Еще одним важным вопросом, имеющим, помимо сугубо теоретической, также и практическую значимость, является вопрос о том, что дает возможность тому или иному информационному параметру доминировать в числе других? Полагаем, что данное свойство напрямую связано прежде всего с характеристиками соответствующего информационного потока, которые могут носить как количественный, так и качественный характер. Например, среди количественных характеристик представляются наиболее значимыми такие параметры, как объем соответствующей информации, интенсивность и периодичность ее воздействия на систему.

Объем информации может определяться с учетом общего количества информации, поступившей в систему (ее подсистему, часть, фрактал и т.п.) или уже находящейся в ее структурах. Под интенсивностью информационного воздействия следует понимать объем информации, приходящий в систему (подсистему, часть, фрактал системы) в единицу времени. Периодичность же можно охарактеризовать как длительность временных отрезков, отделяющих несколько периодических актов информационного воздействия на систему или ее отдельные компоненты. Названные параметры в принципе могут быть выражены с помощью математического аппарата.

Помимо количественных параметров, весьма важными являются и качественные характеристики информационного воздействия. Среди них особое значение имеет способ воздействия информации на волю и поведение субъектов правовой жизни. Как мы уже отмечали, он может быть стимулирующим, побуждающим к определенной активности, или же, напротив, ограничивающим, сдерживающим активность субъектов. Понятно, что параметром порядка в системе могут служить как правовые стимулы, так и правовые ограничения.

Кроме того, к качественным характеристикам информации, значимым с точки зрения возможности последней детерминировать социально-правовые связи, можно отнести ее полноту, точность, доступность (ясность) для субъектов, а также ее достоверность.

Суть перечисленных свойств информации достаточно легко демонстрируется на примере текстового языка нормативно-правовых актов. Так, полнота нормативно-правовой информации в первую очередь предполагает отражение в соответствующей юридической модели всех основных элементов конструкции регулируемого социального отношения, которое образуют субъекты, объект и юридическое содержание. Названные типичные элементы правового отношения конкретизируются применительно к той или иной их разновидности. В частности, в конструкции договорного правоотношения, помимо прочего, важное место занимают существенные условия договора и меры ответственности за невыполнение или ненадлежащее выполнение этих условий. Для конструкции отношений юридической ответственности немаловажной представляется детальная регламентация процедурной стороны таких отношений.

Если какие-либо существенные аспекты в нормативно-правовой модели социального отношения упущены, то можно говорить о наличии пробельности в правовом регулировании и нарушении принципа полноты последнего. Неполнота же правового регулирования является весьма существенным дефектом, способным превратить любую норму права и нормативный акт в «мертвую» конструкцию.

Вместе с тем при осуществлении правового регулирования принцип полноты не должен выражаться в стремлении как можно более полной регламентации всех нюансов того или иного социального отношения, поскольку излишняя «заурегулированность» может вступить в противоречие с другими важными принципами нормотворческой техники, в частности, с принципом краткости и абстрактности юридических формулировок.

Доступность (ясность) как свойство правовой информации предполагает известную простоту правового текста, понятность, доходчивость его содержания до адресатов. Неясный правовой акт не дает полного представления о воле правотворческого субъекта, о модели правовой регламентации той или иной социальной ситуации. Последнее влечет за собой сбои в практическом действии такой нормы, ошибки в ее применении, споры по поводу ее содержания и т.д.

Степень ясности правового акта может быть различной и зависит от субъекта, воспринимающего его, и от таких характеристик последнего, как опыт, образование, уровень общей и правовой культуры. Кроме того, данное качество правовой информации определяется и в зависимости от того, на кого рассчитан правовой акт и какой сферы отношений он непосредственно касается⁸⁸. Действующее российское законодательство, к сожалению, изобилует примерами не вполне или совершенно неясных положений, понятий, предписаний.

От ясности правовой информации следует отличать ее точность. Последнее качество понимается обычно как степень соответствия информации чему-либо. В случае с информацией нормативно-правового характера речь идет главным образом о степени ее соответствия положениям догмы права и юридической практики. Сам по себе юридический язык является более точным в описании соответствующих объектов, чем, например, обыденный или журналистский. Так, грамотный юрист вряд ли позволит себе формулировки типа «дело открыто», «заведено дело против», «выиграл иск (дело)», «свидетель доказал», «договор нарушен» и т.п.

При формулировке нормативно-правовых предписаний правотворческие субъекты нередко сталкиваются с проблемой оптимального согласования ясности и точности правовой информации. Дело в том, что, излагая правовые нормы наиболее точным с юридической точки зрения языком, можно добиться их полной или частичной неясности для лиц, не обладающих юридическими познаниями. С другой стороны, стремясь быть доступным широкому кругу адресатов, автор правового акта часто рискует отступить от точности формулировок. Рассматривая эту практическую проблему на теоретическом уровне, большинство специалистов рекомендуют отдавать предпочтение точности языка нормативного акта⁸⁹, поскольку в противном случае возникает правовая неопределенность, возможность для произвольного толкования и злоупотребления правом.

Наконец, весьма важным качественным параметром детерминирующей информации следует считать ее достоверность. Данное свойство подразумевает соответствие информации каким-либо объективным закономерностям, явлениям, процессам и т.п., правильное, адекватное их отражение. Речь идет, по сути, об истинном характере соответствующей информации. Установление подобного качества информации является особенно актуальным применительно к информации текстовой или открытой. Ведь если речь идет об информации поведенческой, то ее следует считать достоверной a priori, учитывая ее эмпирический характер.

Сложнее обстоит дело с неповеденческой информацией. Применительно к ней всегда можно поставить вопрос о ее истинности и возможности проверки степени ее достоверности. Особенно актуальным представляется сказанное в отношении открытой, «чистой» информации транслируемой в рамках системы правовой жизни и через ее структуры. Например, некие сведения, сообщенные населению страны посредством периодической печати, телевидения или Интернета далеко не во всех случаях могут отражать истинное положение дел. Сомнение в достоверном характере такой информации может стать существенным «тормозом» для того, чтобы субъекты отреагировали на нее таким образом, как это предполагалось источником информации или ее заказчиком. Эффект в подобном случае может стать прямо противоположным.

Что касается информации, содержащейся в нормативно-правовых актах, то ее достоверность во многом определяется ее официальным характером и соответствующей юридической силой того или иного правового документа. Вместе с тем для удостоверения в достоверности такой информации необходимо убедиться в том, что соответствующий документ издан компетентным субъектом, что он вступил в действие, что его текст выступает точной копией официального текста и т.д.

Все количественные и качественные характеристики информации, взятые вместе, в конечном итоге дают потенциальную возможность информационному воздействию сыграть роль либо стимулирующую, либо ограничивающую социально-правовые коммуникации. Очевидно, что чем более объемно и интенсивно соответствующее информационное влияние на поведение субъектов, чем более полной, ясной, доступной и достоверной она является, тем более возрастает вероятность для соответствующего информационного потока сыграть роль параметра порядка в системе правовой жизни общества. Вместе с тем речь в данной случае идет лишь о потенциальной возможности.

Помимо количественных и качественных соответствующих информационных потоков, весьма важную роль в механизме самоорганизации правовой жизни общества играет процесс взаимодействия потенциальных и актуальных параметров порядка. Дело в том, что с точки зрения информационных характеристик (и количественных, и качественных) параметры порядка могут быть по отношению друг к другу либо «однонаправленными», либо «разнонаправленными». Иными словами, они могут оказывать кооперативное действие на сознание и волю субъектов, «сотрудничая» друг с другом, или же наоборот, конкурируя, противодействуя, конфликтуя.

Понимание сути этих процессов представляется существенным условием описания как механизмов формирования и поддержания порядка в системе правовой жизни общества, так и трансформации структур ее порядка. В связи с этим необходимым шагом нашего исследования представляется введение и формализация таких понятий, как «конкуренция» (конфликт) и «кооперация» (сотрудничество) параметров порядка.

Дихотомический подход в классификации разного рода взаимодействий (в том числе и социальных) основан на разграничении последних на две категории: кооперация (сотрудничество, содействие, ассоциация) и конкуренция (противодействие, конфликт, диссоциация). Первый тип взаимодействия характеризуется согласованием, координацией единичных усилий по достижению результата, их своеобразным сложением, суммированием. Во втором же случае мы имеем дело с противоположным типом взаимодействия, как бы «расшатывающим» согласие и кооперацию, приводящим к «противодействию», разнонаправленности прилагаемых усилий, их нацеленности на достижение различных, иногда прямо противоположных результатов. Наиболее яркой формой проявления конкуренции выступает конфликт.

