А. И. Левченков, В. В. Груздев

Правовое регулирование общественных отношений в нестабильных социумах

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340.13:341.218

ББК 67.400

Л38

Авторы:

Левченков А. И., доктор юридических наук, профессор, первый проректор по учебно-методической работе и международным связям ГУ ЛНР «Луганская академия внутренних дел им. Э.А. Дидоренко»;

Груздев В. В., доктор юридических наук, профессор, проректор по научной работе ФГБОУ ВО «Костромской государственный университет».

Рецензенты:

Бабурин С. Н., доктор юридических наук, профессор, главный научный сотрудник института государства и права Российской академии наук, Заслуженный деятель науки Российской Федерации;

Дейнего В. Н., Министр иностранных дел Луганской Народной Республики;

Кушаков М. Н., кандидат юридических наук, Министр образования и науки Донецкой Народной Республики;

Мамитова Н. В., доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры государствоведения Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации.

Монография посвящена актуальным проблемам правового регулирования общественных отношений в условиях, когда мир стал нестабильным и вошел в полосу разрушительных «цветных» революций и войн. На фоне очередного геополитического перераспределения сил и ресурсов между крупнейшими державами планеты в работе проведен анализ практики государственно-правового строительства в непризнанных государствах бывшего СССР и предложены пути решения имеющихся проблем и конфликтов.

Законодательство приведено по состоянию на январь 2022 г.

Значительная часть монографии написана на основе событий на Донбассе, в которых авторы были непосредственными участниками, и материалов, которые отражают факты объективной реальности, происходившие на постсоветской Украине в 1991–2022 гг. и в Луганской Народной Республике и Донецкой Народной Республике в 2014–2022 гг.

УДК 340.13:341.218

ББК 67.400

© Левченков А. И., Груздев В. В., 2022

© ООО «Проспект», 2022

Посвящается
памяти тех, кого нет

ВВЕДЕНИЕ

Сегодня бесспорным является утверждение, что право создает универсальную нормативную основу, которая обеспечивает как существование конкретной политической системы, так и определенного социума в целом.

Адекватное соотношение права, политики и экономики формирует общественную систему, которую называют стабильной, прогрессивной, развивающейся и т. д. Несоответствие тех или иных элементов общесистемному содержанию обычно приводит к несогласованности целого. Такой или иной дисбаланс целого, причиной которого выступает неадекватность содержания элементов или их понимания, а также неспособность субсистемы регулирования и управления согласовывать единство влекут состояние общества, которое называется кризисом, стагнацией, коллапсом или крахом. При этом право не только перестает быть эффективным регулятором общественных отношений, а вообще полностью или частично теряет свое назначение и свою основную функцию — главного социального регулятора.

К сожалению, до сих пор (несмотря на неоднократно провозглашаемые громкие заявления ученых и политиков по поводу вроде бы положительного решения этой задачи) не существует такого научного осмысления общества, политики, права, культуры, которое было бы достаточно для адекватного и тем более эффективного управления социумом в оптимальном режиме со стороны властных структур государства. И прежде всего через правовые предписания, которые могли бы превращаться в социально оправданные схемы деятельности.

Совершенно не требует особых доказательств положение, согласно которому важным показателем и условием эффективности норм (юридических и других социальных) является отношение к ним населения. Общеизвестно, что значительная часть норм права в конкретном этноментальном (национальном) политико-правовом пространстве действует не в полной мере, поскольку закрепленные ими интересы не отвечают интересам субъектов конкретных правоотношений, ориентированных на иное мировоззрение, на другую шкалу ценностей и отношений по сравнению с теми, которые государство стремится посредством права закрепить и привнести в реальную жизнь социума.

Вполне закономерно, что когда отношение общества к требованиям правовых норм становится отрицательным, т. е. если имеющиеся (пусть даже самые «прогрессивные» и «одобряемые» народом) юридические предписания не принимаются и не поддерживаются по крайней мере большинством граждан страны, то понятно, что и выполняться они не будут или их соблюдение (реализация) будет достаточно проблематичным. Однако регулировать экономические, политические и правовые отношения в государствах переходного типа можно и с помощью «ручного управления», игнорируя при этом все законы и закономерности развития социума и движения юридической материи. Но, как показала практика, такое «регулирование» будет бессистемным и конъюнктурным, а в конечном счете — неэффективным и кратковременным в исторической перспективе.

Современная отечественная политико-правовая наука находится в таком положении, когда потребность в разработке ее основополагающих мировоззренческих устоев, ее категориального аппарата, ее философско-методологических принципов становится не только все более острой, но и неизбежной, если она в очередной раз берет на себя смелость определять пути движения (особенно развития) юридической материи, а право в целом претендует на роль эффективного регулятора общественных отношений. Необходимость эту должны осознавать как философы, так и правоведы и политики, причем последние даже больше, потому что существующая юридическая наука (и теория государства и права, и отраслевые юридические дисциплины, и само право в целом как основной социальный регулятор) преодолевает сегодня теоретическую и практическую свою неэффективность, поскольку без привнесения в действующее право «свежих» концептуальных философско-правовых и политико-правовых новаций дальнейшее его прогрессивное развитие будет крайне затруднено, а широко используемый последние 30 лет зарубежный опыт в этом направлении уже доказал свою несостоятельность.

В этих условиях, возможно, как никогда раньше, «интернациональное» мыслящее сообщество (прежде всего ученые стран бывшего советского пространства) испытывает потребность в обновлении привычного категориального аппарата, теоретико-методологической базы гуманитарных исследований, потому что предыдущие эвристические схемы уже не могут удовлетворить потребности настоящего, не способны дать ответы на модернизационные вызовы, а значит, предложить столь необходимую для переходного периода развития права и государства действенную и прогрессивную концепцию их обновления, прежде всего в сфере правового регулирования общественных отношений.

В связи с тем, что сегодня что-то совсем новое в науке сказать очень трудно, мы остановились на отдельных проблемах правового регулирования, в частности: на определении теоретических и методологических основ познания проблем правового регулирования; определении основных параметров правового регулирования как разновидности социального регулирования, его цели и пределов, неправовых регуляторов общественных отношений; проблеме эффективности правового регулирования: определении понятий «государство переходного типа», «непризнанные государства»; роли революций и войн в регулировании общественных отношений; коррупции и ее причинах; месте идеологии в правовых построениях; перспективах построения постсоветских государств как нравственных, правовых, социально ориентированных и т. д.

Не претендуя на исчерпывающее решение этих важнейших проблем теории государства и права, которые имеют сегодня не только большое практическое, но и — не побоимся этого слова — судьбоносное значение для государств и права переходного типа, предлагаем свое видение их решения. Мы благодарны всем, кто принял участие в создании этой монографии своими высокопрофессиональными советами, прежде всего С. Н. Бабурину, Ю. Б. Голику, Д. А. Керимову, М. И. Козюбре, С. А. Комарову, А. Н. Литвинову, В. Я. Любашицу, А. Ю. Мамычеву, А. Ю. Мордовцеву, Б. Г. Розовскому, О. Ф. Скакун, О. Н. Ярмышу и др.

Предлагаемая сегодня монография включает материалы, частично опубликованные в 2012 году, а также монографическое исследование «Проблемы правового регулирования общественных отношений в нестабильных социумах» (2019). Последнее издание вышло в Луганске (Луганская Народная Республика) ограниченным тиражом.

В 2014 году для всех стало очевидным, что мир действительно стал нестабильным и вошел в полосу разрушительных «цветных революций» и войн, пока что локальных, региональных (Ирак, Афганистан, Сирия, Ливия), в основе которых лежит очередное геополитическое перераспределение сил и ресурсов между крупнейшими державами. К сожалению, Украина оказалась в эпицентре этих негативных событий и стала, по сути, заложницей данной ситуации с перспективой ее ухудшения. В первую очередь речь шла о «переселении народов» в Европу из зоны вооруженных конфликтов и о пагубных последствиях данных процессов для западной цивилизации. Они уже очевидны, теория «мультикультурной революции» с треском провалилась. Усиление террористических акций, с одной стороны, и как соответствующая реакция возрастание правых националистических проявлений — с другой, вызывали обоснованные сомнения относительно безоблачного будущего ЕС, а может, и всего западного мира. Эти события сегодня уже четко проявились, и обозначились вероятные пагубные последствия для Украины.

Ситуация значительно усложнилась тем, что национальная украинская «элита» (сегодня существенно раздробленная «варягами»), как показали последние события, оказалась в силу своих традиционно меркантильных интересов и интеллектуального вырождения как замкнутой системы неспособной удержать под контролем ситуацию в стране в целом, в том числе и в плане возможности эффективного правового регулирования общественных отношений. Война в Донбассе еще более обострила проблемы, существующие в украинском обществе, и доказала полную несостоятельность киевского политического режима.

Главное, что побудило к подготовке нового издания, пересмотру некоторых положений, изложенных ранее, — это, естественно, героические и трагические события 2014–2015 годов в Донбассе, февральский государственный переворот 2014 года на Украине, новая геополитическая расстановка сил на мировой арене (начало падения однополярного мира). Образование ЛНР и ДНР, агрессия против них со стороны киевского украинского политического руководства, геноцид народов Донбасса — все это требовало тщательного осмысления и непредвзятого юридического анализа с точки зрения как национального, так и международного права.

В монографии пересмотрены некоторые важнейшие положения проблемы соблюдения прав и свобод человека в современном мире. Сделан вывод, что абсолютизация прав и свобод человека в однополярном мире при контроле за их соблюдением только со стороны госадминистрации США, которые самовольно взяли на себя эту функцию, неизбежно заканчивается вмешательством во внутренние дела других государств и утерей их суверенитета.

Мнимые нарушения прав и свобод человека в Сербии, Ливии, Ираке, Сирии были поводом к прямой агрессии США и их сателлитов против этих государств и к свержению существующих там политических режимов путем так называемых демократических «цветных революций».

В работе значительное место отведено новому историческому феномену — образованию и государственно-правовому становлению Луганской и Донецкой Народных Республик. Исследованы возможные пути и способы их международно-правовой легализации и легитимизации. Обращено внимание политиков и юристов на необходимость (особенно в молодых, вновь образованных государствах) активизации осуществления социально ориентированного правового регулирования общественных отношений и законодательного закрепления этих процессов с целью сохранения и приумножения социального ресурса власти — важнейшего в нестабильных социумах.

В новом издании предпринята попытка подвести первые итоги существования воюющих республик. На основе проделанного анализа сделан главный вывод, что Луганская и Донецкая Народные Республики, по сути, создали новый международно-правовой прецедент, которому могут последовать в ближайшее время не только определенные территории Украины, но и народы и нации других стран, борющихся за свою независимость.

В работе предложен подраздел «Революция (государственный переворот) как политический противоправный регулятор общественных отношений в нестабильных социумах». На широком историческом фоне проведен анализ позитивных и негативных качеств этого яркого социального явления, в результате чего сделан вывод, что в конечном счете революции (государственные перевороты) несут в себе огромную деструктивную силу для общества. Уничтожение материальной и гуманитарно-культурной сферы жизнедеятельности человека, моральное разложение личности, как правило, ведут к всеобъемлющей и всесторонней деградации государства и утрате суверенитета.

В исследовании обращено внимание на проблему коррупции и сделан вывод, что в государствах переходного типа она является мощнейшим внеправовым закономерным теневым регулятором общественных отношений, прямо угрожающим национальным интересам и безопасности государства.

В монографии предпринята попытка систематизировать широкий понятийный аппарат относительного уточнения категории «непризнанное государство», выявить наиболее существенные его признаки, классифицировать непризнанные республики по определенным видам, в том числе с перспективами юридического оформления их фактического выхода из состава «материнских» государств.

Самым оптимальным мыслится определение непризнанного государства как территории, над которой пришедшей к власти политической силой установлен всеобъемлющий контроль. Ее представители в лице вновь организованных государственных органов выполняют все функции, присущие полноценному государству (создание и распределение материальных и духовных благ, оборона страны, поддержание и охрана общественного порядка, медицинское и пенсионное обслуживание населения и т. д.). Однако суверенитет таких республик не признан большинством государств, их можно считать переходной стадией в процессе формирования собственной международной правосубъектности.

Кроме того, в работе обращено внимание на проблему соотношения понятий государственного, народного и национального суверенитета. Указано на общее и различия, существующие в этих понятиях. Подчеркнуто, что суверенитет народа, как и референдумная демократия, должен стоять выше государственной власти. Народ должен решающе влиять на формирование внешней и внутренней политики государства, контролировать действующую власть, смещать ее при невыполнении данных обязательств. Подчеркнуто, что в многонациональных государствах суверенитет народа должен стоять выше национального суверенитета. Абсолютизация сегодня «титульной» нации на Украине ввергла страну в гражданскую войну и поставила под угрозу ее территориальную целостность, лишила перспектив дальнейшего цивилизационного развития.

В связи с экстремальными событиями 2019–2022 годов (коронавирусный, энергетический и политический мировые кризисы) остро встал вопрос о подготовке новой (расширенной) редакции монографического исследования. В него вошла значительная часть материала подготовленного, частично опубликованного ранее и публикуемого впервые. Некоторые разделы и подразделы дополнены, несколько новых подразделов включены в монографическое издание впервые, такие, например, как «Правовое предвидение в контексте научного осмысления правового регулирования», «Правовая идеология и право», «Нравственное государство в нестабильных социумах». Особого внимания заслуживает подраздел «Война как антицивилизационный регулятор общественных отношений» в связи с последними событиями, которые сегодня происходят в мире, и реальной опасностью нового геополитического переформатирования территории планеты Земля с помощью вооруженной силы в условиях, когда распад американской и европейских империй уже четко обозначился и становится необратимым.

Исходя из изложенного, очевиден дискуссионный характер поднятых и освещенных в монографическом исследовании вопросов. Естественно, что они могут иметь и другое, не совпадающее с авторской точкой зрения прочтение. Приглашаем всех желающих к их профессиональному обсуждению.

Раздел I. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ И МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ПОЗНАНИЯ ПРОБЛЕМ ПРАВОВОГО РЕГУЛИРОВАНИЯ ОБЩЕСТВЕННЫХ ОТНОШЕНИЙ

1.1. Методологические аспекты правопонимания

Писать сегодня о методологии права, правопонимании, по словам Б. Мелкевика, известного западного философа права, «не означает, как прежде, рассыпать с mastria великие имена или стильно воскрешать в памяти все кажущиеся симпатичными концепции, которые в спешке и надежде на чудо используются для характеристики права. Тем более не может быть и речи о том, чтобы считать себя олицетворением науки и проповедовать хорошо состряпанную благую весть направо и налево или просто желающим ее услышать»¹. Однако, несмотря на советы канадского профессора, «стряпня» продолжается.

Отечественная юридическая наука, как и другие науки, занимающиеся познанием социальной реальности, столкнулась в последнее время с серьезными трудностями, в первую очередь методологического характера². И, как авторитетно заявил по этому поводу профессор А. Ющик, «убедительных теоретических достижений, более чем за два последних десятилетия, правовая наука по-прежнему не имеет»³. Наиболее характерной ее чертой является, по словам ученого, методологический «хаос»⁴.

Кроме классического и неклассического правопонимания⁵, которое, кстати, очень широко и неоднозначно трактуется представителями различных научных школ, происходит дальнейшее дробление уже ранее существующих научных концепций на более мелкие, как правило, околонаучные фрагменты с ярко выраженной субъективной направленностью их авторов. Диапазон таких научных изысканий крайне широк — от откровенных философских фантазий на темы права до рецидивов классического материализма. Так, профессор С. И. Максимов считает, что «право представляет собой деонтологическую реальность, т. е. идеально сконструированное бытие, сущность которого заключается в надлежащем, которое не совпадает с социальным бытием»⁶. Ему вторит профессор А. С. Стовба, утверждая, что «право в классической парадигме представляется как Надлежащее»⁷. Противоположной точки зрения на понимание права и его сущность придерживается профессор А. Александров: «Правовая политика — есть воля правящей элиты, которая реализуется в законодательстве, а также в практике его толкования и применения»⁸. Так же считает и профессор В. Сиренко: «Сегодня государство не стало выразителем интересов всех слоев общества… оно по-прежнему остается абсолютно классовым по своей сущности»⁹. Естественно, что среди этих двух крайностей в правопонимании есть и точки зрения ученых, которые можно считать умеренными, более адекватными, такими, которые разделяются большинством авторитетных отечественных и зарубежных ученых (П. Рабинович¹⁰, Н. Козюбра¹¹, Ю. Оборотов¹², А. Ющик¹³, В. Сирых¹⁴). В частности, А. Ющик делает вывод, что различные типы правопонимания (естественно-правовое, позитивистское и др.), вокруг которых «топчется» современная юридическая наука, есть лишь варианты методологически ошибочного понимания права, потому что они сориентированы на его «частичности», а не на целостном понимании единого феномена права¹⁵. П. Рабинович также считает, что интегративное (целостное) понимание права может строиться только на основании единого концептуального содержательного ядра — исходного мировоззренчески философского стержня¹⁶. В. Сырых поддерживает обозначенные взгляды на проблемы правопонимания: «Доктриной, способной творчески реализовать идеи интегративного подхода на чисто научной методологической основе, избавленной эклектики и однобокости, [выступает] материалистическая теория права»¹⁷.

В этой связи является показательной дискуссия между П. Рабиновичем и А. С. Стовбой¹⁸.

А. С. Стовба мотивирует свое стремление в более широком философском осмыслении проблемы права тем, что «правовая реальность не стоит на месте, диктуя стремление обращаться к неклассическим способам ее осмысления»¹⁹. Для усиления этого тезиса он приводит высказывания М. Хайдеггера (по сути, он всю дискуссию строит на постоянной апелляции к его мыслям) о том, что современная наука требует принципиально иной формы опыта и истолкования, нежели та, что господствует в самих конкретных науках²⁰. Здесь он абсолютно прав, как и утверждая, что здесь «столь же невозможно произвольное обращение с правом»²¹. Можно частично согласиться с его мыслью, что «сущность права пребывает вне самого права»²². Однако только с определенными оговорками. Не сущность права пребывает вне самого права, а его сущность предопределена действием внешних социальных сил, находящихся за пределами права. «Социальный заказ определяет то, чем становится позитивное право в обществе»²³, — пишет в ответ П. Рабинович, и он абсолютно прав в этом смысле. Право без сущности — это юридический симулякр. Сущность права проявляется в направленности его действия.

Сущность права и государства во все времена была одной и той же, меняется несколько антураж, внешнее оформление этого явления, и только. Сущность права и государства раскрывается через их функциональную деятельность, ее направленность. Сущность права проявляется не просто в его деятельности (правотворческом и правоприменительном процессах), а в способах и формах, посредством которых эта деятельность осуществляется в обществе.

«Сущее» — фактическое функционирование права, направленное на реализацию его основного социального предназначения — упорядочение общественных отношений определенным образом. В процессе правового регулирования общественных отношений должны быть:

а) предметная (объективная) направленность этой деятельности (беспредметной деятельности не существует);

б) цель этой деятельности (бесцельных функций права не должно быть);

в) формы, методы и способы реализации права (не противоречащие друг другу).

Однако противоречия могут быть, в частности:

а) между социальным предназначением права, процессом и содержанием его реализации;

б) процессом практической его реализации и заявленными целями;

в) заявленными целями и методами их осуществления в процессе реализации права.

Сущность права проявляется в первую очередь через объект его функционального воздействия. Таким объектом К. Маркс считал производственные отношения, а точнее, отношения собственности. Если говорить о нестабильных социумах или условно стабильных — это отношения собственности и власти. Если нет объекта функционального воздействия права, указанные свойства существуют только как потенциальные возможности.

Функция регулировать правом в первую очередь отношения собственности и власти является не только основной, сущностной, но и, по сути, «сквозной», т. е. свойственной для всех исторических типов права, посредством которой осуществляется его универсальная преемственность.

Сущностная преемственность в праве различных исторических эпох четко прослеживается в следующих его характеристиках:

1) преемственность в социально-экономической, политической и культурной детерминированности права (правовое опосредование объективной реальности);

2) преемственность в знаниях о праве (понятийном аппарате);

3) преемственность в основных функциях — упорядочение общественных отношений в интересах большинства или меньшинства общества (в скрытой или замаскированной формах);

4) преемственность в насилии, что особенно характерно для социально дифференцированных обществ, где большинство правовых норм реализуется через применение;

5) преемственность в методах и способах правового регулирования общественных отношений;

6) преемственность в правовой фиксации (отражении) уже существующих (сложившихся) фактических общественных отношений;

7) преемственность в интересах (в праве всегда в первую очередь фиксируются, закрепляются, охраняются и развиваются интересы экономически и политически доминирующей части общества — его меньшинства);

8) преемственность в цели правового регулирования (цель всегда одна у различных исторических типов прав — упорядочивание общественных отношений в интересах государства и лиц, его олицетворяющих; регулирование общественных отношений в интересах большей части населения страны осуществляется, как правило, по остаточному принципу);

9) преемственность в культуре (право также является и культурным феноменом);

10) преемственность в ценностях (несмотря на декларирование в «цивилизационном» праве, что человек является основной его ценностью, такого на самом деле не бывает и не было, особенно в государствах, резко социально дифференцированных, с недемократическими политическими режимами).

Для права, существующего в государствах переходного типа, характерны преемственность в правовом нигилизме (обоюдно со стороны как власти, так и населения страны) и доминирование политических норм над иными социальными регуляторами²⁴.

С. Н. Бабурин и Ю. В. Голик прямо утверждают, что политика государства неизбежно находит свое воплощение в законодательстве. Именно политика, по их мнению, определяет, где действует закон, а где ему нет места²⁵.

