А. М. Лушников

Правовая и экономическая мысль в ретроспективе
(ХVIII — начало ХХ в.):
плечи гигантов

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340.15+330.8

ББК 67.3+65.02

Л87

Автор:
Лушников А. М., доктор юридических наук, доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой трудового и финансового права юридического факультета Ярославского государственного университета им. П. Г. Демидова.

Рецензенты:
Иванчин А. В., доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой уголовного права и криминологии, декан юридического факультета Ярославского государственного университета им. П. Г. Демидова;
Лютов Н. Л., доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой трудового права и права социального обеспечения Московского государственного юридического университета им. О. Е. Кутафина (МГЮА).

В данной монографии рассмотрены проблемы взаимодействия правовой и экономической мысли в ретроспективе, преимущественно во второй половине ХVIII – начале ХХ в. За основу взят анализ научного наследия ученых, в исследованиях которых наиболее рельефно отразилась междисциплинарная проблематика в указанном аспекте. В качестве ключевых фигур выделены А. Смит и К. Маркс, И. Бентам и Дж. С. Милль, А. Вагнер и Б. Вебб, С. Вебб, а также Р. Штаммлер и М. Вебер. В книге рассмотрены особенности их биографии, в частности повлиявшие на специфику восприятия обозначенного взаимодействия. Особое внимание обращено на судьбу публикаций данных ученых в России, их оценку российскими коллегами и воздействие на научные и политические процессы в нашей стране.

Книга предназначена для юристов и экономистов, а также философов, социологов, политологов, всех интересующихся проблемами взаимодействия права и экономики.

Печатается в авторской редакции.

Изображение на обложке с ресурса Wikipedia.org

УДК 340.15+330.8

ББК 67.3+65.02

© Лушников А. М., 2022

© ООО «Проспект», 2022

Посвящается моему брату
Лушникову Юрию Михайловичу

Глава 1.
ГИГАНТЫ: КТО ОНИ И ПОЧЕМУ ИСТОРИЯ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЕ

Междисциплинарное взаимодействие в научных исследованиях в настоящее время приобретает все большее значение. При этом древние традиции смыкаются с современными новациями, образуя затейливый синтез. Очевидно, что проматерью всех наук, прежде всего, гуманитарных, была философия, а своеобразной синтезирующей наукой об обществе с ХХ в. стала, наряду с философией, и социология. Это тем более очевидно с учетом того, что все общественные феномены имеют свою философию и социологию. Отсюда известные обобщающие направления исследований, такие как философия истории и социология истории, философия прав и социология права, философия экономики и социология экономики и др. В этом сложном междисциплинарном переплетении особое место занимает взаимодействие права и экономики. Разброс в этой части велик начиная с научных программ и учебных дисциплин в русле от «экономических движений в области права» и «право и экономика», до «экономики права», «экономического анализа права» и даже «правовой экономики» с «правовым анализом экономики» и др. Общие подходы к такому взаимодействия мы уже обозначили ранее¹.

При этом в любом случае юридическая наука как хронологически, так и проблемно в этом процессе предшествовала экономической науке, а потребности именно правового регулирования во многом стимулировали экономические исследования. В соответствии с этим долгое время исследователи экономики в рамках естественно-правовой традиции занимались не столько описанием и интерпретацией ее функционирования, сколько поиском морально приемлемых правил поведения и регулирования общественных отношений в области экономики. Так, еще лидер новой исторической школы экономики, немец Г. Шмоллер (1838–1917) прямо утверждал, что политическая экономия была построена на началах естественного права². Впоследствии Й. Шумпетер (1883–1950) писал о большом влиянии естественно-правовой доктрины на развитие экономической науки. Подчеркнем, что этот австрийский ученый постоянно подчеркивал большое влияние правовой науки на эволюцию экономической мысли начиная с периода античности, особенно в Древнем Риме³. М. Вебер (1864–1920) на этот счет выразился достаточно образно, но категорично: «Юридические консультанты составляли специфический слой элиты. Для имущих слоев Рима они были универсальными «исповедниками» во всех экономических делах…Приспособление к новым экономическим потребностям происходило поэтому в значительной мере благодаря способу, которым интерпретировались, расширялись и растягивались старые понятия. При этом логико-правовая и конструктивная работа была поднята на такую высоту, которую только оно вообще способно достичь на почве аналитического метода». По его мнению, у римлян «новые, экономически (внешне) различные обстоятельства подводились под адекватные им правовые понятия»⁴.

В российской экономической науке уже на рубеже ХIХ–ХХ вв. признание огромного влияния естественного права на экономику было общим местом и никем не оспаривалось. Например, по утверждению российского финансиста М. В. Бернацкого (1876–1943), «в основу общественно-политических систем физиократов и А. Смита, создавших политическую экономию как науку, лежит идея «естественного порядка», предуказанного природой и требующего, во имя благоденствия людей, своего осуществления в порядке положительном. Это является развитием в отношении экономики доктрины «естественного права», сыгравшего такую громадную роль в эволюции дисциплины права»⁵. Отечественный экономист М. И. Туган-Барановский (1863–1919) соглашался с мнением о том, что «система теоретической экономической науки постепенно развивалась из составной части естественного права»⁶. В этой связи вполне очевидно, что обращавшиеся к экономике исследователи в русле школы схоластов, а затем школы меркантилизма и камерализма занимались преимущественно открытием «естественных» экономических законов, соответствующих естественному праву.

Отсюда и ярко выраженный поиск экономистами-классиками «естественных законов», управляющих экономикой, подобных «естественному праву», на которое должно ориентироваться человеческое поведение. Напомним, что даже в XVIII в. (веке рождения экономической науки в современном ее понимании) науки, изучающие человеческое общество, в том числе зачатки экономики, социологии, политологии, отчасти даже философия (прежде всего, нравственная философия), объединялись предельно широко трактуемой наукой юриспруденцией. При этом сама юриспруденция зачастую делилась на две области знания: естественное право, иногда именуемое нравственной философией и собственно прикладную юридическую науку, основанную в значительной степени на классическом римском праве. Главным для исследователей было создание норм права, соответствующих моральным и религиозным нормам, и обеспечивающим достойную и праведную жизнь. Следствием этого стало то, что многие исследования экономистов того периода носили преимущественно нормативный характер, тогда как их позитивная составляющая была весьма невелика. Эта очевидная истина признается не только правоведами, но и специалистами в сфере экономики⁷.

В этой связи совсем не случайно, что юристами по образованию, а некоторые и докторами права, были почти все пионеры экономических исследований и многие ее выдающиеся представители. Достаточно назвать таких ярких личностей, как Ж. Боден (1530–1596), Ф. Бэкон (1561–1626), С. Пуффендорф (1632–1694), П. Л. Буагильбер (1646–1714), Ф. Хатчесон (1694–1747), Д. Стюарт (1712–1780), А. Смит (1723–1790), И. Бентам (1748–1832), Д. Мак-Куллох (1789–1864), У. Сениор (1790–1864), С. Лонгфилд (1802–1884), Г. Госсен (1810–1858), К. Маркс (1818–1883), Д. Кернс (1823–1875), Г. Мангольдт (1824–1868), У. Бэджгот (1826–1877), Т. Лесли (1827–1882), К. Менгер (1840–1921), Е. Бем-Баверк (1851–1914), Ф. Визер (1851–1926), М. Вебер (1864–1920), Л. Мизес (1881–1973), Й. Шумпетер (1883–1950), П. Сраффа (1898–1983), Ф. А. Хайек (1899–1992), О. Ланге (1904–1965), Т. Скитовки (1910–2002) и др. Из видных экономистов современности юристами по образованию являются Г. Таллок (1922–2014), Э. Малинво (1923–2015), Р. А. Познер (р. 1939), Х. Уэрта Де Сото (р.1956) и др.

Юриспруденцию изучали Д. Юм (1711–1776), А. Курно (1801–1877), Дж. С. Милль (1806–1873), А. Вагнер (1835–1917), Ф. Эджуорт (1845–1926), К. Викселль (1851–1926), В. Зомбарт (1863–1941), Э. Селигмэн (1861–1939), Р. Коуз (1910–2013) др.

Таким образом, первоначально экономические исследования были некоторым ответвлением рассмотрения проблем нравственной философии, связанной с юриспруденцией в широком смысле. Экономика изначально был одновременно и моральной наукой, и наукой об обществе. Напомним, что первый в Европе Болонский университет был сформирован на базе школы права в конце ХI в., а юридические факультеты с соответствующе профессурой присутствовали изначально в структуре практически всех университетов. Многие века основы экономических знаний в той или иной мере преподавались преимущественно именно на юридических факультетах, тогда как преподавание юриспруденции было присуще университетскому образованию с момента образования практически любого университета. Первые профессора – экономисты появились в Германии только в первой половине ХVIII в., а вне Германии – вообще в первой половине ХIХ в. Первым профессором экономики считается С. П. Гассер (1676–1745), получивший это звание в 1727 г. Создание первой университетской кафедры политической экономии датируется 1754 г. (Неаполь, занял кафедру А. Дженовези (1712–1769)). Первая кафедра политической экономии в Англии создается только в 1805 г. в колледже, открытом Ост-Индской компанией в Хейлибери. Возглавлял ее, кстати, один из самых «мрачных» экономистов-классиков Т. Мальтус (1766–1834). Специальные кафедры экономики в ведущих британских университетах создавались уже на рубеже ХIХ–ХХ вв.

Примечательно, что известный немецкий экономист В. Рошер (1817–1894) еще в 1862 г. отмечал, что «предметы, изучаемые правоведами и экономистами, едва ли не одинаковые», отличаются лишь точкой зрения. Правоведение анализировало их с точки зрения «человеческих потребностей в урегулировании», а экономика – с точки зрения «неприятия конфликта». Экономика, по мнению В. Рошера, относится к праву также, как химия – к медицине⁸. Высказывание для экономиста показательное, особенно с учетом того, что для людей гораздо интереснее эффективность лекарства, чем его химические ингредиенты.

В целом, экономика даже в станах Запада стала академическим предметом лишь в 1880-е гг.⁹, а политэкономия первоначально преподавалась в качестве отдельного предмета только на юридических факультетах университетов или в специальных юридических вузах. В Италии, как и в некоторых других странах Запада, центр преподавания экономики покинул факультеты права вообще только после завершения Второй мировой войны. По мнению современного итальянского ученого А. Ронкалья, экономисты достаточно долго представляла собой скорее интеллектуалов, которые рассматривают экономические вопросы наряду с прочими проблемами¹⁰. В отношение Великобритании современный американский историк Д. А. Тейлор был еще более категоричен: «В начале ХIХ столетия, другими словами после Смита, классическая экономика в Британии была полупрофессиональной и полуакадемической дисциплиной, строившейся по немецкому образцу, и одновременно на половину оставалась любительством, бессистемным занятием джентльменов, обладавших сильным чувством общественного долга, но, в лучшем случае, имевшим весьма приблизительные представления о торговле»¹¹. Отметим, что среди этих интеллектуалов и джентльменов преобладали юристы, а также встречались врачи, государственные деятели, священники и др.

Даже на рубеже ХIХ–ХХ вв. среди ведущих экономистов лидировали лица с юридическим образованием, а также прошедшие курс математических и технических наук (Л. Вальрас (1834–1910), А. Маршалл (1842–1924), В. Парето (1848–1923), один из героев этой книги Дж. М. Кейнс (1883–1946) и др.). Да и в дальнейшем ситуация развивалась неоднозначно. Не случайно среди ученых – лауреатов Нобелевской премии по экономике¹² представлены исследователи, получившие не экономическое образование и в силу профессиональных интересов связанные значительную часть своей карьеры преимущественно с другими сферами деятельности. Это, например, математики Л. В. Канторович (1912–1986) (СССР), Д. Нэш (1928–2015) (США), Р. Д. Ауманн (р.1930) (Израиль), француз Ж. Тироль (р.1953), американский политолог Э. Остром (1933–2013), израильский психолог Д. Кинеман (р.1934). В общем, интеллектуалы и джентльмены продолжали, среди прочего, размышлять над экономикой. Примечательно, что соавторами теории предельной полезности, одного из краеугольных камней современной экономика, считаются (если судить по образованию) юрист К. Менгер, специалист в области литературы и естественных наук Л. Вальрас и ученый-универсал (среди прочего, логик и философ) С. Джевонс. Среди выдающийся юристов соотносимого калибра ни одного экономиста по образованию не было. Подчеркнем, что это свидетельствует только о том, что проблематика экономической науки имеет до известной степени комплексный, многосторонний характер, а в некоторой части и изначально междисциплинарный аспект. Она связана, что называется, с «хлебом насущным», благосостоянием отдельных индивидов и всего общества. Это и делает ее открытой для интенсивного диалога представителей разных наук.

В этой связи стоит подходить к научному наследию экономистов прошлого с несколько иной меркой, чем это делают некоторые представители современной неоклассики, особенно из числа молодых исследователей. Постоянные сетования на то, что тот или иной ученый в свое время «не создал математической модели», «не дорос до теории предельной полезности», «не оценил тотального влияния экономики на все сферы общественной жизни», «не составил графиков», «не начертил кривые» и др. кажутся нам неуместными и даже нелепыми. Все выдающиеся экономисты, в том числе герои этой книги, были высокими профессионалами, однако, как правило, в области права, философии, социологии, математики и др. Именно этим определялось своеобразие их подхода к проблемам экономики и упрекать их в этом все равно, что упрекать дождь, за то, что он мокрый.

Более того, даже само выделение самостоятельной экономической науки было следствием, в том числе, интенсивного развития других наук, особенно философии и правоведения, формирования соответствующей интеллектуальной среды. Так, зарождение политической экономии именно в Великобритании во второй половине ХVIII в. как раз и связано с тем, что там существовал относительно высокий уровень развития правоведения и правовой культуры, соответствующая духовная атмосфера («Шотландское Просвещение», наличие развитой системы высшего образования, относительная свобода мысли и др.), которые позволили проводить экономические исследования и осуществлять эффективную экономическую деятельность. Этому способствовали и такие правовые феномены, как патентная система и защита авторских прав, относительно независимые суды и сильная адвокатура, закрепление и защита права собственности, стабильное финансовое право, зачатки трудового законодательства. Таким образом, цепь политических событий и правовых преобразований, начиная от захвата Англии Вильгельмом Завоевателем в 1066 г. до Славной революции 1688 г. привели к появлению экономической науки именно в этом регионе Европы¹³.

Для России ситуация была еще более однозначной, т.к. практически все ученые-экономисты дореволюционного периода были юристами, причем юристами по образованию, системе мышления, научным степеням, преподаваемым в вузах дисциплинам. До начала ХХ в. профессиональных экономистов в вузах России просто не готовили. Первым стало экономическое отделение Петербургского политехнического института, начавшее работу в 1902 г. В этой связи практически все ведущие отечественные экономисты, включая таких выдающихся, как В. И. Борткевич (1868–1931), Е. В. Слуцкий (1880–1948), Н. Д. Кондратьев (1892–1938), М. И. Туган-Барановский и др., закончили именно юридические факультеты университетов или специальные юридические вузы. Нет, конечно, были среди известных экономистов выпускники математических и исторических факультетов, даже духовной академии и вообще деловые люди без высшего образования, но до начала ХХ в. экономистов по образованию практически не было. Добавим, что многие из отечественных исследователей могут быть в равной степени признаны не только видными юристами и экономистами, но и специалистами сразу в нескольких отраслях права. Так, И. И. Янжул (1845–1914) и И. Х. Озеров (1869–1942) признаются не только известными специалистами в сфере финансового права и экономики, но одними из пионеров исследований в сфере трудового права. Более подробно об этом мы уже писали ранее¹⁴. Стоит еще раз подчеркнуть, что обращение к проблемам собственно экономики для юристов было зачастую дополнительным при рассмотрении комплекса проблем, связанных с усовершенствованием правовых норм, регулирующих общественные отношения в сфере экономики.

Недооценка такого исторического понимания проблемы приводит некоторых экономистов к странным выводам о хронологическом первенстве экономических исследований над правовыми и даже об отсутствии в прошлом самостоятельных правовых исследований, например, в сфере финансов, о сдвигании истории «экономического анализа права» (о нем отдельно) чуть ли не в начало ХVIII в., когда не существовало и самостоятельной экономической науки в современном понимании. В действительности ситуация обстояла с точностью до наоборот, и в то время можно говорить только о попытках юристов изучать экономическую проблематику в контексте своих правовых изысканий.

В этой связи стоит отметить, что предысторию экономической науки обычно ведут с ХVII в., реже с ХVI в. или даже ХV в., хотя ее корни можно искать в трудах философов античной Греции и даже ранее. Впрочем, экономическая наука, если использовать крылатое выражение, имеет обширное прошлое, но короткую историю. Зародилась она, как уже указывалось, в лоне широко понимаемой юриспруденции как моральная и общественная (социальная) наука. При этом право и экономика базировались во многом на единых ценностях, да и первыми исследователями, по сути, смежной проблематики, стали одни и те же лица, начиная от Платона и Аристотеля (с обязательным добавлением Ксенофонта для экономистов), через Фому Аквинского к Т. Гоббсу, Д. Локку, И. Бентаму, Дж. С. Миллю, К. Марксу и др. Очевидно, что, начиная с Античности статус гуманитарных наук в более или менее современном смысле имела только философия, юриспруденция и, отчасти, история. В их рамках вызревали предпосылки выделения политической экономии, социологии, политологии, социальной психологии и др. Это не говорит о какой-то «первичности» или «вторичности» той или иной науки, а только указывает на рамки их хронологического развертывания.

Ситуация для взаимодействия правовой и экономической мысли в дальнейшем упрощалась еще и потому, что профессионально экономикой по-прежнему занимались преимущественно юристы по образованию (начиная от А. Смита). В силу этого особой необходимости в изучении междисциплинарного взаимодействия и не было. Разрыв между экономикой и правом начал расширяться в 20–40-е гг., усилился в 50-е гг.¹⁵, превратившись почти в пропасть к концу 70-х гг. ХХ в. Естественно, это движение началось уже после 1870 г. и связано с т.н. «маржиналистской революцией», когда предметом экономики стало «человеческое поведение как отношение между данными целями и ограниченными средствами, имеющими альтернативную возможность применения». Экономическая наука стала концентрироваться на принципах, управляющих эффективным распределением ресурсов при условии, что и ресурсы, и потребности известны заранее. Впрочем, маржинализм был достаточно неоднородным, да и его ответвления в дальнейшем были крайне разнообразны. Однако в любом случае произошел переход от классической микро- и макроэкономики к неоклассической микроэкономике¹⁶.

В настоящее время различия в подходах связаны, прежде всего с тем, что для юристов высшими ценностями (и общеправовыми принципами) являются справедливость, свобода, равенство, гуманизм, а также законность и демократизм, а для многих экономистов – эффективность, доходность, расчетливость (рациональность), целесообразность, детерминизм, механицизм и математизация. Отсюда достаточно давняя традиция противопоставлять эти ценности. Для примера приведем слова известного дореволюционного цивилиста А. А. Борзенко (1848–1915): «Назначение права – служить нравственной свободе человека, а не раболепствовать перед хозяйственной расчетливостью»¹⁷. Думается, что под этими словами подписались бы и большинство экономистов-исследователей до середины ХХ в., а вот экономисты последующего периода сделали бы это очень выборочно.

Для того, чтобы понять современное взаимодействие правой и экономической мысли, его необходимо рассмотреть в ретроспективе и в контексте хронологического развертывания. При этом любые дискуссии на сей счет упираются, как правило, в позицию одних и тех же персоналий, научное наследие которых юристы, как и другие гуманитарии, с одной стороны, и экономисты, с другой стороны, порой трактуют по-разному, причем эти трактовки бывают даже диаметрально противоположными. Это связано и с тем, что в последние десятилетия многие экономисты поверили (да и убедили в этом некоторых других специалистов в сфере общественных наук), будто экономика подобна физике, химии или математике со своим набором незыблемых законов и аксиом. Действительно, зачем обсуждать температуру горения или температуру кипения, которым до лампочки наше мнение о них, тем более дискутировать, сколько будет дважды два? Соответственно, и на любой вопрос в сфере экономики также предполагается только один правильный ответ. В этой связи, по известному выражению, складывается две точки зрения: одна – «властителей неоклассических экономических дум» и другая – «неправильная». Сразу уточним, что мы, как и большинство гуманитариев пришлого и настоящего, считаем экономику гуманитарной наукой, изучающей отношения между людьми по поводу производства, обмена, распределения и потребления материальных благ, а также по поводу оказания услуг.

Более того, до недавнего времени среди мейстримовских экономистов-неоклассиков был популярным (а у некоторых остался и сейчас) «экономический империализм» (его идеологами были персонажи нашей книги Г. Беккер и Р. Познер). За этим милым названием скрывается научное направление, основанное на том, что вышеназванным законам и аксиомам экономики подчиняется человеческое поведение не только в сфере экономики, но и во всех сферах общественной жизни и они должны быть положены в основу изучения предмета любой гуманитарной науки от истории и философии до социальной психологии и антропологии. Соответственно, на все вопросы всех гуманитарных наук есть только один правильный ответ, основанный на экономическом подходе. Исходя из этого, все специалистам в этих областях, а юристам особенно, стоит принять на веру выводы профессиональных экономистов (потому что понять их не экономистам зачастую просто невозможно) и немедленно встать на их позицию.

Дело дошло до того, что история экономической мысли, написанная экономистами, достаточно сильно отличается от истории экономической мысли, подготовленной историками. Мы уже не говорим про многочисленные изыски экономистов в духе «экономики права», «экономики истории», «экономики социологии», «экономики политологии», а, возможно, и «экономики философии», а равно «экономики всего на свете» (скромники – экономисты ограничиваются «экономикой почти всего на свете», и это не шутка). Пышным цветом цветет и «экономический анализ всего» (от поведения крыс и людей в любой ситуации до планет и галактик). Да и экономика в представлении экономистов и других гуманитариев порой выглядит диаметрально различно. Так, для многих мейнстримовских экономистов главными стали математические модели, графики с прямыми и кривыми, которые скользят, сдвигаются, загибаются, а также схемы, уравнения и др. Соответственно, многие ответы на главные для людей вопросы сведутся к примерно к следующему: «надо, чтоб кривая загибалась в лево вниз (или вправо вверх)», «чтоб кривые совпали», «что бы обе части уравнения были ровны» и др. Высший пилотаж – изящные формулы, позволяющие вычислить все, включая счастье и любовь. В этой связи осмеянные писателями и кинематографистами «формулы счастья» и «формулы любви» приобретают вполне реальное наполнение. Уточним, что мы не против использования математики в правовых, экономических или любых других исследованиях. Другой вопрос, что в мейстримовской экономике использование математики перешло все разумные пределы, причем очень часто какие-либо рационально воспринимаемые выводы из бесчисленных «математических моделей всего» просто отсутствуют. Если «экономическую математику (или математическую экономику)» невозможно перевести на простой язык и выразить словами, то в чем ее смысл?

Сюда следует добавить своеобразный экономический новояз, который отрезает всех непосвященных от поисков подлинного знания. Достаточно назвать такие странные для не экономистов понятия, наделяемые универсальным значением, как «человеческий капитал», «продажа труда (или рабочей силы)», «транзакции», «экстерналии», не говоря уже о «векторных авторегрессиях» или очередной модели «совершенной конкуренции» или «предельного потребления» (или еще чего-нибудь «совершенного» или «предельного») и др. От себя отметим, что внедрение терминологии одной науки в сферу изучения другой науки без должной адаптации ведет, в лучшем случае, к курьезу, а в худшем – к бессмыслице. Сразу вспоминается шуточная песенка в исполнении А. Б. Джигарханяна из советской кинокомедии «Собака на сене» (1977 г.). Герой песенки, мясник, профессионал в своем деле, решил поразмышлять о женской красоте. Вышло примерно следующее: «Приглянулась мяснику блондинка, / «Ах, какая чудная грудинка!» / А, потом, сказал смелей: / «Замечательный филей!». Весьма сомнительно, что терминология, свойственная мясо – молочной промышленности и профессии мясника сильно обогатила эстетику. Приставление ко всему, что возможно добавки «капитал» также мало продуктивно.

Более того, некоторые экономисты, о чем упоминалось выше, вполне серьезно допускают, что экономика позволит разгадать все тайны мироздания, секреты Вселенной, постичь глубин сознания и подсознания, открыть сущность бытия и предназначение человека (среди них и Р. Познер) и др. В порядке дискуссии хотелось бы предложить им еще исследовать «экономику экономики» и провести «экономический анализ экономики». Возможно, возвращение к этому направлению тянет на Нобелевскую премию по экономике. Это тем более важно, что экономисты, к сожалению, далеко не всегда могут разобраться со своей традиционной проблематикой, возможно, излишне увлекаясь разъяснением другим жизненной важности экономического подхода. Свидетельство тому экономический кризис 2008 г., который толи окончился в 2012 г., то ли медленно перерастает в новый. В этой связи стоит согласиться с корейским экономистом и кембриджским профессором Х. Д. Чангом (р.1963) в том, что 95% экономической теории – это всего лишь здравый смысл, которому придали сложный вид с помощью специальной терминологии и математики. Он себя добавим, что степень этой сложности и математизации зачатую чрезвычайно излишни и скрывают либо эфемерное содержание, либо очередную банальность. Кроме того, «экономическая теория страдает манией величия – разве способна наука, которая не в состоянии разобраться даже в собственной сфере применения, заявлять, что она объясняет все или почти все?»¹⁸. В этой связи стоит вспомнить слова британского экономиста Дж. М. Кейнса, обращенные к своим коллегам по научному цеху: «Если бы экономистам удалось добиться того, чтобы в них видели скромных, компетентных людей, – примерно, как дантистов, – это было бы замечательно!». Между тем, как в прошлом, так и в настоящем многим экономистам – сторонником рыночного фундаментализма до скромности, а порой и компетентности условных дантистов было далеко. Аналогичную позицию удачно выразил французский антрополог и социолог Л. Дюмон (1911–1998), опираясь, в том числе, на авторитет Дж. М. Кенса: «Мы, по всей видимости, слишком долго рассматривали экономические вопросы в качестве вопросов цели и теперь настал момент вернуть экономике статус средства, служащего истинным человеческим целям, а именно целям социальным»¹⁹. Еще категоричнее была лауреат нобелевской премии по экономике за 2019 г. Э. Дюфло (р.1972), по мнению которой «экономист гораздо ближе к сантехнику, чем к физику, который стремится раскрыть великие законы мироздания»²⁰. Естественно, экономисты могут и должны затрагивать и проблемы мироздания, но в рамках своей компетентности, не доходя до игнорирования достижения других социальных наук, а то и до попыток разъяснять уже «постигнутые» законы другим «недопонимающим» гуманитариям.

Между тем, опыт второй половины ХХ в. пестрит примерами неудачного взаимодействия экономистов с другими гуманитариями, когда сторонники радикальной рыночной экономики не могли ужиться в рамках одной структуры вообще не с кем, включая социально ориентированных экономистов. Так, Лондонская школа экономики и политических наук, созданная в 1895 г., задумывалась своими основателями, как центр социальных исследований с целью «улучшения общества». Примечательно, что среди этих основателей были герои данной книги Б. Вебб и С. Вебб, являвшиеся сторонниками британской версии социализма. Однако постепенно ведущее место в ней заняли радикальные экономисты – рыночники, включая еще одного персонажа нашей книги Ф. А. Хайека. В итоге в 30-х гг., а затем в 70–80 гг. ХХ в. эта школа стала британским центром рыночных фундаменталистов, а затем и идейных вдохновителей тетчеризма. Причем эти экономисты оказались самыми «громкими» в медийной сфере, затмив социологов, юристов и политологов, которые в значительной степени и составили высокую репутацию вуза, вошедшего в 1900 г. в структуру Лондонского университета и много лет стабильно котировавшегося в числе первых трех университетов Англии. Дело дошло до того, что и само название на обыденном уровне уполовинили до «Лондонской школы экономики», превратив остальные «политические науки» в разновидность экономических.