Нетрудно заметить, что проблеме конфликтов, противоречий, конкуренции, борьбы противоположных начал в различных областях науки было уделено гораздо больше внимания, нежели проблеме кооперации и сотрудничества. В частности, данная проблематика получила свое обстоятельное исследование в философских исследованиях, особенно в рамках традиции диалектического материализма. Так, весьма значительное количество научных трудов было посвящено изучению сущности и многообразных проявлений первого закона диамата — закона единства и борьбы противоположностей. Достаточно пристальное внимание традиционно уделяется феномену конфликта в психологической и социологической науках, на стыке которых сформировалась специальная отрасль научного знания — конфликтология⁹⁰.

Значительно меньшее внимание уделялось рассматриваемой научной проблематике в области юридических исследований. Отчасти она стала объектом познания в рамках использования психологической методологии познания в правоведении⁹¹, а также в работах представителей науки юридическая психология.

Вместе с тем, думается, что саму конфликтность, противоборство разного рода противоположных начал нельзя сводить лишь к таким его частным проявлениям, как психологические конфликты в области юридической практики. Это явление выступает более многогранным и в правовой системе выражает себя на разных уровнях. В связи с этим, полагаем, что оно должно также выступать объектом общетеоретических правовых исследований.

В рамках науки общей теории права проблема конкуренции (конфликта) уже получила некоторое развитие. Удачным примером подобных исследований являются работы В. В. Трофимова. Раскрывая закономерности правогенеза в современном обществе, автор приходит к идее о двух главных путях и принципах формирования права — конфликт и сотрудничество⁹². Такой методологический подход представляется нам весьма ценным и перспективным в плане дальнейших исследований, поскольку он позволяет заключить в единое гносеологическое поле два единых и в то же время противоречащих друг другу феномена социально-правовой коммуникации, рассмотреть их на общетеоретическом уровне как парные категории.

Последнее обстоятельство весьма актуально уже в связи с тем, что проблематике сотрудничества, взаимодействия в правовой науке вообще уделяется чрезвычайно мало внимания, роль процессов содействия в развитии систем является еще мало исследованной. Взаимодействие типа «содействие» вообще, кроме физики и химии, практически нигде глубоко не изучалось. Как метко заметил В. Назаров в отношении биологии, «триумф дарвинизма привел к тому, что под его магическим влиянием все бросились изучать до тонкостей отрицательные взаимодействия, т. е. „борьбу“, а про взаимопомощь почти забыли. Она уподобилась Золушке, которой еще не коснулась волшебная палочка»⁹³. Подобное замечание актуально и сегодня, причем применительно не только к естественным, но и к гуманитарным наукам, в том числе и к юриспруденции.

Вместе с тем в работах по теории систем отмечается важная роль содействия в развитии систем различных видов. Отмечается, в частности, что оно улучшает условия существования систем, повышает устойчивость «слабых» систем к воздействию враждебных факторов, способствует эволюционным изменениям способов приспособления, закрепляет и совершенствует полезные для развития систем свойства и т. п.⁹⁴ Более того, согласование можно рассматривать по сути как механизм системообразования. Ведь всякое согласование совершается на основе системообразующего свойства, фактора и заключается в приобретении компонентами некоторого общего свойства. Согласование же приводит к появлению интегральной функции системы⁹⁵.

Многие правоведы справедливо подчеркивают важное значение согласования интересов, консенсуальных начал на различных этапах правового регулирования общественных отношений. Как отмечает, в частности, Г. И. Иванец, «право представляет собой нормативное выражение согласованных интересов»⁹⁶. «Согласование правовых актов, — пишет Ю. А. Тихомиров, — служит упорядочению нормативно-правовых массивов и поддержанию правовой системы в состоянии функционального равновесия. Оно позволяет добиться функционального равновесия правовых актов, обеспечить ту степень их сбалансированности между собой, которая в конечном итоге позволяет правовой системе функционировать и развиваться в заданных направлениях»⁹⁷.

Вышеприведенные и многие другие положения теории конфликта и сотрудничества, сформулированные в рамках различных научных дисциплин, представляются перспективным методологическим ресурсом в деле познания проблемы конкуренции и кооперации параметров порядка в правовой жизни общества и механизмов формирования и трансформации ее структур.

Вместе с тем в задачи данного исследования не входит детальный анализ проблемы конфликтности и кооперации в системе социально-правовых коммуникаций. Достаточно выявить основные особенности проявления конкуренции и кооперации параметров порядка в системе правовой жизни общества.

Поскольку в своем исследовании мы исходим из принципа информационной природы детерминирующих воздействий, то логично предположить, что развитие правовой жизни общества определяется влиянием согласованного или конкурирующего типа взаимодействия информации. Но в чем проявляется суть такого взаимодействия? Ведь сами по себе информационные потоки по отношению друг к другу выступают нейтральными, в информационной субстанции нет по сути ничего такого, что создавало бы возможность кооперации или сотрудничества.

Полагаем, что говорить о двух типах информационного взаимодействия имеет смысл только при учете итогового характера влияния информационного детерминирующего воздействия на структуры сознания и поведения участников правовой жизни. Именно последние могут считаться объективными показателем особенностей такого взаимодействия. Следствием существования конкуренции и кооперации параметров порядка в системе правовой жизни является формирование значительных по объему однотипных или, напротив, разнотипных (конкурирующих) форм сознания и поведения. Если те или иные информационные параметры оказываются направленными на формирование одних и тех же форм социально-юридической практики, то можно говорить о кооперации детерминирующих факторов. Если же такие факторы формируют у субъектов разнонаправленные задачи, мотивации, формы практического поведения, то в этом случае можно ставить вопрос о конкуренции параметров порядка в системе правовой жизни общества.

На уровне конкретных юридически значимых отношений в системе правовой жизни, в процессах их формирования, изменения и распада особенно явно проявляет себя принцип «конкуренции» детерминирующих систему параметров. Ведь по сути именно здесь происходят многочисленные акты самоорганизации, предполагающие элементы «выбора» той или иной модели поведения или отношения.

Непосредственно работая на микроуровне системы правовой жизни, параметры порядка проявляют себя наиболее отчетливо на ее макроуровне, где их действие можно измерить и выразить в формулировке одного из базовых принципов развития процесса самоорганизации — принципа подчинения. В соответствии с этим принципом в результате детерминирующего воздействия параметров порядка множество отдельных отношений и актов в правовой жизни формируются и развиваются по схожей «программе», в своих принципиальных чертах являются похожими друг на друга. Подобный результат (синергетический эффект) выступает следствием подверженности всей системы отношений, находящихся в области правового регулирования, воздействию одних и тех же внутрисистемных взаимосвязей и внешних факторов детерминации. В результате многие из них оказываются как бы «подстроенными» друг под друга. Правовая регламентация отношений, их нормирование с помощью типовых юридических предписаний по сути рассчитано на достижение именно такого эффекта — максимально однотипной организации тех или иных отношений в обществе.

При этом в области правовой жизни объяснение синергетических эффектов не может быть сведено только к формированию однотипных структур отношений в каждом конкретном случае под влиянием одного и того же параметра. Специфика самоорганизационного механизма здесь во многом связана с его опосредованностью сознанием и волей участников правовой жизни, предполагает учет влияния субъективно-психологического фактора юридической практики.

Итак, принципы конкуренции и кооперации параметров порядка можно рассматривать как два основополагающих принципа самоорганизации правовой жизни общества. Воздействие на социально-правовую систему того или иного «набора» параметров порядка, а также особенности модели их взаимодействия (ассоциация или диссоциация) содействуют формированию в ней соответствующего порядка структуры социально-правовых коммуникаций. Вследствие наличия таких параметров и степени их устойчивости во времени этот порядок отличается более или менее продолжительным существованием некоего «структурного ядра» — относительно устойчивых структур системы.

Вместе с тем такой порядок всегда подвержен и воздействию множества иных факторов детерминации, не являющихся определяющими, но способными при определенных условиях (потенциально) стать таковыми. Воздействие последних оказывает своего рода дисбалансирующее воздействие на систему правовой жизни, приводит к возникновению флуктуационных процессов, формированию отклоняющихся форм сознания и поведения.

Вследствие наличия последней тенденции порядок правовой жизни общества отличается не только устойчивостью, но и одновременной нестабильностью, склонностью к колебаниям, отклонениям от общеусредненных значений. Такие колебания перманентно возникают в структурах правовой жизни и играют важную роль, адаптируя систему к внешней среде, делая ее более восприимчивой к информационным воздействиям, придают ей способность их воспринимать и вовремя реагировать, перестраиваться соответствующим образом с целью сохранения своих базовых структур и повышения степени эффективности функционирования. В данном случае речь по сути идет об эволюционном пути трансформации структур правовой жизни общества.