Нет ни одной из ранее существовавших и ныне действующих правовых систем, которые в той или иной мере не испытывали бы влияние прошлого, — речь идет только о глубине и степени такого влияния.

Многие правовые категории создавались и совершенствовались на протяжении многих веков или даже тысячелетий трудами многих поколений юристов, переходя из одной общественно-экономической формации в другую, из одного исторического типа права в другое.

Чтобы преемственность стала фактором развития права, необходимы следующие условия:

а) существование в обществе социально-экономических, политических, идеологических и иных предпосылок для использования достижений правовой культуры прошлого;

б) общество должно располагать интеллектуальным потенциалом, желанием и возможностью к отбору того, что может служить исходной базой для восприятия и использования правового опыта прошлого в новых условиях;

в) из «старого» права следует отбирать лишь те правовые ценности, которые способствуют формированию и развитию новых общественных отношений, совершенствованию правовой надстройки, развитию ее гуманистических начал²⁶.

Как это ни парадоксально, но чем больше в процесс познания сущности права в нестабильных социумах включается человеческий (субъективный) фактор, тем сильнее опасность получить искаженную картину объективного мира. Субъект, который познает (ученый), включен в ту же систему, которую он исследует. Это создает значительные трудности через отсутствие четкого разграничения между субъектом и объектом познания. При этом «желательное, надлежащее, должное» выдается за «действительное, сущее», а свои личные интересы или интересы той социальной группы, к которой они принадлежат или социальный заказ которой исполняют, подаются в виде нового, неклассического прочтения права, и таким образом обществу навязывается еще одна несбыточная теоретическая конструкция развития права и государства. При этом новое — хорошо забытое старое и, как правило, предельно отягощено идеологической конъюнктурой и беспочвенными претензиями на истинность и исключительность суждений представителей различных научных корпораций, авторских коллективов и т. п. В советских, постсоветских (независимых) государствах самые продвинутые и услужливые ученые мужи брали на себя роль исполнителей «научного сопровождения» слов и дел очередного «кормчего». Сегодняшняя жизнь внесла в эти процессы свои перспективы: отработку заграничных грантов, поездок, симпозиумов, конференций и т. п.

Они не хотят понять, что право — это не «вещь в себе». Его истоки коренятся прежде всего в материальных отношениях, реально существующих в обществе, а не в идеологизированных фантазиях политиков и ученых (своих и зарубежных) на эту тему. При этом право «никогда не может быть выше, чем экономический строй и обусловленное им культурное развитие общества». Обращаем внимание на слово «строй», а не «уровень», как сейчас часто трактуют слова классика. «Строй» — качественный показатель, а «уровень» — количественный. «Строй» отвечает на вопрос, кто является настоящим собственником в государстве, а не столько на вопрос о развитости или отсталости экономики, существующей в стране.

Представители неклассического понимания права — «права в себе» (надлежащее, должное и т. п.) — не понимают главного: правовая возможность реальна только в том случае, если она отвечает социальной действительности. Предполагаемая и даже формальная возможность, по сути, является невозможностью, поскольку такие теоретические концепции никогда не сбываются. Они забывают, что социально-правовая сфера не складывается произвольно (даже в результате наличия «гениальных» теорий и концепций), а определяется экономическими условиями существования социума. Абсолютизация субъективного момента в праве ведет к идеалистической интерпретации права, к выведению его из сознания и отрыву от бытия. Творческая роль права невозможна вне потребностей социума, которые объективно существуют. В свою очередь, объективные потребности как социальное и правовое бытие не существуют вне социальной деятельности людей, они вырастают из нее.

Таким образом, раскрыть сущность права — значит выявить и указать, интересы и волю какой конкретно части общества оно выражает и удовлетворяет преимущественно (т. е. класса, социальной группы, их части, слоя, а иногда и большинства общества). Демократическим право и государство можно считать, если они выражают, защищают и удовлетворяют интересы большинства общества. Все остальное — от лукавого, просто ученые мужи, выполняя определенный заказ властных структур, не видят этого и, что гораздо хуже, не хотят видеть в силу объективных и субъективных причин.

Продолжая полемику с А. С. Стовбой, П. Рабинович утверждает: «Раскрытие того, что может быть, должно быть и было, является сущностью права». Это — блестящее в своей лаконичности философское положение! Однако не подменяем ли мы тут сущность права сущностного чего-то другого и т. п.?²⁷ Скорее всего, оно так и есть. В рассуждениях А. С. Стовбы о «праве» много философии, но очень мало «права» и постоянные апеллирования к М. Хайдеггеру как к истине в последней инстанции, на что обратил внимание и П. Рабинович. Кроме того, даже в ходе этой дискуссии виден ряд его противоречивых высказываний. С одной стороны, он призывает подходить к сущности феномена права по-новому, нестандартно, а с другой — одновременно возражает против произвольного обращения с правом, что на деле таковым и является в данном случае с его стороны.

А. С. Стовба правильно подметил, что часто в речах философов права и философствующих юристов «правовая мысль вращается в замкнутом круге высказываний о праве, теряя всякую связь с непосредственным “живым” феноменом права». При этом он забывает, что «живое» право, по Б. А. Кистяковскому, — это то право, которое реально «живет», присутствует в повседневной жизни народа, а не то доведенное до абсурда «право в себе» как особая «теория философии права, куда нет доступа правовой науке»²⁸.

И в этом смысле (приземляя сторонников неклассического понимания права) очень правильно заметил П. Рабинович: «Подлинность права обеспечивается благодаря подлинности естества»²⁹. А право, хочется нам этого или нет, по мнению ученого, в конечном счете «является институционально опосредованной формой властного (в широком смысле) распределения общественно значимых благ»³⁰. Практически материалистическая, марксистко-ленинская концепция права.

Далее, для того чтобы эта дискуссия имела более завершенный характер, целесообразно обратиться к мнению известного канадского ученого, специалиста в области философии права Б. Мелкевика. Как ни странно, но он сразу же опускает на грешную землю своих коллег — философов права. Он пишет, что все их «концепции вращаются в своем собственном кругу и они хвалят только свои собственные конструкции и теории…». Они ищут себе приверженцев там, где им следовало бы задаться вопросом о реальных потребностях нашего современного общества³¹.

Основным недостатком современной философии права Б. Мелкевик считает то, что она с «пренебрежением и игнорированием» относится к практическим аспектам права. Это приводит к тому, что право становится «вещью в себе»³² (основной посыл А. С. Стовба, на котором базируются все его рассуждения). Это происходит, по мнению западного ученого, потому, что «философ права вступает с практическим миром всего лишь в теоретическую связь; потому, что он очень плохо понимает этот мир или даже вовсе его не понимает; не ощущает себя комфортно в этом мире»³³. «В результате этого, — продолжает Б. Мелкевик, — профессора юридических факультетов, от которых разумно ожидать понимания и владения практическим правом, ничего не смыслят в реальном мире. А теория, которой они следуют и которую они восхваляют как “право”, существует лишь в их собственных головах. Их “право”, как “вещь в себе”, вообще не имеет никакого правового смысла. Она используется лишь для того, чтобы опубликоваться, чтобы сделать себе академическую карьеру, чтобы поучаствовать во властных играх или взойти вверх по социальной лестнице»³⁴.

При этом он объясняет, почему современные философы права в своих исследованиях чрезмерно увлекаются философской стороной права: потому, что «никто из них не имеет по-настоящему глубоких познаний в юриспруденции»³⁵.

Философия права как методологическая наука, по мнению Б. Мелкевика, не должна давать никакого ответа или рецепта, как «материнская» наука, но одновременно с этим она может непредвзято участвовать в обдумывании сложностей современной юридической науки³⁶.

Философия права не заменяет творцов права, но она должна их сопровождать: «…мы надеялись соединить практическую сторону права с перспективной стороной философии»³⁷, — подчеркивает Б. Мелкевик. Изучать философию права без «философии» или без «права», на его взгляд, невозможно и неперспективно.

Наверное, некоторым нашим местным (российским, украинским и т. д.) профессорам права стоит прислушаться к мнению авторитетных, не менее чем М. Хайдеггер, М. Фуко и другие, западных философов права.

К этому следует добавить, что ни западные, ни отечественные современные представители неклассического понимания права не были первопроходцами в этой сфере познания движения юридической материи. У наиболее авторитетных теоретиков права конца XIX — начала XX столетия можно видеть такой же подход к проблеме правопонимания. Действующее (наличное) право (согласно их мнению — несовершенное, должное) виделось им в будущем более гуманным, моральным, эффективным, цивилизационно-перспективным и т. д. (идеалистическая естественно-правовая концепция).

Из сказанного следует, что многие концепции прошлого и настоящего неклассического правопонимания содержат ряд положений, требующих дополнительной аргументации. Их недостатки мы видим в том, что:

– они в большинстве случаев отягощены философским прошлым их авторов, имеющих сильные философские позиции и гораздо более слабые юридические, что, скорее всего, объясняется нежеланием или боязнью обратиться к «живому» праву Б. А. Кистяковского и тем более к материалистической концепции права;

– проверить на практике достоинство и недостатки научных изысканий их авторов крайне сложно, ибо реализация их концепций рассчитана на будущее (своеобразное «царство Божие», только в сфере юриспруденции);

– как правило, современные неклассические концепции правопонимания, по сути, являются уточнениями позиций философов и теоретиков права прошлого (получается, что новое — это хорошо забытое старое);

– авторы большинства неклассических концепций правопонимания предпочитают мечтать о должном совершенном праве в будущем, игнорируя рутинную и неблагодарную работу по исследованию права действующего (наличного).

В противовес неклассическому правопониманию классическое (материалистическое) понимание права доказало свою жизнеспособность, прошло испытание временем, в том числе в течение последних десятилетий.

Стремление объединить классическое и неклассическое правопонимание (интегративная теория права) во что-то усредненное с помощью введения такого объединяющего элемента, как права и свободы человека, не дало до сих пор желаемого результата, как и идея построения в периферийных и полупериферийных (бедных) государствах правового государства. В данных попытках тоже нет ничего нового. А. Ященко, известный теоретик российского права, пришел к мысли о необходимости рассмотрения права как целостного социального феномена еще в конце XIX века в своей работе «Опыт синтетической теории права». Аналогичной точки зрения придерживались его современники — правоведы Б. А. Кистяковский, П. Сорокин и др. Интегративная юриспруденция Дж. Холла, ведущего послевоенного американского теоретика права, возникла на Западе только 50 лет спустя³⁸.

Философы должны заниматься философией, а юристы — правом. Философы могут помочь теоретикам права и особенно юристам-отраслевикам исследовать действующее в обществе «живое» право, но только не то, что подразумевают под правом представители неклассической философии права, — право «должное», право «надлежащее», «право в себе» (философско-правовые симулякры). Таковым право никогда не было, не есть и не будет в близкой или отдаленной перспективе, несмотря на все усилия отечественных и зарубежных мыслителей прошлого и настоящего таким его сделать. Во все времена в государственно оформленном социуме действующее право было сущим, таковым является сегодня и будет всегда.

В этой связи Б. Мелкевик предлагает представителям неклассического понимания права обратить пристальное внимание на действующее, «живое» право и приложить все силы к его усовершенствованию, не прибегая к философским фантазиям. Юристы-отраслевики часто не понимают и не хотят понимать, что идея права и принципы права (не путать с правовыми принципами) привносятся в право извне, само право самостоятельно выработать их не может. Здесь и должны философы права оказать им необходимую методологическую помощь.

Исследования проблемы правопонимания сопряжено с дополнительными трудностями, потому что она всегда была связана с политикой³⁹ (а в последнее время — очень тесно и с международной политикой).

Разнобой в правопонимании отечественном, а тем более под углом западного или восточного видения этой проблемы, сегодня прямо сопряжен с политикой и идеологией.

Сегодня эта проблема из чисто научно-теоретической стремительно перерастает в практическую и идеологическую. Отечественная научная мысль оказалась перед сложным выбором: проводить реформы по стандартам высокоразвитых западных «демократических» государств или осуществлять модернизацию государства, опираясь на собственные силы и исторический опыт⁴⁰.

К большому сожалению, ответы на эти вопросы, кроме новых фактов и современного антуража, по-прежнему не выходят за пределы того, что уже было достигнуто прежней политико-правовой и философской мыслью. Прирост новых качественных знаний, не говоря уже о прорывных (революционных) в теории государства и права, сделать крайне тяжело.

Начиная идеологическое наступление, западные ученые, конечно, обосновывают преимущество их политико-государственного строя, экономики и культуры над «восточным» типом общественного устройства. Речь в первую очередь идет о работах таких всемирно известных ученых, как Т. Парсонс, А. Тойнби, Э. Фромм, М. Фуко⁴¹.

Как ни удивительно, похожей точки зрения придерживается и современный российский ученый В. Н. Пристенский, утверждая, что антропологические (субъективные) основы генезиса права проявляют себя только в социокультурном времени-пространстве Запада. В этом смысле, подчеркивает он, именно западная цивилизация выступает как правопорождающая. В ее основе лежит автономный тип личности, который остро и глубоко осознает свою изначальную свободу как ценность, стремится реализовать ее в социуме в форме права, т. е. в виде системы социальных норм, и поэтому становится субстанцией и детерминантом права⁴².

Право, по мнению сторонников такого подхода к правопониманию, является результатом особой (свободоориентированной) ментальности западных народов. Восточные же народы в процессе своего развития не пришли (на своей собственной, внутренней основе) к правовым формам организации социума. В. Н. Пристенский считает, что в основе восточных цивилизаций лежит гетерономный тип личности (как проявление ментальности незападного типа), который сам себя не рассматривает как испокон веков свободную, автономную сущность и поэтому не становится субстанцией и детерминантом права⁴³.

Но, как известно, кроме защиты автономии человека, западная социально-экономическая, политическая, правовая, культурная и нравственная парадигмы предусматривают также существование гипертрофированного индивидуализма. Попытки перенести эти тенденции на восточную (абсолютно не готовую на данный момент) почву приводят, как показала практика, в основном к негативным результатам, в частности к потере культурной идентичности человека и разрушению существующего национально-культурного устройства. «Национально-культурное мышление и действия должны быть денационализированы», — утверждает У. Альтерматт⁴⁴. Права и свободы начиная с 1991 года (Парижская хартия для Новой Европы) становятся своеобразным тараном для вмешательства со стороны ведущих западных государств, прежде всего США, во внутренние дела других стран (периферийных и полупериферийных). Права человека становятся глобальным мерилом права. По мнению В. Шарифова, это позволит интегрировать различные традиции и школы правопонимания (прежде всего естественного права и юридического позитивизма) и предложить на роль изначального элемента права, вместо нормы, права и свободы. И в этом процессе первенство, по его мнению, должно принадлежать естественному праву, потому что оно изначально имело «моральное, религиозное», а не юридическое значение⁴⁵.

Однако вернемся к изложению сути западного правопонимания. Западный и восточный способы бытия права объединены с двумя противоположными подходами к праву и соответствующими им типами правопонимания: западный — с антропологическим (человекоцентричным) подходом и либеральным типом правопонимания, а восточный — с этатическим (государствоцентричным) подходом и легистским (позитивистским) типом правопонимания. Согласно первому подходу, право понимается в аспекте человека как экспликация личного начала, внутренне присущих ей нормативно-ценностных принципов, прежде всего свободы. А. Саидов пошел в этом направлении еще дальше, он писал: «Необходимо категорически оторвать евроцентризм как полурасистское видение юридического мира и противопоставление правовой цивилизации Запада к Востоку»⁴⁶. Поэтому такой тип правопонимания можно назвать либеральным. Право в соответствии с ним рассматривается не как принуждение, внешняя относительно индивида норма, а как осознанная, ценностно признанная, воплощенная свобода индивида, внутренне присущая ему от рождения. Здесь человеку не может быть навязана чуждая ему норма поведения, потому что нормы права складываются не «наверху» (в государстве), а «внизу» (в гражданском обществе), в процессе самоопределения свободных индивидов и взаимодействия их интересов. При этом вырабатываются правила такого взаимодействия, устанавливающие степень свободы самовыражения индивида, степень свободы его интереса, чтобы свобода одного не затрагивала равноценную свободу другого. Эти правила и есть нормы права как формы бытия свободы в обществе, объективной меры этой свободы. И само право понимается как свобода, реализованная человеком в социуме⁴⁷.

При этом свобода индивидов должна быть действительно равноценной, т. е. люди должны иметь равную степень свободы. Свобода как равенство — это не только справедливо, но и этически, морально. М. Фуко утверждал, что «свобода есть онтологическое усвоение этики. Этика является продуманной формой, которую принимает свобода»⁴⁸. В этом смысле определение свободы П.-А. Гольбаха как права каждого из членов общества делать для своего счастья все, что не вредит счастью его сограждан⁴⁹, выглядит вполне убедительно.

Что же касается теоретического понимания свободы, то его красноречиво характеризует лаконичная формула Спинозы «свобода есть познанная необходимость» (потом авторство почему-то припишут классикам марксизма-ленинизма).

Однако в действительности свобода утверждалась медленнее, чем теоретические представления о ней⁵⁰. Как справедливо отмечал по этому поводу В. В. Розанов, «легкие передышки в смысле свободы длились минуты, и на минуту свободы приходились века несвободы»⁵¹.

В целом история человечества свидетельствует о том, что свобода индивида представляет собой едва ли не уникальное явление. Более привычными состояниями следует считать тиранию и унижение⁵².

Сложное отношение к свободе является характерной чертой русской литературной традиции. Так, А. И. Герцен серьезно беспокоился относительно последствий свободы, будучи уверен, что народам легче переносить сильнейшее бремя рабства, чем дар излишней свободы⁵³.

Развивая эту мысль, С. Франк опасался в России всего бессмысленного, что следовало из глубины непосредственности, влекло, например, дикую страсть и самодурство как выражение первичной свободы⁵⁴. А как свидетельствует история, первые глотки революционной свободы, как правило, бывают необузданные и кровавые. По этому поводу М. Хайдеггер писал, что «голая раскованность и произвол» составляют темную сторону свободы⁵⁵.

Движение внутренней человеческой свободы имеет направленность, которая будет противоположной внешнему освобождению человека от конкретных социальных обстоятельств, т. е. независимость достигается через расширение границ, устранение тех препятствий, которые не способствуют реализации человеческой свободы, а также осуществлению целей и намерений человека. Об этом более откровенно и точно в свое время сказал Э. Фромм: «Лишение давления снаружи (от государства) рассматривалось не только как необходимость, но и как достаточное условие для достижения поставленной цели: для обретения свободы каждым человеком»⁵⁶.

Но от свободы сегодня бежит в основном западный индивид, поскольку он, во-первых, ее имеет, а во-вторых, хочет ее лишиться, потому что чувствует себя одиночкой, которому надоело постоянно бороться с другим одиночкой-конкурентом, и нуждается в определенной защите от государства и даже согласен в этом смысле на «сильную руку»⁵⁷.

У «восточного» человека, как известно, свободы никогда не было (ни политической, ни экономической), это — во-первых. Во-вторых же, по словам Э. Фромма, «наиболее прекрасные и возвышенные качества человека, а также уродливые и отвратительные его склонности развиваются и укореняются в результате социального процесса, направленного на формирование личности»⁵⁸. То есть ни западная, ни восточная модель мировосприятия и правопонимания не может в этом смысле иметь преимущественное право на истину.

Если степень внешней свободы определяется мерой объективно возможного, то уровень самой внутренней свободы человека связывается со степенью допустимого, т. е. в этом случае приемлемого с точки зрения личной ответственности человека перед самим собой. Н. В. Варламова указывает в этой связи еще на одну очень важную вещь. Настоящая свобода, по ее мнению, включает как формальную, так и реальную свободу выбора. К сожалению, она не развивает далее это важнейшее положение и акцентирует внимание на формальной стороне: «…формальная свобода — это свобода выбора вариантов поведения внешнего принуждения без каких-либо гарантий достижения поставленных целей и получения для этого необходимых ресурсов»⁵⁹. Хотя основная суть проблемы прав и свобод и заключается в наличии гарантий их реализаций. При этом если внешняя свобода предполагает своеобразное устранение препятствий, ограничений человеческой деятельности, то обретение свободы связано с определенными обязательствами независимости человека от внешних обстоятельств и зависимости ее от собственных установок. Тем более что в такой ситуации представляет собой сущность свободы? В любом современном обществе, не говоря уже о прошлых социально-экономических формациях, всегда «мера социальной свободы одних неизбежно увеличивается благодаря уменьшению свободы других»⁶⁰.

В таком становлении синтеза самоуправления и самоограничения и проявляется противоречивая сущность идеи свободы, как считают Б. С. Щеглов и А. А. Заикин⁶¹. Для того чтобы приобрести свое содержание, свобода должна ограничить себя, т. е. с позиции внешней свободы должен быть сделан своеобразный шаг к несвободе, однако при этом уже не внешний мир, а внутренний духовный мир человека создает пределы допустимого для него лично. То есть речь идет уже не о внешних условиях, которые приводят человеческую волю к деятельности, а о внутренних ограничениях и человеческих желаниях. Таким образом, если для реализации внешней свободы надо устранить препятствия и выбрать единственное средство, то обретение внутренней свободы ставит для человека на первый план проблему выбора ценностей и преимуществ — те или иные ценности в качестве приоритетов. В подобном выборе проявляется способность личности противопоставить себя не только внешним обстоятельствам, но и некоторым своим внутренним желаниям. И свободу здесь можно отличать от несвободы не отсутствием того же акта принуждения; источник этих ограничений — сама человеческая личность⁶², которая сознательно проявляет собственную волю, самоуправление и самоограничение согласно внутренним установкам, ценностям и прогностическим решениям.