Еще более показателен опыт общества «Мон Пелерин», созданного в 1947 г. в Швейцарии в качестве международной организации интеллектуалов – сторонников идей индивидуальной свободы, рыночной экономики и либеральной демократии. В числе учредителей общества и первых активных деятелей, помимо экономистов, было немало других известных гуманитариев, таких, как философы и социологи Р. Арон, Б. де Жувенель, М. Полани, К. Поппер, историк В. Веджвуд (единственная женщина среди учредителей) и др. Да и инициатор создания этого общества Ф. А. Хайек был к тому времени уже скорее социологом, политологом и даже философом права, чем экономистом. Однако ко второй половине 60-х гг. «Мон Пелерин» превратился почти что в секту радикальных экономистов, «новых консерваторов», постепенно вытеснивших из своих рядов с начала почти всех не экономистов, а затем и социально ориентированных собратьев вроде немецкого экономиста А. Рюстова. Последним юристом, игравшим видную роль в обществе и даже бывшим его главой, стал итальянец Б. Леони (1913–1967), впрочем, испытывающий большую тягу к прецедентам, порой в ущерб законодательству²¹. По мнению уже упомянутого француза Б. де Жувенеля (1903–1987), «Мон Пелерин» к середине 60-х гг. «все больше исповедует какое-то манихейство, согласно которому государство не способно сделать ничего хорошего, а частное предпринимательство – ничего плохого». Его члены отождествляли частное предпринимательство с индивидуальной свободой, благоговели перед абстрактной идеей корпораций «у которых нет души, чтобы спасти и нет тела, чтобы наказать». По мнению французского ученого, организация пала жертвой «идеологической страсти» и в результате «из свободного сообщества людей» превратилось в «сплоченную группу бойцов». По его мнению, готовность «отважно сражаться достойна восхищения, но эти люди выковывают из интеллектуальной группы монолитную болванку»²². Совсем не случайно «Мон Пелерин» в дальнейшем ассоциировалось только с экономистами – сторонниками рыночного фундаментализма, прежде всего М. Фридманом, Д. Стиглером, одним из героев этой книги Г. Беккером.

Между тем, правоведение нуждается в исследование пограничных с экономикой предметных зон и актуальность таких исследований будет только возрастать, но при равноправных и взаимно обогащающих подходах. Рискнем предположить, что потребности экономики в этой части ничуть не меньше. Современные же попытки некоторых экономистов захватить «чужие территории» выглядят, минимум, странно, а их рекомендации, обращенные к другим гуманитариям, по преобладающему мнению, либо банальны, либо смешны. В этой связи нам гораздо симпатичнее позиция современного британского экономиста П. Коллиера (р.1949): «Догоняя другие науки и устраняя свои пробелы, экономическая наука тоже начинает высказывать некоторые ценные идеи»²³.

Кстати, на взгляд практически всех специалистов по гуманитарным дисциплинам, да и большинства экономистов, экономика никогда не была и не будет естественной или точной наукой именно в силу того, что имеет дело не с молекулами, атомами, цифрами или физическими телами. Именно фигура человека во всех его проявлениях (а не убогая пародия в лице «человека экономического»), а равно феномен человеческого сотрудничества делают экономику гуманитарной наукой, наряду со всеми остальными. Отчасти и поэтому основанные на математических моделях предсказания экономических гуру редко по точности отличаются от гадания на кофейной гуще, а сами предсказатели тратят гораздо больше времени на объяснения, почему их предсказания не сбылись.

На наш взгляд, взаимодействие права и экономики должно основываться на следующих принципах: 1) постановке проблем, свойственных одной сфере знания в рамках другой сферы, 2) использование выводов, полученных одной наукой для исследования проблематики другой науки, 3) сохранении научной специализации, предмета исследования и методологического инструментария, когда нормативные заключения, в том числе под влиянием внешних для данной науки факторов, делаются юристами в отношении юриспруденции, экономистами – в отношении экономики и др. Обратим внимание, что это обоюдный процесс, а не одностороннее влияние и, тем более, не «захват чужих территорий».

При этом в центре внимания оказываются такие принципиально важные и «вечные» проблемы, как роль права и государства в регулировании экономики, соотношение рыночных механизмов с их правовыми и моральными ограничениями, влияние правовых норм на эффективность функционирования экономики, влияние экономических факторов на эволюцию права, характер и виды юридической ответственности за экономические проступки и преступления, антимонопольное законодательство, налоги, связанные с «провалами рынка», правовая форма и экономической содержание налоговой и бюджетной систем, труд, как фактор производства и работники, как субъекты правовой защиты, экономическое обоснование заработной платы и др. Чтоб дискуссии по этому поводу не шли по уже неизвестно какому кругу, следует вернуться к их истокам, естественно, с учетом изменений, произошедших в правовой и экономической сферах. Излишняя тяга некоторых исследователей к оригинальности, особенно в диссертационных исследованиях, делает неизбежной возвращение к научному наследию выдающихся исследователей прошлого, которые могли формулировать свою позицию более ясно и четко. К сожалению, во многих современных научных, а тем более публицистических работах это свойство начисто утрачено, и, с учетом сильного влияния постмодерна, иногда бывает трудно понять, что хотели сказать авторы, если они вообще хотели что-то сказать. Все это предполагает взгляд на предложенную проблематику «с плеч гигантов», которые являются ключевыми фигурами при анализе междисциплинарного взаимодействия и к авторитету которых, к месту и не к месту, постоянно обращаются наши современники²⁴.

Вероятно, почти каждому известна крылатая фраза, связанная с карликами, стоящими на плечах гигантов (или великанов). По латыни это «nanos gigantum humeris insidentes». Трактовать ее можно по-разному, но традиционно она символизирует преемственность в науки, опору исследователей на достижения предшественников. Обычно первенство в ее произнесение приписывается французскому философу Бернарду Шартрскому (ок.1070 – ок. 1130) (в изложении англо-французского философа и богослова Иоанна Солсберийского (ок.1115–1180)), а само изречение излагается (1159), при некоторой вариативности, следующим образом: «…Мы карлики, взобравшиеся на плечи гигантов. Мы видим больше и дальше, чем они, не потому, что взгляд у нас острее и сами мы выше, но потому, что они подняли нас вверх и воздвигли на свою гигантскую высоту». У. Эко (о нем ниже) переводит ее так: «все мы — карлики на плечах великанов, благодаря чему можем видеть дальше, нежели те, и не благодаря росту, не благодаря остроте зрения, а потому что, став на их плечи, становимся выше, чем они».

В любом случае этим метафорически отражаются заслуги ученых прежних поколений, благодаря которым мы можем видеть больше и дальше их. Не случайно к образу гигантов, великанов, титанов обращаются современные исследователи в контексте истории науки, прежде всего, средневековой²⁵. Весьма оригинальную интерпретацию предложил уже упомянутый итальянский ученый и писатель У. Эко (1932–2016)²⁶. Начнем с того, что он нашел подобное изречение у византийского грамматика, грека по происхождению, Присциана (конец V – первая половина VI вв.) шестью веками ранее Бернарда Шартрского, а передаточным звеном считал французского философа и богослова Вильгельма Коншского (1080 – ок.1154), который за 36 лет до Иоанна Солсберийского говорил о великанах и карликах в своих «Глоссах к Присциану». В дальнейшем, по мнению У. Эко, этот афоризм стал гулять «сам по себе» и использовался юристами, историками, медиками, физиками и др. Так, выдающийся британский физик И. Ньютон (1643–1727) в письме (1676) к своему коллеге Р. Гуку (1635–1703) писал: «Если я мог видеть дальше, то потому, что стоял на плечах великанов». Впрочем, было ли это проявлением скромности и уважения к предшественникам, либо насмешка над низкорослым Р. Гуком, науке достоверно неизвестно.

В различных вариантах к этой фразе обращались философы француз П. Гассенди (1592–1655), немец Ф. Ницше (1844–1900), испанец Х. Ортега-и-Гассет (1883–1955), британский антрополог М. Глакман (1911–1975) и др. От себя добавим, что к тематике карликов и гигантов обращался и К. Маркс, благодаря которому она стал известен в свое время большинству советских читателей. Сам У. Эко понимал этот афоризм так: «…самостоятельнее! Смелее!...Мы видим дальше, чем видели древние». Более того, он утверждает, что «с появления в средневековых писаниях этого высказывания начинается история современного мира»²⁷. Некоторые историки рождение предтечи современного западного мира в его европейской версии отодвигают на более ранний период²⁸, но примерная хронология совпадает. При этом вывод У. Эко не очень оптимистичен: «…непрерывные инновации, бесконфликтно принимаемые всеми, приведут одних карликов на плечи к другим карликам». Впрочем, гиганты на то и гиганты, чтобы не просто давать основу для приращения новых знаний, но и показывать неопределенность новых взглядов на будущее в переходные эпохи. «Мои гиганты объяснили мне, что в переходные эпохи исчезают ориентиры и представления о будущем, не удается разглядеть хитро скрытое Основание и разгадать все сюрпризы цатгайста»²⁹. Кстати, «цатгайст» – от нем. «дух времени» и разгадка всех его сюрпризов – одна из основных задач гуманитарных наук.

Таким образом, можно выделить несколько аспектов трактовки названного афоризма. 1. Новые научные исследования должны строится на базе исследований предшественников. 2. Надо идти дальше предшественников, в некоторых случаях отвергая их наработки. 3. В современную эпоху гигантов в новых отраслях знания может просто и не быть, что требует самостоятельности и отказа от традиции.

Признавая важность всех этих аспектах, остановимся на первом. Число выдающихся юристов и экономистов насчитывает многие десятки, а, возможно, и сотни имен (в зависимости от критерия значимости). Интересующиеся могут это установить, обратившись к учебникам и учебным пособиям, традиционно носящим наименования «История политических и правовых учений» и «История экономических учений». Однако среди ученых не так много тех, кто оставил свой яркий след в междисциплинарных исследованиях, рассматривая взаимное влияние правовой и экономической мысли. Более того, круг таких исследователей относительно узок, а их работы составляют ту идейную основу, вокруг которой до сих пор вращаются все дискуссии по данной проблематике. При этом трактовки в духе мейнстримовской неоклассической экономики (и в представлении части усредненных студентов – экономистов) взглядов этих авторов чаще всего не совсем точны, иногда совсем не точны, а в отдельных случаях диаметрально противоположны действительности.

Так, прослышав про шотландца А. Смита, любой неоклассик вспомнит про «невидимую руку» рынка, которая благодаря человеческому эгоизму и конкуренции, причем без всяких правовых и моральных ограничений, раздаст «всем сестрам по серьгам», а остальным субъектам – по заслугам. Короче, А. Смит, как представляется некоторым, был практически сторонником известного «закона курятника»: клюй ближнего, справляй, так сказать, естественные надобности на нижнего, и будет тебе вселенская экономическая гармония. Если вспомнится англичанин (долго живший и работавший в США) Р. Коуз, то он своей известной теоремой, оказывается, учит, что, независимо от норм права, собственность попадет к самому эффективному собственнику. Некоторые оговорки про отсутствие транзакционных издержек и обязательности придерживаться условий договора забывается, и остается главное: без всякого правового регулирования собственность и так распределится по тем, кому надо. Г. Калабрези, оказывается, учил нас тому, что в определение вида и размера имущественной ответственности надо строго подражать рынку: как он решил, так и взыскивать. А как решил рынок? Спросите об этом у его «невидимой руки». Ф. А. Хайек, как думают некоторые экономисты, доказал, что без всякого права рынок выберет наилучшую стратегию, ориентируясь на подаваемые субъектами рыночных отношений сигналы. Дж. М. Кейнс, оказывается, учил нас по любому поводу включать печатный станок и накачивать экономику деньгами без всяких ограничений. Все эти, и подобные им интерпретации, по сути, мифы, крайне далеки от действительности, но они прочно засели в сознании многих современных экономистов. Не остаются в долгу и усредненные юристы с умеренно и неумеренно позитивистскими воззрениями. Например, И. Бентам, оказывается, учил нас не только тому, что право связано с волей сюзерена (т.е. с государством), но и с вполне конкретным «наибольшим счастьем наибольшего числа людей» (что бы это не обозначало). Все без исключения персонажи данной книги предполагали определение возможных экономических последствий политических и правовых решений, однако они по-разному расставляли желаемые ориентиры и представляли оптимальный результат.

Избранный нами жанр истории идей с элементами интеллектуальной биографии и с акцентом на междисциплинарный аспект творчества как раз и позволяет не только развеять некоторые положения «расхожей мудрости» (по терминологии одного из героев этой книги Дж. К. Гэлбрейта), но и подтвердить или развить некоторые малоизвестные трактовки. Как писал в этой связи известный отечественный историк Л. В. Черепнин (1905–1977): «Интерес к биографии большого человека, к его жизненному пути – это не проявление праздного любопытства и даже не результат простой любознательности. Биография в ряде случаев дает ключ к пониманию творчества»³⁰. Это понимание и будет для нас самым главным.

Вернемся к подбору персонажей книги. С одной стороны, он был достаточно очевиден, однако по мере определения основного круга персонажей он все более усложнялся. Так, никакого сомнения не вызывали кандидатуры А. Смит и К. Маркс к трудам которых восходит две различных, но сопрягаемых, традиции взаимодействия права и экономики. Это же можно сказать про И. Бентам и Дж. С. Милль, учение которых (утилитаризм) произвело целый переворот в правовых и экономических исследованиях. А. Вагнер и Б. Вебб, С. Вебб в этом перечне оказались с полным правом, т.к. А. Вагнер одним из первых успешно перевел социальную экономическую доктрину на «язык права», став идеологом германского государственного социализма и социального законодательства 80-х гг. ХIХ в. Англичане, супруги Б. Вебб и С. Вебб создали интеллектуальную основу для аналогичных преобразований в Великобритании в первой половине ХХ в. Немцы Р. Штаммлер и М. Вебер в числе героев нашей книги не оказаться просто не могли. Так, Р. Штаммлер одним из первых провел своеобразный «правовой анализ экономики», а М. Вебер выводил свои социологические штудии из неразрывного анализа права и экономики, зачастую в историческом контексте.

Бесспорны персоны Дж. М. Кейнса и Ф. А. Хайека, взгляды которых на экономику и право кажутся противоположными, но частично и совпадают. Наконец, Р. Коуз и Г. Калабрези, с одной стороны, и Г. Беккер с Р. Познер, с другой стороны, олицетворяют два современных подхода, первый из которых именуется «право и экономика», а второй – «экономический анализ права». Подчеркнем, что практически все вышеназванные персонажи оставили яркий след и в других гуманитарных науках, прежде всего философии и социологии, отчасти политологии и истории. Особенно это относится к И. Бентаму, Дж. С. Миллю, К. Марксу, Р. Штаммлеру, М. Веберу, Й. Шумпетеру и Ф. А. Хайеку. Но даже на этом фоне выделяются три персонажа, которые смогли выработать свою общую концепцию социального развития, затронув практически все его стороны. Это К. Маркс, М. Вебер и Й. Шумпетер.

Американские институциалисты Д. Коммонс и Дж.К. Гэлбрейт – фигуры для нашей проблематики знаковые. Начнем с того, что Дж. Коммонс едва ли не главными экономистами считал судей, а саму экономику рассматривал в неразрывном взаимодействии с правовой средой при ведущей роли последней. Дж. К. Гэлбрейт был менее «юридизирован», однако его институциализм, дополненный кейнсианством, достаточно плодотворен в междисциплинарном аспекте. Очевидна и фигура А. Пигу, предложившего преодолевать «провалы рынка» посредством налоговой системы, причем эта идея через т.н. «пигувианские» налоги в настоящее время приобретает все большую популярность. Труды Й. Шумпетера связаны не только с концепцией «созидательного разрушения», но и его правовыми рамками, что также не позволяет пройти мимо его кандидатуры. Наконец А. Сен и Дж. Стиглиц в центр исследований поставили проблемы бедности, равенства, справедливости, что и предопределило множественные пересечения с правом.

В этой связи некоторый интерес представляет государственная принадлежность и национальный, образовательный и половой состав 21 основного героя этой книги. По месту рождения и первоначальному подданству (гражданству) он выглядит так: Британская империя – 10 (включая по одному из колонии Индии и доминиона Канады), 4 – Германия, 4 – США, 2 – Автро – Венгрия, 1 – Италия. Однако с учетом научной эмиграции, вызванной от части событиями в Европе в 30-х гг. ХХ в. и Второй мировой войной, не редко меняется место их работы и проведения научных исследований. Так, еще 4 героя этой книги, помимо 4 родившихся в США, работали преимущественно в университетах Соединенных Штатов, хотя только один из них (итальянец Г. Калабрези) переехал туда в детстве и получил американское образование. Научная эмиграция коснулась 6 из названных ученых (от К. Маркса до А. Сена). По национальному составу, с учетом некоторых спорных моментов, герои книги также достаточно разнообразны: 8 англичан и шотландцев, 3 еврея, 3 немца, 2 австрийца, 2 американца с англо-саксонскими корнями, 1 итальянец, 1 канадец с шотландскими корнями, 1 бенгалец. Вполне прогнозируемые данные по профилю образования персонажей нашего исследования: 9 человек получили юридическое образование (однако некоторые впоследствии получили ученые степени по экономике и философии), 7 экономическое, 1 (А. Вагнер) смешанное (экономико-правовое) камеральное образование, 1 юридическое и экономическое образование разных уровней (Г. Калабрези), 1 математическое. Два человека (Дж. С. Милль и Б. Вебб) формально высшего образования не получили, однако были яркими интеллектуалами своей эпохи. По половому признаку все достаточно однообразно: персонажи исследования только мужчины, кроме единственной женщины Б. Вебб, которая, однако, оказалась в этом списке вместе с мужем С. Веббом и даже под его фамилией. Кстати, ее девичья фамилия Поттер и для молодежной аудитории уточним: к Гарри Поттеру она не имеет никакого отношения.

Уже в процессе подготовки работы над книгой мы столкнулись с практически неразрешимым противоречием между объемом материала и попыткой уместить его рамках одного издания. Переход на многотомник также не кажется лучшим выходом из этой ситуации. Это привело нас к необходимости разделить, по сути, одну книгу на две части с учетом, прежде всего, хронологического и содержательного признаков.

Правовая и экономическая мысль в ретроспективе (ХVIII – начало ХХ вв.): плечи гигантов

Глава 1. Гиганты: кто они и почему история имеет значение.

Глава 2. Классики (А. Смит и К. Маркс)

Глава 3. Утилитаристы (И. Бентам и Дж. С. Милль)

Глава 4. Идеологи социальных реформ (А. Вагнер и Б. Вебб, С. Вебб)

Глава 5. В широком контексте (Р. Штаммлер и М. Вебер)

В поисках гармонии права и экономики: новые гиганты (ХХ – начало ХХI в.)

Глава 1. Особенные (Дж. М. Кейнс и Ф. А. Хайек)

Глава 2. Институциолисты (Д. Коммонс и Дж.К. Гэлбрейт)

Глава 3. Недопонятые (Й. Шумпетер и А. Пигу)

Глава 4. «Право и экономика»: игра на равных (Р. Коуз и Г. Калабрези)

Глава 5. «Экономический империализм» и «экономический анализ права» (Г. Беккер и Р. Познер)

Глава 6. В поисках справедливости (А. Сен и Дж. Стиглиц)

В подборе персоналий и описание их научного наследия автор постарался быть максимально беспристрастными, но это оказалось крайне сложно. Надеемся, что некоторое авторское пристрастие было обусловлено только вкладом конкретного ученого в разработку обозначенной проблематики. Жанр исследования не предполагает написание «жития праведников от науки» или парадных портретов. Ученые, хотя и были интеллектуальной элитой общества, но при этом оставались детьми своих стран и своего времени со всеми вытекающими отсюда привлекательными и не очень привлекательными последствиями.

Работа посвящена именно развитию во взаимодействии правовой и экономической мысли, и мы не склонны разбирать все изгибы личной жизни ученых-их носителей, но будем касаться их в тех случаях, когда они повлияли на научное творчество в интересующем нас ракурсе. Деятельность некоторых из них протекала преимущественно или даже исключительно в рамках вузов, поэтому с событийной точки зрения биографии части ученых достаточно однообразны, хотя внутренне насыщена и порой по-своему драматична. Впрочем, по мнению великого русского историка В. О. Ключевского (1841–1911) «в жизни ученого и писателя главные биографические факты – книги, важнейшие события – мысли». Все это оказалось соединенным до неразрывности, а идеи есть производные от их носителей. По этому поводу французский историк Л. Февр (1878–1956) резонно отметил: «Да и существуют ли идеи вне зависимости от людей, которые их исповедуют? Ведь идеи – это всего лишь одна из составляющих того умственного багажа, складывается из впечатлений, воспоминаний, чтений и бесед, которые носит с собой каждый из нас. Так можно ли отделить идеи от их создателей, которые, не переставая питать к ним величайшее уважение, беспрестанно их преобразуют? Нет»³¹.

Часть персонажей книги не были только «кабинетными учеными», но сыграли немалую роль в политической жизни своих стран, стали лидерами политических партий, депутатами парламента, членами правительств, послами. Таковых среди персонажей книги немало (А. Вагнер, С. Вебб, Дж. М. Кейнс и др.). Тем не менее, практически все из этого блестящего пантеона мыслителей оказалось для современной широкой публики «незаметными героями», о которых известно очень мало или почти ничего. Они вершили свое великое дело почти бесшумно и заняли место не на сцене, а скорее за кулисами истории. Действительно, пожалуй, только К. Маркс попадает в рейтинги величайших соотечественников по результатам различных опросов, да и то скорее по политическим и идеологическим причинам. Так, многие персонажи нашей книги – британцы. Однако по результатам опросов, проводимых Би-Би-Си и рядом других организаций на рубеже ХХ–ХХI вв., первое место среди выдающихся соотечественников традиционно занимал У. Черчилль, а в лидирующей группе, вплоть до третьего места, оказывалась принцесса Диана. Ни один персонаж нашей книги (А. Смит, И. Бентам, Дж. С. Милль, Дж. М. Кейнс и др.), ни другие ученые – юристы и экономисты в этом рейтинге в первой сотне не фигурировали.

В числе персонажей данной книги могли бы оказаться и российские ученые. На наш взгляд, это И. И. Янжул, И. Х. Озеров, Р. А. Орженцкий, И. М. Кулишер, В. И. Ленин и Г. Я. Сокольников. Однако их биографические очерки публиковались нами ранее³². Кроме того, они испытывали влияние своих западных коллег и относятся скорее к «новым гигантам». При этом юридическое наследие всех российских персонажей книги было рассмотрено достаточно подробно, в том числе на монографическом уровне, что не отменяет возможности обратиться к этой проблеме в дальнейшем.

Подбор героев книги оказался ожидаемо европоцентричным и даже евроатлантическим, с учетом того что американская наука первоначально была производной от европейской. Естественно, взаимодействие права и экономики рассматривалось учеными и других регионов мира. Например, в китайской традиции, опирающейся на конфуцианство и даосизм, большое место отводилось взаимодействия права, государства и экономики. Однако относительно масштабные исследование данной проблематики началось только в ХХ в., да и авторы этих исследований в основном получили образование в США и писали их с адаптацией для американских и европейских читателей. В этой связи об интеллектуальных титанах говорить не приходится, ходя работы целого ряда китайских ученых вызывают интерес. Это, в частности, Чэнь Хуаньчжон (1880–1933), Ли Цюаньши (1895–1982), Юань Синьнэн (1898–1983), Тан Цинцзэн (1902–1972). Данная традиция сохранилась и в дальнейшем³³.

Отметим, что все герои нашего исследования – личности яркие, с громким именем в одной или даже нескольких науках. В этой связи в нашу задачу не входит кого-то «открыть» или «открыть заново», «вернуть забытые имена» и др. Этих публицистических оборотов мы будем избегать за ненадобностью, хотя об уточнение некоторых спорных положений в биографиях и научном наследие мы скажем. Новизна нашего исследования будет состоять в том, что основное внимание будет сосредоточено на воззрениях названных ученых в разрезе взаимодействия правой и экономической мысли, их взаимного влияния в широком социальном контексте. Насколько нам известно, ни в отечественной, ни в зарубежной науке подобных специальных исследований не проводилось. Некоторое представление о данной проблематике дают публикации по истории дисциплин «права и экономики» и «экономического анализа права»³⁴, однако специфический ракурс не всегда дает целостную картину развития междисциплинарных исследований.

Биографии и научное наследие некоторых персонажей нашей книги затронуты в обобщенных работах, посвященных юридической науке³⁵, а также политическим и правовым учениям³⁶. С прискорбием для юристов стоит заметить, что литература по истории экономической науки и интересующим нас персоналиям существенно богаче. Это относится как к отечественной, так и к переводной литературе. Начнем с достаточно многочисленных изданий учебного и монографического характера, посвященных истории экономических учений и экономических теорий³⁷. При этом особый интерес представляют работы нидерландского исследователя М. Блауга (1927–2011)³⁸ и одного из персонажей этой книги Й. Шумпетера³⁹. Некоторые интересующие нас проблемы затронуты и в других работах отечественных⁴⁰ и зарубежных исследователей⁴¹. При подготовке работы также использовались материалы справочно – правовой системы Консультант Плюс.

Отдельные материалы о некоторых ученых достаточно противоречивы, в связи с чем мы в необходимых случаях проводили сравнительный анализ или фронтальное исследование всего фактологического массива. Подчеркнем, что электронные ресурсы использовались авторами фрагментарно. Это было вызвано, как правило, их неполнотой, а в некоторых случаях и сложностью атрибутирования. Однако это не исключало необходимость проверки полученных данных с использованием всех возможных источников и применение в этой части доступных электронных ресурсов.

В тех случаях, когда биографические данные персонажа книги трактуются в общедоступной справочной и энциклопедической литературе без противоречий, мы ссылок на эти общедоступные издания не делаем. Если же данные в литературе и источниках расходятся, то представляются различные точки зрения с выделением авторской позиции.

Подчеркнем, что мы постарались максимально «русифицировать» данное исследование, причем по нескольким направлениям. Во-первых, мы отдаем приоритет отечественным и переведенным на русский язык изданиям. В целом по персонажам нашей книги она более или менее репрезентативна, причем как по объему, так и по качеству. К литературе на иностранных языках, прежде всего на английском, мы прибегаем только при отсутствии работ в русском переводе. Это важно, особенно при работе с немецкой правовой и экономической литературой позапрошлого и начала прошлого века, которая предполагает неоднозначные трактовки из-за сложной и местами архаичной терминологии. В этой связи мы благодарим кандидата юридических наук А. В. Вошатко за помощь в переводе книг немецких авторов – героев данного исследования. Во-вторых, особое внимание обращается на связи российских ученых с зарубежными коллегами, предпринимается попытка рассмотреть взаимное влияние и возможное взаимодействие. При этом особое внимание обращается на судьбу научного наследия героев книги именно в России, на соответствующие оценки их российских коллег. В-третьих, все иностранные названия, фамилии и пр. даются в русском переводе и в наиболее распространенной транскрипции.