Однако флуктуационные характеристики, действие конкурирующих параметров порядка в правовой жизни общества далеко не всегда остаются таким «безобидными». При определенных условиях зоны колебаний способны выходить за пределы средних значений. В подобных случаях в системе социально-правовой жизни могут формироваться состояния крайней неустойчивости, порогового характера, ставящие всю систему на грань кардинального и быстрого (скачкообразного) изменения сложившегося порядка. В таких «критических» точках система переходит в фазу кризисного состояния, в котором максимально вероятным становится модель «революционной», скачкообразной трансформации структур.

Нестабильные и пороговые состояния социально-правовых коммуникаций. Одним из фундаментальных методологических постулатов синергетики выступает идея об опосредованности самоорганизации сложных открытых систем состояниями нестабильности. Развитие системы есть процесс чередования состояний порядка и неустойчивости. Порядок образуется из хаоса, после чего новая структура вновь тяготеет к хаотическому, неустойчивому состоянию.

Порядок отношений в системе социально-правовых коммуникаций, как и в любой открытой сложной неравновесной системе, отличается постоянной флуктуационностью. Последняя проявляется в том, что наряду с сохранением и воспроизводством определенной устойчивой части структур в системе правовой жизни общества не прекращаются процессы изменений, распада и трансформаций отношений, вследствие чего существенная их часть всегда находится в состоянии нестабильности. Существование и поддержка подобных «отклоняющихся» форм сознания и поведения в структурах правовой жизни по сути обусловлены влиянием на систему детерминирующих информационных факторов, действующих как бы «в пику» воздействию основных параметров порядка.

В форме конкуренции параметров порядка находят свое отражение противоречия, имеющие место в тот или иной момент правового регулирования на определенном уровне системной организации. Конкурирующие параметры также играют детерминирующую роль, но в гораздо меньших масштабах — они определяют девиативные, менее распространенные, отклоняющиеся формы поведения и отношений и по сути продолжают конкурировать с основными параметрами порядка, как бы «раскачивая» сложившиеся структуры, постоянно «тестируя» их на прочность.

Воздействие таких факторов на систему или ее отдельные части, подсистемы и фракталы может проявляться по-разному, в разной степени — от незначительного до весьма заметного. Скрытые параметры детерминации правовой жизни могут сойти на нет, если соответствующие противоречия со временем исчезают. Но иногда бывает и наоборот: под воздействием тех или иных объективных обстоятельств их влияние на сознание, волю и соответственно поведение субъектов усиливается, флуктуации системы возрастают до таких значений, которые можно считать пороговыми, пограничными. В таком случае ранее «скрытые» параметры порядка фактически на равных начинают конкурировать с основными параметрами и при определенных условиях могут их заменить. В подобных ситуациях обострившееся противоречие должно быть разрешено, и оно разрешается путем качественных изменений в структуре сложившегося порядка правовой жизни в неких «критических точках, по сути независимо от желания или нежелания управляющего субъекта.

В открытых неравновесных системах флуктуации играют конструктивную роль в процессе самоорганизации. Для того чтобы самоорганизация имела место, необходимо, чтобы одни флуктуации получали подпитку от внешнего источника энергии и тем самым обладали преимуществом перед другими. Под влиянием изменившихся условий между определенным числом начальных конфигураций системы, стабилизировавших друг друга, возникает конкурентная борьба, и в результате случайной флуктуации в этой борьбе побеждает только одна из конфигураций. Именно она начинает управлять всей системой, подчинив себе остальные элементы. Этот своеобразный «естественный отбор» флуктуаций и обеспечивает то кооперативное действие, которое составляет существо самоорганизации⁹⁸.

Таким образом, в неравновесных процессах фактически случайные отклонения могут определять глобальный исход эволюции системы. Вместо того чтобы оставаться малыми поправками к средним значениям, они существенно изменяют сами средние значения. И. Пригожин и И. Стенгерс охарактеризовали подобный механизм самоорганизации системы формулой «порядок через флуктуации» или «порядок из хаоса»⁹⁹.

Г. Хакен описывает сущность синергетического эффекта следующим образом: «При изменении внешних условий… прежнее состояние системы … становится неустойчивым и заменяется новым макроскопическим состоянием. Вблизи от точки перехода система „тестирует“ новые возможности упорядочивания макроскопического состояния посредством непрерывных флуктуаций. Начиная с самой точки неустойчивого равновесия и в последующие моменты времени новые конфигурации коллективного движения набирают все большую силу и в конце концов вытесняют все прежние конфигурации. При этом имеет место не только конкурентная борьба, но и своего рода кооперация равноправных конфигураций, приводящая к возникновению новых структур. В отличие от фазовых переходов в условиях температурного равновесия здесь система находится в непрерывном движении, и нам приходится рассматривать ее в динамике»¹⁰⁰.

Пороговые, критические состояния системы или в терминологии синергетики — состояния бифуркации, характеризуются вариативностью, нелинейностью. Речь идет о том, что система / часть системы, находящаяся в точке крайней неустойчивости, оказывается способна к быстрому / скачкообразному переходу к иному порядку структурирования. Вариантов такой самоорганизации, как правило, бывает несколько, вследствие чего система потенциально может развиваться в нескольких альтернативных направлениях. Вместе с тем система может сохранить и свои прежние характеристики.

Существует ли некий аналог таких пороговых состояний, состояний с максимальной энтропией в системе юридически значимых общественных отношений? Полагаем, что на этот вопрос следует ответить положительно. Социально-правовые коммуникации также порой оказываются подверженными весьма стремительным трансформациям, переустройству на новых принципах.

По сути, речь идет о кризисных состояниях, в которых имеющие место противоречия максимально обостряются. В правовой жизни общества подобные состояния характеризуются определенным объемом. Они могут быть локализованы в рамках отдельных фракталов социально-правовых коммуникаций или их связок, а также более крупных структурных звеньев правовой жизни общества — ее частей, подсистем и т.п. Проявляют же они себя фактически в том, что «нормальный» привычный порядок вещей начинает испытывать преобразования — наряду с сохранением прежних структур в нем весьма заметными становятся новые (либо не существовавшие, либо не столь очевидные ранее) формы отношений, как бы конкурирующие с традиционными и привычными. При этом о пороговом, переходном характере социально-правовых коммуникаций в определенном их структурном сегменте можно говорить тогда, когда инновационные формы отношений приобретают некий критический объем, переход за который означает изменение принципов, основ, закономерностей устройства или функционирования того или иного сегмента правовой жизни. Нередко такое положение вещей приводит к нарастанию элементов хаоса, неразберихи, кризиса управления и т.п.

В качестве примеров хаотических состояний в правовой жизни общества могут служить конституционно-политические кризисы, нарастание общественных волнений, активизация гражданской активности населения, акции гражданского неповиновения, резкий рост показателей совершаемых правонарушений, массовая безработица в стране, обострение социальной несправедливости, запредельная коррумпированность государственного аппарата, ломка сложившихся форм и подходов в правоприменительной практике, обострение идеологических противоречий в обществе, широкое распространение новых нетрадиционных взглядов, ценностей, норм поведения и т.п. Подобные процессы выступают своего рода индикаторами кризисного состояния системы, ее готовности перейти в фазу самоорганизации и формирования нового порядка. Наиболее заметными они оказываются на макросистемном уровне, при анализе состояния социально-политической и правовой жизни общества в целом либо на уровне отдельных ее подсистем.

Впрочем, изначально подобные процессы зарождаются на микроуровне и проявляются в обострении противоречий в жизни отдельных субъектов, в единичных социально-правовых коммуникациях и их связках. Так, резкое социальное расслоение в обществе и обострение социальной несправедливости в конечном счете проявляет себя как кризисное состояние жизни конкретного индивида. Подобное состояние нередко приводит к тому, что привычная модель поведения человека резко меняется и приобретает, например, маргинальную или откровенно преступную форму. Человек нарушает взятые на себя договорные обязательства, недобросовестно исполняет служебные обязанности, меняет сложившийся уклад семейных и дружеских отношений, злоупотребляет своими правами, нарушает ранее соблюдаемые моральные и правовые нормы и т. п. Поскольку упомянутый социальный фактор оказывает действие не только на отдельного индивида, то тенденция перехода к кризисному состоянию и затем к изменению модели поведения приобретает более или менее массовый характер и начинает проявлять себя на более высоких уровнях организации социальной системы.