«Если юристы могут свободно и адекватно творить “право” — без принуждения, страха, дискриминации и остракизма, то тогда дело права находится в хороших руках. Если работа делается плохо с пренебрежением (либо под прямым или косвенным принуждением), то страдает от этого право, которое оказывается “плохо сделанным”», — пишет Б. Мелкевик⁶³.

1.2. Принцип детерминации в методологии анализа проблем правового регулирования

Задачи, стоящие перед правовой наукой сегодня, развитие новых направлений требуют вместе с тем и глубокого исследования тех явлений, которые составляют традиционную проблематику теории государства и права. Нельзя считать, что созданные теории, понятия и положения остаются неизменными в современных условиях (изменение отношений собственности, формирование новой политической и правовой системы и т. д.), в период поиска способов эффективного правового регулирования общественных отношений.

Для того чтобы решить указанные задачи, основные положения теории должны постоянно обновляться, адекватно фиксируя общественную практику, вбирая в себя весь интеллектуальный опыт предыдущих поколений независимо от идеологической окраски, обобщая и анализируя ее. В этом случае не помешают теоретические и практические наработки современных отечественных юристов и философов, их предшественников, а также зарубежных коллег-юристов (критически осмысленные и адаптированные к отечественным реалиям).

Усиленное внимание к новой проблематике должно непременно сочетаться с разработкой фундаментальных понятий правовой науки. Процесс развития новых направлений будет плодотворным и результативным при его неразрывной связи с развитием и обновлением основных понятий, положений, выводов общей теории государства и права. Новые направления в современной отечественной правовой науке могут получать концептуальное оформление, однако основываясь при этом на уже устоявшихся закономерностях правового регулирования общественных отношений, используя основные категории теории государства и права. Этим обеспечивается единство системы правового воздействия и правового регулирования, их взаимосвязь, научно обоснованное использование конкретного арсенала средств правового воздействия на общественные отношения во всей его полноте. Разработка фундаментальных (в наших условиях — жизненно важных для всего общества) традиционных проблем, понятий и институтов является, следовательно, такой же необходимой, как исследования новых отраслей, методов и аспектов правового регулирования и правового воздействия. Исследование указанных проблем играет существенную роль и для определения системы понятий правовой науки со всей четкостью и полнотой отражения сущности явлений, взаимной согласованностью, взаимосвязанностью.

Как мы говорили ранее, научное познание объективной реальности начинается с методологии исследования. Советская наука определяла методологию как учение о структуре, логической организации, методах и средствах деятельности. Современная наука определяет методологию как совокупность познавательных средств, методов, приемов, используемых в какой-либо науке, или как отрасль знания, изучающую средства, предпосылки и принципы организации познавательной и практически преобразовательной деятельности⁶⁴. Методология любого научного исследования является учением о системе понятий и их отношений, о гносеологии принципов, а также поиском целей научного исследования, определением набора средств, приемов, способов организации и построения теоретической и практической деятельности. Это привело к формированию в пределах материалистической социально-философской парадигмы теории разделения общественных отношений на материальные и надстроечные (идеологические). Если первые представляют собой реальное социальное бытие (объективную реальность), то вторые отражают то, как и насколько материальные «бытовые» связи осознаются людьми⁶⁵.

Теоретической целью методологии является установление научной истинности знания, а практической — подтверждение научной истинности путем детерминации средств, приемов, способов для верификации полученных результатов⁶⁶. Теоретический срез методологии тесно связан с гносеологией как теорией познания, рассматривает совокупность процессов, процедур и методов приобретения знаний о явлениях и закономерностях объективного мира. Теоретическая составляющая методологии научного познания позволит выявить внутреннюю характеристику действующей в республиках правовой системы.

Практический срез методологии дает возможность подтвердить или опровергнуть теоретико-методологические выводы научного познания путем детерминации социальной реальности в правовой сфере, предоставления ей юридической формы выражения и существования.

Детерминизм (лат. determio — определяю) — учение классической философии о закономерной универсальной взаимосвязи и взаимообусловленности явлений объективной действительности⁶⁷. Методологическая природа принципа детерминизма проявляется в том, что он выступает не только как философское учение, но и как конкретно-научный норматив описания и объяснения универсальной закономерной связи и обусловленности развития и функционирования системно организованных явлений и процессов окружающей действительности в ходе их взаимодействия. В нашем случае — движения юридической материи в процессе взаимодействия с социально-экономической, политической и культурной реальностью. Среди различных форм детерминации, которая отражает универсальную взаимосвязь и взаимодействие явлений в окружающем мире, особенно выделяется причинно-следственная или казуальная (лат. сausa — причина). Ведь именно причина выступает важнейшим элементом системы детерминирующихся факторов.

Понятие детерминизма тесно связано с такими философскими категориями, как закон, закономерность, причинность, необходимость и случайность, возможность и действительность, которые представляют собой методологическую базу для исследований в юриспруденции. Становление идеи объективных закономерностей развития социума, движение от нее к познанию социально-экономических законов, открытие возможностей сознательного управления ими, которое осуществляет человек в своей разнообразной деятельности, — результат длительного и сложного пути познания закономерностей развития человечества. Большое значение при этом имеет осмысление юридической наукой нормативного регулирования общественной жизни.

Использование принципа детерминизма в правоведении, исследование проблем, возникающих в связи с этим, должно осуществляться на стыке как минимум двух наук — философии и общей теории государства и права — в процессе их постоянной интеграции и взаимодействия с привлечением методологического аппарата и выводов других социальных наук. По своему характеру, объему, содержанию и методологическому значению проблема детерминизма — фундаментальная проблема правоведения.

Детерминизм является общим учением, которое признает существование универсальной закономерной связи всех вещей и явлений мира. Детерминация общественных отношений в правовой сфере значительно определяется особенностями социальной детерминации. Детерминизм — это и категория, и учение, и принцип. «Принцип детерминизма рядом с принципом субстанционального единства мира и принципом развития является фундаментальным принципом философского учения о бытии. Если принцип субстанционального единства мира дает ответ на то, есть ли мир единым или множественным и лежит ли в основе единства, а принцип развития отвечает на вопрос, остается ли мир всегда тождественным себе или он постоянно претерпевает изменения, то принцип детерминизма содержит ответ на вопрос, чем обусловлены явления мира в своем существовании, развитии, имеет ли эта предопределенность регулярный, упорядоченный или произвольный, неупорядоченный характер», — справедливо отмечает Х. Б. Соломчак⁶⁸.

Сторонником так называемого механистического детерминизма был П. С. Лаплас, который считал, что в мире все причинно обусловлено и осуществляется на основе однозначных законов⁶⁹.

М. Ярошевский также понимал под детерминизмом учение о всеобщей причинной материальной обусловленности природных, общественных и психических явлений⁷⁰.

Но, по мнению Я. Ф. Аскина⁷¹, детерминизм нельзя сводить только к учению о причинности; все более исследуются различные виды детерминаций, без ограничения одной причинностью⁷². Р. Циппелиус считал, что «содержание правовых норм установлено через общественно значимые потребности и соотношение сил. Действие правовых норм и особенно способы их осуществления обусловлены социологической данностью»⁷³. Общество является особой формой движения материи, которая развивается по своим законам, имеет свои качественные характеристики. Законы общества — это прежде всего основополагающие моменты и формы его существования. Это необходимые связи, определяющие внутреннюю логику его функционирования и развития. Это определенные соотношения и зависимости в структуре человеческой деятельности. Законы общества выражают существенные связи между различными общественными явлениями и между людьми. Они являются объективным механизмом регулирования (составления) общественных отношений. Закон выражает не единичную, общую связь явлений и процессов, которые существуют в обществе. Говоря об особенностях общественных законов, обратим внимание на то, что они реализуются как определенные господствующие тенденции, т. е. определяют основную линию развития общества, несмотря на возможные случайности и отклонения. В общественных законах фиксируются не связи между вещами, а общие и необходимые формы взаимодействия между различными структурными элементами социальной системы, отражаются не индивидуальные, а системные свойства явлений, материальной основой которых является определенный способ производства. Утверждение о включенности общественных законов в социальную деятельность человека и, наоборот, социальной деятельности — в механизм действия общественных законов является не произвольной логической конструкцией, а отражением реальной системной и неразрывной связи двух сторон цивилизационного процесса. Это утверждение не ставит под сомнение положение об объективном характере общественных законов, не отрицает их детерминирующей роли в социальной деятельности человека. Хотя Т. И. Ойзерман считает, что нет и не может быть особого класса законов — верховных законов, — производными от которых являются вроде бы конкретные законы, которые открываются фундаментальными науками⁷⁴.

Объективные законы — это законы, которые существуют вне человеческого сознания и от него не зависят, хотя и могут проявляться через сознание. С. С. Алексеев правильно исходит из того, что объективное в праве — это то, что в его содержании обусловлено общественным бытием, экономическим базисом, потребностями общественного развития⁷⁵.

Самое важное в нашем случае — выявить те объективные закономерности, которые существуют в области законодательной и правоприменительной деятельности. При этом следует отличать то, что объективно присуще праву, от того, что объективно необходимо, прежде всего для эффективного действия правовых норм, для эффективного регулирования общественных отношений. Некоторые авторы возводят в ранг объективно присущие свойства или явления, которые на самом деле необходимы праву, но объективно ему не присущи.

Изучение объективных закономерностей движения юридической материи невозможно без выявления объективных закономерностей общественного бытия: это не только самая сложная часть науки, но и трудно познаваемая и признаваемая.

Это объясняется несколькими причинами.

1. Количество различных факторов, зависимостей и влияний, действующих в социальной жизни, чрезвычайно велико. Именно поэтому отражение в сфере общественных явлений — дело более сложное, чем познание явлений природы. Речь идет прежде всего о том, что общественное явление определяется экономическими отношениями вместе с историческими предпосылками и условиями.

2. Проверка гипотез в общественных науках путем экспериментирования, как правило, невозможна, а иногда и трагически опасна. Для исследования общественного явления особое значение имеет логический и исторический анализ. Вот почему здесь так важно абстрактно-теоретическое мышление.

3. Объективные законы общественной жизни касаются насущных интересов людей, а потому то или иное решение вопроса всегда воспринимается не только как объективно правильное или неправильное, но прежде всего как соответствующее ли интересам определенных социальных групп и индивидов. Исследователь общественных явлений имеет дело со связями, которые меняются значительно быстрее, чем существенные связи в области природы. В то же время познания в этой области особенно глубоко затрагивают интересы и потребности людей.

Объективные закономерности, определяющие развитие общества, независимы от ума, сознания и воли людей, поэтому и являются объективными. Они действуют независимо от того, знают их люди или нет. Эти закономерности существуют и тогда, когда они осознанны, действуют независимо от воли людей. Эту мысль неоднократно высказывал и В. М. Селиванов, подчеркивая, что проявления права, его свойства и связи, несмотря на их субъективное восприятие, вытекают именно из объективных закономерностей развития и общих связей явлений природы и общественной жизни, материальных и духовных факторов, экономики и культуры, права, политики и т. д.⁷⁶

Современная наука открыла (или она так считает) объективные законы общественного развития, общие для науки в целом. Для науки права особенно важны, конечно, знания объективных законов социальной жизни. Общественные отношения возникают независимо от сознания и воли людей или складываются в зависимости от их сознания и воли. Все общественные отношения детерминированы, а их закономерности имеют объективный характер, однако возможности воздействия на различные общественные отношения различны. Законы общественного развития реализуются, проходя через волю и разум людей. Законы независимы от людей, поскольку сами определяют характер и направления общественных действий. В чем и как будет выражаться возможная зависимость общественного развития от действий людей, раскрывается через конкретный анализ.

В одних случаях (например, закон соответствия развития права уровню развития экономики и культуры, существующему в обществе) можно только познать и тем самым расширить рамки своей свободы, определить границы, сферы, методы и цели правового регулирования. В других случаях человек является активным субъектом в реализации законов общественной жизни. Люди создают в рамках осознанных объективных законов такие общие правила поведения, которые считаются целесообразными для достижения поставленных целей.

Анализ основывается на познании объективных закономерностей. В зависимости от его правильности можно более или менее точно определить, что зависит от человека и как лучше влиять на развитие общественных отношений в желаемом для общества (государства, доминирующей общественной группы, индивида) направлении. Каждая стадия социально-экономического развития общества предполагает определенную основу для формирования и развития строительства государства и права. Объективные закономерности определяют как те цели, которые ставит перед собой общество, так и возможности, имеющиеся для их достижения. Социум может ставить перед собой и недостижимые цели в конкретных условиях своей жизнедеятельности (построение коммунизма в СССР). Хотя появление таких целей также объективно детерминировано, но достижение их объективно невозможно. Однако иногда и объективно достижимые цели не могут быть достигнуты, причем через отсутствие не объективных возможностей, а субъективных предпосылок. Неиспользование объективных законов для того, чтобы путем нормативного регулирования достичь той или иной цели, не означает возможности игнорировать эти законы.

В. Ф. Яковлев справедливо отмечает, что законодатель не создает, а «ищет лучший в данной исторической обстановке способ воздействия на общественные отношения»⁷⁷.

Право не в состоянии осуществить то, что противоречит объективным закономерностям существования и развития социума. Но при одной и такой же совокупности объективных факторов развитие может иметь до некоторой степени различный характер и темпы в зависимости от того, как люди поймут свои задачи и смогут организовать свою деятельность.

В объективной действительности всегда заложены возможности различных направлений ее развития. Это создает объективную относительную возможность принятия в процессе правотворчества различных решений, выбора тех или иных путей и методов правового регулирования общественных отношений⁷⁸.

Объективная возможность — это форма проявления определенной закономерности, тенденции развития. Однако в объективной реальности могут быть противоречивые тенденции, а потому — возможности в правовом регулировании, процессе правотворчества и применения норм права.

В области правотворчества мы очень часто имеем дело с необходимостью, которая оставляет возможность сознательной, свободной деятельности индивида. Здесь субъективные факторы, порождаемые совокупностью объективных условий, играют важнейшую роль. И хотя это субъективное также закономерно и детерминировано, тем не менее оно в определенных пределах зависит от воли и разума человека.

Объективное качество права не в том, «хорошее» оно или «плохое». То право, которое соответствует интересам экономически и политически доминирующей группы в государстве, — «хорошее», но оно одновременно является в той или иной мере «плохим» для остального населения. Могут издаваться юридические законы, которые не согласуются ни с объективными законами развития общества, ни с законами науки, противоречат им, но политически целесообразны и некоторое время действуют.

Интересы доминирующей социальной группы объективны, но могут осознаваться ее представителями правильно или неправильно (могут вообще не осознаваться). В соответствии с этим субъективно и ставятся цели, и выбираются средства их достижения, в нашем случае — правовые. Отсюда вытекает и основная цель юридической науки в государствах переходного типа (в скрытой, полуоткрытой и открытой формах) — находить и прогнозировать наиболее эффективные средства достижения целей, стоящих перед меньшинством общества (олигархами) или его большинством (гражданским обществом с мощным и многочисленным средним классом).

Как известно, процесс формирования права является результатом сознательной деятельности экономически и политически доминирующей социальной группы (всегда меньшинства общества) и определяется объективными условиями жизни социума. Однако сами по себе экономические, материальные отношения непосредственно не порождают право и правовые отношения, а проявляются прежде всего как интерес и потребность определенного социального слоя (юридический мотив)⁷⁹.

Из этого следует, что любая деятельность человека (сообщества), материальная или духовная, опосредована прежде всего ее интересами, в которых отражаются существенные черты общественных отношений и их место в отношении к собственности и в первую очередь власти.

Осознанные интересы составляют, по сути, основу современной политики и права. Невозможно понять действия той или иной социальной группы, не проанализировав характер ее социально значимых интересов. Поэтому очень важно отличать ее истинные интересы от ее же социальной демагогии.

Интерес в праве — это, по сути, отношение доминирующей социальной группы к условиям своего существования, которое отражает прежде всего ее общие материальные потребности. Интерес составляет объективную сторону процесса формирования права. Осознание социальной группой, лицом своего объективного интереса не превращает его в субъективное явление. Преломляясь в их сознании, интерес побуждает к волевым действиям, но все же остается объективной реальностью. Интерес не может входить в сознание и не может им поглощаться. Поэтому его нельзя считать элементом сознания вообще и правосознания в частности. Иначе бы исчезла любая разница между интересом как объективной реальностью и его субъективным отражением. То есть интересы отражают объективное отношение людей к явлениям и предметам окружающей действительности, что приводит к существованию и развитию их как членов общества.

Субъективные интересы доминирующей части общества, закрепленные в праве, и объективные интересы могут совпадать по содержанию, а могут и существенно различаться, если законодатель не узнал объективного содержания общественных отношений и объективных интересов социальных субъектов, содержащихся в них. В этом случае он может действовать под влиянием неправильно осознанных или неправильно понятых интересов. В результате могут появиться такие правовые нормы, которые будут противоречить настоящим интересам государства и личности.

Изучение интереса в процессе формирования права не может быть ограничено только анализом самого интереса и его соотношением с государственной волей. В связи с этим нужно рассмотреть такую категорию, как потребность.

Именно потребность является исходным, отправным пунктом законодательной деятельности. Интересы, характеризуя целевую функцию потребностей, выступают как средства и меры, которые сдвигают правотворческую «машину». Реально существующие потребности, интересы господствующей социальной группы и осознание их автоматически не приводят к возникновению права. Вообще, эти категории могут иметь значение для процесса формирования права только в том случае, если порождают в этой части общества (меньшинство населения) определенные цели.

Объективные законы развития общества ограничивают возможности правового регулирования (выбор сфер, методов и т. п.). На каждом конкретном этапе развития общества они определяют, что объективно может быть достигнуто правовым регулированием, а на что не стоит тратить материальные, временны́е и духовные средства человечества⁸⁰.

Законодатель действительно ищет лучший и самый эффективный способ воздействия на общественные отношения, скорее приводящий к цели, которую он ставит перед собой. Но методы регулирования общественных отношений, эффективные с точки зрения достижения поставленных целей, могут оказаться неэффективными с точки зрения связанных с этим регулированием последствий.

Сложность исследования детерминации в правовой области социальной жизни объясняется наличием огромных детерминирующих факторов⁸¹. При этом существенное методологическое значение приобретает изучение взаимосвязи как внутри различных уровней структурной организации социальных явлений в правовой сфере, так и между ними, а также выделение нескольких уровней их детерминации. Прежде всего, анализируются связи правовой системы в целом с другими социальными явлениями, детерминирующие связи между крупными блоками самой правовой системы: правом, правоотношениями, правосознанием и т. п. Во втором случае рассматриваются связи, детерминирующие уже элементы правовой системы: отдельную норму права, конкретные правоотношения, индивидуальное правосознание и др. Конечно, изучение детерминации в правовой сфере немыслимо в отрыве от деятельности людей, поскольку именно она в определенной степени является результатом человеческой деятельности.

Параллельно с указанными уровнями целесообразно выявить внешнюю и внутреннюю детерминацию (самодетерминации), что особенно важно при рассмотрении явлений и процессов как систем.

Исследование внешних факторов, детерминирующих правовую материю, основывается на анализе связей экономики и права, поскольку именно экономические потребности общества являются решающим фактором возникновения, развития и функционирования правовой реальности (causa prima⁸²). И, следовательно, конечные причины всех общественных изменений и политических переворотов надо искать не в философии, а в экономике соответствующей эпохи⁸³. Такого же мнения придерживался и Мустафа Кемаль Ататюрк (совсем не марксист): «Говоря о жизни, мы ведем речь об экономике. Потому что ничего нельзя сделать, если нация остается бедной. Прежде всего надо уделять внимание экономике. Полная независимость возможна только тогда, когда достигнута экономическая независимость»⁸⁴. Этой же мысли придерживается и С. В. Черниченко: «Недопустимо пренебрегать ролью экономики в общественном развитии. Рассматривая ее влияние на право, приходится признавать, что она оказывала и оказывает большое, часто решающее влияние на его развитие»⁸⁵. Именно близость права и экономических отношений определяет то, что «детерминированность юридической надстройки экономическим базисом, вытекающая из общесоциальной закономерности, предусматривает особое проявление в праве еще и экономических законов, присущих определенному типу производственных отношений»⁸⁶. При этом утверждение о детерминированности права отношениями собственности и власти одновременно связывается с признанием возможности активного обратного воздействия на них права, с утверждением относительной его самостоятельности. Особенно наглядно это демонстрируется в государствах переходного типа, к которым, как известно, относится и Украина, потому что им присущи смешанные формы социально-экономических процессов и структур — от административно-командных до частно-рыночных⁸⁷. И в этом вопросе важно преодолеть имеющийся у парламентариев сегодня стереотип, будто законодатель способен переломить ход развития социума через точный расчет его закономерностей и оформления нормативно-правовыми актами результатов последнего⁸⁸.

Если схематичное взаимодействие экономики и права достаточно ясно описывается как соотношение содержания и формы, то вопрос о других внешних связях права, его взаимодействие с другими формами общественного сознания решить гораздо сложнее. По мнению В. М. Селиванова, право является отражением и одновременно детерминантой материального и духовного, в том числе экономического и политического, интереса⁸⁹. П. А. Рачков также подчеркивал, что «с развитием диалектического материализма все большее место и роль имеют моменты духовно-психологического характера, культурно-ценностные факторы»⁹⁰.

Г. Дж. Берман также указывал на особенности развития различных стран, на доминирование в этом процессе материальных, политических, религиозных или других факторов⁹¹.

Но тем не менее отношения экономики и права — отношения причины и следствия. Одна из важнейших характеристик права как элемента надстройки — его бо́льшая близость к экономическим отношениям (прежде всего отношениями собственности) по сравнению с другими ее частями. Вместе с тем следует отметить, что отдельные элементы надстройки относительно самостоятельны не только по экономическому базису, но и один относительно другого. Развиваясь в рамках общей зависимости от способа производства, они образуют особую сферу внутри общества, которая функционирует на основе специфических законов и закономерностей, отражающих требования базиса в соответствии со своей внутренней логикой⁹².