Подчеркнем, что практически все герои нашей книги достойны отдельного объемного исследования, причем часто не однотомного. О некоторых из них такие исследования уже есть. Это, с одной стороны, облегчает нашу задачу, а с другой, делает ее практически невыполнимой в рамках одного издания. В этой связи мы будем концентрироваться именно на сочетании различных дисциплинарных и междисциплинарных исследований ученых, причем на фоне времени их жизни и в «паутине» пересечения судеб, школ, тематики публикаций и др. Это позволяет создать относительно целостную картину взаимодействия правой и экономической мысли в ретроспективе. Мы осознаем, что такого рода исследование не может быть по определению законченным и не содержать в себе противоречивых положений и возможных неточностей. При этом возражения и замечания юристов и экономистов могут быть различными и даже противоположными. В этой связи мы всегда готовы принять замечания и дополнения внимательных читателей, учесть их в дальнейшем.

Правовая и экономическая наука представляют объемные ретроспективные наработки как для самоценного освоения исторического материала, так и для выхода на современную межотраслевую и отраслевую проблематику. В этой связи данное издание представляет собой только один из шагов в исследовании феномена взаимодействия права и экономики. Примечательно, что уже в исследованиях по истории экономики праву изначально уделялось существенное внимание. Так, в первом крупном исследовании по истории политической экономии француза Ж.-А. Бланки (1798–1854), опубликованном в 1837–1838 гг., подробно анализировалось законодательство государств древности, право Древнего Рима, Свод Юстиниана и капитулярии Карла Великого, экономическое законодательство французских королей, банковское и кредитное законодательство Венецианской республики и др. В духе институционализма были затронуты проблемы религии и, особенно, влияние реформации, политические преобразования и др.⁴². Работа немецкого экономиста К. Родбертуса-Ягецова (1805–1875) об истории национальной экономики по предмету исследования и стилю схожа с исследованиями по истории права. Достаточно сказать, что в центре внимания ученого находились такие проблемы, как различия в правовом регулировании адскриптиции, инквилины и колоната, история и нормативная база трибутных податей и др.⁴³. Надеемся, что данное взаимодействие в дальнейшем для исследователей будет более продуктивным и взаимовыгодным.

Это тем более важно, что в соответствии с утверждением Й. Шумпетер (персонажа нашей книги), «состояние любой науки в данный момент времени в скрытом виде содержит ее историю и не может быть удовлетворительно изложено, если это скрытое присутствие не сделать открытым»⁴⁴. Это еще более актуально при изучении взаимодействия наук.

То, что «история имеет значение», вполне очевидно для подавляющего числа юристов. В дореволюционный период даже вполне прикладные исследования могли содержать до одной трети материала, посвященного истории проблемы. При этом междисциплинарность была практически общим правилом. В советский период эта традиция была в большой части утрачена, однако с началом ХХI в. он переживает некоторое возрождение. К сожалению, оно не стало пока «высоким», но тенденции на лицо.

Между тем, именно исторические исследования открывают новые горизонты исследования междисциплинарного взаимодействия. Вышеупомянутый французский историк Л. Февр писал про это так: «Постоянно устанавливать новые формы связи между близкими и дальними дисциплинами; сосредотачивать на одних и тех же объектах исследования взаимные усилия различных наук – вот наиглавнейшая задача из тех, что стоят перед историей, стремящейся покончить с изолированностью и самоограничением, – задача самая неотложная и самая плодотворная»⁴⁵. К тому же именно исторический подход позволяет обратиться к мотивам творчества видных юристов и экономистов прошлого, включая поколенческое взаимодействие и взаимное влияние. Эту особенность хорошо отметил британский философ и историк российского происхождения И. Берлин (1909–1997): «Экономисты не должны вникать в душу Адама Смита или Кейнса, а души менее одаренных коллег их вообще не интересуют. Но историк, который желает быть не простым компилятором или рабом доктрины, не позволит себе отмахиваться и от вопроса, что происходило в прошлом, и от вопроса, как воспринимали это…»⁴⁶.

Р. Скидельски (р.1939), еще один британский историк российского происхождения, писал о важности не допустить того, чтоб внимание к экономике увлекало историка на ложный путь, ведущий к забвению, что экономические доктрины глубоко вплетены в исторический контекст и что биография – это прежде всего рассказ о характере человека и его месте в контексте, а не передача каких-то суждений. Далее указывалось, что его «потрясает, насколько слабо большинство экономистов представляют себе, какие пружины движут действиями человека и жизнью общества». Примечательно, что знаменитую «кейнсианскую революцию», которую экономисты традиционно связывают только с экономической теорией, он считал только частью продолжающейся революции в государственном управлении, связанной с усиливающимся притоком ученых в правительственные службы, слиянием политической и интеллектуальной власти. Естественно, что все это выводит нас на проблемы государственного управления, правового регулирования, включения университетов в осуществление управленческих функций и др. Кстати, Р. Скидельски, автор лучшей, на наш взгляд, биографии Дж. М. Кейнса, называл себя скорее экономически грамотным историком, чем экономистом⁴⁷.

Напротив, современные мейнстимовские экономисты в значительной части отошли от исторической составляющей научных исследований, сосредоточившись на построение графиков, выведение формул, создании математических моделей, сводных таблиц в системе координат «здесь-теперь» и др. Этому способствовал плоский постпозитивистский подход в духе австрийского философа К. Поппера (1902–1994), который своей критикой целился в «историцизм»⁴⁸, а «попал» скорее в исторический подход. Отметим, что он был другом и единомышленником Ф. А. Хайека, а его критический рационалистический подход к действительности органически сопрягается с неоклассическими экономическими подходами. Отсюда сциентистский идеал научной рациональности в духе физико-математических построений, предлагающих системы альтернативных решений, локальные по времени модели объяснения, предположение о полной смене одной научной парадигмы другой (что в гуманитарных науках просто невозможно), безграничная вера в результативность спекуляции, как метода научного исследования.

Даже некоторые современные специалисты по истории экономической мысли предлагают осуществить «спуск с плеч гигантов минувших эпох», ограничиться изучением экономических доктрин начиная со второй половины ХХ в⁴⁹. Очевидно, что это превратит изучение истории науки в краткое введение к изучению проблем сегодняшнего дня, устранив методологические различия между изучением прошлого и настоящего. История в этой ситуации оказывается по большей части лишней и ничего не объясняющей.

Губительность такого подхода очень ярко отразили представители культуры и искусства. Так, немецкий писатель и философ И. Гете заметил, что исторические хроники пишет тот, кому важно настоящее. Еще категоричнее был американский писатель У. Фолкнер: «Прошлое не умерло. Оно даже не прошлое». Английский поэт и драматург Т. С. Элиот на заявление о том, что «писатели былых времен далеки от нас, потому что мы знаем бесконечно больше, чем они», резонно возразил: «Совершенно справедливо, только знаем-то мы как раз то, что создано ими». Очевидно, что зацикленность на сиюминутных проблемах делает любое исследование плоским и одномерным.

Сразу оговоримся, что вышесказанное не относится ко многим авторам исследований по истории экономической мысли, которых мы упоминали выше. Однако в целом экономическая наука остается до сих пор одной из самых внеисторических и формализованных. Право в этой части сохранило свой гуманитарный потенциал и связь с историческими корнями, что делает междисциплинарные исследования особенно плодотворными для экономической науки. При этом мы далеки от мысли, что опыт прошлого можно автоматически распространить на настоящее, а тем более на предвидение будущего. Вместе с тем, выражаясь в духе В. О. Ключевского, стоит заключить: история – не добрая наставница, а жесткая надзирательница. Она ни чему не учит, но строго наказывает за невыученные уроки. Не хотелось бы, что б история наказала нас еще раз. В этой связи мы будем проводить своеобразные переклички с современными проблемами, трактовками учения персонажей книги в наши дни, акцентировать внимание на применимости научных наработок прошлого к решению современных социальных проблем, естественно, с необходимой корректировкой. Расположение на «плечах гигантов» позволяет не только еще раз обозреть прошлое или еще глубже закопаться в уже существующих социальных проблемах, но и бросить взгляд вдаль.

Глава 2.
КЛАССИКИ (А. СМИТ И К. МАРКС)

Классики, как группа деятелей, имеют, в упрощенной трактовке, два основных аспекта. Во-первых, это предшественники в чем – либо, которые смогли создать новый или модифицировали старый канон, достойный изучения «в классах», своеобразную основу для последующих деятелей. Во-вторых, это те, кто сделал все как нужно, близко к идеалу, создав непревзойденный феномен, на который должны ориентироваться все, кто осуществляет деятельность на данном поприще. С некоторыми оговорками, А. Смита и К. Маркса можно отнести к классикам в обоих аспектах. Это тем более справедливо, что с А. Смитом связывают формирование классического направления в политической экономии, а с К. Марксом – классическое марксистское направление. Естественно, что во втором смысле они стали классиками для своего времени, однако значение их творчества имеет и современную составляющую. Последняя связана с тем, что до сих пор со ссылкой на классиков или вопреки им ученые (юристы и экономисты в том числе) пытаются описать видение современных правовых и экономических реалий и наметить пути их преобразования.

Отметим, что само определение «классической политэкономии», как и экономистов-классиков закрепилось благодаря К. Марксу, причем в число последних попали не только персонажи этой главы, но и еще один герой книги – Дж. С. Милль. Это были достаточно разные по своим взглядам экономисты, создавшие свои труды в основном с начала до последней четверти ХIХ в. В интересующем нас контексте их объединяет повышенный интерес к влиянию государства и права на экономику, рассмотрение проблем последней с учетом политики (отсюда «политическая экономия»), усиленный акцент на макроэкономике, признание стратификации общества на социальные классы, выделение центральной роли труда в создании богатства. Последними экономистами – классиками не без основания считаются британцы Г. Фосетт (1833–1884) с его «Учебником по политической экономии» (1863) и Д. Кэрнс (1823–1875) с «Новым изложением некоторых важнейших принципов политической экономии» (1874). Дж. М. Кейнс несколько неожиданно к числу «классиков» отнес своего учителя А. Маршалла и современника А. Пигу, о чем мы скажем отдельно.

Даже «невидимая рука», широко известная метафора А. Смита, которой уделяется столь непропорционально большое внимание, сгодилась бы и К. Марксу. Не прибегая к ней, он, тем не менее, в сходной манере объяснял, как общество будет развиваться в дальнейшем. Если для А. Смита эта рука «толкала» индивидов к продуктивному взаимодействию в рамках капиталистической экономики, то для К. Маркса она «толкала» капитализм к гибели и дальнейшему построению бесклассового общества. Более подробно о «невидимой руке» будет сказано ниже.

Начнем мы, естественно, с А. Смита, тем более, что среди «трех источников и трех составных частей марксизма» фигурирует английская (точнее, британская) политическая экономия, родоначальником которой и был А. Смит, а в советской литературе он зачастую аттестовался едва ли не как прямой предшественник К. Маркса. Также А. Смита классифицируют и в качестве одного из основателей «экономизма», рассматривающего мир как хозяйство, основанное на труде. Логическим его завершением стал «экономический материализм» К. Маркса, о котором речь пойдет в посвященном ему очерке. Фактически в мире сейчас существует две экономических науки: условно, 1) политическая экономия и 2) экономикс. Первая связывает экономические процессы с политической активностью людей и другими социальными отношениями, при этом не претендует на полную объективность, ориентирована на макроэкономику. Напротив, экономикс ориентирована на абстрактность, мнимую объективность, микроэкономику. И та, и другая ведут начал от А. Смита, однако он был и позиционировал себя именно политэкономом, и эту принципиальную позицию поддержал К. Маркс.

И это не мудрено, так как только в своем основном исследовании «Капитал» К. Маркс прямо ссылается в томе первом на труды А. Смита более 40 раз, а во втором томе – более, чем в два раза чаще⁵⁰, строя свои рассуждения либо развивая идеи предшественника, либо оппонируя им. Да и сам немец высоко ценил своего шотландского предшественника. Вслед за Ф. Энгельсом К. Маркс назвал А. Смита «Лютером политической экономии». Более того, в советский период А. Смит в нашей стране был широко известен (возможно, шире он был известен только в родной Шотландии) именно благодаря тому, что считался едва ли не предшественником К. Марка, впрочем, по весьма «боковой» ветке.

Адам Смит

А. Смит (5 июня 1723 – 17 июля 1790, Эдинбург) родился в Керколди (Шотландии, которая в 1707 г. вступила в унию с Англией) в семье Адама Смита – старшего, юриста, секретаря военного трибунала и инспектора городской таможни, и Маргарет Дуглас, дочери достаточно крупного землевладельца. Примечательно, что он был большую часть жизни вполне кабинетным ученым, не совершал революций и даже не призывал к ним, не рвался в политику, был скромен и не честолюбив, да и в светских скандалах замешен не был. Между тем, мало о ком из экономистов знают практически все, причем если не знают, то хотя бы слышали, а если не слышали, то делают вид, что слышали. При этом все без исключения легко соединят звучное имя «Адам» и незвучную и весьма распространенную фамилию «Смит» (ибо Смитов в англосаксонском мире, как Ивановых в восточно – славянском).

Масса экономической литературы уже в названиях содержит его фамилию⁵¹. Вероятно, ненамного меньше упоминаний в названиях книг его «невидимой руки»⁵², одной из самых распространенных метафор в истории не только экономики, но и всей мировой науки. Например, «яблоко Ньютона» с ней даже близко не падало. Эта «рука», как ошибочно считается многими, главное достижение А. Смита, по числу упоминаний и шуток превзошла даже многих персонажей российских анекдотов, включая Петьку с Василием Ивановичем, Штирлица и Чебурашку с крокодилом Геной. Она то «борется» с «видимой рукой» государства и права, то высыхает, то страдает артритом, что-то расставляет, доставляет, указывает, уходит и возвращается, даже душит и др. Невольно перед глазами возникают кадры из советской комедии «Бриллиантовая рука», где в страшном сне персонажа А. Миронова душит эта самая загипсованная и непонятно кому принадлежащая рука. К ней мы еще вернемся.

Естественно, что во всех вышеназванных книгах личности и научному наследию А. Смита уделено определенное, чаще всего очень существенное внимание. Однако первые крупные монографические исследования о нем появились только в конце ХIХ в. Это работы Р. Холдена (1856–1928) «Жизнь Адама Смита» (Лондон, 1887) и Д. Рея (1845–1915) «Жизнь Адама Смита» (Лондон, Нью – Йорк 1895), притом, что первый опыт его биографии связан еще с трудом его младшего современника Дагалда Стюарта (1753–1828), изданным в 1794 г.

Однако популярность учения А. Смита, как и интерес к его личности стал постепенно падать с конца ХIХ в., по мере того, как неоклассика становилась новым экономическим мейнстримом. Да и другие направления экономической мысли в той или иной степени содержали критическую составляющую в отношение научного наследия А. Смита. Например, представители новой исторической школы экономистов считали его научное наследие слишком абстрактным, не имеющим серьезной опоры на исторический материал и эмпирические исследования. Так, лидер этой школы, немецкий экономист Г. Шмоллер (1838–1917) отмечал, что теория А. Смита (как и теория физиократов) «вытекала из естественно-научных и естественно-правовых идей; она рассматривает народное хозяйство, как естественным образом и гармонично упорядоченную систему индивидуальных, руководимых эгоизмом сил, из борьбы которых таинственным образом выводил, однако, только благоприятные последствия…Она построена на преувеличенной материальной оценки внешних благ и внешнего счастья, на отрицании загробного мира, на непризнании внутреннего существа человеческой природы». Одновременно немецкий ученый отмечал, что теория А. Смита шла «навстречу практическим потребностям в реформах…стремлению к демократическом складу, к равенству, к техническому прогрессу, к государственной централизации». К тому же шотландец, по его мнению, имел крупные научные заслуги и был отнесен к представителю «великой в отношении науки» эпохи Англии («от Гоббса и Локка до Юма и Адама Смита»). Резонно утверждалось, что его политическая экономия построена на началах естественного права и вере в то, что путем реформ возможно осуществить более или менее справедливое распределение имущества⁵³. Что и говорить, оценка противоречивая и даже несколько путанная. Самыми авторитетными политэкономами англоязычного мира стали с середины ХIХ в. Дж. С. Милль (еще один персонаж нашей книги), а с конца того же века – другой английский экономист А. Маршалл (1942–1924). Даже британцы Б. Вебб и Дж. М. Кейнс (о них будет сказано отдельно) познакомились с трудами своего соотечественника самостоятельно, когда им было под тридцать лет.

При этом А. Смиту традиционно отдавалась дань, как основателю классического направления и видному политэконому, который, однако, не дорос до маржинализма, теории предельной полезности и прочих неоклассических изысков в сфере микроэкономики.

Новый всплеск интереса произошел к началу 70-х гг. ХХ в., а его пик пришелся на 200-летний юбилей опубликования «Исследование о природе и причинах богатства народов» (впервые издана в 1776 г., в год образования США), т.е. на 1976 г. Отметим, что это совпало с празднованием 200-летия США (что в Америке навеяло «бездну символики»), сопровождалось массой научных конференций, публикаций, началом издания полного собрания писем и трудов А. Смита. Под «юбилейный шумок» из шотландского гуманиста попытались, и довольно успешно, сделать идеолога рыночного фундаментализма и ничем не ограниченного эгоизма, который посредством «невидимой руки» направляется на личное благо, а совокупность индивидуальных благ порождает всеобщее общественное благо. Высший пилотаж – объявление «пределом экономической мудростью» вывода, что основой всех работ шотландца является следующее положение: «конкурентный рынок автоматически создает равновесие спроса и предложения», а в довесок и «наиболее эффективное распределение ресурсов». Заметьте, все это абсолютно автоматически, только бы государство и профсоюзы этому не мешали. Представляется, что такое «наивное философствование» сильно оскорбило бы нашего героя, а вышеназванное утверждение – не более, чем легенда, причем полностью устаревшая.

Что характерно, одним из центров торжеств по поводу юбилея опубликования «Богатства народов» стал главный рассадник рыночного фундаментализма – Чикагский университет, а главными интерпретаторами учений классика – его представители Г. Беккер, Р. Коуз, Р. Познер (все трое – герои данной книги) и др. Так, еще один чикагский профессор Дж. Стиглер патетически заявил, что «Смит здравствует и поныне и живет в Чикаго». Как нам кажется, все это было крайне далеко от действительности. Впрочем, Р. Коуз впоследствии несколько скорректировал свою позицию⁵⁴, а другой чикагский профессор, Д. Вайнер, вообще стоял в этом вопросе особняком (о нем далее). Положительным последствием этой несколько предвзятой «смитомании» стало только то, что с тех пор интерес к личности и научному наследию А. Смита устойчиво сохраняется⁵⁵, хотя полноценного комплексного исследования на эту тему до сих пор нет. Впрочем, до настоящего времени предпринимается попытки превратить А. Смита в теоретика ничем неограниченного рынка, объявить предтечей то «экономического анализа права», то австрийской школы⁵⁶, хотя и с оговорками.

Сразу уточним, что нет сомнения в приверженности А. Смита к: 1) личному интересу, как лучшему стимулу экономического развития, 2) свободному рынку, как универсальному регулятору экономических отношений (и к принципу «laissez-faire», впрочем, с некоторыми условиями), 3) ограничению вмешательства государства в экономическую жизнь, склонностью к которому так грешили меркантилисты, 4) убеждению в том, что естественно право порождает «спонтанный порядок» в экономике, когда разнонаправленные волевые действия субъектов при определенных условиях (и в рамках норм права и морали) могут породить более благоприятные последствия для общественного благосостояния, чем действия по предварительному замыслу.

Однако научное наследие А. Смита, и так достаточно упрощенном самим автором («незамысловатая система естественной свободы»), было его последователями – неоклассиками просто вульгаризировано и порядком искажено, а затем превращено в свинцовую догму, обязательную во все времена и для всех народов. Между тем, схема шотландца соответствует мелкотоварному производству его эпохи, где главными агентами рынка были мясники, пивовары и булочники вместе с рабочими булавочной фабрики. Более того, меркантилистов он критиковал именно за то, что они поощряли развитие городов, а вместе с ними и промышленности. По его мнению, это шло вразрез с «естественным ходом вещей», при котором сначала развивается сектор сельского хозяйства, затем обрабатывающая промышленность, что сопровождается ростом городов и внутренней торговли. Внешняя торговля появлялась только на последней стадии.

А. Смит не предвидел, да и не мог предвидеть, какую роль будет играть технический прогресс (он ему видится, как расширение машинного производства и углубление разделения труда), возникновения периодических экономических кризисов и их страшные социальные последствия, монополизации экономики (с зарождающимся монополизмом он предлагал бороться всеми средствами) и возникновение монопсоний и др. Монополии он критиковал не только и даже не столько за экономическую неэффективность, сколько за то, что они нарушают принципы «равенства (в значении равных прав), свободы и справедливости».

Вопреки распространенному мнению, главным злодеем в системе А. Смита является не государство, а монополии, причем в любых их проявлениях. По его мнению, именно монопольный сговор больше всего искажает функционирование свободного рынка. Это касалось как монополий во внешней торговле (например, посредством Ост – Индской компании), так и во внутренней торговле и производстве. Когда современные неоклассики с легкостью доказывают, что монополии ведут себя также, как и любые другие субъекты рынка в условиях свободной конкуренции, то они не забывают сослаться и на авторитет известного шотландца. Между тем, он и монополизм всегда находились в разных углах ринга. Кроме того, А. Смит не упоминает в свих трудах ни одной из современных ему технических новинок, не приветствует банковского кредитование «широко задуманных предприятий», а главным источникам богатства Британии считал все-таки сельское хозяйство, а не промышленность. В этой связи его научное наследие неоднократно переосмысливалось и этот процесс продолжается, и важно при этом не искать у него прямых ответов на современные экономические вызовы, уподобляясь догматическим марксистам, ищущим окончательные ответы в трудах К. Маркса.

Практически все написанное А. Смитом опубликовано на английском языке⁵⁷, причем на русский переведены только два его объемных исследования, впрочем, основополагающие для понимания научного наследия великого шотландца. Это «Теория нравственных чувств или опыт исследования о законах, управляющих суждениями, естественно составленный нами, с начала о поступках прочих людей, а затем о своих собственных» (впервые издана в 1759 г.)⁵⁸ и «Исследование о природе и причинах богатства народов» (как уже указывалось, впервые издана в 1776 г.)⁵⁹. Первое традиционно именуется как «Теория нравственных чувств», а второе – «Богатство народов». Этой терминологии мы будем придерживаться и в дальнейшем. Еще один перевод его работы, опубликованной в 1761 г., к теме нашего исследования отношения не имеет⁶⁰. К судьбе научного наследия А. Смита в России мы еще вернемся, а здесь продолжим библиографический обзор.

Естественно, что большая часть литературы о нем на русском языке в досоветский и советский период имеет либо биографический характер, либо посвящена его экономическим воззрениям⁶¹. Есть исследования, в основном, диссертационные, о его правовых воззрениях и исторической концепции⁶². В настоящее время А. Смиту посвящено немало страниц практически во всех обобщающий работах по истории экономических учений и экономической мысли. Выходят отдельные статьи и книги, посвященные его научному наследию как отечественных авторов⁶³, так и в переводе⁶⁴. В этой связи нет сомнения в том, что до тех пор, пока существует экономическая наука, имя шотландца будет звучать одним из первых при изучении ее истории, да и некоторых событий дня сегодняшнего.

По всем мыслимым рейтингам он входит в число величайших шотландцев всех времен. В 2005 г. его книга «Богатство народов» было включено в список 100 лучших шотландских книг. Премьер-министр Великобритании М. Тетчер утверждала, что всегда носила экземпляр этой книги с собой. Впрочем, говорили, что в своей сумочке она носила еще и труд Ф. А. Хайека (о нем отдельно) «Конституция свободы». Как нам кажется, ни одна женская сумочка такого многотомья не выдержит. Кроме того, А. Смит был увековечен на британских банкнотах номиналом в 20 фунтов стерлингов, что сделало его вообще первым шотландцем, изображенным на английской банкноте. Памятники ученому установлены в Эдинбурге, на территории Центрального университете штата Коннектикут, в Университете Северной Каролины, в Кливлендском университете. Европейский научно-промышленный консорциум («ESIC»), учредил «Медаль Адама Смита», которая служит подтверждением общественного признания заслуг специалистов-практиков и ученых в области экономики и финансов. В общем, трудно себе представить более благоприятную судьбу для научного наследия ученого в любой сфере.

Судя по всему, А. Смит и при жизни был счастливым человеком. Конечно, не обошлось без печалей, неприятностей и невзгод, однако, некоторые из них он, вероятно, таковыми и не считал. С них и начнем. В самом начале жизни его ждала подлинная трагедия, т.к. его отец умер, по разным данным, либо за несколько месяцев до, либо спустя несколько месяцев после рождения наследника. Если это произошло до его рождения, то в Древнем Риме он бы получил прибавку к имени «постум», т.е. рожденный после смерти отца. В любом случае, мальчик рос без отца. Насколько известно, он был единственным ребенком в семье, а его мать повторно замуж не вышла, полностью посвятив себя воспитанию сына. Возможно, благодаря такому чисто женскому воспитанию он вырос не конфликтным и достаточно мягким человеком, склонным к компромиссам. Отмечалось, что «в его натуре было что-то тихое и женственное, пассивное и боязливое»⁶⁵. В общение с людьми он часто был робок, говорил при волнении с легким заиканием, не был тщеславным, не стремился к популярности, был добросовестен, чрезвычайно кропотлив, методичен, отличался уравновешенностью и честностью. В 4 года его похитили цыгане, однако стараниями его дяди ребенка удалось найти и вернуть в семью. По известному замечанию, «из него вышел бы прескверный цыган». С учетом современного взрыва политкорректности, появилось утверждение, что его похитила шайка бродяг неопределенной национальной принадлежности, что для нашего повествования, впрочем, ни имеет никакого значения.

Возможно, с отсутствием мужского воспитания связана и особенность его личной жизни: А. Смит никогда не был женат, да и две попытки женитьбы явно не были связаны с его инициативой. По мнению Й. Шумпетера, «ни одна женщина, исключая мать, никогда не играла сколько-нибудь заметной роли в его жизни»⁶⁶. Напротив, британский экономист Л. Роббинс (1898–1984) утверждал, со ссылкой на мемуаристов, что у него была длительная привязанность к одной даме, однако это ничем не закончились. В молодости он встречался с девушкой Джини, но и эти отношения браком не завершились. Более того, впоследствии при встрече на балу он Джини просто не узнал⁶⁷. При поездке во Францию (о ней далее) шотландец подвергся настойчивым «атакам» некоей любвеобильной маркизы, однако вышел из ситуации без потерь. Отсутствие семьи и детей позволило ему полностью сосредоточится на занятии научной и преподавательской деятельностью. Ради справедливости в наш толерантный век уточним, что гомосексуальные связи ему никто, насколько нам известно, не приписывал.

Если ориентироваться на его скульптурные и графические изображения (кроме уж совсем парадных и условных), А. Смит был далек от канонов красоты. Он имел выступающую верхнюю губу, совсем не греческий профиль с крупным носом, а равно не атлетическое телосложение, хотя и рост имел немного выше среднего. Еще примечательнее были особенности его поведения, характерные для профессоров – чудаков во все времена. Впрочем, эти особенности проявились у него с ранней юности и никак не связаны с закрепленными во множестве анекдотов «стадиями профессорского маразма». Например, он мог неожиданно прервать беседу, а спустя некоторое время начать ее с того же места, на людном собрании бродил среди людей, разговаривая сам с собой в слух, будучи в шумной компании, неожиданно впадал в задумчивость, нерегулярно отвечал на письма, мог в домашней одежде разгуливать по улице. Всю жизнь он страдал нервным заболеванием, а голова у него часто тряслась. Его рассеянность стала почти легендарной, сродни рассеянности книжно-киношного профессора Паганеля из романа Ж. Верна «Дети капитана Гранта». Именно она приводила к тому, что А. Смит мог выкрикнуть в аудитории о своем нелестном отношении к оратору, что в силу своей тактичности он себе сознательно никогда не позволял.