Кроме определенного масштаба и уровня локализации, кризисные состояния в правовой жизни общества характеризуются также и временным параметром, отличаются той или иной длительностью. Продолжительность и динамика таких переходных периодов обусловливается различными факторами. Среди последних немаловажное значение играют характеристики самой системы, и прежде всего ее устойчивость. Сложная открытая система всегда оказывает своеобразное противодействие новым управленческим воздействиям. В частности, в области правовой жизни это может проявиться в фактах отклонений фактического поведения субъектов социальной жизни от нормативно установленных схем правоотношений. Нередкими бывают ситуации, когда новые правовые установления приживаются на практике, что называется, с трудом. Субъекты, которым они адресованы, продолжают руководствоваться прежними правилами, осуществляют свои отношения в соответствии с неписанными нормами традиций и т. п. Часто причины подобных отклонений могут быть связаны с незнанием или недостаточным пониманием сути установленных правоположений, отсутствием объективных условий и возможностей для их реализации, конфликтом целей управляющего и управляемых субъектов и др.

При оценке длительности переходных состояний порядка правовой жизни следует учитывать и такой фактор, как масштаб трансформируемой системы отношений. Очевидно, что чем масштабнее эта область, тем длительнее (при прочих равных условиях) должен быть процесс ее перехода к новой структуре отношений. В относительно небольших фракталах юридически значимых отношений перемены могут происходить гораздо быстрее, нежели на уровне подсистем или на макроуровне системы правовой жизни. Последнее обстоятельство обусловлено уже самим характером процесса перехода — начинается он на микроуровне, проявляется в отдельных социально-правовых коммуникациях. Затем (в случае благоприятных условий) этот процесс интенсифицируется, охватывая все большее число связей, и, наконец, происходит изменение тех или иных структур отношений в общесистемном масштабе.

Немаловажным параметром динамики бифуркационного состояния в правовой жизни общества является характеристики информационного потока, который вызывает нарастающие флуктуации системы. Ведь для того, чтобы такие инновационные структуры росли, множились и успешно конкурировали с традиционными конструкциями системы, они должны, во-первых, достичь соответствующего порогового объема, во-вторых, иметь дальнейшую динамику роста. Последнее же свойство обусловлено тем, что отношения-инноваторы должны получать соответствующую «подпитку» внутри самой системы или во внешней среде.

Иными словами, речь идет о таком характере информационного воздействия на систему конкурирующих параметров порядка, при котором последние становятся способными составить реальную конкуренцию действующим в системе параметрам. Но какие именно характеристики параметров порядка имеют значение в данном случае? Полагаем, что речь должна идти о комплексной оценке соответствующего параметра, учитывающей систему как его количественных, так и качественных показателей: объем, интенсивность, периодичность информационного воздействия, полнота, точность, доступность и достоверность информации, наличие или отсутствие у соответствующего информационного параметра «союзников» или «конкурентов», характер его взаимодействия с последними и др.

Так, степень трансформационного влияния интерпретационной практики в правовой жизни общества во многом зависит от ее характера, степени обязательности, интенсивности, системности, непротиворечивости и т. д. Очевидно, например, что разъяснения Пленума Верховного Суда Российской Федерации в силу их официального и обязательного характера обладают гораздо более существенным потенциалом к изменению сложившихся правоприменительных отношений по сравнению с неофициальными интерпретациями аналогичных правовых вопросов (например, содержащихся в научно-практических комментариях законодательства). В силу отмеченных обстоятельств такое толкование обладает и большим регулятивным эффектом, а переходные фазы нестабильности в соответствующих социально-правовых связях будут отличаться меньшей продолжительностью. Напротив, неофициальное толкование закона имеет намного больше шансов к расширению пространственных и временных зон неустойчивостей в правовой жизни. Последний показатель зависит, в частности, от количества неофициальных интерпретаций той или иной юридически значимой проблемы.

Принцип нелинейности и фактор случайности в развитии правовой жизни общества. Механизм самоорганизации структур порядка социально-правовых коммуникаций подтверждает один из принципов развития сложных открытых систем, обоснованного синергетикой. Речь идет о принципе нелинейного развития. Если отношения правовой жизни общества находятся в фазе максимально нестабильного, порогового состояния, это означает, что они готовы трансформироваться в нечто новое. Вблизи точек бифуркации в системах наблюдаются наиболее значительные флуктуации. «Такие системы как бы „колеблются“ перед выбором одного из нескольких путей эволюции, и знаменитый закон больших чисел, если понимать его как обычно, перестает действовать. Небольшая флуктуация может послужить началом эволюции в совершенно новом направлении, которое резко изменит все поведение макроскопической системы»¹⁰¹.

Однако спрогнозировать конечный результат такой трансформации зачастую не так уж просто. Сложный характер структуры изменяющейся системы, значительное количество противоречивых факторов, оказывающих на нее влияние, приводит к тому, что в пороговой точке для системы возникает ряд альтернатив развития, появляется, по сути, несколько возможных результатов состояния, к которым может прийти система (в терминологии синергетики — аттракторы). Среди таких альтернатив всегда есть наиболее вероятные, менее вероятные и маловероятные.

Для каждой конкретной системы существует свой аттрактор — предельное состояние, достигнув которого система уже не может вернуться ни в одно из прежних состояний. В философском смысле его можно рассматривать как конечную цель развития открытой системы, как состояние с максимальной устойчивостью¹⁰². Однако в действительности процесс организации и распада структур представляет собой бесконечное движение от одного предельного состояния организации (простой аттрактор) к хаотическому состоянию (странный аттрактор) и далее к иному предельному состоянию организации¹⁰³. Данный процесс протекает циклично и может прекратиться лишь с полным распадом системы.

Здесь мы подходим еще к одной чрезвычайно интересной и во многом ключевой проблематике синергетической концепции, а именно роли фактора случайности в развитии открытых систем. Синергетика привнесла в науку идею всеобщего индетерминизма, которая, по мнению ряда специалистов, выступает чертой, разделяющей классическую и неклассическую научные парадигмы. Этот же аспект синергетической методологии в значительной степени концентрирует на себе острие научной критики. Для поколений ученых, воспитанных на идеях детерминизма, «конец определенности» является непривычной и неприемлемой идеей.

Признание случайности и необратимости процессов в развитии систем на первый взгляд действительно выглядит пугающе, предлагает новое объяснение законов природы, отличное от того, которое было дано в рамках классической науки. В новой парадигме на смену относительной «прозрачности» классического мировоззрения приходит «смутная» картина мира¹⁰⁴, рисующая последний как неопределенный, мозаичный, вероятностный, непредсказуемый, нерегулируемый и т.п. В таких условиях, помимо прочего, под вопросом оказывается и роль науки как фактора понимания окружающего мира, и его целесообразного изменения. Стихийность и неуправляемость процессов развития опрокидывает эти наивные представления, превращает их в иллюзии. Оказывается, что «человечество достигло поворотного пункта — начала новой рациональности, в которой наука более не отождествляется с определенностью, а вероятность — с незнанием»¹⁰⁵.

Действительно, если в бифуркационной точке дальнейшее развитие системы зависит от случайной флуктуации, которую никак невозможно спрогнозировать, то это означает, что понять путь развития системы в данный момент принципиально невозможно. Следовательно, весьма проблематичным видится и возможность управления системой, находящейся в состоянии нестабильности.

Проблематика случайности уже поставлена в научных исследованиях юристов. Например, В. В. Сорокин применительно к правовой системе переходного периода замечает, что «при объяснении правовых процессов, наблюдаемых в переходный период, тоже важно учитывать влияние ситуационных факторов (случайности), способных конкурировать с объективными условиями перехода»¹⁰⁶.

Вместе с тем одна из методологических трудностей при исследовании данной проблематики в рамках правовой науки связана с весьма нечеткими представлениями о природе самого феномена случайности. В связи с этим мы солидарны с Ю. Ю. Ветютневым, отметившим, что в правовой науке «необходима выработка более точного определения случайности, которое было бы приемлемым для целей политико-правового исследования»¹⁰⁷.

В научной юридической литературе можно встретить различные подходы к толкованию явления случайности. Так, Д. А. Керимов называет случайностью то, что противоречит законам природы и общественной жизни¹⁰⁸. А. Б. Венгеров характеризует случайное как «субъективное… непредсказуемое, неопределенное, вероятностное»¹⁰⁹. Ю. Ю. Ветютнев полагает, что «случайностью в правовой науке является непредвиденное, нетипичное стечение обстоятельств в сфере государства и права, происходящее с малой степенью вероятности и не обусловленное сущностью права»¹¹⁰.

По нашему мнению, при толковании рассматриваемого понятия следует принимать во внимание то обстоятельство, что категория «случайность» традиционно выступает в науке антиподом категории «закономерность». Эти две понятийные конструкции являются парными и в философии, и в гуманитарных науках. Поэтому вполне логичен подход, при котором сущность случайного раскрывается как некая противоположность закономерного. Последнее же явление осмыслено учеными более или менее основательно.