Внутренние связи (самодетерминация) правовой системы определяются взаимодействием ее элементов. Исследуя этот уровень структуры детерминизма, основной упор делается на анализе внутренних специфических закономерностей генезиса, развития, функционирования и структуры права. Рассмотрение вопроса о самодетерминации права связано и с решением вопроса об источнике правового развития и самодвижения права. Принцип самодвижения имеет непосредственное отношение к принципу детерминизма. По сути, он показывает взаимодействие внутренних и внешних детерминант в развитии системы. В философской литературе отмечается, что «диалектика рассматривает движение как самодвижение, как такой процесс, который обусловливается внутренней, спонтанной, произвольной сменой системы, ее внутренней противоречивой сущности, развертыванием внутренних противоречий в этой системе. Эта внутренняя детерминация является определяющей, главной, и внешняя детерминация трансформируется через внутреннюю структуру системы»⁹³. Применимо ли это утверждение к правовой сфере, можно ли говорить о самодвижении права? В принципе, верным является положение, что надстроенный характер права не позволяет говорить о его самодвижении в отрыве от экономических, социально-политических и культурных отношений, нельзя подать его в виде саморазвивающейся системы, движущие силы которой сосредоточены внутри его самого⁹⁴. Но вместе с тем было бы неправильно отрицать определенный уровень самодетерминации правовой системы и саморазвития права⁹⁵. Иначе не было бы активного обратного воздействия права на экономические отношения, его породившие. Нельзя было бы говорить о специфических внутренних закономерностях права, которое бы превратилось тогда в простой слепок материальных производственных отношений. Но опять же внутрисистемные связи правовой надстройки в определенной степени самодетерминированные. «Самодвижение — это собственное, внутренне необходимое изменение системы, порождаемое противоречиями системы, которая опосредует влияние внешних детерминантов… [и, следовательно,] влияние внешних детерминант на системы тем больше, чем меньше внутренняя детерминация»⁹⁶.

Ф. Энгельс когда-то очень верно заметил по этому поводу, что определенная сфера общественных отношений, которая получила самостоятельность, «следует своим собственным движением, над которым в общем и целом господствует движение производства, но которое в отдельных деталях и внутри этой общей зависимости придерживается опять же таки собственных законов, присущих природе этого нового фактора»⁹⁷. Таким образом, право имеет определенную степень самодвижения, самодетерминации, хотя ведущей выступает внешняя детерминация. С. С. Алексеев также подчеркивал, что право не может «рассматриваться только как самодостаточная, сама по себе существующая регулятивная система» и «не может быть понятно из самого себя»⁹⁸.

Но для нас важно выяснить, что является движущей силой внутренней детерминации права, что лежит в основе его самодвижения.

Речь идет об идее и принципах права, т. е. об основах права, которые могут обеспечить и определенное его самодвижение. Идея и принципы права должны «пронизывать всю правовую материю сверху вниз: идея права, принципы права, право, закон, норма, правоприменительный акт. Идея права — это предельное текстовое сжатие и лаконичность мысли, причем в исчерпывающей информационной наполненности, глубине и всеобщности, отражающей в совокупности сущность и функциональное назначение права в обществе как одного из важнейших его регуляторов»⁹⁹. Если в силу сказанного подходить к поиску и формулировке идеи права, отбросив все промежуточные точки зрения на это понятие, то можно говорить о таком видении идеи права: это его человекоцентричное (персоналистическое) начало или этатоцентричное (державоопределяющее) начало. Право выражает и защищает преимущественно интересы лица или служит государству в первую очередь. Все остальное — от лукавого, здесь проходит водораздел. Если государство решает свои проблемы, ущемляя интересы вкладчиков и спасая банки во время кризиса, — ответ однозначен: имеющееся в государстве право не пронизано человекоцентричной (персоналистической) идеей. Так, В. А. Бригеев, иллюстрируя эту мысль, считает, что «российское правительство слишком увлеклось процессом спасения банковской системы, хотя можно было бы потратить миллиарды налогоплательщиков на более благие цели, например на борьбу с инфляцией. То же самое думают и аналитики международного рейтингового агентства Standart Poor’s»¹⁰⁰.

Эти две господствующие идеи права должны находить прямое отражение и закрепление в принципах права и в остальных «низших этажах» правовой системы общества¹⁰¹.

Диалектика детерминации в обществе (мы еще раз подчеркиваем это) четко проявляется во взаимодействии объективного и субъективного. Объективное может быть охарактеризовано как функциональное свойство предметов и явлений природы, определенным образом включено субъектом (прямо или косвенно) в свою деятельность в правовой сфере. Природный предмет приобретает в процессе взаимодействия с субъектом новую социальную, в том числе и правовую, ценность. При этом развитие общественного производства одновременно означает и развитие субъекта и объекта. Субъективность как сущность определения субъекта выражает специфическую, социальную по происхождению и содержанию активность, проявляющуюся в его сознательной практической и познавательной деятельности, в выборе объектов, цели и средств, способов их преобразования, в характере организации самой деятельности и способа включения в нее субъекта. Отсюда становится понятной зависимость эффективности деятельности субъекта от степени не только зрелости общественных отношений, но и формы освоения им интеллектуального наследия человечества. Это обстоятельство следует учитывать, определяя степень готовности субъекта к решению необходимых общественных проблем, соответствия его ментальности выбранным целям и средствам их реализации, что в конечном счете детерминирует и выбор типа правового поведения субъекта. Формы социальной организации, уровень развития самосознания предоставляют конкретную определенность образа социально-правовой детерминации. Лицо включается в процесс детерминации через систему деятельности сообщества, которое является суммарной составляющей индивидуальных и групповых действий, причем способ достижения результативности зависит от системных характеристик общества. Право в этом отношении можно охарактеризовать двояко. С одной стороны, право, его нормы являются продуктом человеческой деятельности, с другой — средством регулирования этой деятельности.

Рассмотрение вопросов детерминации в праве будет неполным, если не рассмотрим проблему свободы в праве. Х. Б. Соломчак утверждает, что «детерминизм и свобода воли есть взаимоисключающие понятия»¹⁰². Как известно, поведение человека социально детерминировано, но эта детерминация является многообразной. Ее нельзя свести к фатально определяющему действию строго определенной необходимости, которая тотально обусловливает все поведение каждого индивидуума. Конкретная жизненная ситуация для него всегда альтернативная. Из множества предлагаемых ею решений человек должен выбрать одно. В этом выборе решения, в действии, основанном на нем, проявляется свобода воли человека, которая таким образом входит как момент в осуществление исторической необходимости. Эта необходимость состоит из многих творческих, т. е. свободных, действий индивидуума, и в них она находит свое осуществление.

Цивилизационное развитие общества выражается в том, что от эпохи к эпохе расширяются возможности выбора и, следовательно, повышается степень свободы. Каждая следующая историческая эпоха отличается бо́льшим многообразием социальных связей и возможностей, более многосторонними общественными отношениями, разнообразными и содержательными индивидуальными взаимоотношениями людей, уровнем их сознания и культуры и т. п. Все это находит выражение в расширении рамок и повышении свободы человеческого действия. Потому что чем разнообразнее возможности выбора и чем выше уровень сознания человека, тем выше уровень свободы действий человека, его поступков. Но «свобода воли в мире, где нет свободы вообще, подобная рыбе, где нет воды», подчеркивал вместе с тем Дж. Фаулз¹⁰³.

А в процессе роста свободы и ответственности увеличивается историческая роль и значение нравственного сознания и поведения человека. Аморальные социумы обречены на гибель. И Римская империя пала прежде всего как аморальная государственная конструкция, а не только потому, что исчерпала цивилизационные возможности социально-экономической системы.

Веками вопрос о свободе воли интересовал лучших представителей философии, правоведения и других наук. Б. Спиноза доказал, что свобода воли неразрывно связана с принципом детерминизма и категорией необходимости. В дальнейшем его в этом поддержали Г. Гегель и Ф. Энгельс. В частности, последний писал: «Вопрос о действиях субъекта, основанных на знании объективной закономерности, отражается в понятии свободы воли»¹⁰⁴. Рассмотрение этой проблемы требует понимания взаимодействия между свободой и причиной, определения того, причинно ли обусловлены законы природы, может ли свобода сосуществовать с детерминизмом. Существующие основные философские направления, как правило, резко расходятся по этому поводу в мыслях, взаимоисключая друг друга. Взгляд, согласно которому существование свободы воли совместимо с детерминизмом, называется компатибилизмом. Противоположный ему взгляд — инкомпатибилизмом¹⁰⁵.

Часто, «развивая индивидуальную свободу, человек входит в противоречие со свободой государства»¹⁰⁶. Как же выйти из этого положения, какой свободе отдать предпочтение — свободе индивида или государства? А. С. Глинка-Волжский решает проблему так: «Никакая индивидуальная свобода не может быть предоставлена лицу в таком объеме, чтобы свобода личности лишала свободы государства»¹⁰⁷. (На тесную взаимосвязь индивидуальной свободы и свободы государства значительно позже обратил внимание другой известный специалист в области философии права Р. Циппелиус¹⁰⁸.) Примечательно, что П. Юркевич предполагает разумное ограничение свободы государства в интересах лица, но категорически против полного «избавления» его от свободы в угоду индивида, так как это может привести к анархии и в конечном счете к гибели государства. Глубокая мысль ученого заключается в том, что обеспечение публичных интересов с целью сохранения социальных форм жизнедеятельности всего общества допускает ограничение свободы воли индивида и ее корректировку.

В этой связи нужно обратить внимание на функциональное значение воли. Как подчеркивает Н. А. Шайкенов, она «ни в коей мере не исчерпывается выбором и закреплением вариантов поведения участников общественных отношений»¹⁰⁹. Воля играет определенную роль при реализации интересов. Здесь можно согласиться с высказыванием В. Г. Сокуренко и Е. М. Пахарь о том, что «воля наделяет право и закон только формой, но в праве есть еще и содержание. Его составляет интерес»¹¹⁰. В ходе правотворчества отдельные интересы обобщаются и детерминируют общую волю, но потом идет обратный процесс — распространение этой политической воли на все общество. В результате выраженная в правовой форме общая воля воспринимается участниками общественных отношений как властное влияние. Таким образом, категория «свобода» интегрирует основные регулятивные аспекты права и интересы субъектов в их органическом единстве.

Таким образом, сущность права, как и сущность свободы, терминологически раскрывается через понятие «свобода», потому что это понятие так или иначе выражает способность субъекта совершать действия. Эта возможность для каждого субъекта действовать свободно обеспечивается правовыми средствами, следовательно, право несет в себе свободу. Как пишет B. C. Нерсесянц, «в праве представлена социально-исторически обусловленная форма свободы, а с другой стороны, право как свобода понимается как наличие и реальное функционирование этой формы свободы»¹¹¹.

Г. Н. Манов акцентирует внимание на том, что право не просто общий масштаб и равная мера свободы, а прежде всего свобода индивидов. Свободные индивиды — «материя», носители, суть и смысл права. Развивая эту мысль, он приходит к выводу: «Исторический прогресс свободы и права свидетельствует о том, что формирование и развитие свободной, независимой правовой личности необходимым образом связаны с признанием человека субъектом отношений собственности, собственных средств производства»¹¹². Это то, что объективно, вместе с социокультурной сферой очерчивает границы нашего свободного выбора. Такой же точки зрения на обозначенную проблему придерживается и Р. Циппелиус, подчеркивая, что свобода, свободный выбор человека невозможны при отсутствии реальных условий его развития, прежде всего возможности образования и экономических условий приобретения благ¹¹³.

Свобода развивается по мере умственного и нравственного развития человека. Знание об этом постоянно входит в убеждения общества и соответственно отражается в праве. Такие рассуждения наводят на мысль о современном обществе и о том, насколько оно способно дать своим членам возможности для умственного и нравственного развития. А это важное условие роста свободы личности.

Но разумное не всегда означает нравственное, поскольку человек может руководствоваться мотивами утилитарными, эгоистичными. В связи с этим стоит вспомнить слова С. Л. Франко, которыми он характеризует современное цивилизованное общество: «Мы видим духовное варварство народов изящной умственной культуры, черствую жестокость за господство гуманитарных принципов, душевную грязь и порочность за внешней чистотой и удовольствием, внутреннее бессилие внешнего могущества»¹¹⁴.

Возможно, что действительно не любое знание необходимо человеку, может, к некоторым знаниям он окажется не готов. А. Эйнштейн, который всю жизнь отдал служению науке, поражаясь ужасной безнравственности эпохи, в которой жил, в одном из писем (1917) писал: «Все больше и больше убеждаюсь, что милосердие и любовь к ближнему ценнее и выше всего остального. Весь наш хваленый технический прогресс и вся наша цивилизация — подобно топору в руках психически больного преступника»¹¹⁵. Причину падения нравственности он видел в механизации и дегуманизации жизни, что в свою очередь стало результатом развития научного и технического мышления. Поэтому он считал, что «у человечества есть все основания ставить провозвестников моральных ценностей выше, чем открывателей объективных истин»¹¹⁶. Римские юристы пришли к такому же выводу на несколько тысячелетий раньше, утверждая: Qui proficit in litteris, sed deficit in moribus, plus deficit, quam proficit¹¹⁷.

Таким образом, все научные подходы к понятию детерминизма, его сути, так или иначе отражают различные стороны реально существующей обусловленности вещей. Однако новейшие исследования концепций детерминизма демонстрируют его новые моменты, в частности в синергетике, которая позволяет обосновать особенности детерминации развития сложных открытых систем, к которым относится и право как один из крупнейших общественных регуляторов. Речь идет о высшем типе детерминизма — из понимания роли личности как крупнейшей социальной ценности и главного системообразующего элемента всех институциональных построений в обществе, что требует проявления себя во всех сферах жизнедеятельности и одновременно возможности проявления своей свободы и собственной воли. Поэтому есть все основания сделать вывод, что детерминизм и свобода воли совместимы в праве, поскольку право является элементом общества как соционормативного пространства. Однако в случаях, связанных с развитием в заданном направлении экономических и политических процессов (особенно в государствах переходного типа), свобода воли человека значительно ограничена, а в случаях, связанных с проявлением природных явлений, она оказывается бессильной в дихотомии с детерминизмом. Развитием общества управляют не жесткие законы, как в физике или математике, а господствующие тенденции, нарушение которых, в отличие от законов точных наук, доступны человеку. Но переступания также могут привести к негативным результатам, а в некоторых случаях и к движению в обратном направлении, в том числе и в правовой сфере.

Принимая во внимание неполноту и относительность нашего знания об «объективной реальности» и места детерминации в процессе взаимодействия материального и духовного в жизни социума, можно все же сделать выводы относительно существования определенных закономерностей и тенденций. Они связаны с развитием экономики, производства. Но эта связь прослеживается только на достаточно больших промежутках времени и далеко не всегда прямолинейна и однозначна. Право прежде всего регулирует отношения собственности и власти, больше контактирует с социально-экономической и политической сферой жизнедеятельности человека, а в государствах переходного типа (особенно в условиях мирового экономического кризиса) — пронизано ими, всесторонне детерминировано.

1.3. Идея, принципы, аксиома права и их роль в правовом регулировании

Ни для кого не секрет, что понимание права, его сущности, особенностей зависит во многом от той философской позиции, с которой оно рассматривается¹¹⁸.

То есть абсолютное содержание понятий, истоков, смысла, функций права и его места в обществе, культуре, цивилизации зависит от того, какая философская концепция, идея и принципы права будут положены в основу построения правовой теории. «От этого зависит уровень исследования проблемы доктрины, парадигмы, истины в праве как руководящих принципов в правопонимании, нормотворчестве и нормовыполнении, а также исследования философско-мировоззренческой системы права как правосознания, правоотношения, праводеятельности»¹¹⁹. Философское осмысление права — это философская парадигма правопонимания (какая идея лежит в основе права, какие принципы положены в основу его построения и функционирования, его сущность, назначение, место человека в нем и т. п.).

За всю историю развития философско-правовой мысли сложились и успешно проявили себя три ведущие парадигмы: естественно-правовая, позитивно-правовая и неправовая¹²⁰. Есть и другая классификация основных способов осмысления права: позитивизм, объективизм, субъективизм, интерсубъективизм¹²¹. Но главное не в этом, а в том, что право (правовая теория), не говоря уже об отраслевых правовых дисциплинах, не может самостоятельно выработать свои мировоззренческие, гносеологические и онтологические основания определения глубинной сущности права, прежде всего идеи права, принципов права — того, без чего оно теряет назначение и социальный смысл как одного из главных регуляторов общественных отношений. По мнению С. М. Овчинникова, «право не имеет в целом самостоятельного внутреннего источника развития, которое лежит в его пределах, право не может быть понятным из самого себя»¹²². Но, несмотря на это, подчеркивая специфику воздействия права на общественные отношения в качестве одного из важнейших социальных регуляторов, он вместе с тем акцентировал внимание на том, что в области права действует «сложная система всеобщих, общих и специальных собственных правовых законов и закономерностей»¹²³.

Именно мировоззрение представляет собой прежде всего знания основополагающих принципов, концепций, которые в свою очередь выступают не сами собой, а как способ осознания объективной реальности, определения места и роли права в процессе его детерминации. Именно знание основных закономерностей и принципов развития социального мира должно определять мысли и поведение человека (от рядового гражданина до народного депутата) во всех жизненных ситуациях, особенно в юридически значимых. Мировоззрение цементирует, объединяет все структурные элементы материального и духовного мира человека. По сути, оно представляет собой совокупность всех форм общественного сознания, целостную систему всех знаний о мире (в том числе и о праве) в форме правосознания. Если законодатель устанавливает такие нормы, к пониманию и реализации которых граждане не подготовлены, учитывая уровень их правосознания, или которые они воспринимают как чужие для них, такие, которые не отражают и не защищают их интересы, то такие нормативно-правовые акты, исходя даже из стен парламента, не будут работать, что мы видим сегодня воочию на Украине. В этой связи надо понять, что правосознание — это нечто большее, чем простое знание о праве в прикладном, прагматичном смысле этого термина. Оно отражает общее сознание человека в сфере его юридически значимого поведения или в связи с осмыслением и оценкой, которая оно дает юридически важным социально-экономическим, политическим и нравственным проблемам и ситуациям, имеющимся в обществе. В основе мировоззрения, правосознания (как его специфической части и формы выражения) естественно и закономерно должна лежать идея права — идея права в кантианском или гегельянском смысле (по степени глубины, лаконичности и обобщения) или как это было у древних римлян и греков. А отсюда автоматически напрашивается вывод, что́ первично — идея права или само право¹²⁴, и откуда она приходит в право. А также решается вопрос о соотношении понятий «идея права» и «правовая идея»¹²⁵. Вернемся к идее права. Но прежде всего определимся с понятием «идея».

В Большом толковом словаре современного украинского языка «идея» раскрывается как «понятие, представление, отражающее действительность в сознании человека и выражающее отношение ее к окружающему миру», также она представляет собой «основной принцип мировоззрения, убеждения»¹²⁶.

Ю. В. Тихонравов считает, что идея права заключается «в минимуме требований, которые можно поддерживать при помощи организованного насилия. Этот минимум и есть идеальное содержание права. Если принимать его за идею права, идея права предшествует праву»¹²⁷. Однако, по мнению этого автора, в современных условиях «право теряет свою идею, и снова возникает необходимость определить ее». Идея права может возродиться только тогда, когда право как целостная система теряет былую эффективность и приобретает определенных «конкурентов» по регулированию общественных отношений. В идее права должны найти место право естественное и позитивное, объективное и субъективное, «живое» и книжное, религиозное и светское, интуитивное и свободное, устное и написанное, обычное и идеальное, государственное и корпоративное, божественное и человеческое, общественное и личное, международное и внутреннее, должное, абсолютное и относительное. Примерно так же подходит к определению содержания понятия «идея права» и В. П. Малахов¹²⁸.

В то же время идея права предполагает существование общих правил, обеспечивающих свободу как альтернативу, основанную на страстях, индивидуальному произволу и насилию¹²⁹.

Д. Ллойд также считал, что «подобно тому, как не выработано единой точки зрения на природу, смысл и назначение религии или общественной морали через огромные различия в культуре, уровнях технологического развития и в мировоззрениях разных народов в разные эпохи, так и вряд ли вызовет удивление, что не существует и универсальной идеи права, которую можно было бы сформулировать на основе изучения всех стадий эволюции человеческого общества»¹³⁰. По его мнению, идея права — категория одновременно динамичная и при этом весьма статичная. «Идея права удивительно консервативна, и в прогрессивном обществе, которое быстро развивается, таком как демократическое, просмотр и наполнение новым содержанием идеи права имеют тенденцию отставать от процессов, происходящих в нем самом»¹³¹.

В то же время, говоря о статической составляющей в идее права, ученый подчеркивает, что над всеми отдельными правовыми системами, существующими в различных обществах, стоит Наивысший закон, который не только отменяет правовые нормы этого общества, нарушающие его, но и освобождает индивида от обязанности выполнять предписания действующего законодательства, так же как и служит оправданием для неподчинения легитимной государственной власти. Законы, которые нарушают и ущемляют основные права человека, на его взгляд, лишены юридической силы и вообще не могут рассматриваться как таковые. Следовательно, отказ им подчиняться вполне оправдан как с моральной, так и с правовой точки зрения¹³². Эта проблема находит логическое продолжение в дискуссии о соотношении права и закона. Она существовала давно, сохраняется и по сей день. Сегодня в ней открылось второе дыхание из-за неэффективного регулирования правом общественных отношений и негативной роли закона в этом процессе. Если не считать все второстепенные моменты этой дискуссии, то на поверхности остаются два важнейших факта проблемы.