Практически во всем остальном его ждали удача и успех. Его мать дожила почти до 90 лет. Вместе с ними жила впоследствии и незамужняя двоюродная сестра ученого Д. Дуглас, причем мать ученый пережил на 6 лет, а сестру – на 2 года. Семья первоначально жила не богато, но и настоящей бедности не знала. Ребенком А. Смит рос болезненным и слабым, но начальное образование получил по тем временам вполне достойное. Конечно, ему не хватало знаний французского, а равно древних языков, так что эти пробелы пришлось преодолевать в дальнейшем. 14 лет от роду он поступил в университет Глазго (что не было тогда редкостью), который в то время представлял скорее аналог колледжа и насчитывал только 12 профессоров. В современном варианте это более соответствует старшим классам средней школы, которые он прошел с 1737 по 1740 гг. Из профессоров наибольшее влияние на юного студента оказал Ф. Хатчесон (1694–1747), преподававший моральную философию и уже в то время отстаивавший идею о благотворности разделения труда и отводивший большую роль взаимной человеческой симпатии, взаимодействующей с «темными страстями», включая эгоизм. Он также придерживался принципа утилитаризма, а целью права считал «наибольшее счастье наибольшего числа людей» (и в этой части стал предшественником И. Бентами). На первом курсе А. Смит изучал логику (как обязательный предмет), далее перешел в класс нравственной философии, где изучал также древние языки (особенно древнегреческий), математику и астрономию. Следовательно, он выбрал гуманитарную специализацию, основой которой было изучение естественного права, хотя его знания в сфере математики и астрономии также были весьма обширны.

Как один из лучших учеников, в 1740 г. А. Смит получил Снелловскую стипендию, которая обеспечивала получение 40 фунтов стерлингов в год на 11 лет для подготовки к церковной карьере. Однако он обучался только шесть лет (до 1746 г.) в Баллиол – колледже в Оксфорде. Профиль обучения был достаточно размытый, но основу учебной программы составляли правовые и философские науки в рамках широко понимаемой юриспруденции, да и в итоге он получил степень доктора права. Во время учебы он опять много болел и в целом обучение оставило у него тягостное впечатление: зубрежка, чтение конспектов лекций вместо оригинальных работ, Аристотель на все случаи жизни и др. Даже много лет спустя в «Богатстве народов» он писал: «В Оксфордском университете большая часть профессоров в течение уже многих лет совсем отказались даже от видимости преподавания». И это была адекватная оценка. Обучавшийся в Оксфорде более чем десятью годами позднее будущий историк Э. Гиббон определил этот период как «Самое бесполезное и бездарное время в моей жизни» ибо профессора, как правило, «только делали вид, что чему-то учили», а то немногое, чему они действительно учили, отдавало клерикализмом и реакционерством. Через 14 месяцев обучения он был вынужден оставить университет, как католик, т.к. студенты могли быть только протестантами. Будущий знаменитый лексикограф С. Джонсон покинул Оксфорд после года обучения, «задавленный бедностью». В общем, все было достаточно печально, но стипендии А. Смиту на обучение хватило.

Компенсацией стал богатый книжный и рукописный фонд знаменитой Бодлианской библиотеки и большие возможности для самообразования. Тем не менее, ограничения были, и юный шотландец был едва не отчислен за чтение «Трактата о человеческой природе» своего соотечественника Д. Юма, философа – агностика, ставшего впоследствии его другом и наставником. Возможно, это повлияло на его желание оставит церковную карьеру и приобщило его к идеям здравого смысла и универсальных законов человеческого поведения. В конце концов за время обучения А. Смит все-таки приобрел обширные познания не только в сфере права и философии, но и в английской и французской литературе, причем знание французского языка (весьма скромное) и литературы сильно помогло ему в дальнейшем. Примечательно, что в известной переводной монографии, посвященной истории Оксфорда и Кембриджа, об А. Смите нет ни слова, причем он даже не назван в числе известных выпускников Баллиол – колледжа. Среди последних фигурирует, например, Р. Фаррер, садовник и коллекционер растений, а главной «звездой» назван этолог Р. Докинз, главный современный «воинственный безбожник» и изобретатель «гена эгоизма», так любимого некоторыми экономистами – неоклассиками. Не упомянут среди выпускников Баллиола и У. Беверидж, один из конструкторов британской системы социального обеспечения, зато есть Борис Джонсон, тогда журналист, а ныне премьер – министр Великобритании⁶⁸. Кстати, именно Баллиол вместе с Олл Соулз и Крайст Черч до сих пор считаются лучшими колледжами, готовящими будущих юристов.

Покинув Оксфорд в 1746 г., А. Смит вернулся в Керколди, где продолжил самообразование. Здесь начинающий ученый оказался в самом эпицентре Шотландского просвещения, активным деятелем которого он стал. Просвещенческое понимание основывалось на том, что естественное право (и «естественная свобода») вело к «естественному порядку», которой трансформировался в «спонтанный порядок». В данной случае проявление индивидуальной воли людей сочеталось с взаимодействием сложных социальных структур, когда результат взаимодействия мог не соответствовать рациональному замыслу одного или даже группы людей. В отличие от Французского просвещения, ориентированного на конструктивный рационализм в духе Р. Декарта, Шотландское просвещение основывалось на более сложном видении мира, фундаментом которого было естественное право, как уже указывалось, трансформированное в «спонтанный порядок». Именно предшественники А. Смита, прежде всего Ф. Хатчесон и Д. Юм, заложили основу видения социальных процессов как реализации глубинной институциональной организации общества, когда почти автоматически реализуется достаточно оптимистический сценарий человеческого общежития. Возможно, А. Смит был самой яркой «звездой» Шотландского просвещения, однако он одновременно стал и его своеобразным продуктом.

Весьма вероятно, что его талант не проявился бы так ярко, если бы не окружающая его и во всех отношениях замечательная интеллектуальная среда. Так, его покровителем стал один из самых известных юристов Шотландии того периода Г. Хоум, впоследствии лорд Кеймс (1696–1782), судья, а затем Генеральный прокурор по делам Шотландии. Его лучшим и, вероятно, единственным другом и в какой-то степени наставником стал философ Д. Юм (1711–1776), игравший ведущую роль в их интеллектуальном дуэте. В университетский круг его общения входили такие ведущие шотландские интеллектуалы, как химик и физик Д. Блэк (1728–1799), естествоиспытатель и геолог Д. Хаттон (1726–1796) (эти двое стали его душеприказчиками), изобретатель парового двигателя Д. Уатт (1736–1819), историк У. Робертсон (1721–1793), художник и издатель Р. Фоулис и др. Контактировал он впоследствии и с деловыми людьми, а также политиками. Из последних наиболее известны Э. Берк (1729–1797), а также Ч. Тауншенд (1725–1767), сыгравший в судьбе ученого видную роль. В дальнейшем он познакомился или состоял в переписке и с другими выдающимися соотечественниками, такими как историк Э. Гиббон (1737–1794), лексикограф и литературный критик С. Джонсон (1709–1784), еще один герой нашей книги И. Бентам, а также с американцем Б. Франклином (1706–1790) и др. Его оппонентом стал другой известный шотландец, меркантилист Джеймс Стюарт (1712–1780), также писавший о разделение труда с упоминанием не только его положительных, но и отрицательных последствий.

В 1748 г. А. Смит начал чтению лекций в столичном для Шотландии университете Эдинбурга, одном из центров интеллектуальной жизни всей Британии. В этом университете впоследствии профессорствовал на кафедре натуральной философии другой известный шотландский экономист и социолог Адам Фергюсон (1723–1816). В своих трудах он касался разделения труда, и выделивший 3 стадии развития общества: дикость, варварство и цивилизация (гражданское общество), которые в целом воспринял и А. Смит. Однако между ними сложилась своеобразная дружба – соперничество. Так, А. Фергюсон первым опубликовал свой основной труд «Опыт истории гражданского общества» (1767), выдержавший 7 изданий (последнее – в 1814 г.) уже при жизни автора. Он исходил из социальной сущности человека, что «людей надо рассматривать в сообществах». В этом случае индивид уже не принадлежит себе и должен отказаться от части прав и свобод (и даже счастья), если они мешают благу общества. При этом он рассматривал человеческую деятельность через соотношение познания (разума) и страстей, но особое место при этом уделял моральному чувству. А. Фергюсон отрицал сведение любой человеческой мотивации только к личной выгоде, выводя на первый план благожелательность и удовлетворение интересов других людей⁶⁹. В этой части его учение было созвучно позиции А. Смита. Однако он выделил существенно место изучению разделения труда и специализации людей как фактору их выживания и раскрытия их внутренних потенций. Специализация, по его мнению, приводит к изобилию товаров и улучшению их качества, сокращает расходы и увеличивает прибыль. Он почти теми же словами, что впоследствии и А. Смит, писал, что разделение труда создает единый механизм, когда взаимодействующие хозяйствующие субъекты, будучи в неведение относительно общего замысла, совместными усилиями обеспечивают государство всеми необходимыми ресурсами, услугами и мощью.

Но едва ли не столько же место, сколько положительным аспектом, А. Фергюсон уделил критике последствий разделения труда, причем скорее в политическом аспекте. По его мнению, разделение труда может подавить чувство и разум, и даже само мышление может стать особой специальностью. Он считал, что следствием разделения труда становится неравенство, а коммерциализация приведет к концентрации бедных слоев населения на «низменных свободах и интересах», связанных с их физическим выживанием. Соответственно, «возвышенное меньшинство» (имеющее возвышенные чувства и свободу духа) должно будет подавлять это большинство. Большой поклонник Спарты, он писал: «Если претензии на всеобщую свободу и равенство приведут к тому, что все классы станут одинаково раболепными и продажными, то мы получим не свободных граждан, а нацию илотов». При разделении труда бедные слои общества со своими низменными устремлениями, по его мнению, даже при реальной демократии, сделают свое участие в политической жизни деструктивным⁷⁰. Примечательно, что К. Маркс ошибочно считал А. Смита (основной труд которого вышел в 1776 г.) в части трактовки последствий разделения труда учеником А. Фергюсона (т.к. его работа вышла в 1767 г.), который цитировал в своем «Богатстве народов» своего тезку и соотечественника. Да и трактовка А. Фергюсона в исполнении К. Маркса была достаточно своеобразной: «Мы – нация илотов и между нами нет свободных людей!»⁷¹.

Дело в том, что А. Смит в свое время предъявлял претензии А. Фергюсону в том, что приоритет всестороннего исследования разделения труда принадлежит именно ему, и это вызвало определенную напряженность в отношениях между шотландцами. Уточним, что А. Смит читал уже в Эдинбурге лекции по основам экономики, в которых развивал идеи разделения труда своего действительного учителя Ф. Хатчесона. Впрочем, А. Фергюсон никогда не считал себя экспертом в области экономики, и в 4-м издании «Опыта истории гражданского общества» анонсировал выход «Богатства народов», где должна быть изложена теория национальной экономики, «равной которой доселе не появлялось». Мы не будем вдаваться в проблемы приоритета (большинство исследователей отдают его А. Смиту), но «осадок» при этом в любом случае остается.

Вернемся к биографии А. Смита в период его пребывания в Эдинбургском университете. Сначала он читал лекции по английской литературе, затем — по естественному праву (включавшему юриспруденцию, политические учения, а также, в современных терминах, социологию и экономику). Поскольку в рамках последней дисциплины изучались фактически проблемы «естественного права» в области экономических отношений, именно подготовка лекций для студентов университета стала своеобразным стимулом для изучения А. Смитом проблем экономики. Вероятно, это было после 1750 г., когда он проникся идеями экономического либерализма. Уточним, что во время учебы в Глазго и Оксфорде вопросы экономики его особенно не интересовали. Расцвету таланта начинающего ученого способствовало и то, что в шотландский университетах была относительная свобода творчества, возможность излагать свою оригинальную точку зрения. Это очень контрастировало с английскими университетами с засильем авторитаризма и единомыслия, а также монополией англиканства.

В 1751 г. он возвращается профессором логики в свою альма-матер – Университет Глазго. Здесь он читал лекции, в том числе, по юриспруденции, что продолжил делать и в дальнейшем. По воспоминаниям его наиболее известного ученика, юриста Д. Миллара (1735–1801), «излагая этот предмет, он следовал плану, который, как кажется, был предложен Монтескье; стремясь проследить постепенное развитие права, как публичного, так и частного, от самых темных до наиболее просвещенных времен, и указать влияние гуманитарных наук, которые способствовали улучшению существования и накоплению собственности, вызывал улучшения или изменения в законах и форме правления». Его «Лекции по юриспруденции» были опубликованы только в 1896 г. Они датированы 1766 г., хотя были прочитаны в 1763/1764 гг. учебном году. Это был последний год преподавания А. Смита в Глазго, так что эти лекции, в которых «публичное» (связанное с участием государства и защитой государственных и общественных интересов) право предшествует «частному» праву (связанному с взаимодействием равноправных субъектов в экономическом обороте), отражали предпочтения самого автора.

В этой связи не стоит удивляться, что, по его мнению, «оборона страны гораздо важнее, чем богатство». Забегая вперед, отметим, что все суждения шотландского профессора об эгоизме, который трансформируется «невидимой рукой» рынка в экономическое благосостояние, в принципе могли относится только к сфере действия норм частного права. Это касается производства и распределения товаров и услуг, при котором субъекты наделены автономией воли, правовым равенством и имущественной самостоятельностью. В публичной сфере, связанной с установленным порядком государственного управления, правосудием, обороной, безопасностью и др. никакого рынка с «невидимой рукой» или без, шотландец не видел, и видеть не мог в принципе. При этом под юриспруденцией А. Смит понимал «теорию правил, которыми должны руководствоваться гражданские правительства». Он ее трактовал также, как «науку, преследующую общие принципы, которые должны быть фундаментом законов всех народов». Не сложно понять, что при этом ставился знак равенства между юриспруденцией и естественным правом⁷².

Примечательно, что Д. Миллар, вышеназванный и лучший ученик А. Смита, по рекомендации последнего стал профессором цивильного права в том же Университете Глазго, где читал лекции по цивильному (римскому) праву, а также по публичному и частному шотландскому праву в течение 40 лет (с 1761 по 1801 гг.). Благодаря ему, а опосредованно и А. Смиту, в Глазго сформировалось одна из самых авторитетных в Британии школ цивильного права (с учетом некоторого тяготения Шотландии к романо-германской правовой семье).

В 1752 г. А. Смит перешел на кафедру моральной философии (аналог кафедры общественных наук), которую раньше занимал его учитель Ф. Хатчесон, а затем профессор Т. Крэг. Опять же по воспоминаниям Д. Миллара известно, что А. Смит на кафедре моральной философии читал лекции по: 1) естественной теологии, 2) этике, 3) юриспруденции и 4) «целесообразности», или политической экономии, причем именно в такой последовательности. Кроме того, А. Смит вел курс риторики и изящной словесности. Он был неплохим администратором, что способствовало его избиранию деканом факультета в 1758 г.

В этот период он пользовался уважением коллег и любовью студентов, занимался наукой и вел размеренную жизнь холостяка и «клубмена» (клубного человека, завсегдатая закрытых мужских клубов). Уже в 30-х гг. ХХ вв. были обнаружены наброски первых глав «Богатства народов», датируемые 1763 г. В этих набросках содержатся идеи о роли разделения труда (о чем писал и Ф. Хатчесон), понятия производительного и непроизводительного труда, критикуется меркантилизм и дается обоснование свободной конкуренции (принципа laissez – faire).

Изданная в 1759 г. книга «Теория нравственных чувств» принесла А. Смиту широкую известность. Она произвела впечатление и на уже упомянутого Ч. Тауншенда, будущего канцлера казначейства, политика, по распространенному мнению, «блестящего, но безответственного». Именно его просчеты привели к усилению беспорядков в североамериканских колониях, переросших впоследствии в американскую революцию, завершившуюся образованием США. Это делает его неизменным персонажем всех исторический и публицистических повествований, посвященных американской революции, хотя сам политик до нее не дожил⁷³. Однако для нас он интересен не этим.

Еще в 1754 г. Ч. Тауншенд женился на вдовствующей герцогине Далкейт, одной из богатейший женщин Британии, чем сильно улучшил свое материальное положение. Своего подросшего пасынка Генри Скотта, герцога Баклю, по обычаям того времени, он отправил в ознакомительную поездку по Европе. В качестве наставника юного герцога он предложил выступить А. Смита и тот с охотой согласился. Отказ от профессорства не был «академическим крахом», никто при этом на А. Смита не давил, его университетская карьера развивалась успешно, а отношения с коллегами были ровными. Более того, университетский период, по признанию самого профессора, был счастливейшим в его жизни.

Все дело в том, что наставнику было определено вознаграждение в размере 300 фунтов стерлингов в год, причем пожизненно, и возмещение дорожных расходов, что существенно превосходило профессорское жалование. Кроме того, это давало возможность шотландскому ученому совершить путешествие по Европе. Именно поэтому в начале 1764 г., после почти 13 лет преподавания в Университете Глазго, профессор резко сменил сферу приложения своих интеллектуальных сил. Впрочем, перед уходом из университета (договорившись предварительно о замене) он предложил студентам вернуть внесенные ими средства за недочитанную часть курса. А дальше пошла одна педагогическая благость: студенты отказались брать деньги, но настойчивый профессор часть средств все равно им вернул.

Вместе с воспитанником А. Смит в 1764–1766 г. посетил Тулузу, затем Женеву и Париж. В этой поездке ему удалось пообщаться с наиболее видными фигурами Французского просвещения, в частности, с философами Вольтером (1694–1778), Ж. д’Аламбером (1717–1783), К. Гельвецием (1715–1771), П. Гольбахом (1723–1789), аббатом Морелли (1717–1778), экономистами, лидером физиократов Ф. Кенэ (1694–1774), А. Тюрго (1727–1781) и др. Очевидно, что именно Франция была в то время интеллектуальным центром Европы, своеобразным котлом, где «варились» новые экономические идеи. В этой связи встал вопрос, насколько шотландец позаимствовал свои идеи у французских коллег и насколько они оригинальны. Найденные позднее тексты лекций А. Смита свидетельствую о том, что основные идеи у него сложились еще до поездки во Францию, однако и некоторое влияние французских экономистов отрицать не приходится. Достаточно сказать, что его знаменитый разбор разделения труда на примере булавочной фабрики в значительной степени заимствован из известной «Энциклопедии наук, искусств и ремесел» (издавалась с 1751 г.), к созданию которой приложил руку Ж. д’Аламбер. Фактом остается и то, что смитовский анализ школы физиократов исходит из ее целей и содержит детали более сложной модели, которая ассоциируется с именами таких «звезд» этого направления, как А. Тюрго. От идей Ф. Кенэ шотландец не был в восторге, но уважал его за характер и ум. Нет причин сомневаться в правдивости утверждения автора первой биографии А. Смита, шотландца Дагалда Стюарта, что «близость, в которой он находился с некоторыми из лидеров этой секты, безусловно, не могла не способствовать упорядочению и систематизации его собственных рассуждений». Д. Стюарт также отмечал, что «если бы не смерть Кенэ, мистер Смит (как рассказал мне он сам), подарил бы ему свое «Богатство народов» с автографом». Ходили слухи, что он вообще хотел посвятить «Богатство народов» Кенэ, но этому помешала смерть последнего. Стюарт отмечал также, что идея разграничить ренту, заработную плату и прибыль могла быть изначально высказана А. Смиту его старым другом Д. Освальдом (1715–1793). По другим данным, идею отказа от контроля за колониальной торговлей шотландец позаимствовал у Д. Такера (1713–1799). Заметим, что А. Смит, к сожалению, никогда не раскрывал заслуг своих предшественников, например, работы Джеймса Стюарта просто не упоминал, а в критике был узок и не великодушен.

После экстренного возвращения из Франции (после смерти младшего брата герцога Баклю, Х. Скотта, который путешествовал вместе с А. Смитом) в ноябре 1766 г. наш герой работал в Лондоне в качестве неофициального эксперта при канцлере казначейства Ч. Тауншенде, в следующем году был избран членом Лондонского королевского общества. Столичная суета тяготила ученого и весной 1767 г. он возвращается в Керколди, где шесть лет (до 1773 г.) работает над книгой «Богатство народов», ведя почти затворническую жизнь, что позволяли выплаты от герцога Баклю. Однако процесс публикации затянулся и впоследствии он продолжал ее дорабатывать, пока не опубликовал «Исследование о природе и причинах богатства народов» в 1776 г. Оговоримся, что далеко не все специалисты считают эту книгу первым исследованием, собственно, по экономии, а, соответственно, А. Смита – первым экономистом. Однако для многих, особенно не экономистов по сфере деятельности, приоритет шотландца очевиден. Например, французский антрополог и социолог Л. Дюмон (1911–1998) писал об этом так: «Мы поступим, наверное, разумно и справедливо, если примем за дату рождения новой категории, которую я в настоящей работе называю «экономикой» (противопоставляя ее политике и т.д.) день выхода в 1776 г. книги А. Смита с заглавием «Исследование о природе и причинах богатства народов»»⁷⁴.

В 1778 г. А. Смит был назначен одним из пяти таможенных комиссаров Шотландии в Эдинбурге. Отчасти этому способствовали усилиям его воспитанника герцога Баклю. Эта должность принесла еще 600 фунтов стерлингов в год в дополнение к пенсии в 300 фунтов, выплату которой благородный герцог прекращать отказался. А. Смит обосновался в Эдинбурге, где к нему присоединились мать и двоюродная сестра Д. Дуглас. В 1783 г. его избирают в Эдинбургское королевское общество. Ученый продолжал вести размеренный образ жизни, посещал клубы, тратил немалые средства на благотворительность. Его кров и пища по-прежнему отличались скромностью, а единственной оставшейся после него ценностью была собранная в течение жизни библиотека. Тот, кого считали певцом свободы предпринимательства, к государственной службе в таможне, объективно ограничивающей свободу торговли, относился весьма серьезно, она его не тяготила, но несколько мешало научной деятельности. Скончался он в Эдинбурге после продолжительной болезни 17 июля 1790 г. После его смерти было опубликованы заметки об истории астрономии и философии, а также об изящных искусствах (в книге «Очерки на философские темы» (1795)). Остальной архив А. Смита был сожжен по его требованию.

Кратко остановимся на распространении учения А. Смита в России. Начнем с того, что россияне С. Е. Десницкий (ок. 1740 – 1789) и И. А. Третьяков (ок. 1740–1779), иногда именуемые «первыми русскими профессорами права», с 1761 по 1767 гг. обучались в Университете Глазго. Там, среди прочих, они в 1762–1763 гг. (два первых года обучения) слушал курс нравственной философии А. Смита, который оказал большое воздействие на их мировоззрение. Прослушали они и курс профессора по риторике и изящной словесности. В целом именно влияние А. Смита и особенно его ученика Д. Миллара на их российских студентов оказалось наиболее сильным и плодотворным⁷⁵.

Одним из первых с учением А. Смита познакомился будущий адмирал и известный государственный деятель Н. С. Мордвинов (1754–1845), который стал едва ли не первым российским читателей «Богатством народов». Дело в том, что в 1774–1777 гг. он находился в учебном плавании на английских судах у берегов Северной Америки. Тесное общение с англичанами породило у него интерес к правовому и политическому устройству Туманного Альбиона, его налоговой и экономической системам. К тому же русский моряк был женат на англичанке, в совершенстве знал английский язык, был твердым последователем А. Смита в сфере экономики и И. Бентами (о нем далее) в сфере права. Слова классика о том, что «казна не может быть богатой если беден народ» стали своеобразным девизом этого российского реформатора. Еще в 1806 г. он определил «четырех гениев, которые делали и делают всего более для счастья человечества, – Бэкон, Ньютон, Смит и Бентам»⁷⁶. Есть сведения о том, что в Эдинбурге, где у А. Смита был свой клуб, и где по воскресеньям он устраивал ужины для друзей, бывали, среди прочих, и россияне, в частности, княгиня Е. Р. Дашкова.

Интерес к творчеству А. Смита проявился у наших соотечественников в самом начале ХIХ в., причем во многом по вполне прикладным причинам. Напомним, что это было «дней Александровых прекрасное начало», когда новый российский император Александр I (1777–1825, годы царствования 1801–1825) склонялся к проведению реформ, и началось возвышение М. М. Сперанского (1772–1839). Совсем не случайно «Богатство народов» в русском переводе впервые вышло в 4 частях в 1802–1806 гг., причем инициатором этого издания был первый российский министр финансов граф А. И. Васильев (1742–1807) и публикация была осуществлена за казенный счет. В процессе подготовки бюджетной реформы М. М. Сперанский в конце 1809 г. разработал известный «План финансов», утвержденный императором в феврале 1810 г. По распространенному мнению, «при подготовке этого плана были строго проведены идеи Адама Смита…». Отечественный ученый А. И. Буковецкий (1881–1972) прямо называл М. М. Сперанского «одним из примернейших учеников А. Смита». Примечательно, что обостренный интерес к учению А. Смита испытывал и соратник Сперанского в деле проведения реформ М. А. Балугьянский (1769–1847), отчасти повлиявший в этом направлении на своего коллегу⁷⁷. Также причастный к составлению «Плана финансов» Н. С. Мордвинов неоднократно в своих публичных речах, в том числе в Государственном Совете, ссылался на А. Смита, как на высший авторитет. В этот период в официальном издании Министерства внутренних дел, «Санкт – Петербургском журнале» много место уделялось прямо-таки пропаганде идей А. Смита, которого называли «великим человеком». Утверждалось, что им «достигнута великая истина», а именно, что правительству «должно только покровительствовать естественной свободе промышленности…», а не руководить ей⁷⁸. В целом среди государственных деятелей поклонников учения А. Смита было немало, включая первого министра коммерции, а затем министра иностранных дел Российской империи Н. П. Румянцев (1754–1826).

Параллельно дело дошло и до научного осмысления наследия шотландца. Первую в России специальную работу по проблеме финансов и экономики в русле учения А Смита написал профессор Московского университета, надворный советник Х. Шлецер (1774–1834). Это учебник политэкономии «Начальные основания государственного хозяйства, или наука о народном богатстве» (В 2 ч. М., 1805–1806), изданный на русском языке в переводе с немецкого. Уже упомянутый А. И. Буковецкий отмечал, что Шлецер «хотел быть и сторонником А. Смита, и сторонником своих учителей – немецких камералистов. В его учебнике было много заимствований из работ немецких камералистов XVII-XVIII вв.». Эта работа не отличалась большим достоинством, за исключением последовательного развития идей А. Смита ⁷⁹. Известной популярностью пользовалась работа профессора Геттингенского университета Г. Сарториуса (1765–1828) и профессора Демидовского высших наук училища (г. Ярославль) Ф. А. Бекетова (1787-после 1837), построенные на основе воззрений шотландского экономиста⁸⁰. Декабрист Н. И. Тургенев (1789–1871) в работе «Опыт теории налогов» (1818) последовательно приложил общие начала учения А. Смита к построению налогов⁸¹. Сторонниками идей А. Смита, в частности, фритредерства, даже во второй половине ХIХ в. были видные российские юристы и финансисты Н. Х. Бунге (1823–1895) (в начале научной карьеры), отчасти М. М. Алексеенко (1847–1917) и др. Первую аналитическую работу о творчестве А. Смита подготовил Г. М. Цехановецкий (1833–1898), причем это была магистерская диссертация⁸². Однако постепенно во второй половине ХIХ в. как в сфере экономики, так и в сфере финансов среди российских ученых наибольшую популярность приобрела историческая школа, а затем марксизм⁸³.