Понятие «закономерный» в русском языке означает «соответствующий, отвечающий законам» в понимании закона как некой связи и взаимозависимости каких-нибудь явлений объективной действительности (например, законы природы, законы общественного развития, законы классовой борьбы и т.п.)¹¹¹. В философской науке закон трактуется как необходимый ход вещей в какой-либо области, то, что происходит с необходимостью. Одновременно отмечается, что эмпирические законы имеют лишь относительное значение, поскольку они имеют силу только при определенных условиях и только тогда, когда созданы определенные предпосылки¹¹².

Юридическая наука призвана раскрывать особую группу социальных законов — государственно-правовые закономерности. В настоящее время тезис о том, что именно государственно-правовые закономерности представляют собою основную часть предмета юриспруденции, является по сути аксиоматичным. Вместе с тем однозначной трактовки и абсолютной ясности в понимании содержания данной категории до сих пор среди юристов-ученых не существует. Несмотря на то что проблема государственно-правовых закономерностей в отечественной юриспруденции вызывала довольно высокий интерес, она не получила системного и полного освещения¹¹³.

Государственно-правовая закономерность чаще всего понимается как объективная, систематическая повторяемость взаимосвязанных фактов и явлений в сфере государства и права. Среди наиболее характерных свойств государственно-правовой закономерности выделяются следующие: наличие повторяемости процессов и явлений; связь между фактами и явлениями; устойчивый, систематический характер; объективность; выражение глубинных, существенных сторон государственно-правовых явлений; логическая объяснимость; наличие определенного масштаба действия; проявление через человеческое поведение; функционирование в сфере государства и права¹¹⁴.

Закономерность в сфере государственно-правовой жизни проявляет себя прежде всего в устойчивой повторяемости фактов. Вместе с тем закономерность — это не любая повторяемость фактов, а лишь такая, при которой повторяющиеся факты достаточно многочисленны, а их взаимосвязь не подлежит сомнению и является системной, устойчивой. Кроме того, говорить о наличии закономерности, по существу, возможно лишь тогда, когда вскрыт механизм ее действия и установлено, почему факты именно таковы, как они имеют место. Если налицо констатация повторения фактов, но причина его остается невыясненной, то закономерность нельзя признать окончательно установленной и исследованной.

Понятие «закономерность» выступает более широкой по содержанию абстракцией по сравнению с понятием закона. Закон — это наиболее жесткая, императивная форма закономерности, которая не терпит исключений и предполагает неизбежное следование одного факта за другим. Закономерность же носит более гибкий, вариативный характер, допускает более гибкий и нелинейный ход событий.

Специфика государственно-правовых закономерностей, по сравнению, в частности, с законами природы, заключается в том, что они не действуют с математической точностью. Существование множества разнообразных закономерностей в правовой жизни общества приводит к тому, что они как бы «пересекаются» и «мешают» прямолинейному действию друг друга, вследствие чего развитие приобретает вариативный характер. В каждой конкретной точке состояния имеются несколько возможных вариантов выбора, каждый из которых по-своему закономерен. Поэтому государственно-правовые закономерности преимущественно являются законами-тенденциями.

Кроме того, государственно-правовые закономерности действуют лишь в определенной масштабе, поскольку они ограничены в своем действии определенными временными и пространственными границами. Конкретная закономерность проявляет себя лишь при наличии определенных условий.

Итак, основываясь на вышеприведенных тезисах, мы можем сформировать более или менее четкое понятие закономерности в правовой жизни общества. Последняя представляет собою такой ход вещей, такое развитие социально-правовых коммуникаций, которое выступает типичным, систематически повторяемым, осуществляется с необходимостью при наличии тех или иных условий и предпосылок. Следовательно, случайность в правовой жизни общества необходимо понимать как такое развитие процесса, которое является нетипичным, казусным, не происходит с необходимостью при наличии тех условий, при которых развитие процесса обычно идет закономерно.

Следует ли из вышеприведенного понимания случайности принципиальная непредсказуемость развития правовой жизни в состоянии крайней неустойчивости? Ведь хаос чаще всего трактуется как крайне неустойчивое, случайное поведение системы, при котором невозможно предсказать ее дальнейшую эволюцию¹¹⁵. Вытесняет ли синергетическая парадигма понятие закономерности на периферию научного знания¹¹⁶, как полагают некоторые исследователи? По нашему мнению, на эти вопросы следует дать отрицательный ответ.

То, что мы называем случайностью, есть по сути нетипичное, а потому нечастое течение процесса в тех или иных условиях. Это означает, что, как правило, при наличии таких условий развитие идет по известному закономерному пути. Если происходит «сбой», значит ли это, что закономерностей нет? Или это говорит, скорее, о том, что не все условия и предпосылки работы закономерности выдержаны строго, и, следовательно, мы называем случайностью закономерность, сработавшую в других условиях? Думается, что последнее предположение является правильным.

В восприятии и трактовке проблематики случайности не следует допускать абсолютизации данного феномена, понимание его как некой объективности, ибо признание случайности как принципиальной непредсказуемости развития, по сути, означает признание факта существования беспричинных, не основанных на каких-либо предпосылках явлений и процессов. Но ведь такой вывод противоречит идеям диалектики о всеобщей связи и взаимодействии. Признание факта случайности как объективной реальности, а не как следствия субъективных границ познания, по сути, сводит возможности научного познания на нет, ставят для них некий предел, за которым оно невозможно в принципе. Однако вся история науки доказывает обратное, поскольку демонстрирует постоянное движение по пути объяснения разного рода «случайностей».

Вместе с тем мы считаем полезной постановку проблемы случайности как непредвиденного, непрогнозируемого по каким-либо причинам варианта развития. Под таким углом зрения фактор случайности действительно существует как объективное явление и оказывается связанным со спецификой субъективного понимания объективных процессов. Случайность проблематична и в большинстве случаев относительна, поскольку представляет собою не что иное, как обусловленное наличным уровнем научного знания отсутствие понимания какой-либо закономерности. Случайными признаются те явления, отношения, процессы и т. д., которым мы пока не можем дать объяснение, подвести их под формулу закономерности, предвидеть их возникновение и спрогнозировать их развитие.

Известный математик и физик А. Пуанкаре убедительно обосновывает эту мысль на таком примере: «Если конус стоит на вершине, то мы знаем, что он опрокинется, но не знаем, в какую сторону. Нам представляется, что это полностью зависит от случая. Если бы конус был совершенно симметричен, если бы ось его была совершенно вертикальна, если бы он не был подвержен действию никакой силы, кроме тяжести, то он не упал бы вовсе. Но малейший изъян в симметрии заставил бы его слегка наклониться в ту или иную сторону; наклонившись же, хотя бы и весьма незначительно, он упадет в сторону наклона окончательно… Таким образом, совершенно ничтожная причина, ускользающая от нас по своей малости, вызывает значительное действие, которое мы не можем предусмотреть, и тогда мы говорим, что это явление представляет собой результат случая»¹¹⁷.

Мировой экономический кризис 2008 г., впрочем, как и большинство предшествующих мировых экономических кризисов, не был предсказан, по сути, ни одним влиятельным экспертным учреждением. Означает ли это, что причин у кризиса не было и что система мировых финансовых отношений не находилась в определенный момент у критической черты? Отнюдь нет. Такие причины и признаки крайней нестабильности мировой экономики, безусловно, существовали. Их удалось довольно основательно проанализировать, но это случилось уже после того, как кризис разразился, но и это не смогло существенным образом защитить мир от новой волны экономического кризиса.

Еще один характерный пример. Казалось бы, рядовое административное решение: приостановка Правительством Украины подготовки к подписанию соглашения с Евросоюзом в ноябре 2013 г. спровоцировало начало массовой многомесячной акции протеста в центре Киева, поддержанной населением других регионов страны (так называемый Евромайдан, или Революция достоинства). В дальнейшем эти события привели к смене правящей политической элиты, разгулу насилия и бандитизма в масштабах всей страны, расколу государства, гражданской войне, гибели мирного населения, краху экономической системы, переделу собственности между олигархическими группами, гуманитарной катастрофе.

Развитие подобных хаотических разрушительных процессов в самом начале этих событий вряд ли могли предвидеть даже самые смелые умы. Вместе с тем такие скачкообразные и масштабные трансформации государственной системы как раз свидетельствуют о том, что внутренне она была подготовлена к этому и находилась в состоянии крайней нестабильности. Факторами, подготовившими украинское общество и государство к событиям Евромайдана, выступили колоссальная социальная напряженность, вызванная поляризацией уровня жизни населения; личные амбиции теневой политической элиты и олигархов, разгул коррупции в органах власти; широко распространившаяся в массовом сознании (особенно в среде молодежи) националистическая идеология. Сыграло свою закономерную роль и «внешнее» дирижирование политическими процессами в стране с применением печально известных технологий Soft power.