Во-первых, очевидно, что закон должен быть правовым, право и закон должны совпадать. «Существуют законы, соответствующие правовым критериям, и их необходимо считать правовыми законами. Но есть и такие законы, которые не соответствуют правовым критериям и, следовательно, с правом не совпадают»¹³³.

Во-вторых, а что же будет правовым критерием для того, чтобы признать закон правовым?

Ученые-юристы в отечественной и зарубежной литературе такими критериями чаще всего называли общую волю народа, правовой идеал или разные моральные категории. Понятно, что в каждом таком критерии есть свое рациональное зерно, однако есть и уязвимые позиции.

По нашему мнению, будет обоснованным и целесообразным считать такими критериями идею и принципы права¹³⁴. Тем более что такая практика уже нашла выражение в международном праве, в частности в праве Европейского союза. Закон, соответствующий принципам права (которые в свою очередь содержательно конкретизируют идею права), будет считаться правовым, и наоборот — нормативно-правовой акт, который противоречит принципам права, изначально считается ничтожным по правовым последствиям.

Теперь очень коротко стоит остановиться на соотношении понятий «идея права» и «правовая идея». Идея права в основном привносится в право извне (чаще всего из области философии, социологии, политологии, политической экономии и т. д.). Самостоятельно идею права не может породить (выработать) само право.

Правовые же идеи действительно возникают в недрах самого права: «правовые идеи порождаются из практики, наблюдений правовой реальности и потребностей жизни»¹³⁵. Профессор С. С. Алексеев считает, что «правовые идеи… сначала родились в самой правовой материи и изначально там находятся»¹³⁶ (курсив наш. — А. Л.). Мы считаем, что «правовые идеи» — производные от категории «идея права». Как раз в идее права отражена его сущность, направленность действия и т. п. Все это потом находит отражение во вторичных сущностях права — правовых идеях и принципах. Но профессор С. С. Алексеев пальму первенства отдает правовым идеям и правовым принципам, а не идеи права и принципам права, и видит в первых «центральное звено юридической организации правового материала»¹³⁷. И это верно, но наполовину, если впереди этих категорий поставить идею права и принципы права. Правовые идеи формируются на основе действующего законодательства и юридической практики, а идея (идеи) права — на основе функционирования социальных систем как закономерностей. Идея права всегда предельно обобщенная, емкая и лаконичная — идеи римского права тому пример. И Г. Гегель, и К. Маркс, и основоположник украинской философии права П. Юркевич считали римское право одним из самых совершенных в мире, где римский практический гений реализовал идею права в полном объеме, — право, в котором понятие справедливости тождественно понятию равенства (jus aequum)¹³⁸. Правовых идей множество: идеи законности и правопорядка, суверенитета власти, независимости судов и др. Правовые идеи более подвижны, динамичны, конкретно-исторические, узкоотраслевые, политически ангажированные, субъективно направлены.

Идея (идеи) права — предельно статическая категория, меняется крайне медленно, а некоторые ученые считают, что это вневременная, внеклассовая общечеловеческая гуманистическая категория, близкая по смыслу «категорическому императиву» И. Канта или «абсолютному духу» Г. Гегеля¹³⁹. Их количество незначительно.

Принципы права представляют собой основные идеи, исходные положения и ведущие начала процесса его формирования, развития и функционирования.

Можно согласиться с Ю. В. Тихонравовым о необходимости поиска новой идеи современного права, однако лаконичное отображение — в общем виде, с предельной глубиной всего перечисленного этим ученым (как это делали древние римляне или греки) — представляется крайне трудным. Проще, хотя также довольно сложно, выразить это можно в принципах, которые должны конкретизировать идею права.

Идея права и правовые принципы относятся к проблемам, которые требуют совместных исследований юристов и философов, социологов и политологов. Как известно, теоретическое познание правовой действительности, как и познания вообще, развивается по законам предметной деятельности, сообразуясь с природой политико-правовых явлений и закономерностью их развития. Теоретическое осознание и познание правовой действительности осуществляется в том числе и из-за выработки правовых категорий, прежде всего таких, как идея и принципы права. В правовых категориях нельзя видеть только результат формальных определений. В конце концов, по содержанию они объективны и развиваются в направлении более полного и точного отражения политико-правовых и социально-экономических реалий, духовного состояния общества. Их номенклатура должна быть адекватной реально существующим социально-экономическим, политико-правовым и культурным явлениям, связям и процессам, происходящим в обществе. В них отражается, по сути, объективная диалектика общественных отношений в ее политико-правовой форме.

Политико-правовое определение понятия — это содержательное, научное представление, которое воспроизводит идеально (в мышлении) объективную суть реальных процессов и отношений в их наиболее существенных проявлениях и связях политико-правовой действительности (основанной на имеющихся отношениях собственности), которые выражают специфическую правовую качественную определенность этого понятия.

К важнейшей юридической категории, которая во многом определяет сущность и содержание современного отечественного права, относится и понятие «принципы права». Методологические трудности объяснения и обоснования принципов права отчасти связаны с неоднозначной интерпретацией понятия «принцип» в отношении социальных институтов вообще и права в частности. Во-первых, принципами могут быть некоторые исходные положения, которые указывают на причину и назначение права. Во-вторых, принципы могут объяснять механизм действия социального института и указывать на пределы его возможностей. В-третьих, — определять требования, которым институт должен отвечать. В-четвертых, принципы права могут иметь разное проявление в социальной реальности. При этом под видом имманентного принципа может быть представлен некоторый идеал или политическая установка, считает Н. В. Андрианова¹⁴⁰.

Главным структурным элементом методологии как системы являются ее основные принципы. В них находят выражение наиболее существенные черты методологии, благодаря которым обеспечивается целостная связь между фактами, понятиями, законами и теориями, а исследование приобретает черты направленности и управляемости¹⁴¹.

Одна из особенностей методологических принципов заключается в их системообразующем характере. Они устойчивы и относятся к высоким «этажам» научного знания. Такое место позволяет им выполнять познавательную роль опосредованно, через нижние «этажи» познавательной деятельности. Они выступают средством организации знания и познавательной деятельности, поскольку на их основе формулируются познавательные задачи, методы и средства получения нового знания.

Предшествующая, учредительная и ориентировочная, роль методологических принципов в научном исследовании, конечно, не означает их априорного характера, поскольку, взятые в единстве познавательного процесса, принципы являются исходным пунктом, инструментарием и мерилом истинности исследования и его результатов, что отражается через субъективное восприятие окружающего мира ученым. Отсюда следует относительный характер принципов построения системы знания.

Как принципы могут выступать теми или иными научными законами познания объективной действительности, когда они сознательно применяются как средство гносеологического и логического упорядочения знания и играют системообразующую, ориентированную роль в его дальнейшем развитии.

Как известно, любой принцип — это знание об объективном мире. Но ему не обязательно соответствует определенный научный закон. То есть знания на конкретный момент об объекте познания еще не полные, не систематизированы и не обобщены до уровня научного закона. В дальнейшем это может произойти, если тенденции в развитии объективного мира окажутся как системообразующие закономерности на разных уровнях — научный закон, принципы права или идея права, если речь идет, в частности, о правовой форме опосредования объективной реальности. Принципы права, как и другие социально значимые принципы, являются базовым элементом правового регулирования¹⁴². Они, как законы физики, всегда действовали, действуют и будут действовать независимо от воли отдельного человека или общества в целом. Причем независимо от того, поняты ли они как основополагающие «идеи» правоведами (и практиками, и теоретиками), наукой вообще как руководящие принципы в праве¹⁴³. Некоторые принципы, особенно философские, выступают как требования к познавательной и практической деятельности. Они наиболее концентрированно выражают сущность определенного философского мировоззрения или общенаучной картины мира.

Принципы права Украины на сегодня не являются даже идеалом или политической установкой, так как для первого нужно консолидированное мнение всего народа Украины (всех социально неоднородных групп населения) о праве, его роли и функции в обществе, перспективе развития, а для второй — консолидированная воля политической «элиты». Консолидировать же то, чего, как известно, нет, — невозможно (нет ни элиты, ни воли, а есть только кратковременные союзы, в основе которых лежат временные бизнес-интересы).

К сожалению, о принципах права Украины можно сказать только то, что это его формальные основные принципы, не более. Принципы права Украины не имеют универсальности, высокой императивности и особой общей значимости. Тем более в принципах права не отражена и не может быть отражена его идея, поскольку это — право государства переходного периода, когда государство и право только проходят становление, как и идея права, в отличие от права Австрии, Греции, Испании, Италии, Германии (постоянных государств с многолетним опытом демократического развития), где общие принципы права прямо закреплены в законе в качестве источника права. В практике Европейского суда сформировалось понятие «общие принципы права, характерные для государств-членов». Общие принципы, характерные для права государств-членов, рассматриваются как составная часть права ЕС. Их нарушение считается основанием для отмены в судебном порядке актов Союза. По мнению Европейского суда, которое отражено в ряде решений, источником формирования этих принципов являются конституционные традиции государств-членов, Европейская конвенция по правам человека и другие международные правовые акты. В законодательстве Египта, Ливии, Алжира, Ирака, Йемена также предусмотрено наличие общих принципов права, имеющих высшую юридическую силу в системе норм права. В Ираке Конституцией утверждено положение об обязательном соответствии шариату всех законов, принятие которых ориентируется на использование общих принципов права.

Универсальность как признак права понимается так, что принципами сверху вниз должна быть пронизана юридическая материя (от нормативно-правового к правоприменительному акту). Принципы права должны присутствовать в любой правовой ситуации.

Самая высокая императивность означает, что они являются обязательными (неоспоримое право — jus cogens). То есть отклонение от них ни в какой форме и независимо от мотивации — политической, идеологической, экономической — недопустимо. В международном праве нарушение принципов права ведет к недействительности заключения договора и является основанием для его аннулирования (de principiis non est disputandum¹⁴⁴).

Особая общезначимость для общества означает, что воплощение в жизнь принципов права имеет огромное значение для поступательного общественного развития. Любое нарушение принципов любым субъектом права приводит к причинению серьезного вреда законным интересам других субъектов, а в итоге и к неэффективному регулированию общественных отношений.

Исследование проблемы принципов правового регулирования способствует усилению активной, творческой роли права в регулировании общественных отношений. В общей теории права до сих пор нет единой трактовки понятия. Однако все согласны с тем, что, говоря о принципах, имеют в виду существенные, изначальные (а не второстепенные, несущественные) идеи. Будучи одним из исходных положений в юридической политике государства, принципы права активно влияют на социальные процессы, происходящие в обществе, а если влияют, то, следовательно, и регулируют их прямым (желательно прямым) или косвенным толкованием, получив закрепление в нормах права. Формулировка правового принципа означает лишь констатацию в нормах права какой-либо существенной черты общественных отношений и расширенное толкование идеи права.

С. П. Погребняк в работе «Основополагающие принципы права (содержательная характеристика)» отмечает: «…при характеристике принципа обычно обращается внимание на то, что он, во-первых, представляет собой идею, положение, требование, во-вторых, является не простым положением (идеей, требованием), а основным, основополагающим, принципиальным, фундаментальным, исходным, общим, руководящим, отправным, ведущим, главенствующим»¹⁴⁵. И далее, развивая мысль, ученый пишет, что «именно идеи образуют тот смысловой каркас, в котором выражается и творится право»¹⁴⁶. Однако этого недостаточно для характеристики идеи и принципов права, потому что идея права прежде всего выражает направленность его действия: или преимущественно в интересах государства, т. е. меньшинства общества (этатоцентричную), или преимущественно в интересах его большинства (человекоцентричную). Только потом можно говорить о форме права, конкретных функциях и др. С. П. Погребняк достаточно удачно определил понятие и основные признаки основополагающих принципов права: именно они и «образуют душу права, выполняя аксиологическую функцию»¹⁴⁷. При этом законодатель обращает внимание на то, что «они не являются вечными требованиями; их существование обусловлено определенным социально-историческим контекстом»¹⁴⁸, хотя мы считаем это правдой наполовину, что уже отмечалось ранее (принцип как динамическая категория). Вместе с тем существуют и вечные принципы, стабильные и краеугольные, присущие любому социально-историческому периоду развития общества, — прежде всего принципы справедливости, равенства, свободы, гуманизма.

Если принципы считать исходным положением правовой политики государства, то непонятно, почему исключаются возможности выражения этой политики в нормах права Украины. Ведь именно в юридических нормах закрепляется государственная политика в сфере экономики, культуры и др.

Как известно, принципы права делятся на общеправовые, отраслевые и характеризующие какой-нибудь институт. Понятно, что они должны иметь общую направленность действия. Нас прежде всего должна интересовать первая группа принципов (которые закладывают фундамент для второй и третьей группы), где отражаются более общие идеи и закономерности правового регулирования. Первой группе принципам присуще свойство «абстрактного выражения закономерностей социальной действительности, что обусловливает их особую роль в структуре широкого круга явлений»¹⁴⁹.

Возможны два основных способа выражения принципов права: формулировка их в юридических нормах (текстуальное закрепление) и вывод отправных идей по содержанию законодательства (содержательное закрепление).

По нашему мнению, принципы права Украины (общеправовые) следует закреплять в Конституции. Что касается отраслевых принципов, то нормы, которые их закрепляют, должны включаться в вводную часть законодательного акта, поскольку такие нормы имеют общий характер и касаются всех норм отрасли или института права. Будучи прямо выраженными в законодательстве, принципы становятся императивными, приобретают общеобязательный характер. Принципы, не зафиксированные в юридических нормах, не имеют качества правовых и являются элементами правосознания или принципами морали и т. п.

Только пройдя через государственную волю и получив четкое выражение в законодательстве, они вступают в силу. Отражая определенные закономерности общественного развития, принципы правового регулирования не остаются неизменными, они постоянно совершенствуются. Выражая выходные общие руководящие идеи правового регулирования, нормы, закрепляющие правовые принципы, более устойчивы по сравнению с другими нормами, а по сути должны иметь такой же статус, юридическую силу, что и общие принципы международного права. По мере глобальных изменений в социуме и детерминации этих процессов в праве будут происходить изменения в перечне общих принципов права и в смысле уже имеющихся.

На наш взгляд, принципы права являются важным элементом содержания права и разновидностью его формы (у И. Сабо — «чертой» его формы) — как источник права в международном праве. Одновременно принципы права выступают относительно форм и содержания права как самостоятельная категория (учитывая ее особую значимость), как выраженные в идее права требования, предъявляемые к праву конкретной социально-экономической формации (как у Е. А. Лукашевой). Есть только одно существенное замечание: первичная категория — идея права; принципы ее конкретизируют, а не наоборот, считает Е. А. Лукашева. И в этом смысле справедливо мнение Л. Р. Наливайко, которая считает, что «принцип может выступать как абстрактное признание идеи, а точнее, как определенная совокупность (сумма) принципов, равно идеи»¹⁵⁰.

Принципы — исходный пункт теории, то, что составляет основу определенной совокупности знаний, подчеркивает А. М. Ерина¹⁵¹.

Как известно, направления и содержание правового регулирования определяются (прямо или скрыто по идеологическим причинам) экономическими отношениями, которые существуют в обществе и в соответствии с которыми строится эта система права. В зависимости от характера экономических отношений и структуры общества (отношений собственности в первую очередь) в праве закрепляется характер собственности, власти, распределения благ, объем прав и обязанностей граждан и др. Иначе отношения собственности и власти (экономика и политика) определяют, что должно быть закреплено в праве. Но в этом вопросе также важно знать не только то, что закрепляется в праве (содержание предмета правового регулирования), но и то, как это должно закрепляться (какие идеи и принципы должны лежать в основе наиболее эффективного регулирования этих общественных отношений). Эти принципы, идеи и являются принципами права, и они же должны определять содержание правового регулирования, наиболее подходящего этим общественным отношениям, составляющим предмет правового регулирования, характер права и правового регулирования. Имеющиеся общественные отношения регулируются не произвольно или как угодно, а по определенным принципам, которые присущи этой системе права. Указанная объективная связь проявляется в том, что общественные отношения могут получить правовое закрепление только в соответствии с конкретными принципами. И если определенные принципы, которые объективно присущи той или иной системе, не заложены в нее в момент создания, нарушаются в процессе ее деятельности, то нормальное функционирование такой системы становится невозможным или усложняется¹⁵².

Общие политико-экономические принципы организации отношений в обществе обязательно должны найти юридическую форму выражения в праве — в принципах права, и последние не могут в существенных проявлениях противоречить первым. Экономически и политически доминирующая часть населения, приобретя власть, создает в соответствии со своими экономическими и политическими идеями и принципами систему правового регулирования, соответствующую своим потребностям, выражает и защищает их интересы в первую очередь.

Некоторые авторы считают, что естественное право и является воплощением общих принципов права, поскольку именно естественное право является лакмусовой бумагой для определения правомерности норм позитивного права. Согласно их точке зрения, принципы права — абсолютные, неизменные и вневременные категории (принципы справедливости, свободы, равенства и др.). Jus naturale potius est, quam jus positivum¹⁵³.

Представители позитивистского направления в науке придерживаются противоположного мнения — о том, что указанные принципы содержатся в нормах права, создаваемых государством. Согласно их точке зрения, принципы права изменчивы, имеют конкретно-исторический характер (принцип целесообразности, классовости и др.). Но почти все ученые — и те, и другие — соглашаются с тем, что правовые принципы должны отражать и конкретизировать общие принципы права. Вместе с тем следует отметить, что в последнее время снова возникла научная дискуссия по поводу возможности выделения общих принципов права, присущих для всех правовых систем и всех исторических типов права. Также речь идет о выделении сквозных принципов, т. е. таких, которые существовали раньше, существуют сегодня и будут существовать завтра. К таким относится принцип уважения прав человека и основных свобод, включая свободу мысли, совести, религии, убеждений. Пожалуй, это правильно, потому что, пока будет существовать государственно организованное общество, у государства всегда будет соблазн решать проблемы за счет ущемления интересов граждан, особенно в те периоды, когда оно находится в затруднительном положении. С этой проблемой напрямую связан вопрос о выражении содержания принципов права, «проблема текстового сжатия мысли, ее лаконичности и одновременно ее информативности, глубины и всеобщности» до создания понятия «идея права».

Ждет дальнейшего решения и проблема принципов в плане ее рассмотрения как статической или динамической категории: в принципах права — вечное и неизменное, а преходящее и имеет конкретно-исторический характер. То есть, с одной стороны, поскольку принципы права — это основные принципы права, его изначальные идеи, то, таким образом, они должны быть максимально стабильными. С другой стороны, они должны иметь определенную динамику, меняться, адекватно отражая объективную реальность. В связи с этим возникает и другая не менее важная проблема — соотношение понятий «эффективное регулирование общественных отношений» и «прогресс в праве» (прогрессивное правовое регулирование).

Сущность принципов права, по мнению А. А. Демичева, может восприниматься в рамках двух основных подходов. В соответствии с первой позицией принципы имеют доктринальный характер и не являются императивными. С позиции второго, позитивистского, подхода принципы права — это руководящие принципы, выраженные в нормативной форме¹⁵⁴.

Кроме того, в истории философской мысли сложилось несколько трактовок понятия «принцип», каждое из которых адекватно соответствует типам рациональности. Так, для позитивистски настроенных исследователей характерно изучение принципов права на прикладном (инструментальном) уровне. В неопозитивистских (логических, аналитических) концепциях права основные методологические нагрузки понятия принципа права заключаются в формализации истоков, которые проявляются как имманентные в правовой и социальной системе в целом¹⁵⁵.

Вообще же в основных правовых системах прошлого и настоящего можно выделить по крайней мере три различных подхода к проблеме принципов права: традиционный (в частности, исламский), романо-германский и англосаксонский. Представляется, что сформулированное в развитых государствах понимание принципов права, их назначения является приемлемым и для Украины, хотя общие принципы права в ее правовой системе не всегда обладают достаточной четкостью и стабильностью, а главное — той высшей юридической силой, которая должна у них быть относительно других правовых норм. В современных украинских условиях, когда реформированная правовая система нередко отстает от потребностей общественного развития, они могли бы стать средством ее корректировки, способствуя тем самым повышению эффективности правового регулирования общественных отношений.

Принципы права как часть общественного мировоззрения, общественного сознания могут в своем истинном, высшем теоретическом выражении фигурировать как элемент мировоззрения, и если мировоззрение прогрессивное, моральное, то и правовые принципы должны иметь те же черты. Воплощаясь в законе, реализуясь в конкретных действиях субъектов права, они во многом и заранее определяют эффективность правового регулирования. Законодательство может быть идеально сформулировано (законодательная техника), но если звенья системы механизма государства и механизма правового регулирования поражены взяточничеством и коррупцией, то в процессе применения законодательства непременно нарушаются и принципы права, и правовые нормы. Потому принципы права — это не только то, что должно быть, но и то, что реально существует¹⁵⁶.

Отражая принципы жизнедеятельности общества (материальную и духовную составляющие), принципы права должны проникать во все компоненты, составляющие целостную правовую систему. Это прежде всего касается основных (общесоциальных, неюридических) принципов, которые коренятся в природе определенного общественного строя; они отвечают на вопросы, которые закрепляет эта конкретная правовая система, этот тип права, — ориентация на государственные интересы или интересы личности (человека) лежит в основе ее строения¹⁵⁷. А юридические принципы (которые подчиняются общесоциальным и развивают их) отвечают на вопрос, каким образом закрепляются устои общества, формируется власть, устанавливается ее компетенция, складывается правопорядок, а главное — как формируются взаимные права государства и личности, определяется их приоритетность.