Достаточно рано «Богатство народов» было включено в учебные программы российских учебных заведений. В частности, изучение этого труда А. Смита осуществлялось не только на юридических факультетах императорских университетов, но и, например, в Демидовском высших наук училище (г. Ярославль) и Царскосельском лицее. Не случайно выпускник последнего А. С. Пушкин был хорошо знаком с трудами великого шотландца, что и нашло отражение в знаменитых строках из «Евгения Онегина», в соответствии с которыми один из героев поэмы «читал Адама Смита».

Вернемся к научного наследия нашего героя. В дальнейшем при анализе его воззрений на право и экономику мы будем опираться на два основных его труда, о которых уже упоминалось выше. При жизни А. Смита «Теория нравственных чувств» была опубликована 6 раз (1759, 1761, 1767, 1774, 1781, 1790). «Богатство народов» при жизни автора было издано 5 раз (1776, 1778, 1784, 1786, 1789), при этом третье издание «Богатства народов» (1784) было значительно дополнено («Дополнения и исправления»), в нем появилась новая глава «Заключение о меркантилистической системе». Эта работа настолько символизирует его вклад в науку, что даже на его надгробной плите на кладбище в Кэнонгейте (Эдинбург), где он похоронен, помещена надпись: «Здесь покоится Адам Смит, написавший «Богатство народов»». Он упокоился у подножия холма, на вершине которого нашел свой последний земной приют его друг и учитель Д. Юм. Вот такая вот своеобразная символика.

Нам представляется абсолютно надуманным известная ранее «проблема Адама Смита», согласно которой в «Теория нравственных чувств» изложены воззрения «раннего», не зрелого А. Смита, где во главу угла поставлена человеческая симпатия, являющаяся основой выживания любого общества. Якобы, в «Богатстве народов» он пересмотрел и отверг эту ошибочную позицию и «зрелый» А. Смит заменил симпатию эгоистическим и свободным преследованием собственных интересов в рыночной экономике. Эта «проблема» полностью несостоятельна, хотя бы даже в силу того, что после 1784 г. он больше всего внимания уделял переработке именно «Теории нравственных чувств», а вся остальная тематика отошла вообще на второй план. Шестое издание, вышедшее в 1790 г., включало новую главу, которая содержала дальнейшие рассуждения о роли совести и наиболее полное изложение сложной социальной психологии, лежащей в основе широко понимаемых экономических устремлений человека. При этом ни одной своей основополагающей идеи А. Смит не изменил. Было бы вообще крайне странным признать, что он параллельно мог издавать два труда, по содержанию диаметрально противоречащих друг другу. Естественно, на это нет даже намека.

Более того, в предуведомление к последнему в его жизни изданию «Теории нравственных чувств» 1790 г. А. Смит указывал, что «Теория нравственных чувств» и «Богатство народов» – это по сути части единого плана, который он надеялся завершить публикацией анализа «общих принципов права и государственного управления, и радикальных изменений, которые они претерпели в разные периоды жизни общества». Й. Шумпетер совершенно обоснованно считал, что «Теория нравственных чувств» и «Богатство народов» – это два блока, вырубленных из более общего, систематизированного и целостного восприятия мира, основанного на учении об этике, юриспруденции, политике, включающей в себя экономические науки и государственные финансы. Оно было связано с универсальной общественной наукой схоластов и философией естественного права, но в несколько иной форме⁸⁴.

Следовательно, он начинал как ученый-юрист, к этому в конце жизни и вернулся, хотя и не успел осуществить задуманное. Еще раз подчеркнем, что этом главным своим трудом А. Смит считал именно «Теории нравственных чувств». Без этого труда остается совершенно не понятным общий замысел автора, а любая оценка взаимодействия права и экономики окажется крайне односторонней. Напомним, что в России первое издание этой работы вышло только в 1868 г. (французский перевод датируется 1764 г., а немецкий – в 1770 г.), а наиболее известен перевод 1895 г⁸⁵. Как уже говорилось, последний по дате издания на русском языке была книга 1997 г.⁸⁶, на текст которой мы будем ориентироваться в дальнейшем. Стоит сказать, что если бы даже ученый ограничился только этой книгой, он все равно остался бы в истории науки, впрочем, как философ скорее «второго ряда», после соотечественников Д. Локка, Д. Юма и др. В этой связи достаточно странно, что многие современные экономисты даже не подозревают о том, что А. Смит – прежде всего юрист и философ, пришедший к проблемам экономики через естественно-правовую и философскую проблематику. Впрочем, забывают об этом иногда и философы, считая А. Смита, напротив, только экономистом. Даже такой проницательный отечественный философ, как Э. В. Ильенков (1924–1979), весьма неожиданно заявил, что А. Смит был «достаточно от философии далеким»⁸⁷.

Как уже указывалось выше, «Богатство народов» в русском переводе первоначально вышло в 4 частях в 1802–1806 гг. (французский перевод датируется еще 1779 г.), затем отдельными изданиями в 1866, 1908 гг., переиздавалось и впоследствии, в том числе в советский период. Наиболее адекватным считается издание 1962 г., затем 1997 г., а одно из последних по дате – издание 2019 г.⁸⁸ Уточним, что это не чисто научный трактат, а скорее свободные рассуждения на заданную тему в духе нравственной философии. Иногда материал «вел автора за собой», в следствии чего, например, о проблеме денежного обращения он пишет в десяти разных местах, а описатель порой брал верх над аналитиком. Неоднозначен и жанр книги: помимо экономики, много место уделено праву, финансам, образованию и просвещению и др. Это не мудрено, ибо ее написал человек широких взглядов, большой эрудиции, наблюдательности, обладающий тонким чувством юмора.

Начнем с первого из его трудов. Замысел «Теория нравственных чувств» был связан с необходимостью объяснить, каким образом столь эгоистичному существу, как человек, удается выстроить барьеры на пути своих собственных эгоистических страстей. Определяя, что такое добродетель, А. Смит уделял внимание прежде всего таким чувствам, как приличие (доброжелательство), благоразумие (правда) и благожелательность (благотворительность), признавая их равную важность и взаимодействие. Однако они не гарантируют человеческое взаимодействие. Профессор прямо утверждал, что «положение человека было бы слишком грустным», если бы чувствования, которые по природе своей должны руководить его поступками, ни в каком случае не могли бы быть «добродетельными и достойными уважения». Он в целом соглашался с тезисом своего учителя Ф. Хатчесона о том, что восприятие правильного и неправильного основывается не на разуме, а на «непосредственном чувстве». По существу, он соглашался с тем, что моральные суждения бескорыстны и основаны на симпатии или чувстве товарищества (гармонического сочувствия). Именно симпатию он поставил в центр своего исследования.

При этом А. Смит детализировал роль наблюдателя, которой отводилась такая важная роль в работах Ф. Хатчесона и Д. Юма. А. Смит утверждал, что наблюдатель может формировать суждения о поступках другого человека, мысленно представляя, как он повел бы себя или какие чувства испытывал бы в похожих обстоятельствах. Именно эта способность к воображаемой симпатии позволяет наблюдателю судить о пристойности или непристойности наблюдаемых поступков. Здесь он подошел к определению правил, эталонов, обращаясь к которому человек судит о своих поступках во всех возможных обстоятельствах. Это правила формируются людьми благодаря желанию быть достойными похвалы со стороны других людей и дополнительно поддерживаются страхом перед Богом. Таким образом, А. Смит предложил объяснение того, каким образом люди приспособлены к жизни в обществе. Он фактически утверждал, что они обычно воздвигают ряд барьеров на пути проявления их собственных (эгоистических) страстей, и это выражается, в конце концов, в появлении общепринятых правил поведения.

Характер этих правил различен. Те из них, что касаются справедливости, «можно было бы уподобить правилам грамматики». Они дают выход на нормы морали и права. Требования прочих добродетелей (эстетики, этикета и др.) подобны «правилам, установленным критиками для оценки изящества и совершенства сочинения». М. И. Туган-Барановский в этой связи предположил, что, по мнению шотландца, людьми движет не столько любовь к другим людям, сколько «боязнь внутреннего суда»⁸⁹, отступления от вышеназванных правил. Но А. Смит не сомневался, что правила справедливости не допускают исключений. В любом случае «Общество не может просуществовать долго, если в нем люди всегда готовы нанести друг другу обиду или вред…Справедливость, напротив того, представляет главную основу общественного устройства». Кроме того, значительная доля счастья конкретного человека связана с «…сознанием, что он любим», со способностью разделять чувства других людей, т.е. собственно, с симпатией.

Принципиально важно, что великий шотландец добавлял: последней предпосылкой общественного порядка являлась система положительного права, в которой воплотились существующие представления о правилах справедливости и которая применяется судебной системой: «Так как люди ни в коем случае не согласятся переносить друг от друга несправедливость», то суды вынуждены прибегать к власти, переданной им государством, чтобы поддерживать справедливость. В противном случае общество «было бы ареной убийств и беспорядков, и каждый человек прибегал бы к личной мести за нанесенные ему, по его мнению, обиды». При этом акцентировалось внимание на независимости судов и недопустимости коррупционных проявлений при судопроизводстве. Этические аргументы А. Смита, в частности, справедливость являются составной частью его толкования юриспруденции именно потому, что показывают, как возникают те или иные правила поведения, трансформируясь из моральных запретов в правовые обычаи и нормы положительного права. Получается, что справедливость, как высшая ценность, формализованная в процессе взаимодействия людей, формирует причины и мотивы наших поступков.

В «Лекциях по юриспруденции» (1766), о которых мы упоминали выше, предмет рассмотрения более узкий, чем в «Теории нравственных чувств», хотя важнейшая роль права, как социального регулятора определяется в обеих случаях⁹⁰. Напомним, что справедливость шотландец делил на «воздоятельную» и «исполнительную». Первая связывалась с моралью и создавала условия для выживания человека. Вторая, «исполнительная», связывалась с правом и обеспечивала условия процветания. В современных терминах «воздоятельную» справедливость можно назвать основным регулятором потребляющего, стационарного хозяйства, а «исполнительную» – производящего, развивающегося хозяйства. Однако право генетически связано с моралью, вырастало из морали и обеспечивалось ее поддержкой.

Коснулся ученый и эгоизма, обратив внимание на то, что эгоистические поступки, в том числе экономические, имеют «социальные» последствия. Представляется, что именно социальный, а не только позитивный анализ экономических процессов можно поставить ему в заслугу. Отсюда и последующий выход на нормативный анализ, формирование конкретных предложений по урегулированию экономических общественных отношений, по формированию экономической политики. Шотландец не сомневался, что каждый человек лучше других знает свои интересы, но среди этих интересов обязательно присутствует желание быть любимым другими, испытывать и вызывать симпатию, уважать права и свободы других. Здесь уместно обратиться к более возвышенному русскому переводу его работы 1895 г.: «Какой бы степени эгоизма мы не предположили в человеке, природе его очевидно свойственно участие к тому, что случается с другими, участие, в следствии которого счастье их необходимо для него, хотя бы оно состоит только в удовольствии быть его свидетелем»⁹¹.

Одновременно А. Смит утверждал, что «низким выглядит» тот человек, который не ищет «более необычных и значительных предметов для удовлетворения своего эгоизма», противопоставляя человека, действующего по заведенному правилу, человеку инициативному. Далее профессор отмечал, что люди склонны одобрять те средства, которые позволяют достичь цели. Отсюда «чувство особенного уважения», с каким относятся к неизменно бережливым и трудолюбивым людям, хотя эта настойчивость «обычно преследует приобретение богатства». Итак, только богатство, добытое бережливостью и трудолюбием, с соблюдением действующих норм права, достойно морального поощрения. Далее он констатирует, что «только внутреннее желание заслужить это восхищение и эту похвалу может дать силы для такой упрямой настойчивости», поскольку обычно «удовольствие, которым мы будем наслаждаться через десять лет, мало интересует по сравнению с удовольствием, которое мы можем испытывать сегодня». Экономисты могут увидеть здесь феномен отложенного потребления, а юристы – совпадение требований к праву, морали и экономической деятельности.

В действительности А. Смит концентрировался на поисках «практических правил нравственности», на что неоднократно обращалось внимание специалистами по философии права⁹². Он разделяет казуистику, определяющую жесткие «правила для поведения хорошего человека» от юриспруденции, которая предписывает правила для судей и администраторов, связанные с пресечением правонарушения и привлечением к ответственности правонарушителя. Однако законодательство может быть деформировано интересами правителей или общественных групп, как например, торговцев или капиталистов. В этой связи моральная казуистика, освобожденная от контроля церкви, своеобразное интериоризированное естественное право, должна через нравственные чувства освободить законодательную деятельность от простого эгоистического интереса и ориентировать ее на справедливость, равенство, свободу, гуманизм. Сейчас бы мы это назвали принципами права, основанными на ценностях. Никакой ориентации права сугубо на экономическую эффективность А. Смит не мог даже помыслить, а материальный успеха любой ценой, с причинением вреду правам других лиц, представлялось достойным морального осуждения

Даже достижение высокого уровня благосостояния связано, в представлении ученого, прежде всего, с определенным статусом, положением в обществе, престижем, возможностью самореализации, похвалой окружающих и др. Из этого очевидно, что его подход к экономике основывался на психологических суждениях (таких, как жажда статуса), которые можно объяснить только в рамках этики, а также что рассуждения А. Смит строятся исходя из данности моральной сущности человека. В этой части его учение можно связать с генезисом старого институционализма (в т.ч. с трудами Дж. Коммонсом), о чем речь пойдет в дальнейшем.

В российской литературе, посвященной философии права, А. Смита традиционно относили к представителям «шотландской школы спиритуалистов», отмечая сенсуалистический характер его учения. Естественно, что философско-правовые воззрения автора выводили из содержания «Теории нравственных чувств». Примером может служить «История философии права», подготовленная Н. И. Пилянкевичем (1819–1856) в 1849 г. и опубликованная в 1870 г⁹³.

В «Богатстве народов» эта линия на исследование человеческой природы была продолжена, но несколько в ином ракурсе. Данное в этой книге толкование «публичной юриспруденции» было призвано предоставить философское или научное рассмотрение тех процессов развития, которые начались в античных Афинах и заканчивались в современной ему Западной Европе. Но на фоне этой масштабной картины все больше и больше внимания обращалось на право собственности, прежде всего, на землю. С этим связано и его описание 5 способов приобретения права собственности. С собственностью на землю он связал даже раздел завоеванных территорий. Внимание в этой работе было сосредоточено не только на экономике, но и на правах и вольностях человека, продолжая анализ, начатый в «Лекциях по юриспруденции» (1766). Опираясь на этот анализ, он писал о «замечательной» структуре судов в Англии и о важности разделения властей: «Для того, чтобы каждый отдельный человек чувствовал полную безопасность во владении всеми принадлежащими ему правами, не только необходимо отделение судебной власти от исполнительной, но необходимо судебную власть сделать, насколько возможно, независимой от власти исполнительной».

Рассмотренные выше взгляды А. Смита в сфере права были тесно связаны с его экономическими воззрениями, которое, в свою очередь, можно адекватно воспринять только в контексте его работ в области этики и юриспруденции. Напомним, что для шотландца в основе нравственного суждения лежит способность мысленно симпатизировать другим людям, и что симпатия возникает не столько в отношении отдельных лиц, сколько в отношении определенной социальной группы. В этой связи права и свобода немногих (в том числе, в сфере экономической деятельности) могли и должны были ограничиваться правами и свободами большинства. А. Смит именно в этом контексте предложил чрезвычайно общий принцип: «…такие проявления естественной свободы немногих отдельных людей, которые могут подвергать опасности благополучие всего общества, ограничиваются и должны ограничиваться законами всех правительств, как самых свободных, так и наиболее деспотичных».

Как нам представляется, ключевой проблемой научного наследия А. Смита в интересующем нас контексте становится взаимодействие права, государства и экономики, а равно моральные основы такого взаимодействия. Об этом ученый писал неоднократно, но в основном фрагментарно. В концентрированном виде в «Богатстве народов» и в духе естественного права он определил следующее: «Согласно системе естественной свободы, государю надлежит выполнять только три обязанности, правда они весьма важны, но ясны и понятны для обычного разумения: во-первых, обязанность ограждать общество от насилий и вторжения других независимых обществ; во-вторых, обязанность ограждать по мере возможности каждого члена общества от несправедливости и угнетения со стороны других его членов, или обязанность установить хорошее отправление правосудия, и, в-третьих, обязанность создавать и содержать определенные общественные сооружения и учреждения, создание и содержание которых не может быть в интересах отдельных лиц или небольших групп, потому что прибыль от них никогда не может оплатить издержки отдельному лицу или небольшой группе, хотя и сможет честно с излишком оплатить их большому обществу»⁹⁴.

В этой связи стоит обратиться к позиции вышеупомянутого чикагского профессора Д. Вайнера (1892–1970), автора классической статьи по данной проблематике⁹⁵. Он начал с констатации того, что «Смит в целом верил, что существует, по меньшей мере, сильное недоверие к деятельности государства». Но одновременно он утверждает: «Адам Смит не был доктринером в поддержке laissez-faire. Он видел широкие, гибкие рамки деятельности государства». Вот ряд приведенных им примеров с опорой на «Богатство народов». Так, А. Смит был готов оправдать конкретные меры государственной политики, призванные решить специфические задачи по мере их возникновения. Это принцип вмешательства ad hoc (в конкретном случае). Он защищал использование клейм на серебряных изделиях и полотне как наиболее действенную гарантию их качества, принудительное регулирование залоговых операций, законодательную защиту контрактов и государственный контроль за чеканкой монеты. Вдобавок А. Смит поддерживал предоставление временной монополии торговым объединениям, изобретателям новых машин и, что неудивительно для плодовитого писателя, авторам новых книг. С этим связана и правовая защита авторских прав. Шотландец также советовал правительствам, в случае если они сталкивались с пошлинами, установленными конкурирующим государством, вводить аналогичные пошлины для товаров из этих стран. Что особенно актуально в наше время, А. Смит считал задачей государства меры по предотвращению «проказы или любой другой ненавистной и отвратительной болезни». Это побудило Д. Вайнера добавить общественное здравоохранение к уже и без того длинному списку функций, которые А. Смит приписывал государству и которые осуществлялись посредством правотворческой и правоприменительной деятельности. Не удивительно, что А. Смит приветствовал навигационные акты, предоставляющие отдельные виды торговли только британским кораблям, а также другие мероприятия, связанные со стимулирование торговли и укреплением безопасности, столь много места посвятил развитию образования и др.

Необходимо обратить внимание на утверждение А. Смита, что основной обязанностью государства, кроме внутренней и внешней безопасности, должна быть «способность создавать и содержать определенные общественные сооружения и учреждения…» (третья обязанность), о чем уже говорилось выше. Приведенные А. Смитом примеры таких общественных сооружений включали дороги, мосты, каналы и гавани, что полностью соответствует условиями того времени и вниманием шотландца к вкладу транспорта в эффективное функционирование рынка и экономический рост. Кроме того, А. Смит утверждал, что общественные сооружения или работы должны предоставляться государством только там, где рынок не может сделать этого. Он настаивал и на том, чтобы при этом учитывались требования справедливости и эффективности.

Здесь мнение толкователей наследия А. Смит расходятся, хотя с первичным посылом согласны почти все. Традиционно указывается, что он не настаивал, что правительства должны непосредственно предоставлять соответствующие услуги. Скорее, они должны задавать институциональные условия, определять правовые рамки, позволяющие задействовать мотивы и интересы тех агентов, которых это затрагивает. Естественно, шотландцем не отрицалась и возможность прямой организации государством и государственное финансирование некоторых видов работ и услуг в наиболее важных сферах общественной деятельности (армия, полиция, суды, общественные работы, строительство инфраструктурных объектов и др.). Признавалась и важность непосредственного государственного владения инфраструктурными объектами, например, дорогами. Примечательно, что с таким определением функций государства были согласны представители практически всех экономических направлений, от неоклассиков до кейнсианцев, причем Дж. М. Кейнс повторил данное утверждение А. Смита почти дословно. Разночтения начинаются по поводу содержательного наполнения третьей обязанность (функцию) государства.

Что касается справедливости таких действий государства, то А. Смит утверждал, что общественные сооружения, такие как дороги, мосты и каналы, впоследствии должны оплачиваться теми, кто их использует, пропорционально порождаемому износу. В этом выражался общий принц, согласно которому платить должен тот, кто получает выгоду. По соображениям эффективности он также отстаивал форму прямых платежей⁹⁶. Однако в любом случае такая концепция государства крайне далека от государства – «ночного сторожа», «сервисного (услугового) государства» и прочих странных построений в духе либертарианства, перерастающего в анархо-капитализм.

Не стоит забывать, что критика государства экономистами-классиками, причем не только А. Смитом, но и Дж. С. Миллем (еще одним героем нашей книги), была в значительной степени основана на их критике политики меркантилизма и опасение, что власть в государстве захватят торговцы и промышленники, а государство будет, соответственно, обслуживать их интересы. В этой связи трактовка основной идеи А. Смита, как призыв к невмешательству государства в процесс раздачи «невидимой рукой» рынка всем по заслугам, предоставление индивидам неограниченных возможностей для преследования эгоистических целей – откровенное заблуждение. Гегелевское утверждение в духе «все разумное действительно, а все действительное разумно» нашего шотландца явно не устроило бы. Стоит ли государству вмешиваться, если рабочие готовы работать за нищенскую плату 15 часов в день, а женщины – еще и за в два раза меньшую зарплату, чем мужчины? А если трудовой договор предполагает работу по пояс в грязной воде, а минимальный возраст начала работы составляет 5 лет? Можно ли включать в договор займа условие о понижении процента, если заемщик согласен на оказание встречных сексуальных услуг? А если при задержке возврата долга должник письменно обязуется застрелиться? Традиционно считалось, что в этих и подобных случаях любое вмешательство только повредит, причем ссылка на А. Смита должна прилагаться. Представляется, что во всех вышеназванных случаях именно моральные и правовые постулаты потребуют государственного вмешательства, хотя и весьма ограниченного.

Стоит обратить внимание на еще одну важную деталь. Именно А. Смит, а также ученые его круга (прежде всего, вышеупомянутые коллега историк У. Робертсон, ученик юрист Д. Миллар) способствовали введению в научный оборот понятие «цивилизация», причем наш герой связал тесными узами богатство и цивилизацию. Именно он писал о том, что «у народов богатых и цивилизованных» общие характеристики, и, по смыслу, цивилизованная организация общественной жизни, органически связаны с богатством. Следовательно, богатство можно рассматривать в определенной мере и как предпосылку цивилизованности и, в любом случае, как следствие цивилизованного устройства жизни. В этом же ключе еще ранее писал Д. Миллар в своих «Заметках о началах общественного устройства» (переведены на французский в 1773 г.), связавший цивилизацию с богатством и безопасностью⁹⁷. Следовательно, только достижение определенного уровня цивилизованности, высокий уровень развития таких институтов, как государство, право, культура, наука, образование и др., позволяют достигнуть известного уровня богатства. На наш взгляд, игнорирование данного положения искажает позицию шотландского профессора. И это далеко не последний случай подобного искажения.

Так, среди экономистов широко распространено заблуждение в духе того, что шотландец стал чуть ли не продолжателем дела английского врача и публициста голландского происхождения (кстати, далекого от проблем как права, так и экономики) Б. Мандевиля (1670–1733), автора небольшой поэмы «Ропщущий улей, или мошенники, ставшие честными» (1705 г.), а затем скандальной «Басни о пчелах, или пороки частных лиц – благо для общества» (1714 г.), где провозглашается принцип имморализма или «этики от противного» в ключе «частные пороки – общественные добродетели». Баснописец показал, что успех в обществе зависит вовсе не от моральных качеств (доброты, сострадания, честности и др.), а от таких, которые традиционно относятся к порокам (жадность, хитрость, вероломство и др.). По другой версии, под пороками автор имел ввиду только личную мотивацию человека, которую надо иметь ввиду, если мы желаем добиться положительного результата. В любом случае ни об экономике, ни о праве он не писал вообще. Экономической науки в современном понимании тогда также не было. Его рассуждения о пороке, порождающем добродетель, явно провокационны и касаются именно морали. При этом мы не будем отрицать некоторое внешнее сходство позиций А. Смита и Б. Мандевиля, которое смущала и самого А. Смита. Однако в главном они расходились: по Б. Мандевилю любой личный порок превращался в общественную добродетель, а по А. Смиту только порок, ставший «слабой добродетелью» (к таковой относилась и бережливость) через ограничения правом и моралью, мог быть для общества не менее эффективен, чем сознательные добродетельные действия. В этой связи есть некоторые формальные основания говорить о смитовской «ослабленной версии» предположения Б. Мандевиля⁹⁸, однако по существу такое утверждение не верно, если за «ослабленную версию» не принять простой учет личной мотивации человека. В целом шотландец достаточно критично отзывался о философских построениях голландского доктора, называя ее «легкомысленной системой», что вполне объяснимо в сравнении с его собственной позицией. В этой части стоит согласиться с мнением современного австрийского экономиста Х. Д. Курца, который считал, что приписывание взглядов циника Б. Мандевиля гуманисту А. Смиту осуществляется «из злого умысла или из невежества», причем с такой позицией шотландец не просто не соглашался, но бескомпромиссно ее критиковал. Главными защитниками такой позиции А. Смит считал «торговцев, стремящихся к деньгам и власти», ведомых «низменной жадностью» и «монополистическими стремлениями», чья личная цель – это нажива за счет остального населения⁹⁹.

Напомним, что именно нравственности, взаимной благожелательности А. Смит отводит центральное место в своей социальной философии, как уже указывалось выше, а справедливость считает «главной основой общественного устройства»¹⁰⁰. Он много писал о важности любви, благожелательности, приязни, симпатии, причем не только в семье, но в процессе общественного взаимодействия. Здесь на первое место выходят содействие и сотрудничество с ориентацией на общественный интерес. При этом благожелательность и любовь, как это можно понять из рассуждений классика, не просто не являются, но и не могут являться основой экономики, так как они слабо мотивируют экономическую активность. Действуя в своих интересах, человек может при определенных условиях действовать и на благо общества, возможно, даже в некоторых случаях последовательнее, чем когда сознательно стремится к этому. Любые действия во вред общественным интересам однозначно осуждались.

Таким образом, А. Смит писал прямо противоположное тому, что писал Б. Мандевиль: эгоизм и зависть могут превращаться так называемую «слабую добродетель», только если они ограничены моралью и правом. Для шотландского экономиста сущность человеческого бытия выражается через его нравственную позицию и его моральные качества, которые самоценны. Для Б. Мандевиля проявления нравственности (щедрость, доброта, честность и др.) – только средства получения материальный выгоды, почитания, престижа и др. В этом смысле Б. Мандевиль может претендовать только на идеологическое обоснование «экономического анализа права» (о нем отдельно) без погружения в правовую и экономическую проблематику. Объектом и одновременно субъектом такого анализа может выступить киношный бизнесмен Г. Гекко (в исполнении М. Дугласа) из кинофильма О. Стоуна «Уолл-стрит». Одним из заявлений этого персонажа было «жадность – это хорошо» и еще целый ряд подобных высказываний, а главное дел (махинации на бирже, умышленное введение в заблуждение партнеров по бизнесу, постоянный обман близких, включая друзей и дочь и др.). Стоит отметить, что встречается и юридическая интерпретация учения Б. Мандевиля, согласно которому некоторые пороки, а в действительности правонарушения, должны быть наказуемы со стороны правительства (а важную роль правительства он признавал всегда), что отныне это дело не морали, а права¹⁰¹.