Как показали вышеупомянутые события, спровоцировать распад и хаотизацию сложной системы, находящейся в фазе нестабильности, довольно легко, но вот управлять «демоном» самоорганизации оказалось значительно труднее, а скорее всего, и вовсе невозможно.

Вышеприведенные и многие другие примеры с очевидностью демонстрируют относительный характер случайного и непредсказуемого в социальной жизни. С учетом такой трактовки феномена случайности определенного уточнения требует и принцип нелинейного развития. Последний применительно к правовой жизни общества означает то, что на этапах максимальной нестабильности юридически значимых социальных отношений возникает несколько альтернативных вариантов их развития.

Вместе с тем подобная альтернативность не означает абсолютной непредсказуемости тенденций развития системы, но порождает известные трудности в их субъективном понимании. Ведь дальнейший процесс самоорганизации системы будет протекать под воздействием одного или нескольких новых параметров порядка, которые и определят в итоге результат трансформации. Эти параметры уже существуют в момент кризисного порога, следовательно, они объективно могут быть выявлены и проанализированы. Если таких параметров несколько, если они находятся в сложных отношениях конкуренции и сотрудничества, это лишь усложняет задачу понимания и означает, что прогноз развития системы должен быть многовариантным. Решение таких непростых задач прогнозирования развития правовой жизни в фазе нестабильности во многом свидетельствует о квалификации субъектов, формирующих правовую политику государства.

Глава 4.
Правовая жизнь в национальном и глобальном измерении: социально-интерактивный фактор эволюции.[118]

(В. В. Трофимов)

Понятие правовой жизни, которое все более прочно занимает свое место в научном аппарате современной теории права, олицетворяет собой не только статические, но прежде всего динамические процессы, осуществляемые в юридической сфере, которые не замыкаются на уровне границ национальных правопорядков, а, преодолевая таковые, выходят на «территорию» глобального осуществления, охватывая международное правовое пространство. Этим в первую очередь и обусловливается потребность изучения закономерностей правовой жизни не только в национальном, но и глобальном измерении путем выявления тех особенных и общих аспектов права, которые проявляются в ходе данной динамики, установления базовых социальных закономерностей развития (эволюции) национальной правовой жизни в ее переходах в жизнь глобального правопорядка. Что движет правовыми явлениями, что придает им динамизм и позволяет интегрироваться в общее мировое пространство, каков генеральный фактор эволюции правовой жизни? На этот и некоторые иные вопросы постараемся предложить ответ.

Сложные глобализационные процессы сегодня происходят на разных уровнях геоцивилизационной системы и сопровождаются различными смежными встречными и параллельными процессами (например, регионализация и др.)¹¹⁹. Процесс глобализации в области экономики находит продолжение в иных сферах жизни: политической, социокультурной и, безусловно, правовой, поскольку право выступает необходимым средством формализации (легитимации) и обеспечения интеграционных процессов в общемировом масштабе. Право, как регулирующий инструмент и способ взаимодействия социальных субъектов, одним из первых реагирует на эти процессы, меняя свое содержание, адаптируя его к новым условиям и предлагая соответствующие новым реалиям нормативные стандарты взаимоотношений в национальном и транснациональном аспектах. Соответственно это определяет и закономерные изменения в характере и содержании правовой жизни общества (отдельных стран и мирового сообщества в целом).

Следует отметить, что предметный анализ взаимодействия правовых систем в контексте глобальных процессов проводится уже с периода рубежа XIX‒XX вв., что стало поводом для возникновения специальной области научного знания — сравнительного правоведения, которое сегодня занимает важное место в системе юридических наук, так как позволяет изучать правовые процессы на фоне всей картины мира. В условиях современных процессов глобализации это существенный элемент научного правового знания. Вместе с тем сегодня и компаративистика старается расширить рамки познавательных возможностей и наряду с системным видением изучаемых процессов также начинает применять исследовательскую стратегию правовой жизни. Как справедливо отмечается в соответствующей юридической литературе, «логика правовой жизни со всем присущим ей многообразием и динамизмом, а также зарубежный опыт преподавания сравнительного правоведения побуждают нас учитывать в его содержании не только чисто правовой, нормативный материал, но и проблемы развития судебной системы, юридической профессии (включая юридическое образование) и правовой культуры»¹²⁰.

То есть, таким образом, это ориентир на исследование и сравнительный анализ всей суммы правовых явлений, составляющих содержание правовой жизни, категории неизмеримо более емкой и динамичной, чем смежные с ней категории правовой системы, правовой действительности, правовой материи и др. Верно подмечено, что «правовая жизнь является процессом, действительностью в ее динамике, всегда завершающейся, рано или поздно, кристаллизацией правоотношений или их разрушением… в противоположность понятию правовой жизни понятие правовой системы характеризует общество с точки зрения одной из его структур как продукта кристаллизации общественных процессов»¹²¹.

Именно на данную сложность мира правовых явлений, их многообразие и противоречивость ориентирована исследовательская стратегия «правовой жизни». Как достаточно точно замечает К. В. Шундиков, «концепция правовой жизни бросает вызов проблеме сложности объекта юридической науки, по сути, является попыткой выработать более адекватный (по сравнению с ранее применяемыми) методологический алгоритм ее решения. Соответственно актуализируется и проблема поиска корреспондирующих сложности объекта поставленным научным задачам методологических программ»¹²².

В число таких новых исследовательских программ, применимых в рамках общей парадигмы правовой жизни, должна войти новая методология исследования социальных оснований правовой жизни, поскольку правовая жизнь — это часть социальной жизни, и без правильного понимания того, что такое социум, какова его природа и законы эволюции, невозможным представляется и понимание правовой жизни, ее закономерностей. Как справедливо отмечают отдельные из теоретиков феномена глобализации, «…чтобы критически и на конкретном материале проанализировать исторически сложившиеся взаимодействия глобального и локального, необходимо — причем крайне необходимо — не только понимать, что такое социальное изменение (курсив наш. — В. Т.), но и представлять себе демократическое мировоззрение как основание для построения лучшего мира»¹²³.

Изучая право во всех его жизненных проявлениях, необходимо начинать с изучения социальной жизни, в ходе которой предметная деятельность людей трансформируется в соответствующие правовые формы и языковые значения. Соответственно, сам процесс исследования социально-правовой жизни должен строиться на общей социологической платформе. С помощью социально ориентированного подхода станет возможным исследовать право с позиции его первооснов, первопричин, т.е. выйти на объективные основания формирования и функционирования права, первоначальных и производных явлений правовой жизни. И если сама социальная жизнь воспроизводит те или иные законы своего бытия, то и в правовой жизни они не могут не найти своего отражения. Поэтому углубление в материю социальной жизни откроет для нас многие свойства жизни правовой, позволит понять закономерности ее эволюции.

На наш взгляд, анализ феномена социальной детерминированности правовой жизни должен начинаться с рассмотрения взаимодействия или интеракции (интеракция — от лат. interaction, «взаимодействие»), деятельностной коммуникации человеческих индивидов как матрицы социальных процессов. Только в этом случае станет возможным понимание правовой динамики, связанной с особенностями специфически социальных ситуаций, в которых непосредственно и протекает человеческая, а значит, социально-правовая жизнь. Иное понимание общества приведет к неверному (или как минимум неполному) пониманию права и однозначно неверному пониманию процессов правовой жизни. Как справедливо отмечает А. В. Поляков, «если мы будем понимать социальное как некую „социальную физику“, существующую по объективным законам, никак не соотносимым с человеческой субъектностью (субъективностью), то мы не сможем понять и право как целостное, интегральное явление»¹²⁴.

По верному наблюдению одного из видных представителей коммуникативного подхода в праве профессора Гентского университета (Бельгия) Марка ван Хука, преимущество анализа правового феномена в терминах коммуникации заключается в том, что такой взгляд «представляет право как средство человеческого взаимодействия, а не как самодостаточный вывод. Этот концепт делает возможным широкий, плюралистический анализ, поскольку коммуникация может быть обнаружена на различных уровнях и в различных формах. Он не ведет к разработке закрытой системы, она остается незавершенной, так как акцент делается на коммуникативном процессе, а не на фиксированных элементах, например „нормах“. Понятие коммуникации призывает учитывать различные точки зрения и призывает к диалектическому обмену точками зрения. Такой диалектический подход должен предохранить нас от одностороннего анализа и выводов»¹²⁵.