Принципы права взаимообусловлены, имеют комплексный характер. В ходе выработки (определение), толкования и применения принципы являются взаимосвязанными, не должны противоречить друг другу, и каждый принцип должен рассматриваться в контексте всех других принципов. Последнее, возможно, имеет решающее значение для формирования системы принципов современного отечественного права и для эффективного регулирования общественных отношений. Ведь ни для кого не секрет, что моделируемая сегодня система принципов имеет как минимум следующие основные недостатки.

Во-первых, при формировании структуры принципов в ее основу изначально возлагались виртуальные системообразующие элементы (она формировалась как должное, а не как сущее, действительное, исходя из политической целесообразности и под значительным международным влиянием).

Во-вторых, в структуру включались принципы, которые в целом являются взаимоисключающими, например принципы справедливости и целесообразности (первый лежит в основе права, второй — в основе политики).

В-третьих, принцип целесообразности (политический) стал доминирующим и системообразующим при формировании правовых систем в постсоветских государствах.

В-четвертых, даже классическое сочетание принципов свободы, справедливости и равенства в условиях украинских реалий оказалось невозможным, так как «бедные» слои населения не могут быть «свободными» и равными с богатыми при отсутствии экономических гарантий реализации декларируемых государством прав и свобод и собственности.

В-пятых, провозглашение принципа свободы как доминирующего в социально-экономической, политической, правовой и культурной жизни страны оказалось, с одной стороны, мечтой, которую невозможно реализовать для большинства населения страны из-за отсутствия необходимых гарантий, а с другой — развязали руки авантюристам различного рода для откровенного грабежа государства. Свобода, отрицающая основы всеобщей связи и солидарности всех членов социума, приводит к самоуничтожению и разрушению основ государственной жизни¹⁵⁸.

В-шестых, о реализации принципа равенства речь вовсе не ведется, потому что он не вписывается в либерально-демократическую модель государственности и, соответственно, в правовую модель регулирования общественных отношений, тем более в ее украинской интерпретации. Что в свою очередь вызывает ряд вопросов относительно их демократичности¹⁵⁹.

Таким образом, принципы права предназначены:

– определять, направлять и синхронизировать весь механизм правового регулирования общественных отношений;

– определять перспективы нормотворческой и правоприменительной деятельности;

– служить основным критерием правомерности и законности действий граждан и должностных лиц;

– осуществлять решающее влияние на формирование правового сознания и правовой культуры населения страны;

– отражать в конструктивном виде правовую идеологию государства;

– отражать в концентрированном виде правовую политику государства.

Не будучи самостоятельно и четко сформулированными в объективном праве, правовые принципы в тоталитарных, посттоталитарных и даже в социально-демократических государствах остаются стержнем правовой идеологии и правовой политики. Принципы права выполняют двуединую задачу. С одной стороны, они отвечают на вопрос о том, что закрепляет эта правовая система, этот тип права, а с другой — отвечают на вопрос, каким образом закрепляются основы общества.

Право призвано регулировать общественные отношения в интересах большинства общества, его меньшинства или совсем небольшой группы лиц, например экономически и политически доминирующего социального слоя населения или чиновников, которые олицетворяют государство. Эти явления также следует отнести одновременно и к аксиоме права¹⁶⁰. Аксиома как философская категория известна со времен Античности. Она была введена в научный оборот Аристотелем, через труды комментаторов и преемников Евклида прочно вошла в геометрию, а в Средние века благодаря господству философии Аристотеля проникла в другие области знаний.

Аксиомами называются такие общие положения, которые служат основой дедуктивного построения и в силу своей простоты и ясности принимаются без доказательств. Природу их самоочевидности видели, соблюдая традиции Платона, во врожденности человеческих знаний. Сегодня под аксиомами обычно понимают некое научное суждение, многократно проверенное на практике и потому не требующее особых доказательств¹⁶¹.

Хотя категория «аксиома» — одна из старейших, в оборот юриспруденции она введена сравнительно недавно. Академик В. Н. Кудрявцев, анализируя проблемы программирования процесса применения норм права, высказал мнение о наличии в праве аксиом. Он утверждал, что это основные положения и определения правовой науки. Они не вызывают сомнений и не предполагают других толкований. Из них логически выводятся, на их основе определяются, разрабатываются все остальные категории правовой науки, которые затем вводятся в нормы права¹⁶². В. Н. Кудрявцев использовал термин «аксиома» в значении, близком к принятому в точных науках.

Академик С. С. Алексеев отмечал, что характер аксиом, очевидно, присущ не только отдельным положениям правовой науки, но и ряду правовых принципов¹⁶³.

Отдельные правовые истины, подчеркивает С. С. Алексеев, подтверждены практикой и настолько неотделимы от права, его основ, что без них право начинает терять свои социально значимые качества. По этому поводу высказали мнение и другие ученые, например, А. М. Васильев пишет, что вопрос о так называемой правовой аксиоме в момент дальнейшей конкретизации специально-юридических принципов является бесспорно интересным¹⁶⁴. Л. С. Явич подчеркивал, что в принципах права любого типа должны быть заложены идеи, которые отражают несомненную специфику правового регулирования, то, что порой называют правовыми аксиомами (элементарными истинами, не требующими доказательств)¹⁶⁵.

Указанные взгляды различались, поскольку С. С. Алексеев, с одной стороны, А. М. Васильев и Л. С. Явич — с другой, исходят из разного понятия принципов права. С. С. Алексеев трактует принципы как выражение в праве исходного нормативно-руководящего начала, что характеризует его содержание¹⁶⁶. Иначе говоря, он считал, что принципы права — это не просто идеи правосознания, а нормы права, правила поведения, хотя и более общего характера, чем другие нормы права. А. М. Васильев и Л. С. Явич понимают принципы права именно как идеи, т. е. категории только правосознания, лежащие в основе и права, и правового регулирования в целом¹⁶⁷.

А. А. Ференс-Сороцкий считал, что аксиомы права выражали общечеловеческое содержание права, в связи с чем он допускал возможность преемственности между правовыми аксиомами различных исторических эпох, в отличие от принципов права, которые воплощают прежде всего классовые интересы¹⁶⁸. В аксиомах права, по его мнению, находит выражение преемственность в диалектическом развитии права от одного исторического типа права к другому. С последним спорить сложно, однако и утверждение, что преемственность в принципах права невозможна, по нашему мнению, представляется ошибочным хотя бы потому, что аргумент в пользу такой невозможности был идеологическим.

Г. Н. Манов выделял две группы правовых аксиом. Первая касается права в целом и, соответственно, фиксируется в его общей теории; вторая же касается отдельных отраслей права и находит выражение в отраслевых юридических науках. При этом он высказал очень важное положение о том, что там, где нет справедливости и законности, об аксиоме права не может быть и речи¹⁶⁹.

Анализируя эту проблему, он выделяет такие аксиомы права:

– в процессе правотворчества право реализуется в трех формах (нормативные акты, правоотношения, правосознание), четвертой не дано;

– не запрещена нормами права и такая, которая не противоречит его принципам, поведение разрешается;

– никто не может быть судьей в своем деле¹⁷⁰.

Кроме того, Г. Н. Манов подчеркивает, что применение рассмотренных аксиоматических положений требует ответа и на такой вопрос: существуют ли границы распространения правовой формы на общественные отношения, или ее действие безгранично? Речь идет не о целесообразности и эффективности правового регулирования той или иной сферы общественных отношений, а о принципиальной возможности, об объективной ограниченности выхода права за определенную черту. Есть ли она? Такой предел существует и определяется как пространственно-временными и личностными критериями, внешними по отношению к праву, так и их собственным содержанием, которое не может приобрести другой, не присущей ему формы. Первый критерий действия права является достаточно простым, считает Г. Н. Манов, так как право связано с государством, границы распространения государственной власти одновременно являются пространственными, территориальными пределами действия права¹⁷¹.

К конкретным аксиомам права, по нашему мнению, относятся следующие:

а) право выражает и защищает интересы большинства общества — тогда это демократическое, прогрессивное право;

б) право, которое воплощает интересы меньшинства общества (независимо от того, под какой «вывеской» скрывается этот факт), является недемократическим и непрогрессивным.

К аксиоме права следует отнести и то, что право не может быть выше экономического строя и культурного развития общества, несмотря на потуги с любой стороны (ученых, политических деятелей, властных структур и т. п.) доказать обратное.

К аксиоме права относится и то, что в государствах переходного типа (независимо от названия) политика будет доминировать и над правом, и над экономикой, и над культурой, иначе они (государства) не смогут существовать в период своего становления как главные социальные институты общества. Государства переходного типа могут и должны выполнять, несмотря на обстоятельства, свою главную функцию — упорядочение общественных отношений (организация производства материальных благ и воспроизводства физического и духовного в жизни человека). Такие государства переходного типа (в том числе и Украина) упорядочивают общественные отношения, закрепляя и охраняя прежде всего важнейшие из них, системообразующие, — отношения собственности, власти и других в интересах (преимущественно) меньшинства населения (доминирующей социальной группы).

Конечно, несмотря на декларативные демократические заявления, зафиксированные даже в Конституции страны, национальные «элиты» (ошибочно отождествляющие себя с государством) в сложившихся условиях могут регулировать отношения собственности, производства и распределения, власти и государственного суверенитета, другие важнейшие общественные отношения в основном жесткими императивными методами правового регулирования. При отсутствии экономических стимулов в работе (достойная оплата труда), а также самой работы в действие включается внеэкономическое принуждение в виде налогового давления, усиление деятельности фискальных и правоохранительных органов¹⁷². К аксиоме права переходного периода также следует отнести полное отсутствие консолидированной политической воли в украинской власти, что в свою очередь катастрофически сказывается на функционировании права, ведет к подмене его неправовыми практиками. А. Вайшвила (один из современных ведущих западных теоретиков права) выделяет четыре аксиомы права, в частности приоритетность лица относительно государства или других социальных образований, рассматривает право в демократических обществах прежде всего не как право власти (государства), а как право человека, как единство (равновесие) субъективных прав (разрешений) и обязанностей (повелений), что в свою очередь ориентировано на социальный компромисс¹⁷³.

Также для всех сегодня стало очевидно, что заимствованная конституционная модель либерально-демократического правового государства не отражает реальных условий современной политико-правовой, социально-экономической и духовно-нравственной украинской действительности. Время сказать то, о чем все думают и с чем уже мысленно смирились: современное украинское государство не выражает интересы большинства населения страны и не может этого сделать. И при формировании правовой политики следует ориентироваться не на любые мировые стандарты, заимствования, а на поиски модели, пусть даже менее совершенной, но такой, что отвечает условиям национального бытия и поэтому работает и способна вывести страну из кризиса и упадка.

Аксиому права не надо путать с догмой права — общепринятыми в юриспруденции основополагающими положениями в позитивном праве, его установлением и действием. «Общепринятые» исходные положения еще не означают, что они правильные и не являются следствием бурной фантазии ученых, или результатом заговора политиков, или «виртуальным плодом» представления и тех, и других, которые стремятся обозначить процесс или показать факт объективной реальности, которого нет в природе, т. е. считать возможное действительным. «Общенародное» государство, «самое передовое в мире» советское право Брежнева или «правовое украинское государство» — яркие тому примеры.

Аксиома права — это утверждение, которое не требует доказательств, за которым стоит объективная реальность и которое в конечном счете находит (найдет) отображение и признание — в праве, независимо от желания или нежелания любого. В последнем случае этот процесс можно не замечать, можно затормозить, но он все равно выйдет на поверхность и определит направление, содержание и темпы движения юридической материи.

В этой связи следует сказать несколько слов о соотношении понятий «аксиома права» и «принцип права».

А. А. Ференс-Сороцкий считает, что некоторые принципы с точки зрения логики можно назвать также и аксиомами. Однако дополнительным критерием выделения аксиом является отсутствие в пределах права альтернативы данной правовой норме, общей идеи права. Аксиомой права может стать не весь принцип, а лишь одно из его положений, например правило, что общеизвестные факты (очевидные истины) доказыванию не подлежат¹⁷⁴. К этому следует добавить, что некоторые принципы права, в частности принципы справедливости, свободы, равенства, являются аксиомами права с точки зрения не только логики, но прежде всего их сущности и функционального назначения. И не надо в этом вопросе уходить в отрасль юридических химер (лжепринципов), например, абсолютизировать юридическую составляющую принципа равенства, подчеркивая ее формальность (формального равенства), как это делает И. Ю. Козлихин¹⁷⁵, забывая при этом, что в основе его лежит принцип социального равенства, который считается сегодня утопическим. Без социального равенства не может быть и настоящего юридического равенства. То есть, по сути, мы будем иметь «голое» право (nudum jus). Идея индивидуальной свободы и автономной личности в сегодняшних условиях реально сложиться не может. Человек преобразовывается в равного другому (полноценному) субъекту права не тогда, когда получает паспорт гражданина страны, а когда становится владельцем (равным в собственности другому). До этого он имеет только формальное основание быть таковым.

Упомянутое — это еще одна объективная реальность и аксиома государства и права в сегодняшних условиях. Открещиваться от этого — значит, жить в виртуальном государстве с таким же правом и ждать, пока эта шаткая конструкция рухнет. Также следует помнить, что бедное государство, государство переходного типа, не может быть правовым в полном смысле этого понятия, а если правовым, то только по форме и только в плане обязательств для рядового гражданина или своих обязательств перед МВФ и другими важными международными институтами. И последнее: если страна будет опираться только на западную аксиоматику, любую государственность ждет модель модернизации, которая постоянно догоняет, — путь к бесконечному введению невыполнимого идеала¹⁷⁶. Чтобы сохранить себя, страна, с одной стороны, должна стать (особенно в условиях мирового кризиса) гарантийным государством, а с другой — должна опираться на «вариант культурно-политического и правового синтеза, который сочетал бы национальные и европейские традиции, социальную справедливость (“государство правды”) и свободу личности»¹⁷⁷.

Поэтому только самобытное государственно-правовое устройство, основанное на социокультурных и геоправовых факторах в сочетании с общечеловеческими достижениями политико-правовой мысли, способно в полной мере обеспечить стабильность и преемственность постсоветского государства. И, как сказано ранее, не последняя роль в этом деле отводится идеи и принципам права.

Подытоживая сказанное, можно сделать вывод, что и идея права, и принципы права не могут возникнуть произвольно. Они также не могут быть привнесены из другой правовой системы, из другого временного периода. Общество должно созреть для рождения этих принципов и новой (прогрессивной) идеи права или хотя бы для их умного заимствования из других правовых систем. На содержание и внешнюю форму выражения идеи и принципов права влияют и опыт демократического развития государства, его материальное и духовное благосостояние, традиции, менталитет и т. п. Кроме того, как уже говорилось, существуют и аксиома права, и незыблемые законы, и условия общественного развития, игнорирование которых под любыми, даже самыми достойными предлогами обычно ведет к разрушению и политико-правовой системы общества в целом.

1.4. Преемственность в концепциях правового регулирования

Рассмотрение развития науки как процесса изменения теорий (ab initio) — лишь один из возможных подходов, преимущество которого заключается прежде всего в том, что он позволяет реконструировать внутреннюю логику развития науки, знание которого дает возможность исследовать другие стороны этого феномена, в том числе социально-экономическую, политическую и культурную детерминацию научного познания. М. Мамардашвили утверждал по этому поводу следующее: «…если мы серьезно и глубоко чувствуем опыт, знания, то не исключено, что обязательно помыслим то, что мыслилось другими до нас, или мыслится кем-то рядом, или будет мыслиться после нас»¹⁷⁸. Задача методологического анализа внутренних факторов развития научного знания не только не исключает, но даже с необходимостью предполагает учет внешних факторов, обеспечивающих формирование науки как системы знания, которая производит новое знание, а в итоге и систему миропонимания¹⁷⁹. Исследование этих факторов, выделение среди них важнейших возможно как раз в том случае, если мы предполагаем существование некоторой относительно автономной внутренней логики развития науки. Однако детальный анализ внешних факторов развития знания выходит, на наш взгляд, за пределы собственно методологического подхода к науке. Хотя совершенно ясно, что построение адекватной методологической концепции развития науки (в том числе и правовой) должно основываться на вычлененных в совокупном научном знании некоторых устойчивых формах: или гипотезах, или теориях, или понятийном аппарате, — поскольку любой процесс развития науки оказывается невозможным без сохраняющихся моментов. «Нет ни одной из правовых систем, существовавших ранее и действующие сейчас, которые в той или иной степени не испытывали бы влияния прошлого. Речь идет только о глубине и степени такого влияния», — отмечал Г. В. Швеков¹⁸⁰. В то же время относительная устойчивость различных форм теоретического знания не исключает возможности их изменения в определенных пределах (речь идет, например, о значительно распространенной сегодня идее использовать в государственно-правовом строительстве постсоветских государств различные теоретические и практические, в основном западные, заимствования).

Как известно, цель научной деятельности заключается в получении нового знания¹⁸¹. Очевидно, что использование интеллектуальных достижений предыдущих поколений предполагает наличие в науке (в том числе и правовой) определенных механизмов преемственности знания¹⁸². Г. В. Швеков считал, что преемственность как явление универсальное «сопровождает право на всех этапах его развития»¹⁸³. В то же время история науки свидетельствует о существовании долгих перерывов в человеческом опыте и знании, о существенных различиях в научном миропонимании и стилях мышления, имеющихся в истории познания. Не случайно поэтому проблема соотношения преемственности и возникновения нового в познании всегда привлекает самое пристальное внимание исследователей в различных областях знаний. Одни ученые считают, что познания объективной реальности развиваются путем постепенного уточнения, исправления и обобщения ранее существовавших взглядов, идей, концепций и теорий, связанных с перестройкой концептуального базиса права. Крайней формой выражения этой точки зрения является кумулятивистский взгляд, согласно которому рост научных знаний происходит благодаря простому накоплению (увеличению) абсолютно достоверных истин. При таком подходе развитие познания права представляется в виде чисто количественного накопления все новых и новых истин, которые никоим образом не касаются устойчивого традиционного знания. Поэтому открытие новых идей и возникновение более глубоких (фундаментальных) правовых теорий, по мнению кумулятивистов, не приводит к пересмотру старых истин. То есть мы имеем дело с чисто эволюционистской концепцией развития, которая замечает и подчеркивает только постепенные, медленные количественные изменения и не принимает во внимание, игнорирует качественные изменения, которые принято называть научными прорывами (революциями).

Сторонники противоположной точки зрения, напротив, сводят развитие к внезапным, не подготовленным предыдущими изменениями переворотам и катаклизмам. Конечно, и в этом случае ни о какой подлинно научной революции речи быть не может.

Через саму природу научного знания, где преемственность старых и новых знаний играет существенную роль, кумулятивистские и просто эволюционистские взгляды на его развитие получили наибольшее распространение.

Не останавливаясь на социальных революциях, можно сказать, что революционные (прорывные) преобразования в правовой науке никогда не сводятся к простому отвержению старой теории, концепции, категориального аппарата, а указывают на действительные пределы их применения и тем самым показывают, что любая теория дает лишь относительно истинное знание о соответствующей отрасли изучаемых явлений¹⁸⁴. Революционные изменения в научном познании никогда не приводят к отказу от объективно истинного знания, а включают его в свой состав как важнейший элемент.

При этом связь и преемственность между понятиями, концепциями и теориями не исключает, а, скорее, предполагает определенную разницу между ними. Это различие будет тем значительнее, чем глубже, точнее и полнее новая правовая теория будет отображать соответствующий круг явлений по сравнению со старой теорией. В опытных науках такое различие относится прежде всего к пояснительной и прогнозной силе теории.

Новая теория может считаться действительно новой не просто потому, что она лучше описывает и систематизирует известные факты, но именно потому, что она точнее, глубже объясняет эти факты, а самое главное — предвещает существование новых фактов (новых знаний), которые не вытекают из старой теории. В правовых теориях (поскольку критерии их новизны непосредственно нельзя связывать ни с объяснениями, ни с предвидением эмпирических фактов) приходится обращаться к анализу концептуальной структуры теорий и рассматривать, в частности, то, насколько понятие и аксиомы новой теории преобладают своей силой, емкостью и адекватностью отражения объективной реальности над понятиями и аксиомами старой теории. Фактически чаще всего критерием такой новизны служит возможность вывода результатов новой теории из старой, хотя такой вывод можно трактовать как сугубо формальную индукцию. Преемственность между правовыми теориями может также выступать в виде интерпретации понятий и аксиом новой теории с помощью понятий старой теории. На этом, как известно, основываются доказательства относительной непротиворечивости одних абстрактных систем с помощью других.

В общем любая плодотворная и «реальная» правовая теория является источником возникновения множества других новых отраслевых теоретических построений. Весь вопрос заключается в том, насколько такие теории меняют прежние представления о государстве и праве, насколько они качественно меняют правовые знания.

Коренные качественные изменения в познании права всегда связаны с обобщением имеющихся понятий, концепций и теорий. По сути, такие обобщения используются и при логической систематизации накопленного научного материала, и при переносе одних методов исследования в другие области знания, и при анализе и синтезе существующего теоретического правового знания. Однако обобщение понятий, концепций и теорий можно и нужно рассматривать как важнейший фактор развития теоретического знания, значение которого состоит прежде всего в том, что оно дает возможность расширить область исследования и применения права.

Все это показывает, что, несмотря на тесную связь новых правовых теорий со старыми и превалирующую роль в развитии теории государства и права принципа преемственности, в этом развитии можно четко выделить целый ряд переломных моментов, которые характеризуются качественными изменениями в их концептуальной структуре. Именно они представляют собой своеобразные опорные пункты (основные вехи) в развитии правового знания, которые с полным основанием могут рассматриваться как прорывные. При этом их нельзя представлять как сплошные катаклизмы, ведущие к полному уничтожению старого знания.