Отметим, что этих нюансов иногда не замечают даже проницательные и внимательные исследователи, остающиеся на позиции неоинституционализма. Так, один из ведущих историков экономики, голландец М. Блауг (1927–2011) подчеркивал влияние на А. Смита схоластической доктрины через «философов естественного права ХVII в.» Г. Гроция и С. Пуфендорфа. Это касается, в частности, идеи «справедливых цен», юридического подхода к экономической деятельности¹⁰². Однако вывод о том, что именно рыночные цены и заработную плату А. Смит считал справедливыми в философском и правовом смыслах отсюда не следует. Он просто определял их более справедливыми, нежели установленные своекорыстными торговцами и промышленниками, либо продажным парламентом через нормативные правовые акты. Очевидно, что труд и бережливость определялись в качестве основных факторов роста богатства не только по чисто экономическим, но и по моральным причинам. Не случайно итальянский экономист – марксист Д. Арриги (1937–2009), опираясь именно на «Богатство народов», достаточно убедительно показал, что Смит как рыночный экономист был практически поглощен Смитом – приверженцем моральной философии Просвещения, занятым поиском справедливости¹⁰³. Именно такое прочтение труда А. Смита с выведением на первый план идеи справедливости представляется части современных экономистов, причем не только левой ориентации, наиболее перспективным.

На наш взгляд, идеи А. Смита, в частности, о разделение труда (с чего и начинается «Богатство народов»), оказали определенное влияние на генезис трудового права. Очевидно, что разделение и организация труда имеют для него первостепенное значение. Эту проблему для экономики можно назвать «вечной», затрагивали ее многие авторы, начиная от Платона, Аристотеля и Ксенофонта до его учителя Ф. Хатчесона и коллеги А. Фергюсона (о нем было упомянуто выше). Другой вопрос, что А. Смит поставил разделение труда в центр своего исследования, определил его в качестве ключевого фактора экономического роста и повышения благосостояния населения.

Он подчеркивал, кроме того, факт существования специализации по роду занятий, и даже внутри одного и того же рода занятий. Для иллюстрации своей основной мысли А. Смит выбрал знаменитый пример с «весьма маловажной отраслью промышленности», а именно с производством булавок (почерпнутый из французской «Энциклопедии»), которое, тем не менее, предполагало около 18 операций. Профессор стремился показать, что разделение труда помогает объяснить относительно высокую современную производительность труда. Это явление он приписывал росту «ловкости» отдельного работника, являющемуся неизбежным следствием выделения одной, относительно простой операции в качестве «единственного занятия» работника и связанной, среди прочего, с экономией времени, которое обычно теряется при переходе от одного труда к другому. Кроме того, повышение производительности труда он связывал с изобретением большого числа машин, сокращающих продолжительность труда.

Это позволяет выделить такое понятие как «деловые качества работника», сочетающие врожденный талант и приобретенные знания (для квалифицированного труда), навыки и умения (ловкость). По верному предположению ученого, именно разделение труда позволило выделиться аппарату публичной власти, создать систему законодательства, что стало основой экономического аспекта развития цивилизации. Стоит признать и приоритет шотландца в выделение такого важнейшего критерия, как, в современных терминах, доход на душу населения, а не только обезличенного национального дохода в духе меркантилистов. При этом жизненный уровень населения ставился в зависимость от числа занятых производительным трудом и производительностью труда, которая зависела в большой степени от разделения труда, а последняя — от размеров рынка.

Он видел, как и А. Фергюсон, а впоследствии К. Маркс, и изнанку разделения труда, когда работа по трудовому договору становится единственным источником существования, а ее потеря грозит голодной смертью. А. Смит указывал, что, несмотря на некоторый рост реального дохода, современный рабочий может находиться в относительно худшем положении, чем бедный дикарь, поскольку в примитивных обществах разнообразие занятий всех их членов – экономических, политических, военных – предохраняет их разум от той сонливости, которая в цивилизованном обществе притупляет умственные способности почти всех членов «низших классов народа». Характерная для его времени экономика с привязкой к одной – двум операциям означает связь работника с конкретной, порой отупляющей деятельностью и в такое состояние попадают «трудящиеся бедняки», т.е. основная масса народа, только если правительство не прилагает усилий для предотвращения этого¹⁰⁴.

Оправданием такого вмешательства, по мнению А. Смита, является «провал рынка» (в современной терминологии). В данном случае он видит реальную угрозу вырождения работников, их подверженности разнообразным порокам, а единственным способом это предотвратить считает именно прямое государственное вмешательство, что несколько необычно для сторонника «ничем не ограниченного рынка». С конкретными направлениями такого вмешательства шотландец в комплексе не разбирался, хотя о некоторых из них писал и об этом мы скажем в дальнейшем (дифференциация и повышение заработной платы, повышение образовательного уровня работников и др.). Этим его программа полностью отличалась от марксистской, предлагавшей полный слом капиталистической системы организации труда. О принятии трудового законодательства в современном понимании А. Смит прямо не писал, но вывод о его необходимости напрашивается сам собой. Следовательно, его вполне можно отнести к категории сторонников умеренных социальных реформ, противоположных по взглядам как консерваторам, так и революционерам.

Весьма проблематично, что А. Смит связывает разделение труда со склонностью только человеческой природы «к торговле, к обмену одного предмета на другой». Аргумент в пользу этого еще более сомнителен: «никому не приходилось видеть, чтобы одна собака сознательно менялась костью с другой». Многие экономисты иронизировали по этому поводу, особенно в духе определения цели, с которой собаки могут обменять одну кость на другую. К тому же кутята, по наблюдения зоологов, охотно обмениваются мисками с молоком, самцы и самки – партнерами, в некоторых случаях животные обмениваются территориями обитания и др. И что это доказывает, кроме некоторых инстинктивных проявлений? Особенно усердствовал в насмешках над склонностью человека к обмену его соотечественник, шотландский историк и философ Т. Карлейль (1795–1881). Вывернув ситуацию на изнанку, он задал встречный вопрос: если освобожденные от рабства законом 1833 г. негры в британских колониях (в частности, на Ямайке) не стремятся к обмену (например, своего труда на деньги или одного товара на другой), то можно ли их считать людьми? Естественно, это явно расистское предположение, но странность выдвижение в качестве квалифицирующего признака человека «склонности к обмену» подмечена верно. Кстати, сам философ таким признаком считал склонность к труду, в котором человек реализует себя независимо от социального положения и цвета кожи. В этой связи именно предполагаемое подчинение человеческой природы стихии рыночных сил, своеобразное «отчуждение труда» от его носителя позволило Т. Карлейлю назвать экономику «мрачной наукой»¹⁰⁵. По его мнению, «труд есть жизнь», «трудится значит молиться», а «священный жар труда похож на очистительный огонь, истребляющий любой яд, сквозь самый густой дым дающий чистое, светлое пламя!». Впрочем, о зарплате он пишет вполне в смитовском духе: ««Справедливая поденная плата за честный труд» – вот минимальные требования людей! Денежное вознаграждение «в размере, достаточном, чтобы работник мог жить и работать», также необходимо для благороднейшего из тружеников, как и для ничтожнейшего, если вы считаете, что он должен остаться в живых!»¹⁰⁶. В целом «склонность к торговле, к обмену» можно считать метафорой, которая мало что дает, а еще меньше объясняет. Ради справедливости добавим, что историческая антропология, а тем более экономическая антропология в то время были в зачаточном состоянии и ничего не было известно об «экономике дара» и других внерыночных феноменах координации человеческой деятельности.

Принципиально важно, что А. Смит утверждал, что разделение труда ограничено только размерами (масштабами) рынка, обращая в этой связи внимание на важность коммуникаций, таких, как хорошие дороги, а также доступ как к морю, так и к судоходным рекам¹⁰⁷. Последняя мысль имеет прямое отношение к его историческому анализу. Те же соображения присутствуют и когда А. Смит рассуждает об общественных работах, призывает к либерализации торговли, и когда напоминает о том, что разделение труда одновременно и способствовало бы процессу экономического роста, и поддерживалось бы им. Возможно, с этим связаны его антиколониальные воззрения и неприятие рабства. Стоит посмотреть на это и с другой стороны: достижение рынком планетарных масштабов, как следствие глобализации, невозможность дальнейшего роста ставит вопрос о дальнейшем существование традиционной модели экономики, о неизбежности глобального кризиса и формировании иной, принципиально новой модели. Не случайно поиск новой модели трудовых отношений и усиление их гибкости связывается с новым типом организации труда. Примечательно, что именно остановка разделения труда в связи с достижением естественных пределов глобального рынка ставится некоторыми исследователями в основания построения новой модели экономики¹⁰⁸.

Одной из наиболее важных функций государства А. Смит считал поиск и устранение препятствий для эффективного функционирования, как бы сказали современные экономисты, рынка труда и мобильности рабочей силы. Он обращал внимание, например, на неблагоприятные последствия «Статута об ученичестве» 1562–1563 г. Подобные правила критиковались им на том основании, что они являлись одновременно и неразумными, и несправедливыми. Их несправедливость заключается в том, что контроль над степенью квалификации, необходимой для вступления в профессию, был нарушением права на распоряжение своим трудом. Они считались неразумными поскольку, поскольку подобные правила сами по себе недостаточны для того, чтобы гарантировать умение. При этом ученый подчеркивал, что рассматриваемые правила сказывались неблагоприятно на работе всего рыночного механизма. Так, «Статут об ученичестве» препятствовал свободному переходу работника от одного занятия к другому, даже в пределах одной и той же местности. «Исключительные привилегии цеховых корпораций» не допускали такого же перехода из одной местности в другую.

Несколько сложнее обстоит дело с законодательством, защищающим интересы работников. А. Смит, как юрист и профессор права, вполне мог бы положиться в этой части и на законы, принятые парламентом. Однако при господстве классовых и корпоративных интересов, да и еще в условиях, когда в выборах участвовало менее 2% населения, он предложил в этой сфере больше доверять анализу текущих событий и реагированию на них. Трудно не согласиться с А. Смитом в том, что феодальная аристократия и верхушка цехов, а также крупные бизнесмены и торговцы будет принимать решения уж точно не в пользу рабочих и простых людей, которым британский ученый открыто симпатизировал. Недоверие к работодателям в сфере законодательной инициативы у шотландца было почти тотальным, к чему мы еще вернемся.

Вероятно, среди прочего, уважение к труду подвигло его на выделение в качестве эквивалента, определяющего цену любого товара, именно труда (как единственный товар «никогда не изменяющий своей собственной стоимости»). Отсюда теория трудовой ценности (или трудовая теория ценности), развитая Д. Рикардо, деление труда на производительный и не производительный, право собственности работника на свой труд (и на продукт своего труда), разложение издержек производства на заработную плату, прибыль и ренту – «первоначальные источники всякого дохода, равно как и всякой меновой ценности». При этом под доходом понимается прибыль плюс рента, что вполне согласуется и с учением К. Маркса. Однако теория трудовой ценности А. Смита крайне непоследовательна, причем Й. Шумпетер и М. Блауг вообще сомневались, что шотландец ее придерживался, а К. Маркс нашел у него целых четыре взгляда на стоимость (ценность) (как количество заключенного в товаре необходимого труда, как количество труда, которое можно купить на данный товар, как сумма издержек, включающую заработную плату работников и прибыль капиталистов, наконец, как субъективно оцениваемое бремя труда)¹⁰⁹. В целом теория трудовой ценности, основанная на товарности труда (независимо от того, что продается – труд или рабочая сила) являются слабым звеном как в учении А. Смита, так и К. Маркса с точки зрения ее правового опосредования. Об этом будет сказано далее.

В отношении заработной платы¹¹⁰ шотландец смог оголить основной нерв всей будущей науки трудового права, показав ее главное противоречие между трудом (работниками) и капиталом (работодателями), интересы которых абсолютно различны («работник стремится заработать как можно больше; хозяева – дать как можно меньше»). При этом переговорные позиции работодателей при установке единой ставки заработной платы выигрышные, т.к. их не много, и они могут сговориться между собой. Рабочим такой сговор был законодательно запрещен.

В этой связи А. Смит касался теории рабочего фонда, а равно теории минимальных средств существования, договорной теории и даже теории права на остаточную продукцию, хотя все они не могут сосуществовать на одном уровне анализа. В любом случае в структуре оборотного капитала он выделял фонд заработной платы, необходимый для содержания работников. В целом же теория заработной платы у первого экономиста-классика проработана недостаточно, слишком малое внимание уделено спросу на труд. Профессор исходил из товарности труда, в связи с чем он имеет естественную цену товара, а последнюю он связывал со стоимостью средств, необходимых для существования работника и его семьи. Признавалось, что определить ее крайне сложно, и здесь мы имеем дело с «грубой справедливостью» с учетом влияния рыночной конкуренции. Примерно также К. Маркс определял стоимость рабочей силы, которая и обладала, на его взгляд, товарностью. Соответственно, «действительную цену» товара он связывал с вложенным в нее трудом (и она оставалась неизменной), хотя номинальная цена того же товара формировалась под воздействием спроса и предложения (и менялась в соответствии с конъюнктурой).

Однако в подходе А. Смит к заработной плате было и немало нового.

1. Он ставил «естественную» заработную плату в зависимость от условий места и времени, а также от исторической эпохи и культурного контекста (потребности в одежде и обуви, особенности питания и др.). Следовательно, с развитием хозяйства круг потребностей расширяется, что должно учитываться при начислении заработной платы в сторону ее повышения. При этом минимальную заработную плату он связывал не только с экономическими возможностями работодателя, но и с ее совмещением с «простой человечностью». Сразу оговоримся, что он отрицал как «железный закон заработной платы», так и мальтузианский подход, предполагавшие, что заработная плата должна быть на минимально возможном уровне. А. Смит не считал, что она должна обеспечивать только физическое выживание и обычное для того времени желание рабочих иметь пару кожаной обуви и льняную рубаху он считал возможным учитывать при определении оплаты их труда. В «цену труда» он включал и затраты на обучение работников, что стоит учитывать при определении заработной платы.

2. Было предложено дифференцировать оплату труда в соответствии с однообразием трудовой функции, а также тяжестью и опасностью труда. Одним из первых за основу такой дифференциации он предложил взять не только чисто экономические показатели (редкость трудовых навыков, производительность труда, уровень профессиональной подготовки (квалификации) и др.), но и его социальную составляющую, влияющую на здоровье работника (однообразие, обоснованное разделением труда, вредность, «грязный», «менее приятный» характер труда, «телесные и душевные тяготы» от него и др.).

3. Низкий уровень зарплат он объяснял, среди прочего, и неорганизованностью работников, тогда как работодатели, даже без формальных организаций, при любой возможности стремятся сговориться «не повышать заработную плату рабочих выше ее существующих размеров». Следовательно, допускалась возможность организованного влияния рабочих на улучшение их материального положения, прежде всего, через профессиональные союзы.

4. Уровень зарплаты он связывает с общим состоянием экономики: прогрессирующее состояние (расширение рынка и рост спроса на рабочую силу) ведет к ее росту, а неподвижное и регрессирующее – к стагнации или уменьшению. Однако вполне революционным можно признать его утверждение о том, что щедрая заработная плата является как неизбежным следствием, так и естественным симптомом роста национального богатства. Следовательно, повышение заработной платы будет вызывать как увеличение предложения услуг труда, так и его производительность. Представляется, что «минимальные средства к существованию» для А. Смита – не оптимум и не максимум, а нижняя точка отчета для движения вверх. Звучит вполне современно. При этом приобретенные и полезные «способности жителей» шотландец считал важной предпосылкой экономического роста, а их развитие относил к одной из задач государства.

Деление труда на производительный и не производительный, проведенное А. Смитом¹¹¹ и воспринятое К. Марксом и его последователями, трудно признать удачным. Производительный труд, в трактовке шотландца, производит капитал, а не производительный, хотя и может этому способствовать, не может произвести капитал (хотя и может принести потребительское вознаграждение тем, кто его использует). Непроизводительным трудом оказался труд домашних слуг, а также государя со всеми его судебными чиновниками, офицерами армии и флота, а равно труд «священников, юристов, врачей, писателей всякого рода, актеров, паяцев, музыкантов, оперных певцов, танцовщиков и др.». Надо отдать должность смелости и юмору шотландца (в одном ряду оказались домашний слуга, государь и паяц), а далее можно было бы вспомнить слова из известной советской песни: «Руки рабочих, вы даете движение планете». А. Смит бы добавил и про производство капитала. Эту узость в учение классика хорошо отразил русский экономист и философ С. Н. Булгаков (1871–1944), констатировавший, что А. Смит «сузил понятие труда до производительного труда, выражающегося в материальных благах. Следовательно, все внимание было сосредоточено только на одной, объективной стороне труда, на его периферии, и была оставлена без внимания и вне рассмотрения его значение в качестве моста между субъектом и объектом, по которому субъект вообще выходит в объект и осуществляет в нем свои идеи, проекты или мысли»¹¹².

Острой критике такой подход к видам труда А. Смита подверг еще один герой нашего исследования, а именно Р. Штаммлер (1856–1938), считавший, что здесь имеет место смешение экономики с политикой, тогда как это только две стороны одного объекта, находящиеся в неразрывной связи между собой. Он резонно исходил из единства и взаимосвязи производственных процессов, в связи с чем не было понятно, почему каменщик участвует в хозяйственной жизни, а учителя народной или технической школы, как и доцент университета исключены из нее? Р Штаммлер резонно предположил, что каждый из них имеет свою роль в правильном сотрудничестве, направленном к удовлетворению человеческих потребностей¹¹³.

Впрочем, на фоне выявленных им масштабных социальных проблем предлагаемая А. Смитом программа преобразований представляется довольно ограниченной. Он, как уже указывалось, допускал давление объединений работников на предпринимателей с целью улучшения своего экономического положения, а равно дифференциацию заработной платы. Однако усилия государства, кроме общих усилий по развитию экономики, для выхода из такой ситуации виделись ему весьма скромными. Так, он утверждал, что всем людям можно дать базовое образования, научить читать, писать и считать, познакомить с «элементарными отделами геометрии и физики». А. Смит добавлял: «Государство может сделать необходимым почти для всего населения приобретение этих наиболее существенных знаний». Конечно, это далеко от выравнивания стартовых возможностей, но хотя бы что-то.

Намечающаяся первая научно-техническая революция вырывала крестьян из привычной социальной среды, превращая их в рабочих и погружала новых горожан «в неизвестность и мрак». Это побуждало А. Смита предложить мероприятия по недопущению для них «всех видам низменной распущенности и порока», особенно вступления в религиозные секты «со строгими и антиобщественными нравами». Всему этому он рекомендовал противопоставить две меры. Первая из них – образование, поскольку наука является «великим противоядием против отравы суеверия и фанатизма». Государственные мужи и лица свободных профессий в этом должны были служить примером. Для этого А. Смит предложил государству учредить некую разновидность «экзамена даже по высшим и более сложным наукам, которому должно подвергаться всякое лицо для получения разрешения заниматься какой-либо свободной профессией или для назначения на какую-нибудь почтенную должность, ответственную или доходную». Второй мерой служит поощрение тех, кто мог бы продемонстрировать заблуждения сектантства, способствуя повышению интереса к живописи, музыке, танцу, драме, сатире. В этой связи можно говорить уже о государственной функции развития образования и культуры с соответствующим законодательством и финансированием.

Безусловно, А. Смит признавал важное значение предпринимателей и рыночных отношений, а его «Богатстве народов» традиционно считается гимном бизнесу и апологетикой капиталистов, а сам шотландец провозглашается едва ли не покровителем, впрочем, не святым, предпринимателей. Между тем, это местами не совсем так, а в общем контексте книги совсем не так. Его безоговорочной похвалы заслужили только индивидуальные предприниматели, работающие сами на себя, да самозанятые (пекари, пивовары и др.). Интеллектуал из служилого сословия искренне полагал, что слепая погоня за прибылью ожесточает людей, способствует проявлению их худших качеств. Отсюда указание на неизбывное желание предпринимателей повышать цены, понижать зарплату путем предварительного сговора, желание подавить конкуренцию, склонность к монополизму, нежелание считаться с интересами общества. В общем, капиталистов шотландец, мягко говоря, совсем не прославлял, а интересы общества в целом у него всегда стоят на первом месте. Более того, даже в споре производителей и потребителей он традиционно был на стороне последних.

Конечно, наш герой не выводил прямо эксплуататорским характером получения прибыли, но прозрачно намекал на него. Так, А. Смит отказывал владельцам предприятий или промышленникам в какой бы то ни было полезной функции. Они только «занимают работой трудолюбивых людей» и присваиваю часть продуктов «их труда». До марксистской теории «эксплуатации человека человеком» отсюда остается только один шаг. Естественно, А. Смит говорит и о предпринимательском риске, и об авансировании предпринимательского капитала, о заслуженном доходе, но все это могло считаться трудом не производительным.

Напротив, А. Смитом признает, что группы, распоряжающиеся землей, деньгами, промышленностью и торговлей, желали и могли бы вмешиваться в работу правительства. Ученый прямо утверждал, что «интересы той или иной отрасли промышленности или торговли всегда в некотором отношении расходятся с интересами общества или даже противоположны им». Он часто упоминал их «крикливые приставания» и даже пошел настолько далеко, что предположил, что власть, принадлежащая работодателям, способна серьезно ущемлять интересы всех других слоев общества. А. Смит настаивал на том, что к предложению об издании какого-либо нового закона, исходящему от этого класса «надо всегда относиться с величайшей осторожностью, его следует принимать только после продолжительного и всестороннего рассмотрения…». Он неоднократно писал о своекорыстных торговцах и промышленниках («которые заинтересованы в том, чтобы вводить в заблуждение общество и даже угнетать его»), об их сговоре с целью недопущения повышения зарплаты, о продажном парламенте, о несчастных рабочих и др. Англичан он назвал «нацией лавочников», что трудно признать комплиментом. А. Смита, в точном соответствие с названием книги, волновала «природа и причины богатства народов», благосостояние этого самого народа. Шотландец прямо обвинил купцов и владельцев мануфактур в том, что те «жалуются на вредные последствия высокой заработной платы», но ничего не говорят «о вредных последствиях высоких прибылей. Они хранят молчание относительно губительных результатов собственных барышей, жалуясь лишь на то, что выгодно для других людей». Вот такие странные и весьма современные «дифирамбы» бизнесу.

Кроме того, к руководству акционерных компаний он относился крайне подозрительно, да и сами такие компании считал эффективными только когда они действуют не длительное время и в строго определенных сферах деятельности (банки, страховые организации и др.). Звучит очень современно, особенно в свете попыток свести любую деятельность к услугам и выгоде акционеров в медицине, образовании, культуре, науке и др. В двойне странно, что именно со ссылкой на работы А. Смита и А. Пигу (о нем отдельно) современные экономисты выводят концепцию акционерной стоимости и либерализма, связанные с отсутствием государственного вмешательства и индивидуальной борьбой за выживание¹¹⁴. Зная отношение шотландца к акционерным компаниям, да и к роли государства, с такой позицией крайне трудно согласиться. Не менее обосновано представление о нем, как о государственнике, стороннике совмещения сильного государства и рыночной экономики.

При этом А. Смит замечал, что в каждом обществе, находящемся в переходном состоянии, «законы часто продолжают сохранять свою силу долгое время после того, как исчезли обстоятельства, которые породили их и которые одни только могут придать им смысл». В таких случаях он советовал отказываться от тех мер, которые когда-то были целесообразными, но больше не являются таковыми. Профессор привел в качестве примера законы о наследовании, целесообразные в феодальный период. Однако во времена А. Смита они ограничивали продажу и улучшение земли. Постоянная проверка актуальности конкретных законов является важной функцией «законодателя», причем это в полной мере относится к формирующемуся законодательству о труде¹¹⁵. В любом случае А. Смит был уверен, что общество «не может процветать и быть счастливым, если значительнейшая его часть бедна и несчастна», а богатая казна не может сочетаться с бедным народом¹¹⁶.

Выше мы уже упоминали о важности учения А. Смита о налогах и налогообложении, об их влиянии на финансовую науку и науку финансового права, в том числе российскую. Действительно, его «Богатство народов» состоит из 5 книг, а пятая книга занимает более четверти объема работы и представляет собой практически самостоятельный трактат о государственных финансах, причем Отдел 2 Главы 2 назван «О налогах»¹¹⁷. Его учение стало основой для большинства трактатов ХIХ в. по проблеме государственных финансов и было вытеснено социальным подходом, когда налогообложение и расходование бюджета определяется в качестве инструмента социальной политики (А. Вагнер, о котором будет сказано отдельно, другие катедер-социалисты и др.). При этом А. Смит был противником как меркантилистов, так и физиократов. В своем трактате он доказывал, что ни деньги, ни земля не составляют исключительного богатства. Источником народного богатства служит, прежде всего, труд человека, затем капитал и рента (земля). Отсюда и разные формы налогообложения в зависимости от источника дохода.

Он высказывался в пользу налогообложения, но не только как способа получения дохода, но и как источника для проведения социальных реформ и способа компенсации того, что сейчас назвали бы ограниченной способностью предвидения и «провалами рынка». Одним из первых он открыто заговорил о моральной стороне налогообложения. Так, во имя общественного интереса А. Смит поддерживал налоги на розничную продажу алкоголя, чтобы сдерживать распространение пивных и дифференцированные ставки налога на эль и крепкие напитки, чтобы сократить продажи последних. Он настаивал на необходимости налогообложение тех земельных собственников, которые требовали уплаты ренты натурой, и тех, которые предписывали определенные методы возделывания земли. А. Смит также утверждал, что практику продажи будущего дохода ради настоящего (например, в форме откупов) необходимо сдерживать на том основании, что она сокращает функционирующий капитал арендатора и одновременно передает часть капитала тем, кто использует его, скорее, на цели текущего потребления, чем на инвестиции, которые непосредственно поддерживали бы производительный труд.

А. Смит в «Богатстве народов» сформулировал 4 основополагающих принципа налогообложения, которые не утратили актуальность и в настоящее время:

1. Принцип справедливости налога. Он трактовался, как строгая равномерность распределения бремени налога между всеми его плательщиками, т.е. налоговая справедливость – соразмерность дохода каждого гражданина взимаемому с него налогу (или учет платежеспособности налогоплательщика). Иными словами, он ввел правило пропорциональности налогообложения. Общепризнанно, что при всей важности всех четырех принципов главным из них является именно принцип справедливости, без которого невозможно эффективное налогообложение. Он предполагает: 1) равномерность и прогрессивность (в их сочетании) распределения налогового бремени. Определение плоской или прогрессивной шкалы налогообложения – вопрос справедливости налоговой политики; 2) глобальность и всеобщность налогообложения; 3) целенаправленность налоговых поступлений.

Налогообложение должно быть справедливым и равным для всех субъектов, в полной мере обеспечивать поступления средств в бюджет, содействовать социально-культурному развитию общества в целом.

2. Принцип определенности. В трактовке А. Смита он означала, что каждый налог должен быть заранее и гласно объявлен в отношении: 1) лиц, которые должны платить этот налог; 2) лица или учреждения, которому или в которое этот налог должен быть уплачен; 3) срока, в течение которого или до которого этот налог должен быть уплачен; 4) твердой определенности той суммы (или ставки), которую налогоплательщик должен заплатить в качестве этого налога. Напротив, «неопределенность налогообложения развивает наглость и содействует подкупности такого разряда людей, которые без того не пользуются популярностью даже в том случае, если они не отличаются наглостью и подкупностью».

3. Принцип удобства. В соответствии с ним каждый налог должен взиматься в то время и тем способом, когда и как плательщику удобнее всего его платить. Соответственно, система и процедура выплаты налогов должны быть понятными и удобными для плательщиков. По мнению А. Смита «закон, вопреки обычным принципам справедливости, сперва сам создает искушение, а затем наказывает тех, кто поддается ему». Такое «искушение» может создавать и неудобство уплаты налогов.

4. Принцип экономии. Это означает, что издержки по взиманию налога должны быть меньше, чем сами налоговые поступления. Данный принцип можно рассматривать как чисто технический: расходы по взиманию налога должны быть минимальными по сравнению с доходом, который приносит данный налог.