Принимая именно это в первоочередное внимание и изучая динамику национальной и глобальной правовой жизни с позиций социологического подхода, т.е. осуществляя поиск ее глубинных социальных оснований, необходимо исходить из того, что источники и основу таковой следует искать в феномене социального взаимодействия — внеформационной и, как представляется, универсально-исторической категории жизни общества в целом, а также ее составной части и особой разновидности — «правовой жизни»¹²⁶.

Это кратко сформулированное положение означает то, что различные по своей функциональной природе стороны интеракции (взаимодействия) социально-правовых субъектов, выступая в самых разнообразных видах и образуя ипостась правовой жизни (динамической категории, отражающей жизнь социума, связанную с правом, первоначальными и производными, положительными и отрицательными, статическими и динамическими правовыми явлениями), определяют содержание права, его характер, общий вектор, по которому право, а вместе с ним и правовая жизнь общества осуществляют свое движение.

При этом роль социальных взаимодействий (социально-интерактивных процессов) отнюдь не пассивна, она не сводится лишь к тому, что они представляют собой предмет правового воздействия. Их роль активна, что позволяет рассматривать данный феномен как фактор объективного характера, причем фактор базовый (по терминологии факторного анализа — генеральный фактор), который опосредует все процессы правовой динамики, т.е. как культурно-универсальный фактор, определяющий содержание, смысл, логику развития права и строящийся на его основе правовой жизни. Взаимодействие следует рассматривать не иначе как генеральный фактор эволюции правовой жизни, так как именно на нем сосредоточивается действие всех иных социальных факторов (экономического, политического, демографического, культурного и др.).

В то же время этой констатации еще недостаточно для того, чтобы полностью осветить роль феномена социального взаимодействия (интеракции) в эволюции права и поставить, в частности, правотворчество (иные процессы, определяемые юридическими компетенциями) на прочный фундамент «социального контекста» (социальной обусловленности). Следует во всех деталях рассмотреть социальное взаимодействие, определить место данного феномена в праве, охарактеризовать его измерения (человеческое (индивидуальное), социально-корпоративное, национальное, глобально-общественное). Чтобы уточнить смысл, вкладываемый в понятие «социально-правовое взаимодействие», и сделать объяснение о праводетерминирующей функции этого социального института более четким, необходимо предпринять аналитический «штурм» этого явления и таким образом осмыслить его основополагающий характер в правовой жизни, обозреть социальное взаимодействие (социально-интерактивную реальность) как ее ипостась.

В определении границ социальной основы права мы волей-неволей наталкиваемся на деятельность людей, описываемую в терминах человеческой коммуникации, социального взаимодействия или общения, интеракции социальных субъектов. Это глубинные, деятельностно-коммуникативные корни социального, социальности, социальных явлений, права, процессов правовой жизни. Разнообразные правовые акты и правоотношения, характеризующие специфику и уровень правового развития общества и выражающие на основе права форму и степень развития социально-правовой жизни, представляют собой формализацию (упорядочение) типов и способов фактических взаимодействий между социальными субъектами — участниками правового континуума.

Правообразование, правотворчество, правореализация, правовые корреспондирующие связи и другие динамические процессы права — это функции интегрированных в общее правовое пространство многочисленных взаимодействий между социальными субъектами по поводу как установления (поиска) взаимных (коррелирующих) «возможных и необходимых» действий (прототипов субъективных прав и обязанностей), так и легализации (позитивно-правового оформления) найденных образцов правового общения, а также дальнейшей реализации имеющихся механизмов и способов в социально-правовой жизни. Правовые акты и правоотношения, венчающие правовые процессы, концентрируют в себе те изначальные социальные акты и связи, которые образуются взаимодействующими социальными субъектами (прежде всего индивидами как реальными деятелями (агентами) всей социальной жизни).

Процессы правовой жизни — это и есть многообразие прото-, мета- и постюридических взаимодействий. Правосфера общества — это стихия связанных с правом взаимодействий между людьми (сделки, обязательства из причинения вреда, творческие правоотношения и т.п.). Это так, поскольку социальная жизнь, формой которой является жизнь правовая — сфера господства феномена «взаимодействия», который делает общество и весь социальный мир единым, целым, причем целым не как совокупностью частей, а как реальностью, которая эти части объединяет, интегрирует, скрепляет. Они взаимосвязаны между собой как единые динамические (в виде статической тенденции), структурно-функциональные и индивидуально-экзистенциальные характеристики социальной, социально-правовой реальности, как различные проекции целесообразно-коммуникативной деятельности человека, замыкающего собой смысложизненную и смыслообразующую проблематику, являющего собой конечную целевую ориентацию всех явлений окружающей (а значит, и правовой) жизни — непрекращающегося процесса деятельности множества субъектов¹²⁷ .

«Если мы охватим умственным взором весь человеческий мир, — писал П. А. Сорокин, — то он покажется нам похожим на огромное человеческое море. Это море составляется из отдельных волн. Такими отдельными волнами являются отдельные процессы взаимодействия и образуемые ими социальные группы»¹²⁸. «Весь обширный океан мировой истории человечества, — подчеркивал он, — составляется из отдельных ручьев и речек, каковыми являются отдельные длительные и мгновенные процессы взаимодействия. Одни из них, а именно организованные потоки взаимодействия, имеют определенные очертания берегов, определенное русло, другие — неорганизованные процессы или группы, подобны бесформенной болотной воде, не имеющей определенного русла, ясных береговых очертаний и точно выраженного течения. …Как море составляется из отдельных ручьев, рек и потоков, так и океан общественной жизни человечества составляется из таких процессов взаимодействия»¹²⁹.

Не случайно немарксистская социология ХХ в. за исходную социальную единицу стала брать «социальные связи» (Звоницкая), «социальное общение» (Тахтарев), «взаимные услуги» (Теплов), «взаимодействие» (Зиммель, Вебер, Сорокин). Эти ученые предполагали изучать прежде всего социальное поведение, затем социальные структуры как постоянные (или повторяющиеся) формы взаимодействий и социальные процессы, т.е. изменения структур и поведения¹³⁰. Во взаимодействии стали обнаруживать уникальный феномен, обладающий силой творить, создавать, преобразовывать социальные явления и институты.

Вот что по поводу этих качеств взаимодействия писал один из первых исследователей природы социального взаимодействия немецкий ученый Г. Зиммель: «Если человек представляет высшее образование, которого достигла естественная эволюция, так это именно вследствие того, что в нем содержится maximum самых разнородных сил, которые посредством модификации и подбора создали этот микрокосм; организация тем выше, чем более разнородные силы находятся в ней в равновесии. Но раз единое человеческое существо снабжено такой почти необходимой массой скрытых и действующих сил, то компликация неизмеримо увеличится там, где имеют место взаимные влияния таких существ и где сложная организация одного, суммируясь с другими, дает неисчислимую массу различнейших комбинаций»¹³¹.

Обрисовывая рамки социологического анализа взаимодействия, Г. Зиммель отмечал, что «всякая ступень развития общества… есть результат множества глубоко лежащих частичных эволюций. Так как здесь одинаковые последствия могут исходить от различных причин, то вполне возможно, что сходные явления представляют результаты самых разнородных комплексов сил, которые, сошедшись в одном пункте, для проявления одинаковых действий в своем дальнейшем развитии принимают самые разнообразные формы»¹³². А также: «Мы не сомневаемся, что решающее основание относительного единства кроется в разнообразных взаимных влияниях частей целого. Мы считаем всякое тело в одинаковой мере однородным, если части его состоят во взаимных динамических отношениях… Как руководящий всемирный принцип мы должны принять, что все со всем находится во взаимодействии, что между любой точкой вселенной и какой-либо другой существуют те или иные взаимные влияния»¹³³.

Следовательно, именно для того, чтобы ясно представить себе природу права, необходимо утвердить в качестве социальной аксиомы, что вся социальная (в том числе и правовая) жизнь как в национальном, так и глобальном масштабах начинается с элементарного взаимодействия между индивидами (коллективными социальными субъектами), которые в своих взаимных связях создают прообразы всех взаимодействий подобного рода, а значит, и первые образцы взаимных мер свободы, эталоны общежития, которые необходимы в качестве управляющих инструментов для поддержания эффективного функционирования данных социальных взаимодействий. Процессы модернизации в государстве — это также продукт социально-правовых взаимодействий¹³⁴.

Поэтому социально-правовую реальность стран и континентов необходимо рассматривать и изучать не столько как некую объективную данность, но прежде всего как субъектно-структурированные социальные объекты, как социально-сущностный контекст, где у основания находится взаимодействие людей — разумных представителей живого мира¹³⁵. Именно они (люди) образуют деятельностные системы (автономные, комплексные, самореферентные), которые участвуют в бесконечном преобразовании всех сфер социальной жизни, являются не номинальными, а реальными агентами и проводниками правовой жизни — совокупности «всех форм юридического бытия общества»¹³⁶.