Сегодня вопросы, связанные с возможной преемственностью знаний, в различных научных теориях получают, по сути, второе дыхание. Рассматриваются вопросы сопоставимости и перевода теорий, разделенных научными барьерами, обсуждаются механизмы аккумуляции знания и т. п.¹⁸⁵ В последние годы наметились две достаточно четкие тенденции в исследовании этой проблематики. Во-первых, если раньше основное внимание уделялось анализу причин прерывности в познании объективной реальности, то сейчас не менее важно объяснение механизмов устойчивости, преемственности в познавательной деятельности. Во-вторых, эта проблема (возможность преемственности в знании различных социально-экономических, правовых и культурных систем) приобретает сегодня явно политическую окраску, что, конечно, затрудняет установление истины.

Следует также подчеркнуть, что адекватная постановка проблемы основывается на существенном переосмыслении целого ряда допущений классической гносеологии. Прежде всего, речь идет о преодолении характерной для нее (а также для неопозитивизма, неокантианства и некоторых других направлений начала ХХ века) дилеммы между абстракцией единой универсальной структуры теоретического мышления и социально-антропологическими характеристиками живого, реально осуществляемого познавательного процесса. Начиная с Р. Декарта, философы принимали как предпосылку развития науки существование единого и непрерывного опыта, структурированного универсальными принципами рациональности.

Не придавая значения эмпирически фиксированным различиям между культурно-историческими типами мышления и системами знания, гносеологи XVII–XIX веков считали, что существуют инварианты этих разных норм рациональности, воплощенные в логике, математике, классическом естествознании. Развитие науки осмыслялось как таковое, что происходит в соответствии с этими абсолютными нормами, причем каждая следующая ступень познания изображалась как расширение и уточнение предыдущей. Таким образом, на основании метафизического понятия принципа развития были намечены основные контуры решения проблемы преемственности знания, которые в дальнейшем в логико-методологических исследованиях получили название «кумулятивизм» (о чем частично говорилось ранее).

Сторонники кумулятивизма, как правило, усматривали основу преемственности в науке в накоплении достоверных эмпирических данных и их обобщений. Между тем, как показали методологические исторические и политико-правовые исследования, ни то, ни другое невозможно полностью отделить от мировоззренческого, социально-экономического, политического и культурного контекста, в котором они получены. Однако было бы неправильно из ограниченности преемственности на уровне фактов и их объяснений делать далекоидущие обобщения об абсолютной несоизмеримости теорий. Механизмы преемственности знания существуют и на других уровнях как форма коллективной, исторически сложившейся человеческой деятельности.

Кумулятивистская модель в определенной степени способствовала развитию классического естествознания, но уже к концу XIX века стала проявляться ее очевидная ограниченность. В историческом плане определенно значительную роль в ее преодолении сыграла материалистическая¹⁸⁶ концепция научного познания. Именно в ней наука впервые возникла не как продукт разума, что стоит вне социально-экономической, культурной и исторической среды обитания человека, а как компонент социально-культурной целостности, как составная часть истории и практически деятельностного освоения мира людьми. Наука здесь понимается как общественная по своей природе деятельность, регулируется специфическими нормами и законами и имеет целенаправленную организацию, отличную от организации когнитивных актов в тех или иных индивидах. Это, в частности, приводит к тому, что знания как результат научной деятельности имеют продолжительность и ценность, которая преодолевает свою связь не только с психологическими обстоятельствами, в которых они получены, но и с конкретной социально-культурной ситуацией своего производства.

Как известно, ядром науки является высокоспециализированная, регулируемая специфическими нормами и идеалами форма деятельности. Содержание такой деятельности закрепляется и передается в научном опыте как динамическая культурная система. Интеллектуальный и практический опыт в науке можно рассматривать как социокогнитивный механизм, с помощью которого накапливаются, схематизируются и передаются знания от поколения к поколению ученых и благодаря которому происходит социализация личности в науке и универсализация индивидуальной деятельности. Научный опыт обычно находит свою содержательную детализацию в научной традиции (традиционные, проверенные временем, общепринятые научные знания, накопленные учеными предыдущих поколений).

По мнению Г.-Г. Гадамера, традиция выступает не просто накоплением прошлых знаний, а как определенная последовательность и попытки новой их интерпретации¹⁸⁷.

Анализируя понятие традиции, Ж. Ланклур также делает упор не только на консолидации интеллектуальных усилий наших предшественников, а на необходимости рассматривать накопленные ранее богатства (знания) человечества в рамках бинарной системы «традиция — смена»¹⁸⁸.

Сфера объективного, явно выраженного знания в науке общедоступна, в ней как таковой просто выявить истоки и причины возникновения традиционных знаний. Но это лишь верхушка айсберга, ограничившись которой мы бы упустили из виду много важных, глубинных измерений науки.

Одной из основных функций научного опыта (традиции) является трансляция канонов понимания реальности. Понимание связано с фундаментальными предпосылками, которые определяют характер традиционных знаний. История науки (в том числе и правовой) дает множество примеров того, что сторонники различных традиционных знаний по-разному понимали и интерпретировали одни и те же факты реальности. Включаясь в определенную традицию, ученый осваивает базовую систему отсчета, которая определяет фундаментальную структуру его видения реальности.

Понимание в науке (восприятие и толкование объективной реальности), как и человеческое понимание вообще, не является пониманием трансцендентального сознания в внеисторической и вневременной структуре, оно всегда погружено в конкретную социальную-экономическую, политическую, культурную и историческую традицию. Однако возникает вопрос: почему ученые часто вспоминают те истоки своего миропонимания, которые лежат в определенном объеме информационного опыта предыдущих поколений? Дело в том, что эти истоки тесно связаны с их личным ощущением, которое детерминировано их же средой обитания (материальным и духовно-культурным). В обычной рабочей для познания объектно-направленной установке их научное мышление есть мышление прежде всего в рамках научной традиции (ad exemplum¹⁸⁹), а потом только о других традиционных знаниях (о традициях). Свою принадлежность к определенным традициям и последствия этого ученые, как правило, проявляют в явно выраженной форме: в непоколебимой склонности к некоторым, самоочевидным для них истинам, не требующим особых обоснований, в убежденности и вере в научную картину мира, которую они создают¹⁹⁰.

Общая установка, которую несет каждая научная традиция, осуществляет арсенал интерпретационных ресурсов, используемых для толкования опыта. Чем больше разработаны традиционные знания, тем больше способными к ассимиляции нового эмпирического материала они становятся. Такая ассимиляция является важным фактором познавательной деятельности, обеспечивает преемственность и кумулятивность знания. Для интерпретации опыта, отмечал В. Гейзенберг, «нам нужны понятия, с помощью которых мы могли бы ближе подойти к интересным нам явлениям. Обычно эти понятия берутся из истории науки: они подсказывают нам возможную картину явлений. Но если мы намерены войти в новую область явлений, эти понятия могут превратиться в набор предрассудков, которые скорее тормозят прогресс, чем способствуют ему. Однако и в этом случае мы вынуждены использовать их и не достигнем успеха, отказавшись от понятий, переданных нам традицией»¹⁹¹. В этом высказывании известного западного ученого подмечена амбивалентная роль ассимиляции: она неизбежна и необходима в науке и вместе с тем в ней состоит опасность застоя в познании, риск превращения традиции в догматические системы, которые заранее определяют смысл всего, что попадает в поле их действия. Это нередко происходит с традиционными знаниями, особенно в период их упадка. Например, аристотелевская традиция до времени Галилея и Кеплера в результате ее толкования и введения дополнительных интерпретаций превратилась в консервативное учение, внутри которого можно было найти место любому знанию и любой вновь возникшей проблеме. Однако это нетрадиционное знание. Его положения сопровождаются постепенным пересмотром содержательных предпосылок и принципов.

Внутри самого традиционного знания при столкновении с новым эмпирическим материалом и с теоретическими возражениями других научных традиций нововведения уже не рассматриваются как нечто недопустимое, но возникают как необходимый момент в его развитии и укреплении. Поэтому традиционные знания могут испытывать весьма глубокие изменения и все же оставаться в определенном смысле востребованными. В истории науки трудно найти традиционные научные знания, которые характеризовались бы неизменным набором принципов и содержательной стороной в течение времени своего существования (ad infinitum¹⁹²).

Анализ традиционных (доминирующих в определенные исторические эпохи или менее долгосрочных) знаний показывает важную роль в их конструировании определенных норм рациональности, которые отражаются в сознании исследователей в виде общепринятой модели знания. Она включает признанные образцы теоретических построений, критерии отличия достоверных источников от недостоверных, типичные интерпретации, вписывает знания в общую картину мира эпохи. Модельное (эталонное) общепринятое знание, естественно, влияет на выбор задач для неограниченного числа открытых исследованию проблем, проведения границы между наукой и лженаукой и т. д.

При внимательном рассмотрении часто оказывается, что сторонники различных научных традиций придерживаются различных образов знания, которые имеют существенное значение для судьбы тех или иных традиционных теорий и концепций (вытеснение их на периферию науки, объявление беспочвенными и ненаучными).

На динамику традиционных знаний (всевозможных теоретических конструкций и результатов практики) и их соперничество влияют, конечно, социально-экономические, политические и мировоззренческие факторы¹⁹³.

Таким образом, достаточно кардинальные сдвиги, имеющие качественный характер, в развитии научного знания могут осуществляться в рамках внутренней эволюции определенных познавательных традиций при сохранении преемственности их основных конструктивных элементов — картины реальности изучаемых канонов знания, стиля исследования. Для этого достаточно постепенного развития самого научного поиска — получения новых экспериментальных данных, эмпирических обобщений, выдвижения новых интерпретаций и теоретических конструкций. Что касается перехода от одних традиционных знаний к другим, то вступают в силу другие факторы: основными становятся изменения социально-экономических, политических и культурных условий и форм функционирования науки, изменения цели, типов и средств исследовательской деятельности.

Анализ научного исследования объективной реальности в контексте существования и развития в ней познавательных традиций позволяет также понять некоторые механизмы возникновения и течения так называемых научных революций (прорывов). Ряд их вполне может быть связан с переходом из одной группы традиционных знаний в другую. Так, некоторые из коренных поворотов в развитии науки (в том числе и правовой), которые квалифицируются как основополагающие изменения, являются, по сути, выдвижением на первый план уже существующего, но такого, что находилось в тени официально доминирующего знания, традиционного знания.

Другой тип существенных перестроек в науке непосредственно связан с возникновением новых традиционных знаний в рамках уже имеющейся традиции. Это своего рода ответвления знаний, их возникновение в рамках альтернативных путей развития познания.

Кроме того, революционные сдвиги в науке могут быть следствием пересечения траекторий двух или более групп традиционных научных знаний. По общему признанию авторитетных представителей научного сообщества, особенно убедителен в этом смысле опыт синтеза К. Маркса в процессе разработки собственной (революционной и действительно прорывной) научной теории трех классических источников: немецкого идеализма, английской политической экономии и французского утопического социализма. Не случайно именно марксизм стал воплощением чрезвычайно высокого уровня интернационализации ярких научных идей¹⁹⁴.

И, наконец, в истории познания бывают такие интеллектуальные изменения, которые не сводятся к перечисленным, хотя и могут включать их как составляющие моменты. Такие научные революции имеют глобальный характер и касаются трансформации широких слоев населения (в том числе и исследователей). Такой, например, была революция в науке эпохи Возрождения, решающим фактором которой служил процесс разрушения античного и средневекового знания. Здесь на первый план выходило именно нарушение большинства механизмов преемственности¹⁹⁵, и именно к таким изменениям понятие «научный переворот» применимо в полной мере. (Хотя новые знания тоже не могли возникнуть на абсолютно пустом месте.) Марксисты-ленинисты также считали, что они «сначала все сломают до основания», а затем построят новый «справедливый мир». Как показала история, все разломать никому еще не удалось, а все новое в той или иной степени строится на руинах старого, в том числе и знаний, накопленных предыдущими поколениями человечества.

В этой связи следует сделать акцент еще на одном типе основоположных перестроек в научном познании, который лежит уже в другой плоскости, — институциональных революциях в науке. К большому сожалению, ученые не уделяют должного внимания институциональным перестройкам. Между тем рассмотрение исторической эволюции науки только в рамках представлений об имманентном развитии знания упускает ее прямую зависимость от процессов, происходящих в обществе, изменения социальных потребностей и интересов. А без этого, в свою очередь, нелегко объяснить некоторые важные этапы развития научных традиционных знаний (теории, концепции, категориальный аппарат и т. д.), поскольку нередко непрерывность их эволюции достигалась благодаря существенным революционным изменениям в институциональных структурах научной деятельности.

Дело в том, что рост науки как коллективной, общественно значимой деятельности людей предполагает постоянное расширение ее доступа к источникам социально-экономической, политической и культурной поддержки, к системам образования, к механизмам управления обществом. Без этого, без прорывных революций в науке, которые выводят познание объективной реальности на новый, гораздо более высокий уровень, качественных сдвигов не будет. Коренной перелом социально-экономических отношений в государствах переходного типа, формирование другого (нового?) мировоззрения и ценностей обязательно должны сопровождаться аналогичными процессами в отечественной науке, в том числе и уточнением, исправлением и обобщением идей, теорий, методов, которые существовали ранее. Однако при этом нельзя ни отвергать полностью, ни идеализировать популистские взгляды, согласно которым рост науки (в том числе и правовой) идет путем простого накопления абсолютных истин. Тем более если говорить об истине в условиях существования государств переходного типа. Абсолютная же истина в современной отечественной науке, в том числе в правовой, — это rara avis¹⁹⁶ либо beata stultica¹⁹⁷.

Современная наука представляет собой многоуровневую органическую систему, развитие которой характеризуется диалектическим единством механизмов прерывности и непрерывности. В общем можно говорить о заполнении разрывов, нарушении непрерывности на одних уровнях научной деятельности преемственностью на других ее уровнях.

При этом любые изменения в научном познании (эволюционные, революционные) никогда не приводят к отказу от объективно истинного знания, а включают его в состав нового знания.

Именно поэтому научная теория как наиболее развитая форма знания, если рассматривать ее не изолированно, а с учетом закономерностей процесса ее проверки, может выступать исходным пунктом анализа реальных изменений в правовой науке, которые в этом случае будут пониматься как определенного вида внутритеоретическое развитие или как переход из одной теоретической конструкции в другую в соответствующей отрасли юридического знания.

В этой связи первостепенное значение приобретает такая категория, как преемственность. Что является наследственным в правовом знании, правовой теории и праве Украины, концепциях правового регулирования? Ведь без сохранения элементов хотя бы относительно истинного знания при переходе от старой правовой теории к новой (например, от советской к западной) вообще невозможно говорить о развитии юридической науки как о направленной смене. Как известно, преемственность и направленность — две взаимосвязанные составляющие процесса развития как перехода от старой (в нашем случае политико-правовой) теории к новой. Однако момент преемственности правового знания как условие и сторона процесса развития является таким, только если оно трансформируется при включении в новую теоретическую систему, в которой унаследованное знание получает новое направление развития. Сегодня новое знание — результат старого знания о государстве и праве и в определенной мере его отрицание. Здесь моменты сохранения и изменения все равно необходимы, и ни один из них вне связи с другим не сможет служить основной версией развития современного правового знания, которое окажется или цепью ненаправленных изменений (изменения альтернативных и несводимых друг к другу теорий), или процессом роста или разрастания правового знания, лишенным качественных преобразований, что мы и наблюдаем довольно часто в «независимой» украинской юридической науке.

На современном этапе жизни нашего общества проблема рационального (правильного) объяснения развития гуманитарной сферы отечественной науки, преемственности как важной составляющей развития правового знания вообще наиболее остро встала в виде вопроса о соизмеримости научных теорий с последующей возможностью их использования в практическом государственно-правовом строительстве на Украине. Речь идет о возможности или невозможности преемственности вообще политико-правовых теорий (научного знания) советского периода в современных конструкциях украинской политико-правовой мысли. В чем может быть частичная преемственность, а в каких моментах она категорически недопустима?

Следующий блок вопросов возникает в связи с возможностью использования преемственности в заимствовании основных положений западных и других политико-правовых теорий (моделей) прошлого и настоящего с целью их задействования не только в научном конструировании украинского государства и права, но и на практике.

С учетом этого вызывают большие сомнения стремления некоторых отечественных ученых, которые, по словам М. Колерова, за последние двадцать лет «проползли» путь от «научного коммунизма» к «европейским ценностям»¹⁹⁸, привнесли в современную политико-правовую теорию как исключительную и самобытную «национальную преемственность» юридических архетипов раннего Средневековья и даже дославянского периода.

Постановка и решение этих вопросов имеют первостепенное значение для общефилософского диалектико-материалистического понимания развития научного знания, прямо предусматривают принципиальную соизмеримость теорий и концепций, сменяющих друг друга, хотя и оставляют открытым ряд вопросов о соотношении моментов и критериев непрерывности и прерывности в развитии научного правового знания. Проблема сопоставимости, а следовательно, истинности и перспективности правовых теорий получила в последнее время особый резонанс в связи с активным обсуждением в научной литературе (и не только) так называемого тезиса об изменении теоретических терминов. А также в связи с их заимствованием из другой системы координат, других мировоззренческих, политических и правовых систем и, как ни парадоксально это звучит, из-за невозможности адекватного перевода некоторых устоявшихся юридических понятий, например с русского на украинский, при отсутствии, например в последнем, необходимых синонимов, которые точно передавали бы суть понятия. Так, перевод с русского понятия «правовое воздействие» как «правовий вплив» серьезно искажает его значение и сущность¹⁹⁹.

Сама постановка этой проблемы, по сути, является результатом значительной заидеологизированности украинской науки (не уступает масштабам и глубине советскому периоду) со всеми вытекающими последствиями — с одной стороны. С другой стороны, это результат осознания принципиальных недостатков логико-эмпирического понимания развития теоретической науки как процесса линейно-кумулятивного накопления абсолютно бесспорных элементов нового украинского правового «научного» знания, в основе которого лежит весьма упрощенная методологическая концепция гипотетико-дедуктивных теорий, в рамках которой последние рассматриваются как одноуровневые, сформулированные в терминах языка первого порядка аксиоматические теории, имеют частичную эмпирическую (и семантическую) интерпретацию с помощью правил соответствия.

Однако все прекрасно знают, что более адекватная методологическая концепция правовых теорий в той или иной степени должна учитывать их многоуровневый характер, наличие в структуре теоретических систем разного рода концепций и гипотез, связанных между собой. Следует, кроме того, подчеркнуть, что адекватная методологическая модель правовой научной теории не должна допускать наличия в своей структуре не только частичной эмпирической интерпретации, но и относительно автономной от нее семантической модели. Учет указанного аспекта представляется особенно важным, так как только при соблюдении этого условия появляется возможность достаточно точно выявить ряд общих и специфических закономерностей (их соотношение и взаимодействие), присущих развитию теоретического правового знания²⁰⁰.

И западная, и советская, и другие политико-правовые теории как системы (совокупности согласованных и взаимодействующих теорий, концепций и категорий), как правило, имеют свои собственные базовые, основополагающие теории. Кроме того, как показывает исторический опыт, обе названные «господствующие» теории не могут рассматриваться как абсолютно надежные и единственно правильные, а значит, они в определенном смысле являются проблематичными со всеми накопленными в них теоретическими построениями (политико-правовыми моделями регулирования общественных отношений). Вместе с тем, как показал опыт прошлых лет, на каждом историческом отрезке времени эти теории (модели) оказались достаточно надежными, эффективными и действенными средствами упорядочения общественных отношений (при этом не всегда правильными и цивилизационно перспективными). А в отдельных случаях даже способствовали отбору действительно научных теорий и гипотез (как рабочих, так и фундаментальных) или хотя бы не ставили искусственных препятствий прогрессивному развитию правовой науки²⁰¹.

Если, например, обратиться к истории любого государства и права, то нетрудно заметить, что здесь непосредственное восприятие изучаемых объектов в принципе невозможно. Они воспроизводятся учеными по имеющимся в их распоряжении исторически правовым источникам, которые всегда анализировались в итоге в свете господствующих политико-правовых теорий. В связи с этим становится понятной полисемичность исторических фактов, их смысловая неоднозначность и неизбежна в таких случаях дискуссионность.

При этом столкновение различных правовых теорий необходимо для развития научного знания так же, как и для учета влияния базовых политико-правовых теорий на рабочие гипотезы и концепции. Фундаментальным (господствующим) правовым теориям не могут угрожать отдельные негативные результаты в ходе их воплощения в жизнь: последние или вообще игнорируются как досадное недоразумение, или легко могут быть согласованы с базовой политико-правовой теорией путем введения дополнительных концепций и гипотез. Аналогичная ситуация и с отдельными, изолированными (скороспелыми «передовыми») гипотезами, которые, конечно, не могут, как раньше, противостоять фундаментальным политико-правовым теориям как их возможная альтернатива сегодня в украинской правовой науке, несмотря на все их попытки.

Итак, представляется вполне очевидным, что в принципе различные правовые теории (западные, восточные, советские, современные, дореволюционные и др.) могут быть сопоставлены. Хотя бы относительно определенной совокупности условного юридического знания, которое состоит из уже достаточно апробированных научных теорий, концепций, категориального аппарата.

Но если новые теории и условные знания могут быть сопоставлены и если первые, в свою очередь, должны чем-то различаться между собой, так же как и отличаться от общепризнанной на конкретном этапе господствующей теории, то между последней и новыми теориями всегда есть возможность возникновения отношений противоречия, в основе которого лежит вероятное несовпадение мировоззренческих подходов, ценностных ориентиров и интересов (последнее нельзя рассматривать как абсолютное и непреодолимое противоречие). Признание этого является, пожалуй, одним из необходимых предварительных условий решения задачи теоретического воспроизведения тех предпосылок, которые необходимы и достаточны для превращения этой возможности в закономерность развития правового знания.