Весьма актуально утверждение шотландца в том духе, что налоги нельзя взимать способами, ущемляющими свободу субъекта, например, посредством «отвратительных» визитов и инспекций сборщика налогов, «частых посещений», «неприятных расспросов» (тем более, в современных реалиях, через полицейские «маски-шоу» или тотальное изъятие всей документации, останавливающей деятельность организации). Такие неприятности не предполагают расходов, однако они «эквивалентны расходам» и предприниматели стремятся избавить себя от них, а это провоцирует коррупцию. Подобным же образом он утверждал, что налоги не должны изменять механизма размещения ресурсов. Это могут делать, например, налоги на предметы первой необходимости или на занятие определенным видом деятельности (что может вызвать переезд работников). Не должны налоги и существенно подавлять индивидуальные усилия, от которых зависит эффективное функционирование всей системы. Это, например, непосильные налоги на прибыль или способствующие сокращению производства налоги на продукцию сельского хозяйства. Естественно, величайшим злом считались злоупотребления, допускаемые чиновниками налогового ведомства.

Не менее значимы и практические аспекты учения А. Смита о финансах, что подтвердилось через деятельность его последователей. Так, правила о государственном кредите, предложенные великим шотландцем, по мнению русского исследователя, декабриста М. Ф. Орлова (1788–1842), были воплощены в жизнь в Великобритании канцлером казначейства (министром финансов), затем премьер-министром У. Питтом (младшим) (1759 – 1806)¹¹⁸, который, согласно преданию, прямо называл себя учеником А. Смита. Он был последовательным сторонником свободы торговли и инициатором введения прогрессивного подоходного налога. Естественно, что особенно много последователей А. Смита до последней четверти ХIХ в. было именно на Британских островах, причем как среди ученых, так и среди политиков (Д. Рикардо, Дж. С. Милль и др.). Однако его учение достаточно быстро проникло и в континентальную Европу. Так, прилежными учениками А. Смита стали министр финансов Франции при Наполеоне I Н. Ф. Молльен (1758–1850), многолетний премьер-министр Сардинского королевства и первый премьер-министр единой Италии К. Б. Кавур (1810 – 1861), министр финансов Пруссии Г. Штейн (1757 – 1831) и др. Учение А. Смита ценили декабристы, а по приговору испанской инквизиции его книги были сожжены на костре.

Подчеркнем, что А. Смит сознавал, что не всегда возможно финансировать или поддерживать общественные сооружения за счет заинтересованных лиц, не обращаясь к всеобщему налогообложению. В этом случае, как он утверждал, «местные или провинциальные расходы, выгода от которых получает область или провинция» не должны финансироваться за счет всеобщего налогообложения: «Несправедливо, чтобы общество в целом доставляло средства на оплату расходов, производимых в пользу одной лишь части общества». Здесь речь идет уже не о роли государства в прямом финансировании, а о его разделении между бюджетами разных уровней. Освещение в городе будет лучше, если оно финансируется именно из городского бюджета. Однако он соглашался, что всеобщее участие целесообразно в тех случаях, когда общественные сооружения приносят выгоду всему обществу и не могут поддерживаться вложениями «тех именно членов общества, которые наиболее непосредственно пользуются ими». Но и здесь важно, каким образом должно осуществляться налогообложение. В любом случае должна учитываться его конечная цель – общественное благосостояние (или то самое богатство народов).

Стоит подробнее остановиться на трактовки «невидимой руки», которая так очаровала многих современных экономистов и дала, как им казалось, отмычку к решению всех экономических проблем. Отсюда весьма спорные утверждения о «Богатстве народов» в том духе, что «…главное, пожалуй, чем запомнился сей труд, так это разработкой принципа так называемой невидимой руки»¹¹⁹. С таким утверждением трудно согласиться и вот почему.

Начнем с того, что сама теория «невидимой руки» и равновесия рынка оставалась только гипотезой почти на протяжение двух столетий после ее выдвижения. Только математизированные исследования американских экономистов К. Эрроу (1921–2017), Л. Маккензи (1919–2004), француза Ж. Дебре (1921–2004), и др. позволили в середине ХХ в. подтвердить, что конкурентное равновесие может существовать и может являться оптимальным. Ими было формально доказано, что при некоторых условиях (но отнюдь не всегда) все индивиды, преследующие свои индивидуальные интересы, могут вести (а могут и не вести) общество к оптимальному состоянию. Так что этот процесс оказался вовсе не автоматическим. В общем, все оказалось намного сложнее, чем кажется.

В частности, «невидимой руке» можно дать вполне правовое объяснение, с учетом того, что А. Смит был юристом, доктором права и преподавал правовые дисциплины. Как мы уже упоминали в первой главе, российский финансист М. В. Бернацкого утверждал, что в основу общественно-политических систем А. Смита «…лежит идея «естественного порядка», предуказанного природой и требующего, во имя благоденствия людей, своего осуществления в порядке положительном. Это является развитием в отношении экономики доктрины «естественного права», сыгравшего такую громадную роль в эволюции дисциплины права»¹²⁰. Такая точка зрения в конце ХIХ – начале ХХ вв. была широко распространена и даже являлась преобладающей среди экономистов. В соответствии с ней для А. Смита, да и других экономистов – классиков, задача заключалась в нахождении «естественных законов» регулирования экономики, соответствующих естественному праву. Последнее, вместе с законами нравственности, являлись первичными и определяло рамки поведения людей в сфере экономики как бы «невидимой рукой».

Стоит иметь в виду, что А. Смит был разносторонним ученым и кроме права, философии и экономики, его интересовал еще ряд наук, в том числе и астрономия. Его «Эссе об астрономии», написанное еще до 1759 г., показывает, что А. Смит был знаком как с классическими, так и с более современными представлениями таких известных исследователей, как Г. Галилей, И. Кеплер и Т. Браге. Возможно, именно увлечение астрономией позволило ученому провести параллели экономики со вселенской гармонией и выйти на теорию экономического равновесия и «невидимой руки». Последняя служила объяснением силы тяготения, которая удерживала вращение Земли и планет Солнечной системы вокруг Солнца (как будто бы «невидимой рукой»). Такое сопоставление можно было бы признать даже несколько вульгарным, однако для А. Смита это имело явно второстепенное значение для объяснения взаимодействия между людьми. Это был скорее выход из рационально неразрешимой проблемы монистического описания человеческой природы. Немаловажно, что при этом рациональные основания этики, как уже указывалось, ученый отрицал, но личный интерес (не нарушающий интересы других лиц) считал все-таки добродетелью, хотя и низшей.

Есть и еще один подход к «невидимой руке». Шотландец был воспитан любимой матерью – кальвинисткой и сам был достаточно правоверным, хотя и умеренным кальвинистом. В отличие от своего старшего друга, агностика Д. Юма, первый экономист-классик был вполне традиционно религиозен, с воодушевлением читал курс естественной теологии, регулярно посещал церковь, был под впечатление научно-религиозных воззрений уважаемого им И. Ньютона. Возможно, поэтому он отказался выполнить посмертную волю Д. Юма и опубликовать его работы с антирелигиозными элементами. В этой связи для него «невидимая рука» могла представлять Божественный замысел, к исполнению которого люди шли независимо от своей воли. В частности, уже упомянутый Д. Вайнер не представлял себе адекватного анализа экономических воззрений А. Смита вне его религиозных убеждений. Такой подход в целом разделял даже Л. Роббинс, характерен он и для многих современных исследователей¹²¹. Есть основания связать эту метафору с англосаксонским менталитетом и протестантским идеалом «экономии усилий», который представляет собой форму социализации английского протестантизма. В позднейшем развитии этот феномен принял формы своеобразной светской религии, далекой от христианских ценностей, но использующей христианский набор символов. «Согласно духу этого мифологизированного феномена, благодать распространяется вместе с инвестициями, а биржевые колебания и экономическая конъюнктура – в том числе хрестоматийная «невидимая рука рынка» – выступает как субстрат провиденциальности»¹²².

Впрочем, современные подходы к «невидимой руке» вполне вариативны, но с элементами философского и социологического обоснования. Истоки этой метафоры обнаруживаются в богословии (учение Ж. Кальвина), в драматургии (сонеты У. Шекспира) и др.¹²³

При этом примитивное толкование наследия А. Смита игнорирует очевидный факт. Он встраивал экономику в более обширную область права, морали, политики и социологии и никак не наоборот. Такой широкий контекст позволяет понять, что «невидимая рука» (как метафора ничем не ограниченной свободной рыночной конкуренции) для него не столь важна, как кажется большинству современных экономистов, даже, вероятно, не читавших «Богатство народов». Гораздо шире смитовский подход трактуется другими учеными-гуманитариями. Так, американский философ и политолог Ф. Фукияма (р.1952) обоснованно писал об А. Смите: «…ему никогда не пришло бы в голову сказать, что экономическая деятельность может быть сведена к рациональной максимизации полезности»¹²⁴. Другой американский ученый, историк Д. Тейлор, адекватно показали единство и соотношение взглядов великого шотландца на мораль и экономику, при верховенстве морального подхода, несовпадение его позиции с современным экономическим неолиберализмом. Он резонно отмечал: «Смит был ученым, но он был моральным философом, а не ученым-экономистом»¹²⁵. Уже упомянутый М. И. Туган-Барановский верно заметил, что А. Смита нельзя обвинить в том, что «он смотрел на мир из-за купеческого прилавка», а в центре его внимания всегда была человеческая личность во всех ее проявлениях.

В конце концов, можно согласиться с тем, что человеку трудно стремиться к достижению общественного интереса в силу того, что он его может неправильно определить, но его достижение может стать побочным продуктом разумного и ограниченного эгоизма. При этом А. Смита гораздо больше интересовали увеличение занятости населения и последующее увеличение его доходов, рост экономики и общее развитие страны. Его вообще можно считать первым автором концепции «общественных благ», причем в самой ее гуманистической трактовке. В этой связи деятельность «невидимой руки» могла привести к позитивным изменениям только при наличие развитых институтов, прежде всего высокой морали, развитого права, разветвленной системы образования и др.

Насколько данная метафора была малозначительной для А. Смита, свидетельствует следующее. Единственное упоминание о «невидимой руке» в его главную экономическую работу добавил редактор второго посмертного издания «Богатства народов». Примечательно, что эту метафору он использовал в своей вышеназванной работе по астрономии в отрицательном контексте, как ошибочную попытку оправдать «невидимой рукой Юпитера» некоторые суеверия. Только в своем основном, по его мнению, труде «Теория нравственных чувств» он использовал эту «руку» в более позитивном ключе. При этом парадоксально, что большинство современных экономистов, кроме этой «невидимой руки», из трудов классика вообще ничего не извлекают.

Между тем, А. Смита писал только о том, что ведомый «невидимой рукой», предприниматель «направляется к цели, которая совсем не входила в его намерения». Это единственное упоминание о главной метафоре неоклассической экономики заканчивается констатацией: «…при этом общество не всегда страдает от того, что эта цель не входила в его намерения». Стоит обратить внимание на аккуратность формулировки: речь идет не об улучшении для общества, а только о том, что это может предотвратить его страдания¹²⁶. Да и сама эта метафора появилась в Разделе IV, Главе III, посвященной ограничению ввоза из-за границы таких товаров, которые могут быть произведены внутри страны. Ее содержание указывает на то, что гражданин должен способствовать увеличению национального дохода (и инвестировать в национальную экономику), оказывать поддержку отечественному производству, а не производству другой страны (и не инвестировать в него). Одной из главных выгод торговли внутри страны А. Смит видел в том, что, если купцу «случится быть обманутым, он лучше знает законы страны, в которой должен искать помощи»¹²⁷. Это дало основание некоторым исследователям считать, что эта «рука», напротив, ограничивает рынок и содействует государственной безопасности. Кстати, про то, что эта «невидимая рука» принадлежит именно рынку, шотландец вообще не упоминал. При любых трактовках такого выбора он слабо согласуется с ничем не ограниченным эгоизмом, гармонизирующим экономику.

Если о «невидимой руке» А. Смит хотя бы упоминал, чем дал простор для толкования, то о приписываемой ему модели «человек экономического», вероятно, даже не догадывался. Однако его последующие интерпретаторы, опираясь на «Богатство народов» ввели это «антропологическое чудо» в научный оборот. Для этого крайнего рационалиста в мире не существует ничего, кроме корыстного интереса, которым он движим во всех проявлениях, начиная от экономики, и до любви и дружбы. Представляется, что эта уже навеянная маржинализмом модель А. Смиту вряд ли бы понравилась, ибо для него сложная мотивация человеческой деятельности, сочетание «страстей» и «интересов», важная роль психологии являлись отправной точкой в исследованиях. Для него человек – «клубок противоречий» в духе Д. Юма, а не аппарат по вычислению выгоды. К модели «человека экономического» мы вернемся при анализе воззрений сторонников «экономического анализа права». Возможно, как считал уже упоминаемый С. Н. Булгаков, последователей А. Смита распалило то, что он «изолировал симпатическую или альтруистическую сторону человека от эгоистической или экономической. Первая была подвергнута обособленному изучению в «Теории нравственных чувств», вторая – в «Богатстве народов». Его последователи совершенно забыли про это разделение (конечно, тоже весьма спорное) и методологическую предпосылку богатства народов при помощи Бентама превратили в общее учение о человеке». Следствием этого стала модель «экономического человека», который только «хозяйственный эгоист»¹²⁸. На наш взгляд, «зловещая» роль И. Бентама в этом процессе несколько преувеличена, о чем будет сказано отдельно.

Впрочем, даже при достаточно наивной и примитивной трактовки «невидимой руки», большинство авторов понимают, что ее ограничителем выступает именно право. Так, научно-популярный очерк Э. Конвея начинается с того, что эта метафора – главное для иллюстрации закона спроса и предложения с дальнейшей подгонкой под идею и выборочным цитированием. Однако вывод автора вполне разумен: «Невидимую руку рынка должно подкреплять правовое регулирование…Тот, кто движем одной только жадностью, может обойти закон, чтобы обогатиться за счет других. Адам Смит этого не одобрил бы»¹²⁹.

По нашему мнению, размышления британца вполне вписываются в рамки правового мышления: благосостояние народа зависит от производства, при этом наиболее важны не денежные, а реальные доходы (в т.ч. реальная, а не номинальная заработная плата рабочих), при этом производство и реальные доходы зависят от разделения труда, а возрастание общественного богатства зависит от производительности труда и бережливости населения. В этом пункте и начинаются главные разночтения о том, что руководит производством, обменом, потреблением и распределением: неведомая сила, основанная на человеческом эгоизме вне нравственных и правовых рамок, или осознанная человеческая симпатия, не исключающая личной заинтересованности, и рыночная экономика, поставленная в правовые и моральные рамки?

Очевидно, что вне правовых и моральных рамок экономика великим шотландцем и не мыслилась. В противном случае его «мясник, пивовар или булочник» быстро превратятся в «наркодилера, содержателя борделя или торговца оружием», которых интересуют только собственные барыши. Ради справедливости отметим, что многие современные экономисты отошли от примитивного понимание наследия А. Смита. Впрочем, большинство из них не вписывается в мейнстрим¹³⁰.

Отметим, что А. Смит, как и большинство ученых, не всегда выражался ясно и однозначно, его взгляды со временем эволюционировали, что дает пищу для различных трактовок его научного наследия. Так, сторонники «экономического анализа права» (о них далее) усиленно записываю А. Смита в свои предшественники, что, на наш взгляд, ошибочно. К нему пытаются притянуть и концепцию «человеческого капитала». Примечательно, что идеологи поведенческой экономики (во многом антипода «экономического анализа права») также видят ее истоки в работах А. Смита, и для это имеются даже более веские основания¹³¹. К наследию А. Смита обращался также К. Маркс и его последователи (об этом далее), да и сторонники других экономических направлений и каждый находил в нем что-то свое.

В заключение сделаем достаточно парадоксальный, но ожидаемый вывод. Так, М. И. Туган-Барановский соглашался с тем, что многие теоретические выводы А. Смита не оригинальны, но это не отменяет значение его гениального труда, оригинального не в части, но в целом. Много лет спустя почти тоже самое написал и Й. Шумпетер, а затем и Р. Хайлбронер. По мнению Й. Шумпетера, «Богатство народов» заслужило выпавший на его долю успех, хотя и «не содержало ни одной по-настоящему новой идеи, принципа или метода, которые бы были совершенно новы в 1776 г.». Он не опередил свое время, а полностью соответствовал ему. Тем не менее, «Счастливая судьба Адама Смита состоит в том, что он находился в совершенном согласии с духом своего времени. Он защищал те идеи, которые уже назрели, и поставил свой анализ им на службу. Нечего и говорить, что это значило как для самого исследования, так и для его признания: где было бы «Богатство народов» без свободы торговли и laissez-faire?». При этом едкий австриец добавил, что такому успеху способствовали не только его сильные стороны, но и недостатки: отсутствие блеска, осторожность, ориентация только на здравый смысл и то, что «он никогда не поднимался выше уровня понимания даже самых тупых из своих читателей»¹³². Впрочем он не всегда справедлив к шотландцу, считая, например, итальянского юриста Ч. Беккариа (1738–1794) более масштабным экономистом. Тем не менее, согласимся с М. Блаугом в том, что «Богатство народов» – «первый в экономической науке полноценный труд, излагающий общую основу науки…»¹³³. Главный зовет, который оставил нам шотландец – не самоуспокаиваться и искать новое. Дж. К. Гелбрэйт (еще один герой нашей книги) описал это так: «Невозможно читать «Богатство народов», не чувствуя радости, которую испытывал и автор от того, что будоражил привилегированные слои и порицал современников, исповедовавших удобные и традиционные политические идеи и философию». И кто после этого скажет, что А. Смит ни гигант?

Карл Маркс

Восприятие К. Маркса (5 мая 1818 г., Трир – 14 марта 1883 г., Лондон) и его учения (марксизма) в нашей стране, а отчасти и в мире, претерпело удивительные метаморфозы. Умерший почти в безвестности (на его похоронах присутствовало от 9 до 11 человек), К. Маркс постепенно стал фигурой планетарного масштаба. Россия является одной из первых стран, где это учение было воспринято сначала интеллектуальной средой, а затем и относительно широкими массами. Под флагом марксизма совершалась октябрьская революция 1917 г., а затем проходило и «строительство социализма», переходящее в «строительство коммунизма» вплоть до 1991 г. В советский период марксизм стал официальной идеологией (и почти официальной квазирелигией), а цитаты из К. Маркса (в сочетании с цитатами В. И. Ленина, а в отдельные периоды, И. В. Сталина) были обязательным атрибутом любых научных исследований в любой сфере. По удачному выражению М. Блауга, был создан «ленинизированный образ» немецкого мыслителя, который до сих пор иногда возникает в научных дискуссиях¹³⁴. Во второй половине ХХ в. марксизм стал официальной идеологий сформировавшегося вокруг СССР «социалистического лагеря», а также, частично, и государств «социалистической ориентации». В различных вариантах марксизм был популярен и в странах Запада, особенно после Второй мировой войны. Даже в период бурных событий 1968 г., которые потрясли мир, К. Маркс и его последователи (например, Г. Меркузе в США) стали для молодежи практически культовыми фигурами. Совсем не случайно участники международной встречи студентов – лидеров «новых левых» в Лондоне (конец 1968 г.) завершили ее посещением могилы К. Маркса и там все вместе сфотографировались на память¹³⁵.

Образ К. Маркса с начала советского периода стал элементом пропаганды, особенно монументальной. В СССР этот процесс начался сразу после 1917 г., когда многие центральные улицы больших и малых городов стали переименовываться в улицы Карла Маркса (или просто Маркса), его имя получали библиотеки, театры, вузы, предприятия и др. Дошло дело и до географический названий. Так, Пик Царя Миротворца (названного так в честь Александра III) на Памире (ныне в Таджикистане) переименовывается в Пик Карла Маркса. Еще в 1919 г. бывшая немецкая колония Екатериненштадт была переименована в Марксштадт (после 1942 г. – город Маркс, Саратовской области). В ГДР с 1953 по 1990 гг. г. Хемниц назывался Карл-Маркс-Штадт. В Берлине появилась Карл-Маркс-Аллее и находящаяся на ней одноименная станция метро, а также памятник Марксу и Энгельсу. Кстати, первый памятник К. Марксу был открыт в 1918 г. в Пензе. Сотни его памятников (в паре с Энгельсом и без) были разбросаны по всему Советскому Союзу, а затем и по странам социалистического лагеря, особенно ГДР. Образ К. Маркса запечатлен на сотнях марок, юбилейных монет и банкнот, на значках, картинах, гравюрах и др. Десятки фильмов и театральных постановок в различных странах (и не только в СССР и ГДР) воссоздают образ К. Маркса на экране и на сцене.

Со второй половины 80-х гг. ХХ в. маятник качнулся в другую сторону, хотя авторитет немецкого ученого в нашей стране держался далее авторитета И. В. Сталина и В. И. Ленина. Но если интеллектуальные споры шли еще в определенных рамках¹³⁶, то «мастера искусств» пошли в разнос. Популярный в то время певец И. Тальков, автор душевных лирических песен и спорных политических баллад, пел про «альфонса Карла Маркса», доморощенные шансонье сравнивали «три аккорда» с «Лениным, Энгельсом и Марксом» (эта песенка до сих пор звучит заставкой к современной музыкальной передаче «Три аккорда»). А в начале 90-х гг. с К. Марксом, как считали многие жители бывшего СССР, порвали окончательно, свалив на него все до кучи от русской революции, гражданской войны и сталинских репрессий до сложившейся в то время сложной экономической ситуации. Казалось бы, вот оно, место классика «на свалке истории».

К тому же после 1991 г. многим объектам, переименованным в честь Маркса, стали возвращать прежние названия. Так, в Москве проспекту Маркса вернули его первоначальное название «Охотный Ряд» (как и одноименной станции метро), однако во многих городах России переименований не произошло. Так, на 2013 г. более 1330 улиц, площадей и переулков в России носили имя Карла Маркса (или просто Маркса), а в десятках населенных пунктов продолжают стоять памятники немецкому мыслителю.

При этом в мире интерес к личности немца никуда не пропадал, хотя и оценки ему давались диаметрально противоположные. В период противостояния «социалистического лагеря» во главе с СССР и «капиталистического лагеря» во главе с США его образ стал разменной монетой в идеологическом противостоянии. По одну сторону «железной занавеси» он признавался едва ли не святым и носителем всех возможных добродетелей, вложившим решающий вклад в развитие едва ли всех наук. Нередко все это выливалось в низкопробную пропаганду и притягиванию марксизма буквально «за уши» к любой теме исследования.

Напротив, с другой стороны, он представлялся в пропагандистских целях каким-то опереточным злодеем, виновником всех экономических и политических катаклизмов ХХ в. Особого академического интереса как экономист у своих западных коллег он не вызывал, а в предметную полемику с ним вступали еще реже (О. Бем-Боверк, В. Порето, российские ученые в начала ХХ в.). Однако, как философ и социолог, а также теоретик рабочего движения он был широко известен во всем мире. С марксизмом в той или иной мере связаны учение о неолитической революции, научно-технических и промышленных революциях, концепция постиндустриального общества, диалектико-материалистическое направление в философии, ряд версий происхождения государства и права, формационный подход ко всем общественным явлениям и др. К идентификации его научных пристрастий мы еще вернемся. Здесь же отметим, что по совокупности вклада в осмысление социально-экономических и политических процессов с ним мало кто может сравнится. В этом смысле постсоветская эпоха внесла в этот процесс некоторое успокоение и добавила всем сторонам объективности.

Так, по данным интернет-опроса, проведенного в 1999 г. «Би-Би-Си», К. Маркс был назван величайшим мыслителем тысячелетия. Уже в начале ХХI в. в результате голосования радиослушателей той же «Би-Би-Си» он был признан наиболее любимым философом, опередив с большим отрывом Платона, Сократа, Аристотеля и Ф. Ницше. В Германии по результатам социологических опросов он входит в тройку выдающихся немцев в след за первым канцлером ФРГ К. Аденауэрем и церковным реформатором Мартином Лютером. По данным каталога Библиотеки Конгресса США, К. Марксу посвящено больше научных трудов, чем любому другому человеку, когда-либо живущему на Земле, а тиражи его работ сравнимы с тиражами Библии. При этом неоднократно отмечалось¹³⁷, что многие исследователи из США, где марксизм на официальном уровне не признается, производят на европейских ученых впечатление адептов марксизма, а другие, прямо не называя К. Маркса, спорят с его учением, находят соответствующие аргументы, причем, возможно, даже не осознавая этого¹³⁸. Немецкий мыслитель продолжает быть незримым оппонентов и «вечным» субъектом дискуссий об экономике, праве, политике, культуре и др. Кстати, гением и пророком его называли не только правоверные марксисты, но и такие разные по идейной ориентации люди, как Р. Арон, Ж. Аттали, Й. Шумпетер и др. Влияние на последнего из них учения немецкого мыслителя было особенно велико, хотя Й. Шумпетера и называли «капиталистическим Марксом».

Примечательно, что в исследованиях немецкого ученого право и экономика всегда занимали важное место. Конечно, учение К. Маркса об их взаимодействии трудно признать адекватным современным реалиям, однако оно было оригинальным и содержало в себе творческий потенциал. На нем и будет сосредоточено наше внимание в дальнейшем.

Начну с необходимой оговорки. Личность и научное наследие К. Маркса неразрывно связана с его другом и соавтором Ф. Энгельсом (1820–1895). Эти исторические персонажи в советский период многими, особенно в студенческие годы, воспринимались чуть-ли не как одно лицо. По воспоминаниям известного отечественного историка Н. И. Басовской (1941–2019), в годы ее молодости эти имена сливались в одно и произносились как «Марксэнгельс»¹³⁹. Не случайно эта ситуация зачастую обыгрывалась и в советских анекдотах. Согласно одному из них, только что принятый в партию кавказский коммунист на первом партсобрании был поражен двумя новыми фактами: тем, что, оказывается, Маркс и Энгельс – это два разных человека, а «Слава КПСС!» (популярный политический лозунг) – вообще не человек. Данную ситуацию с юмором отразил британский литературовед и философ – марксист Т. Иглтон: «На заре феминизма некоторые неуклюжие, но исполненные лучших побуждений авторы – мужчины прибегали к такому обороту: «Говоря «человек», я, конечно же, имею ввиду и мужчин, и женщин». Подобным образом и я хочу заметить, что, говоря «Маркс», я в большинстве случаев имею в виду Маркса и Энгельса. Хотя отношение этих двух соавторов – отдельная история»¹⁴⁰.

Их почти сорокалетняя дружба и сотрудничество – действительно отдельная тема для исследования, при том, что по жизни они были зачастую почти антиподами. Первый (К. Маркс) был из семьи раввинов и потомственным юристом, второй (Ф. Энгельс) – из семьи предпринимателей и достаточно крупных капиталистов. Первый, зная несколько языков (в т.ч. французский, латынь, греческий, умел читать и по-русски), оставался всю жизнь, условно, немецкоговорящим, а на английском до последних дней изъяснялся с акцентом, хотя и прожил в Лондоне около 34 лет (с 1849 г.). Второй свободно владел 12 языками, еще на 6 мог читать, даже в письмах мог легко переходить с одного языка на другой. Первый был натурой увлеченной, его рабочий стол всегда был завален рукописями, а его почерк был буквально не читаем. Второй был перфекционист и аккуратист, его рабочий стол был всегда в идеальном порядке, а почерк почти каллиграфический. Первый писал тяжело и порой путанно, многократно возвращался к одному и тому же сюжету, второй отличался большим изяществом и легкостью в изложении своих идей.