Как отмечают П. Бергер и Т. Лукман, социальный порядок — это человеческий продукт или, точнее, непрерывное человеческое производство. Он создается человеком в процессе постоянной экстернализации. Социальный порядок в своих эмпирических проявлениях не выступает биологически данным или происходящим из каких-либо биологических данных. Нет нужды добавлять, что социальный порядок не является также данностью человеческой природной среды, хотя отдельные ее черты могут быть факторами, определяющими те или иные характеристики социального порядка (например, экономические мероприятия, технологические приспособления). Социальный порядок не выступает частью «природы вещей» и не возникает по «законам природы». Он существует лишь как продукт человеческой деятельности¹³⁷.

«Социальную систему такого типа, которая удовлетворяет все существенные функциональные требования за счет собственных ресурсов, мы будем называть обществом», — определял Т. Парсонс¹³⁸. «Любая система интерактивных отношений, объединяющих множество индивидуальных акторов, есть социальная система. Общество — это социальная система, которая содержит в себе все необходимые предпосылки для существования в качестве самодостаточной системы»¹³⁹. Обществом американский ученый называет также такой тип социальной системы среди любого универсума социальных систем, который достигает самого высокого уровня самодостаточности как система по отношению к своему окружению¹⁴⁰.

Это в первую очередь должно означать то, что данная система заключает в самой себе предпосылки для воспроизводства жизненно важных сфер, в том числе для репродукции актуального (необходимого обществу в настоящий момент) права, связанных с ним процессов правовой жизни общества. Важно также добавить, что общество — это система субъектного типа, которая строится на деятельностном взаимодействии (коммуникации) людей¹⁴¹.

Человек в повседневной жизни непрерывно взаимодействует с окружающими людьми — и это есть матрица всех социальных (социально-правовых) процессов. Начиная с микро-, эти процессы переходят на макросоциальные уровни, достигая глобальных величин (масштабов). Содержанием взаимодействия является все то, что наличествует в индивидах (социальных субъектах): влечения, интересы, стремления, психические состояния и движения, деятельность, т. е. то, из чего формируется воздействие на других людей или что способствует восприятию этих воздействий. Труд, результаты деятельности разума становятся непосредственно социальными лишь постольку, поскольку преобразуют изолированное существование индивидов в определенные формы совместного существования, подпадающие под общее понятие взаимодействия.

Социальная сущность права во многом определяется этой же логикой. В силу своей социальной целесообразности определенные способы поведения индивидов легитимируются, обретают обязательную силу. Реальные потребности, силы, импульсы жизни, прошедшие сквозь коммуникативную среду, создают целесообразные формы социального поведения. Реальной основой социализации индивида являются общественные отношения и общение, составляющие основу социальной действительности, выражающие содержательные особенности социальной макро- и микроструктуры, предметно воплощающиеся в материальной, предметной и духовной (в том числе правовой) культуре.

Важно также отметить следующее. В зависимости от преобладающих «энергий» можно произвести деление всех возможных видов взаимодействий на два противоположных вида: кооперация и конкуренция. Мировые социально-правовые процессы строятся и осуществляются именно в силу этих двух свойств социально-интерактивных систем. Социальные субъекты, конфликтуя или устанавливая связи сотрудничества, влияют на правовую картину мира, либо внося (внедряя) в нее элементы мер правового воздействия, предотвращающие или разрешающие конфликты (если их много), либо обогащая мировую правовую жизнь новыми соглашениями и договорами о сотрудничестве (конвенциональными формами), если преобладает международная солидарность и взаимоуважение между странами.

Глобализация — это как раз тот процесс (по крайней мере это одна из его сторон), благодаря которому открывается возможность для разработки и принятия правовых решений в русле сотрудничества и согласования позиций. Особенно это важно, если вести речь о таком универсальном правовом институте, как институт прав и свобод человека. Правовое обеспечение его эффективного функционирования (а не теоретического умозрительного существования) во многом зависит от умения различных государств договариваться и находить общую платформу для принятия международно-правовых и национально-правовых решений. Так, после вступления России в Совет Европы Парламент и Правительство РФ предприняли целый ряд законодательных и других мер по приведению российского законодательства в соответствие со стандартами Совета Европы по правам человека, что было осуществлено прежде всего в интересах самого человека. И, хотя многое еще не нашло должного отражения в практике реализации этих стандартов, сам факт принятия решений в русле сотрудничества государств открывает неплохие перспективы для дальнейшего правового развития¹⁴².

Взаимное сотрудничество государств — это объективная реальность современного мира. Сотрудничество государств по правовым вопросам способствует обеспечению защиты прав физических и юридических лиц, находящихся за пределами их собственной страны. В этом заинтересованы все стороны — участники международного общения. Россия вполне адекватно отзывается на призыв современности о поддержании взаимного сотрудничества в правовой плоскости. В частности, в российское законодательство включена ст. 1189 ГК РФ, регламентирующая действие взаимности в качестве общего начала в вопросах применения иностранного законодательства. Это важно, поскольку «отказ от принципа взаимности в частных отношениях ведет к нарушению прав и интересов частных лиц и в конечном итоге к нарушению общих принципов современного международно-правового сотрудничества»¹⁴³.

В свою очередь, конфликтные отношения между странами или населяющими их людьми приводят к возникновению иных международно-правовых институтов и регуляторов, функцией которых является предотвращение возможных конфликтов либо их разрешение, в том числе посредством санкций, негативных обязываний и запретов на осуществление той или иной социально-политической, социально-экономической и прочей активности. Несмотря на отрицательный характер конфликтных процессов, они также составляют содержание правовой жизни и определяют во многом ее диалектику, закономерности развития (эволюции). Иное, наверное, и невозможно, по определению, так как всегда происходит столкновение различных по своей направленности интересов разных социальных акторов.

Глобализация в этом смысле (отражая алгоритм взаимодействия — противостояния) порождает целый ряд проблем социального и политического характера, дает основание «задуматься» государствам о собственном национальном суверенитете. И это также вытекает из природы того взаимодействия (в данном случае макровзаимодействия), которое происходит на уровне стран. Как замечает П. Бергер: «…не может быть сомнения в том, что экономические и технологические преобразования, которыми обусловлено само явление глобализации, породили серьезные социальные и политические проблемы, такие как разделение на победителей и проигравших (как в пределах одного общества, так и между сообществами) и вызов традиционным представлениям о национальном суверенитете»¹⁴⁴. В результате национальное право (которое во многом входит в зависимость от наднационального права), как правило, формирует арсенал средств для предотвращения известных рисков (угроз) для национальной безопасности (экономические, финансовые, военные и прочие механизмы, определяемые правовыми формами¹⁴⁵).

Если попытаться некоторым образом смоделировать системные процессы взаимодействий, то здесь на помощь лучше всего привлечь системно-структурный алгоритм (подход). Система социального взаимодействия — это сложная структурно-функциональная система, строящаяся на связи включенных в нее элементов. Части системы социального взаимодействия (интеракции) носят характер переменных величин (первая величина обозначается понятием «аргумент» (или независимая переменная), а зависящая от нее вторая величина — понятием «функция» (или зависимая переменная)¹⁴⁶. При этом функциональная связь, определяющая процессы динамики правовой жизни, может быть, как было отмечено выше, разнородной: с одной стороны, иметь отрицательную (конфликт), с другой — положительную (сотрудничество) направленность, что непосредственно выражается в строении и характере самого права.

Следовательно, при исследовании динамических процессов правовой жизни на фоне взаимодействия (интеракции) социальных субъектов и рассматривая в качестве переменных величин действующих (участвующих во взаимодействии) социальных акторов, диалектически сменяющих в процессе взаимодействия характеристики аргумента и функции, независимых и зависимых величин, следует учитывать, что каждая из входящих в систему взаимодействия частей (каждый из входящих в систему взаимодействия социальных субъектов), а также ее социально-интерактивная направленность способна влиять и изменять либо состояние оппонирующего элемента, либо весь результат взаимодействия в целом. Это означает, что изменения в состоянии, положении одного лица в процессе осуществления им действий или в процессе восприятия им действий будут влиять на динамику контрагента по взаимодействию, на содержание результата взаимодействия по сути, развивая либо опровергая предыдущее состояние системы взаимодействия, а значит, и структуры интеракции, включающей наряду с прочими регулятивные, статусные, нормативные и прочие характеризующиеся правовой природой компоненты, которые представляют собой внешнее выражение,