Первый был почти всегда неряшлив в одежде, неразборчив в напитках (особенно в студенческие годы), беспрерывно курил любой, в том числе самый дешевый табак, а его борода поражала размерами и не ухоженностью. Второй был всегда одет с иголочки, являлся ценителем красного вина и хороших сигар после обеда, а его более скромная борода соответствовала веяниям моды. Первый почти не имел хобби (кроме чтения), регулярно по полдня просиживал в Библиотеке Британского музея (с 9.00 до 19.00) или за рабочим столом, был зациклен на своих исследованиях, второй любил верховую езду, охоту, спорт, больше интересовался культурной жизнью. Первый был нетерпим к чужому мнению, не сдержан в выражениях, в юности дрался на дуэли, разругался с многими бывшими единомышленниками. Второй был более толерантен, тактичен, хорошо ладил с людьми. Первый несколько раз пытался работать за плату (как минимум, дважды – редактором изданий, затем журналистом), но его общий «трудовой стаж» едва ли насчитывал несколько лет. Его основным источником дохода были средства, полученные по наследству, помощь друзей (прежде всего, Ф. Энгельса), затем гонорары за публикации и др. Рабочей среды он вообще не знал, а настоящее предприятие впервые посетил в зрелых годах, находясь на водолечении (фарфоровый завод возле Карлсбада). Второй около двадцати лет являлся успешным бизнесменом (сам себя с горькой иронией называл «крупным хлопчатобумажным лордом»), был весьма состоятельным человеком (хотя и отошел от дел в 1869 г., получив большую компенсацию), прекрасно знал рабочую среду. Именно его материальная помощь во многом позволила К. Марксу и его семье существовать и даже по завещанию значительная часть его имущества отошла детям и внукам К. Маркса.

Первый был единожды женат и венчан, причем его женой почти 38 лет (с 1843 г.) была аристократка, баронесса Ж. фон Вестфален (1816–1881) (ее сводный брат стал министром внутренних дел Пруссии), у пары было 7 детей (об этом ниже). Напротив, Ф. Энгельс жил в фактическом браке с работницей своей фабрики, ирландкой Мэри Бернс (до 1863 г.), а после ее смерти был в фактическом браке с ее младшей сестрой Лидией (Лиззи) Бернс (до 1878 г.), которая и до этого жила с ними десять лет (что дало некоторым волю для фантазии). Правда, уступая воли Лидии, за день до ее смерти пара обвенчалась. Детей от этих отношений не было.

В полушутливой анкете дочерей Маркса на вопрос «Ваш любимый девиз» первый ответил: «Подвергай все сомнению», а второй: «Относиться ко всему легко». Даже посмертная воля немецких мыслителей оказалась различной: К. Маркс похоронен на Хайгейтском кладбище в Лондоне, а урна с прах Ф. Энгельса была опущена в море у Истборна (побережье Ла-Манша).

Кроме того, К. Маркс имел высшее юридическое образование и докторскую степень по философии, а Ф. Энгельс даже не окончил гимназии (однако, в 1841 г., во время армейской службы, посещал в свободное время лекции в Берлинском университете), хотя благодаря самообразованию стал одним из ведущих интеллектуалов своего времени. К. Маркс в этом дуэте явно выделялся уровнем компетентности в сфере философии, права, экономики (в том числе ее истории), социологии, а Ф. Энгельс, помимо философии и социологии, выделялся знанием истории (особенно военной), военного дела (и имел прозвище «генерал»).

Однако их связывали общие взгляды на большинство проблем общественной жизни, мощный интеллект, крепкая дружба, соавторство (в т.ч. знаменитого «Манифеста Коммунистической партии» (1848 г.)). При этом Ф. Энгельс всегда подчеркивал свою роль «младшего партнера», причем не только при жизни, но и особенно после смерти друга. Издание 2 и 3 томов «Капитала», которые были восстановлены по отрывочным записям К. Маркса, всецело является заслугой Ф. Энгельса. Кроме того, именно Ф. Энгельс обратил внимание К. Маркса на положение рабочего класса и отчасти способствовал тому, что последний стал все больше внимания уделять проблемам политической экономии. Оказал он всему другу поддержку и в весьма деликатном деле. Вероятно, (но мнения историков рознятся), у К. Маркс был внебрачный сын, названный Фредериком (1851–1929). Его матерью была незамужняя экономка семьи Маркс, Елена («Ленхен») Демут (1820–1890). Ф. Энгельс взял на себя отцовство мальчика, отдал его на воспитание в другую семью и платил на его содержание алименты. В целом, по совокупности человеческих качеств, Ф. Энгельс, по нашему мнению, превосходил своего друга, однако в части исследования проблем взаимодействия права и экономики приоритет К. Маркса неоспорим.

Надо отметить, что труды К. Маркса и Ф. Энгельса на русском языке были опубликованы практически в полном объеме из имеющихся в доступе, включая переписку, черновики и др. В этой связи мы будем ориентироваться на 2-е издание сочинений (далее – соч.,) К. Маркса и Ф. Энгельса, которое вышло в издательстве «Политическая литература». Тома 1–39 (1955–1974 гг.) содержат материалы до 1895 г. (год смерти Ф. Энгельса). Тома 40–50 (1975–1981 гг.) дополняют предыдущие, причем «Предметный указатель…» (тт.1–39) к этому изданию (в 2 ч.) был опубликован в 1978 г. В отдельных случаях мы будем использовать и другие публикации К. Маркса.

Литература о К. Марксе и его научном наследии (прежде всего, о «Капитале») настолько обширна¹⁴¹, что мы остановимся только на наиболее интересных, в контексте поднятой проблематики, исследованиях. Как уже указывалось, в советский период именно наша страна стала центром исследований в области марксизма и связанных с личностью К. Маркса, в следствии чего именно издания на русском языке наиболее разнообразны и информативны. Начнем с воспоминаний и других публикаций современников К. Маркса и его ближайших последователей¹⁴², в т.ч. Ф. Энгельса и В. И. Ленина¹⁴³. Первую развернутую биографию в 1918 г. опубликовал немецкий социал-демократ Ф. Меринг¹⁴⁴, в этом жанре впоследствии отметились француз О. Корню¹⁴⁵, британцы И. Берлин и Дж. Льюис и др.

В дальнейшем публикации касались, прежде всего, его биографии и научного наследия¹⁴⁶. В постсоветский период преобладали исследования не только критического характера, но подчеркнуто нейтральные, а также построенные на основе творчески понятого марксизма¹⁴⁷.На этом фоне выделяются работы экономистов, посвященных современному переосмыслению как «Капитала», так и всего экономического наследия немецкого мыслителя¹⁴⁸.

Зарубежных публикаций по данной проблематике было существенно меньше, если не считать работы ученых «социалистического лагеря» (прежде всего, ГДР), часть из которых переводилась на русский язык¹⁴⁹. Естественно, что немецкий ученый является обязательным персонажем практически всех исследований по истории экономических учений и других работ по истории экономической науки. Для примера приведем только некоторые из них¹⁵⁰.

Про современных западных ученых-марксистах и их трудах мы скажем ниже. Здесь же отметим, что исторически в рамках марксизма выделялись эволюционное (представленное Э. Бернштейном и К. Каутским и др.) и революционное (представленное В. И. Лениным и Л. Д. Троцким и др.) течения, он породил австромарксизм, европейский марксизм (еврокоммунизм) и др. Марксизм мог сопрягаться с религиозными течениями. Так, в среде католического духовенства Латинской Америки в свое время начала формироваться «теология освобождения», а ряд радикальных палестинских группировок совмещали ислам с марксизмом. Все это говорит о большом творческом потенциале марксизма, и об этом мы еще будем говорить.

Ниже мы отметим некоторые штрихи к портрету К. Маркса, которые позволяют лучше понять, как формировались его правовые и экономические воззрения. Нами уже упоминалось о том, что и по линии отца (Генриха Маркса (1777–1838)), и по линии матери (Генриетта Маркс, в девичестве Прессбург (Пресборк) (1787–1863)) он восходил к родам раввинов. Уточним, что раввины – не священнослужители. В иудаизме это скорее ученое звание, обозначающее квалификацию в толковании Торы и Талмуда и дающее право на преподавание. Кроме того, его мать состояла в родстве (через свою родную сестру) с голландскими Филипсами, основателями транснационального концерна «Филипс», существующего и сегодня. Отец классика были юристом (обучался в Страсбургском университете), неординарной личностью, обладал большим влиянием на сына и смог интегрироваться в немецкое общество. Он перешел в лютеранство (сменив имя Гершель на Генрих), чтобы не лишиться звания судебного советника. Карл, вместе с другими членами семьи (семья была большая, 9 братьев и сестер), крестился в 1824 г.

Сразу оговоримся, что национальная и религиозная принадлежность никак не повлияли на творчество К. Маркса, который был интернационалистом и космополитом, атеистом и до конца своих дней апатридом (т.е. не имел гражданства). Более того, его резкие высказывания (особенно о ростовщичестве и торгашестве: см. его статью «К еврейскому вопросу» (1844 г.)) дали основания обвинять его в антисемитизме, а про негров (при том что он имел домашнее прозвище «Мавр» из-за смуглого цвета кожи) он писал в основном в контексте отсталости и неразвитости. Своего политического единомышленника, а затем оппонента Ф. Лассаля (1825–1864) он умудрился обозвать «еврейским негром».

Вероятно, одним из самым жестким в характеристике личных качеств К. Маркса был бывший марксист С. Н. Булгаков (1871–1944), выразивший сомнения, «чтобы такие чувства, как любовь, непосредственное сострадание, вообще теплая симпатия к человеческим страданиям, играли такую, действительно первенствующую роль в его душевной жизни…», а его душе «доступнее стихия гнева, ненависти, мстительного чувства…». Русский экономист и философ отметил «малопривлекательную полемику» своего немецкого коллеги с противниками и даже соратниками, склонность к дурному тону (частое употребление эпитетов «пошлый», «нелепый» и др.), определяет его «как натуру самоуверенную, властную, не терпящую возражений…», как «демократического диктатора»¹⁵¹.

Если в этом и есть некоторое преувеличение, то, в любом случае, про терпимость, корректность и такт К. Маркса говорить вообще сложно, так как от него досталось очень многим: буржуазии всех национальностей, священникам всех конфессий, крестьянам всех государств (чего стоит один «идиотизм деревенской жизни»), России (которую он не любил), всем политическим противникам (распространенные эпитеты – «деревенщина», «мошенники», «клопы», «болваны», «плутишки»), значительной части соратников и др.

В 1830–1835 г. К. Маркс обучался в гимназии своего родного г. Трир, которую успешно окончил в 17 лет, особенно успевая по немецкому, латинскому, греческому и французскому языкам, математике. Его результаты были выше среднего уровня, но и лучшим учеником он не был. Затем, под влиянием отца, который хотел видеть сына профессором права или адвокатом, он поступает на юридический факультет Боннского университете, где проучился два семестра. Начал он с того, что записался сразу на 9 курсов (их число вскоре сократилось до 6, затем до 4, да и те он посещал редко), а закончил тем, что не столько изучал науки, сколько «пребывал в университете». В общем, студенческая жизнь со всеми ее излишествами захватила юного первокурсника. Так, «за нарушение ночной тишины и пьянство» после ночной пирушки он попадает в карцер, постоянно посещает бары и танцевальные залы, где нередко дерется, даже участвует в дуэли, делает долги, оплачиваемые из отцовских денег и др. Впрочем, можно говорить о том, что в этот период определенное влияние на него оказали профессора – юристы Боннского университета Ф. Вальтер (1794–1879) (церковное право), Э. Бекинг (1802–1870) (римское право), Э. Пугге (1802–1836) (международное право, философия права).

После года обучения по настоянию отца он переводится на юридический факультет Берлинского университета, где, помимо юридических наук, уделяет много времени философии (в этой части очевидно влияние младогегельянца Б. Бауэра (1809–1882)) и истории. Однако его образования, даже с учетом академических свобод и права выбора курсов, было юридическим. За 6 семестров (3 года обучения) в Берлине он прослушал не более 12 курсов, из которых более половины было строго правовыми. По мнению первого биографа К. Маркса, германского социал-демократа Ф. Меринга (1846–1919), наибольшее влияние из профессоров-юристов на него оказал Э. Ганс (1797–1839) (аттестовавший студента Маркса как «в высшей степени прилежного»), читавший курс уголовного права и прусского местного права. Этот поклонник правового учения Г. Гегеля и последовательный противник исторической школы права повлиял не только на интеллектуальное, но и на духовное развитие своего студента. В частности, это касается выработки критического отношения К. Маркса к исторической школе права и интереса к гегелевской философии права, его восприятия идеи об объединениях рабочих в городах и производствах с целью освобождения всех эксплуатируемых¹⁵². Примечательно, что римское право (пандекты) у него вел Ф. К. Савиньи (1779 – 1861), один из основных идеологов германской исторической школы права, о котором его бывший студент отзывался весьма нелестно¹⁵³. Церковное право преподавал другой известный профессор А. Геффтер (Гефтер) (1796–1880), а уголовный процесс с обычным немецким гражданским процессом вел менее известный Р. Эберхард.

Примечательно, что при подготовке первых письменных работ по праву начал вырабатываться фирменный марксовский комплексный и социологический подход к проблемам. Так, написание первой работы по философии права он начал со штудирования многотомной «Истории искусства» И. Винкельманна. Во многом именно самостоятельная работа и активное самообразование позволили немцу стать одним из ведущих интеллектуалов его времени. В 1841 г. К. Маркс окончил Берлинский университет, представив докторскую диссертацию по философии «Различие между натурфилософией Демокрита и натурфилософией Эпикура». Диссертацию он защитил в Йенском университете, вероятно, как из-за материальных трудностей, так и по некоторым идеологическим соображениям.

Очень кратко остановимся на личной жизни ученого. В 1837 г. он тайно обручился с первой красавицей города Трир Женни фон Вестфален, которая была 4 годами старше его, и происходила из аристократического баронского рода. Она была подругой его старшей сестры Софи. Отец будущей жены, наравне с его отцом, оказал на юношу большое влияние (именно будущему тестю он посвятил свою докторскую диссертацию). В 1843 г. пара обвенчалась, причем по всем параметрам это был мезальянс. При этом брак оказался счастливым (супруга стала также сподвижницей, секретарем и решительной сторонницей воззрений Карла) и единственным на всю жизнь для обоих, однако семья пережила много трагедий. Начнем с того, что практически до 1867 г. (выхода первого тома «Капитала») семья жила в бедности, иногда переходящей в нищету. И не то, что бы совсем не было средств, т.к. семье помогали родители, Ф. Энгельс и др. Просто Марксы не могли ими рационально распорядится, зачастую из-за «буржуазного» образа жизни (дорогостоящее обучение детей музыке, репетиторы, покупки в статусных магазинах и др.). В итоге иногда доходило до нехватки средств на самое необходимое, включая еду и лекарства. Во многом поэтому из 7 детей в семье до взрослых лет дожили только три дочери: Женни (в замужестве Лонге) (1844—1883), Женни Лаура (в замужестве Лафарг) (1845—1911), Женни Элеонора (в замужестве Эвелинг) (1855—1898). Все они вышли замуж за политических деятелей левого толка, были сторонницами марксизма и активно участвовали в общественной жизни. Четверо детей умерло в детстве: Эдгар (1847—1855), Генри Эдвард Гай (1849—1850), Дженни Эвелин Фрэнсис (1851—1852). Ребенок, родившийся в 1857 г. умер до того, как ему дали имя¹⁵⁴.

Вернемся к началу биографии К. Маркса – ученого. По окончании университета он переселился в Бонн, рассчитывая стать профессором философии, однако с его взглядами и резкостью суждений при тогдашней политической ситуации это было нереально. В 1842—1843 гг. он работал журналистом и редактором «Рейнской газеты» (закрыта в марте 1843 г.), где показал себя сторонником отмены цензуры, а затем и открытым критиком правительства (газету закрыли, после того, как редактор в одной из статей нелестно отозвался и о русском императоре Николае I), причем многие его статьи были либо запрещены цензурой, либо подвергались жесткой правке. Вероятно, именно в 1843 г., осознав свое недостаточное знакомство с политической экономией, он усердно принялся за ее изучение, продолжая работать журналистом. Затем был переезд в Париж, знакомство и дружба с поэтом Г. Гейне (1797–1856) и Ф. Энгельсом, контакты с П. Ж. Прудоном (1809–1865), русскими эмигрантами, в т.ч. М. А. Бакуниным (1814–1876), участи в издании в 1844 г. совместно с А. Руге единственного сдвоенного номера журнала «Немецко-французский ежегодник», после чего он расходится с Руге по политическим мотивам. В 1845 г. следует переезд в Брюссель, высылка в 1848 г. в Париж, возвращение в том же году в Кельн и участие в издании «Новой рейнской газеты» (до мая 1849 г.), которая также была закрыта. И все это на фоне социальных катаклизмов, закончившихся «Весной народов» 1848 г., – революцией, потрясшей почти всю Европу. Краткое возвращение в Париж весной 1849 г. заканчивается очередной высылкой, приведшей семью в Лондон, ставшим ее постоянным и последним прибежищем.

Мы не будем касаться бурной общественной деятельности К. Маркса, в том числе связанной с 1-м Интернационалом (1864 г.), поскольку зачастую она сводилась к цепи интриг, внутренних противостояний и почти сектантских разборок. Не представляет интереса, в соответствии со целью исследования, и его интерпретация политических процессов, когда то ли общество должно эволюционно созреть до политических изменений, то ли «революция – локомотив истории», а насилие – ее «повивальная бабка». Представляется, что и к этому вопросу К. Маркс подходил социологически и диалектически, допуская все варианты в зависимости от состояния базиса и объективных предпосылок. В этой связи согласимся с мнение нашего бывшего соотечественника, а затем британского ученого И. Берлина (1909–1997), автора одной из лучших биографий К. Маркса (1939 г.), верно подметившим главное противоречие его политических взглядов. Так как классовая борьба признавалась немцем движущей силой истории, то изменение соотношения классовых сил не могло не вести к изменению целей такой борьбы, ибо универсальных, единых для всех и на всех этапах развития целей нет и быть не может. По Марксу, главной целью человечества было достижение свободы, а прогресс на этом пути связывался с освобождением пролетариата, который и был единственным носителем этого прогресса. Однако интересы и запросы пролетариата по мере развития событий могли меняться, что неизбежно вело и к изменению целей. Парадоксальным образом это вело к тому, что изменчивые интересы пролетариата оказывались единственным компасом, указывающим на верные с точки зрения морали и практики действия. Получалось, что истина и подлинные цели развития отождествлялись с непрерывно меняющимися интересами пролетариата, причем как их понимал сам К. Маркс и его последователи¹⁵⁵. Между тем, цели развития во многом универсальны, а выдвижение на первый план узко классовых интересов ведет к недооценке интересов других классов, прежде всего крестьян, к абсолютизации насилия, к партийной диктатуре и др., что начисто дискредитирует саму цель развития после завершения мнимой «предыстории». Да и видение самими рабочими цели развития может быть вполне «буржуазным», заключаться в достижении компромисса интересов всех классов и социальных групп и их фиксации посредством права.

Однако главном для К. Маркса в любом случае стала работа над «Капиталом», которая, в силу темперамента и увлеченности автора, растянулась на многие годы, а первый том вышел только в марте 1867 г. Второй (1885 г.) и третий (1894 г.) тома «Капитала» были подготовлены к публикации и изданы уже Ф. Энгельсом. Четвертый том, опубликованный только в 1905 г., таковым можно считать достаточно условно, т.к. это были только записи по истории экономики, составленные в основном из отрывков работ теоретиков прошлого, включая А. Смита, и сделанных еще в 1861–1863 гг. Их отредактировал и подготовил к изданию К. Каутский.

Несколько слов скажем о восприятии учения К. Маркса в России. «Капитал» имел первоначально некоторый успех именно в России, о чем К. Маркс узнал от одного из русских эмигрантов. В письме Ф. Лассалю он отмечал: «В России моя книга вызвала большой шум, и один профессор прочитал о ней в Москве лекцию. Кроме того, я получил множество писем по поводу нее от русских и от знающих немецкий язык французов»¹⁵⁶. Отметим, что «один профессор» – это известный российский юрист и финансист И. К. Бабст (1823–1881).

Только в 70-е гг. ХIХ в. в нашей стране вышло около 170 рецензий и публикаций, в которых «Капитал» цитировался или упоминался (в т.ч. работы таких видных ученых, как А. Я. Антоновича, Н. Х. Бунге, Д. И. Пихно и др.). Одна из первых рецензий на первый том капитала принадлежала перу видного ученого-финансиста И. И. Кауфмана¹⁵⁷, причем сам К. Маркс признал данную интерпретацию его сочинения вполне правильной. Примечательно, что русский язык стал первым, на который были переведены все три тома «Капитала» (1872, 1885, 1896). Кроме того, немецкий мыслитель неоднократно встречался с российскими общественными деятелями, которые оставили об этих встречах свои воспоминания (В. Анненков, Г. Лопатин, М. Ковалевский, Н. Морозов и др.)¹⁵⁸.

Некоторый интерес к экономическому учению К. Маркса с различной долей критичности проявляли отечественные ученые и на рубеже ХIХ–ХХ вв. При этом уважение к научному авторитету К. Маркса иногда доходило до курьеза. Так, профессор политэкономии и статистики Московского университета А. И. Чупров (1842–1908) без дальнейших разговоров ставил студенту зачет, если тот обнаруживал знакомство с первым томом «Капитала». А. И. Чупров стал автором одного из проникновенных некрологов Марксу в русской прессе (1883)¹⁵⁹. Отечественный юрист и социолог М. М. Ковалевский (1851–1916), лично знакомый с К. Марксом, называл его «дорогим учителем» и отмечал, что именно он подвинул русского коллегу на изучение истории земледелия и экономического роста Европы, а не только политических учреждений. М. М. Ковалевский писал, что в лице Маркса он «имел счастье встретиться с одним из тех умственных и нравственных вождей человечества, которые по праву могут считаться его великими типами, так как в свое время являются самыми крупными выразителями прогрессивных течений общественности»¹⁶⁰.

Однако первые отклики на труды будущего классика были далеко не всегда благожелательными. Так, Ю. Г. Жуковский (1833–1907) опубликовал статью о «Капитале» К. Маркса, которая вызвала жаркую научную полемику. В частности, он доказывал, что К. Маркс является верным учеником «гегелевой философии». Соответственно, по его мнению, К. Маркс пытался искусственно сформулировать диалектический корень, природу и происхождение противоречий, представляя процесс производства как игру диалектических противоречий¹⁶¹. К. Маркс ответил на эту критику резким письмом в редакцию журнала «Отечественные записки»¹⁶². Не менее резкую отповедь Ю. Г. Жуковскому дали и первые русские марксисты, в частности Н. И. Зибер (1844 – 1888)¹⁶³.

Многие российские ученые, интересовавшиеся «Капиталом» К. Маркса, обращали внимание на эволюционную сущность его теории. Так, И. И. Иванюков (1844 – 1912), симпатизирующий социал-демократическим идеям, считал, что воззрения К. Маркса на ближайший ход развития народного хозяйства не так мрачны, что Маркс не является сторонником немедленного и полного устранения системы частнопромышленных хозяйств и наемного труда. Он писал: «Самый могучий авторитет научного социализма Карл Маркс полагает возможным осуществление главных оснований социализма лишь тогда, когда капиталистические отношения так глубоко расчленят общество на два класса: … класс капиталистов и неимущий рабочий класс»¹⁶⁴. Но приведенное воззрение К. Маркса, по мнению ученого, представляет не более как логический вывод из фактов капиталистической действительности. И. И. Иванюков надеялся, что возрастающее в Западной Европе самосознание и политическое значение рабочих классов, усиливающееся сознание противоречия между современной экономической организацией и признанными правами человека дают основание для близкой реформы в смысле расширения государственного хозяйства, содействия образованию и развитию ассоциационных форм производства. По его словам, только профаны в социологии и мало знакомые с действительной жизнью фантазеры могут считать возможным осуществление в любое время социалистических идеалов. И. И. Иванюков самым подробным образом проанализировал воззрения К. Маркса на основные принципы организации социалистического порядка, считая, что К. Маркс настаивал на постепенном приближении европейского народного хозяйства к социалистической организации по мере созревания социально-экономических условий. Более критичным к экономическому учению К. Маркса был Л. З. Слонимский (1850–1918)¹⁶⁵.

Примечательно, что для многих сторонников марксистской экономической теории (т.н. «легального марксизма») это увлечение закончилось переходом на более либеральные позиции¹⁶⁶. Стоит отметить, что через увлечение марксизмом прошли многие российские интеллектуалы, включая таких известных экономистов, как уже упомянутый С. Н. Булгаков, А. И. Скворцов (1848–1914), П. Б. Струве (1870–1944), М. И. Туган-Барановский (1865–1919) и др. Впрочем, в России марксизм изначально воспринимался с отечественной спецификой. Вот как об этом образно сообщил П. Б. Струве: «Смешно говорить, что русский марксизм 90-х гг. был прости списан с Маркса и Энгельса. Что касается меня лично, то меня марксистом гораздо больше сделал голод 1891–1892 гг., чем чтение «Капитала»»¹⁶⁷. М. И. Туган-Барановский, оставаясь в рамках марксистской методологии, стал одним из первых критиков экономической составляющей учения знаменитого немца. Его российский коллега создал новую теорию цикличности развития экономики и экономических кризисов (далекую от марксовой, связанной с «недопотреблением трудящихся»), показал, что кризисы, даже с увеличением их глубины, не ведут к гибели капитализма. Иначе он оценивал и трудовую ценность, отрицал рост обнищания трудящихся при капитализме, акцентировал внимание на результативности легальной борьбы работников за свои экономические права. Праву он вообще отводил очень существенную роль в деле улучшения положения трудящихся, концентрируясь на этической стороне марксизма¹⁶⁸.

При этом до начала ХХ в. отношение к марксизму в России даже среди интеллектуалов было в целом позитивным, но противоречивым¹⁶⁹. Например, М. Я. Герценштейн (1859–1906) подчеркивал отсутствие оригинальности некоторых положений германского коллеги, в частности заимствование идеи о присвоение капиталистами части прибавочной стоимости у ирландского экономиста В. Томпсона (1775–1833)¹⁷⁰. Напротив, Н. С. Русанов (1859–1939) отрицал обвинения К. Маркса в плагиате, настаивал на оригинальности его учения¹⁷¹.

Сформировавшееся на рубеже веков социологического направления в изучении права и экономики, отчасти находились в методологическом отношении под влиянием идей К. Маркса. К этому направлению примыкали такие авторитетные ученые, как И. Х. Озеров, М. И. Боголепов, П. П. Гензель, П. С. Климентов, М. А. Курчинский, В. Н. Твердохлебов, М. И. Фридман, В. Я. Железнов и др. Ими уделялось повышенное внимание методологии, а право рассматривалось в тесной связи с экономикой. В любом случае марксистское направление в начале ХХ в. было весьма влиятельным как в российской экономической науке, так и в других гуманитарных науках. Юридической науки это касалось в несколько меньшей степени.

В завершение этого фрагмента скажем о гримасе истории и о влиянии других Марксов на судьбу России. Сам К. Маркс, как уже упоминалось, недолюбливал Россию, однако это распространялось более на ее политический режим. Куда дальше пошли его однофамильцы. Э. Маркс (1891 – 1944), генерал артиллерии Вермахта, был основным разработчикам плана нападения на СССР, известного как «Барбаросса». Другой, генерал-лейтенант В. Маркс (1896 – 1967), «прославился» военными преступлениями на территории СССР, за что получил 25 лет лагерей. Полный тезка нашего героя, штурмбанфюрер СС Карл Маркс (1903 – после 1945)