Если же мы, используя преемственность в знаниях, в правовых теориях прошлого, находим то рациональное зерно, которое может пригодиться сегодня, то остается предположить существование в каждом историческом периоде развития правового знания ряда альтернативных перспективных теорий и гипотез, по какой-то причине (чаще — политической) в свое время не замеченных и не востребованных обществом. И тогда конструирование любой современной правовой теории можно рассматривать в большинстве случаев как результат по крайней мере трехстороннего взаимодействия или столкновения альтернативных теорий, господствующих (базовых) теорий и ранее приобретенных человечеством правовых знаний («здравого смысла»).

Подытоживая сказанное, еще раз остановимся на ключевых моментах проблемы преемственности в научном знании, научных теориях, правовых научных теориях, на возможности преемственности в праве в целом. К глубинному решению этой проблемы мы подойдем издалека (большое видится на расстоянии) и сошлемся на мнение ученого с мировым именем — Ю. М. Лотмана. Он считал, что в западных обществах, в турнирных структурах мощные и глубокие «взрывы» (коренные изменения, революции и т. п.) не охватывают всего сложного многообразия социальных пластов. Центральная структура, по его утверждению, может устоять, хотя и испытывает определенную деформацию, и разговоры о полном разрушении старой общественной задачи, по сути, представляют собой смесь самообмана и тактического лозунга. И речь здесь, подчеркивает ученый, не только о том, что абсолютное уничтожение старого невозможно ни в турнирных, ни в бинарных структурах, но и о более глубоких вещах: тернарные структуры сохраняют определенные ценности предшествующего периода. Идеалом бинарных (восточных, советских и др.) систем, наоборот, является полное уничтожение всего существующего как запятнанного несуществующими пороками. Тернарная система стремится приспособить идеал к реальности, бинарная — осуществить на практике неосуществимый идеал. В бинарных системах «взрыв» охватывает все стороны жизнедеятельности человека. Беспощадность этого эксперимента проявляется не сразу. Сначала он привлекает наиболее максималистские слои общества поэзией мгновенного построения «новой земли и нового неба», своим радикализмом²⁰².

Далее ученый приходит еще к одному очень интересному для нас выводу: «Цена, которую приходится платить за утопии, оказывается лишь на следующем этапе. Характерная черта взрывных моментов в бинарных системах — их переживание себя как уникального, ни с чем не сравнимого момента во всей истории человечества»²⁰³. Кстати, мы и сегодня еще не избавились от национального романтизма (при всех его положительных качествах), который, как и раньше, манит и вводит политиков в духовно-культурную сферу возрождения и становления нации, общества, государства, затрудняя тем самым переход от национальной эйфории к прагматичному осмыслению властью необходимости решения назревших (и перезревших) социально-экономических и политико-правовых проблем. Национальный романтизм, как это уже было не раз в нашей истории, закономерно повел украинских политиков прежде всего в духовно-культурную сферу (речь, флаг, гимн, вышиванки и т. д.), при этом социально-экономические проблемы естественно отошли на задний план (реконструировать металлургическое производство, например, несравненно труднее, чем разрабатывать эскиз хорошего герба нового государства). В результате время было упущено, и Украина из сильной экономически высокоразвитой республики бывшего СССР за годы тотального разворовывания превратилась в рядовое государство, мечется между двумя жерновами — ЕС и Таможенным союзом. И что интересно, политическое, национально-культурное и этническое выделение Украины в самостоятельное государство и ее независимое существование в течение более 30 лет сопровождались устойчивым и последовательным разрушением экономики (80% экономического потенциала страны уничтожено) — основы материального благосостояния населения, а также уничтожением социальной инфраструктуры и общественных фондов потребления, которые обеспечивали бесплатное здравоохранение, образование и т. п. Вот почему остаются неизбежно модными до сих пор вышиванки и другие атрибуты национальной исключительности и упование на то, что нам кто-то даст «большие деньги»²⁰⁴. Сейчас Украина хочет получить большие деньги на войну.

Если мы внимательно проанализируем имеющиеся из этого перечня в распоряжении власти ресурсы (их качество и количество), то можно уверенно констатировать, что у нее в основном осталось только два действующих ресурса — административно-принудительный и силовой, плюс частично — информационный. Но что касается силового ресурса, то его возможности не безграничны («новые» украинцы, русские, казахи, узбеки и другие этого, к сожалению, не понимают, смотря на мир из окон черных лимузинов). Об этом достаточно удачно когда-то сказал Ш. М. де Талейран в противовес идее Наполеона Бонапарта, что «миром правят батальоны»: «Штыки хороши во всех случаях, кроме одного: на них невозможно сидеть»²⁰⁵. А это означает, что поля для социального маневрирования уже фактически нет независимо от того, кто находится у власти сегодня или придет к ней завтра (левые, правые, центристы и др.). А значит, остается одно: клептократия, как и раньше, будет серьезно влиять на все сферы жизнедеятельности общества, хотя эта форма власти нежизнеспособная и временная²⁰⁶.

То есть современная власть не располагает в достаточном объеме системообразующим, основополагающим ресурсом — экономическим, так как остатки «социализма» уже разворованы и ничего нового не развито. Приоритетность экономических ресурсов проявляется в том, что они, во-первых, составляют материальную субстанцию всех других ресурсов. Во-вторых, через экономические ресурсы формируются источники существования и поддержания политической власти. В-третьих, важным критерием обеспечения политической власти экономическими ресурсами является свободное их использование в том объеме, который соответствует собственным интересам и целям политической власти²⁰⁷. И, к сожалению, эти интересы и цели власти неизбежно будут в «бедных» государствах расходиться с интересами большинства общества (народа), так как экономических ресурсов мало и день ото дня становится все меньше. Их даже не хватает на обеспечение выполнения «своих» политических целей властной элиты.

Отторжение подавляющей части населения от собственности (власти) непременно трансформируется в политическую апатию, что лишает власть еще одного из ее основных ресурсов — социального.

В институционально-политическом ракурсе следует отметить, что сущность деформации институтов государственной власти и управления в государствах переходного типа — это устойчивое невыполнение ими тех функций, на выполнение которых они рассчитаны. Если основные институты государства (законодательный, исполнительный и судебная власть) прекращают ту деятельность, которая является основой их существования и функционирования, то они начинают паразитировать на окружающей их социальной среде и других институтах, а также действовать снаружи по второстепенным (рубашки-вышиванки, исторические корни и т. п.) ложным или даже вредным направлениям, что неизбежно приводит к еще большим деформациям, потере ими своих положительных качеств и авторитета среди населения.

Понятно, что перечисленное — это и объективно существующие границы, в которых строятся научные правовые теории в постсоветских государствах, и условия их развития. Ю. М. Лотман считал, что в цивилизациях западного типа «взрыв» разрывает только часть пластов культуры, пусть даже и очень значительную. Там непрерывность переплетается с разрывами, образуя при этом единую историческую связь. В бинарных системах (в цивилизациях восточного типа) моменты «взрыва» могут разрывать цепь непрерывных последовательностей, что неизбежно ведет к глубоким кризисам, но и к коренным обновлениям²⁰⁸. Так, эпоху реформ в России последней трети XIX века ученый характеризует как противоборство двух сил, где желание одних остановить историю столкнулось со стремлением других подтолкнуть ее к прыжку. В противостоянии такого рода (мы сейчас это хорошо видим ежедневно) партийная борьба между правящими и оппозиционными силами направлена не на достижение компромисса, а на победу, которая подается как «последний и решительный бой»²⁰⁹.

И очень печально во всей этой истории то, что если мы перекинем мостик реалиям сегодняшнего украинского государственно-правового строительства, с его «своими» и заимствованными идеями, то мы снова увидим желание быстро (от 500 дней до нескольких лет) осуществить немыслимый, фантастический прорыв в экономической, политической, правовой и культурной сферах. И об этом говорит вся украинская «элита». Разница заключается только в том, что власть видит его прежде всего в экономической сфере, а оппозиция — в политической и культурной. Сегодня они поменялись местами. Но и там, и там речь идет о прорыве, и он должен быть фантастическим. Однако в такой ситуации никак нельзя забывать уроки нашей и чужой истории о том, что «чудесное утопическое перевоплощение человечества в теории всегда начинается с искупительной жертвы, с пролития крови. На практике оно обречено утонуть в крови»²¹⁰. Однако украинский народ имеет уже сегодня определенный опыт демократического развития, в результате чего, по сути, не разделяет властную элиту на своих и чужих по географическим признакам — он не воспринимает ее в целом, считая, что она не защищает интересы рядового гражданина. Перефразируя выражение А. И. Герцена, она, по его мнению, «очень далека от народа». М. Колеров сказал по этому поводу: «Выведи такого оранжево-голубого вождя с его дорогого автомобиля не на митинг, а перед мутными глазами мелкого буржуа, измученного “либеральной” бухгалтерией и автомобильными “пробками”, созданными походами гомосексуалистов, — и он будет раздавлен этой грубой демократической реальностью, как вредная змея»²¹¹.

Говоря о возможной преемственности в теоретических государственно-правовых развитиях, целесообразно напомнить о хронической преемственности «тоталитарных концепций», существующих сегодня на Украине, — это преемственность в доминировании политики над правом и вытеснении морали из всех духовно-правовых процессов и конструкций. Потому что политика подчинена требованиям настоящего и рассуждениям конъюнктурного плана. К этому следует добавить, что это закономерное явление, поскольку нравственность совпадает с формами поведения, которые практикуются фактически, политика же строится на значительном различии между провозглашенными идеалами и их воплощением. Кроме того, как известно, нравственность имеет общечеловеческий характер (пока с ней не поработала политика), а политика — клановый. Однако последнее слово в этом споре остается за политикой (правовой политикой), потому что она, будучи специфическим выражением групповых интересов, определяет и социальную направленность нравственного оценивания²¹².

Хотя В. М. Селиванов считает: «Если предыдущая общественно-экономическая система — историческая (как, например, на советской Украине), не содержала соответствующих политических, экономических явлений и отношений и их юридических форм, которые бы соответствовали характеру нового исторического развития, здесь нет автоматической преемственности с предыдущей правовой системой»²¹³.

Из всего сказанного можно сделать следующие выводы.

1. Все действия украинской «элиты» (правящей и оппозиционной) очень четко вписываются (она, видимо, этого не знает) в бинарную, т. е. восточную, систему координат (хотя многие, особенно «оранжевые», полагают, что в западную — тернарную).

2. «Бело-голубые» и те, кто присоединился к ним, тоже должны понимать, что без мощных, «взрывных» реформ не произойдет коренное обновление общества. А коренное обновление всегда в итоге сводится к радикальным изменениям в отношениях собственности и власти. Без этого все начинания будут всегда иметь имитационный характер и, конечно, будут неудачными.

3. Все вместе (и «бело-голубые», и «оранжевые») глубоко ошибаются по поводу «исторической и цивилизационной» исключительности Украины, а следовательно, и возможности ее некоего прорывного, особого и неповторимого государственно-правового и культурного развития.

4. Также они (вместе взятые) должны четко помнить, что радикальное перестроение общества, «поэтическое» по форме (вышитые рубашки и т. д.), очень часто скатывалось к «большой крови». И на самом деле вся преемственность в итоге оказывалась со знаком минус и заключалась в целенаправленном и последовательном разрушении материальных и духовных основ существования общества, а точнее, их остатков²¹⁴.

В заключение несколько слов о возможности непосредственной преемственности в правовых теориях и праве. То есть речь идет о возможности преемственности в мировоззрении, ценностях и интересах, правовой культуре и цели. Отвечая на этот вопрос, мы обращаем внимание на то, что должна быть преемственность в знаниях о праве (информационный теоретический и практический массив, состоящий из правовых знаний конкретной эпохи). Как правило, такие знания не выходили за ее пределы, и новые теоретические научные концепции преимущественно базировались уже на знаниях прошлых поколений ученых и мыслителей. При этом количественные наработки (присоединенные знания) очень медленно переходили в качественные, которые могли бы влиять на изменение сущностных знаний о государстве и праве.

Итак, возможна ли преемственность в западном и восточном мировоззрениях, зафиксированных в правовых теориях? Видимо, нет, если только разделение на Запад и Восток не является чисто идеологическим построением с дальними целями их авторов и последователей, тайно направленными на уничтожение Украины как суверенного государства.

Также возникают сомнения относительно возможности преемственности в ценностях. Особенно если считать, что человек, его жизнь, неприкосновенность, честь, достоинство и все остальное являются основополагающими ценностями. Человек при сталинском режиме всегда был только винтиком в его машине. Но и сегодня, несмотря на прозападные демократические декларации в этом вопросе со стороны «разноцветных» властей за 30 лет независимости, «рядовой гражданин Украины», по сути, является если не винтиком, то, без сомнений, вещью, которая не очень ценится государством, а в условиях вооруженного конфликта — пушечным мясом.

А вот рассматривая интересы, отраженные в правовых теориях и праве, как возможный фактор преемственности в государствах переходного типа, можно подумать и решить эту задачу положительно. На первый взгляд, интересы западной и восточной политико-правовых систем не совпадают. Это действительно так: не совпадают второстепенные интересы. Но совпадают главные:

– и там, и там материальные блага и власть находятся у меньшинства общества (Россия, Украина, Казахстан, Грузия, Армения, Молдова, Беларусь, Киргизия и др.);

– и там, и там это явление нашло отражение в прямой или скрытой форме в различных государственно-правовых построениях, в том числе и в действующем праве и государственно-правовых теориях;

– и там, и там народ формально-юридически считается источником власти, но по сути является ее «средством достижения» для «разноцветных» национальных «элит», не более. И переломить ситуацию «разноцветным» властям в государствах переходного типа в свою пользу, привлекая административный, силовой и информационный ресурсы, сегодня уже невозможно, потому что, как сказал когда-то Сенека, homines amplius oculis, quam auribus credunt²¹⁵.

О преемственности в культуре, особенно в правовой, со знаком плюс речь тоже нельзя вести. Хотя, если говорить о преемственности между правовой культурой советской и правовой культурой независимой Украины, то она, видимо, есть — в прогрессирующем нигилизме и низком правосознании.

Что касается преемственности в целях действия права, правового воздействия, правового регулирования, то тут мы видим ее наличие в двух формах:

а) преемственность в упорядочении общественных отношений определенным образом;

б) преемственность в закреплении в праве интересов меньшинства общества (партийной верхушки ранее — номенклатурной «элиты» сегодня), а уже потом, по остаточному признаку, — интересов большинства населения (рядовых граждан государств переходного типа).

И такое закрепление интересов меньшинства в правовых предписаниях обычно происходит принудительно (преемственность в насилии), т. е. речь может идти также о возможной преемственности в методах и средствах достижения целей. Но радикальное принудительное законодательное переустройство социума является нетипичным для нормального, тем более европейского, общественного развития и обязательно должно опираться на уже достигнутые социально-экономические и политические изменения общественного строя²¹⁶.

Исходя из сказанного, можно уверенно предположить существование преемственности в интересах и цели национальных элит в теории права и практике его применения в политико-правовых надстройках (завуалированных или открытых) прошлого и настоящего: западных и восточных, советских и перестроечных, национальных и глобализационных и др. Хотя в этом вопросе можно сделать и более глубокий вывод: преемственность допустима по большому счету в различных правовых теориях, в том числе на первый взгляд и совсем несовместимых (восточной и западной, например). Ведь любая правовая теория имеет конечной целью (в скрытом или открытом виде) тем или иным образом обосновать и оправдать определенный способ действия права на существующие общественные отношения. И это действие всегда направлено на упорядочивание общественных отношений, а за непонятным для большинства населения страны «упорядочиванием» стоит понятное для всех (а в наших условиях еще и больное) социальное явление «управление обществом».

Ясно, что все правовые и другие теоретические построения (экономические, политические и даже нравственные) обязаны отражать в своем содержании и оправдывать соответствующие теоретико-методологические конструкции управления обществом («восточные», «западные», «старые», «новые», «демократические», «советские», «украинские» и т. д.). Чтобы преемственность стала действенным фактором развития права, справедливо подчеркивал Г. В. Швеков, необходимы прежде всего следующие условия:

а) существование в обществе социально-экономических, политических, идеологических и других предпосылок для использования достижений правовой культуры прошлого;

б) общество должно располагать силами, способными к отбору того, что может служить исходной базой для восприятия и использования правового опыта прошлого в новых условиях;

в) из старого права нужно отбирать только те правовые ценности, которые способствуют формированию и развитию новых общественных отношений, совершенствованию правовой надстройки, развитию ее гуманистических начал²¹⁷.

Здесь позволим себе как комментарий к упомянутому высказать несколько замечаний о том, насколько и при каких условиях новые общественные отношения могут быть новыми.

Во-первых, если отбросить тщательную маскировку с этой глубоко законспирированной проблемы, то ответ лежит на поверхности. Новыми они могут быть только при одном условии: когда собственность и власть в государстве переходят от одной господствующей социальной группы населения к другой. Да, действительно, в 1917 году в России власть и собственность перешли от помещиков и буржуазии к рабочим и крестьянам. Таким образом, можно сказать, что появились новые общественные отношения. Во-вторых, если собственность и власть переходят из рук в руки одного и того же господствующего социально-экономического и политического слоя населения в государстве, тогда существующие общественные отношения вовсе не новые или частично новые. В-третьих, если очень внимательно проанализировать эту проблему, то можно сделать вывод, что общественные отношения совершенно новыми никогда не были и быть не могут, потому что власть и собственность во всем обозримом прошлом и настоящем всегда открыто или скрыто находятся у меньшинства общества (1,5–2% помещиков и буржуазии, 2% партийно-советской номенклатуры, 2% сегодняшних «демократов» и т. п.). Даже после октябрьского переворота 1917 года власть и собственность в России остались в скрытом виде в руках представителей «образованных классов» (выражение Н. К. Михайловского). Ленин, Троцкий, Свердлов, Бухарин, Пятаков, Рыков, Каменев, Тухачевский, Уборевич и другие явно не были крестьянами, а Сталина, Ворошилова и Калинина трудно отнести к рабочим²¹⁸.

Итак, можно сделать вывод, что глобальная преемственность в отношениях власти и собственности неизбежно ведет к такой же преемственности в различных исторических типах права, теоретических конструкциях и концепциях правового регулирования.

Из этого можно сделать вывод, что преемственность в различных правовых теориях не только возможна, но и будет в этом смысле (управление обществом) обязательна. Особенно в условиях глобализационных процессов, которые сегодня происходят у нас на глазах и становятся все более обширными и глубокими в плане развития «всемирного управления» и решения этой сверхзадачи в различных сферах человеческого бытия, в том числе и правовой.

1.5. Человеческое измерение права как основной принцип правового регулирования

К сожалению, сегодня мы становимся свидетелями и действующими лицами очередного политико-правового мифа, который рождается, — о победном шествии прав и свобод на постсоветском пространстве и о единении власти и народа. Это представляется основным достижением существующих там политических режимов. Мы стали свободными, свобода превыше всего. Все свободны, все скопом, от бездомного до банкира, так как все скопом и являются народом Украины. Потому что права и свободы, которые, как известно, существуют уже более двухсот лет и приобрели особую популярность во второй половине ХХ века, наконец добрались и до нас. Сегодня нет ни одного политика, который бы десять раз на день гневно не провозглашал о «борьбе за права человека» или о «нарушении прав человека». А дальше все больше и круче: «…так что чем больше борьба за права человека приобретала популярность, тем больше она теряла любой конкретный смысл, пока в конце концов не стала какой-то тотальной позой всех по отношению ко всему… все стало правом: желание отдыха — правом на отдых, желание кричать ночью — правом кричать на площади…»²¹⁹

Но, как правило, во всех случаях речь идет только о праве на что-то, хотя, как тоже известно, право не гарантирует реализации права на отдых, если отсутствуют материальные возможности у общества, у конкретного человека. Гарантии может дать только экономический и политический строй государства. В частности, относительно политических прав рядовых граждан и «посягательств» на их первичность перед экономическими и другими Б. Г. Розовский отмечает: «Споры о политических правах граждан, все социальные конфликты, связанные с реализацией этих прав, в большинстве своем не приводят к существенным результатам из-за отсутствия объективной экономической основы для такого рода претензий»²²⁰. Мы же видим сегодня грубую и безответственную, иначе точнее и не скажешь, политико-правовую демагогию по этому вопросу²²¹.

Американский исследователь Р. Познер пишет по этому поводу, что «фетишизация» прав, которая происходит в последние десятилетия, вряд ли уместна. Он заявляет, что полезность старых гражданских и политических прав не такая очевидная, как новых социально-экономических прав, но последние, давая преимущества, требуют затрат от общества: провозглашая их, надо тщательно рассчитать их цену²²². Понятно, что в государствах переходного типа об этом никто не думал (или не хотел об этом думать серьезно) ни тогда, в 1996 году, когда мы задекларировали их в Конституции, ни сегодня, в условиях кризиса, когда мы видим низкий уровень жизни, экономический спад, демографическую катастрофу. Сокращение численности населения Украины за годы независимости переходит миллионы и уже превысило результаты голодомора 1932–1933 годов²²³. «Заклинание» политических «вождей» нации различной окраски и направление приоритета интересов личности над государством не срабатывают, и на этом фоне в обществе искусственно разворачивается очередная шоу-дискуссия по поводу прав и свобод, в том числе политических, их приоритетности над другими. Кстати, как тематика, так и действующие лица одни и те же — так называемые представители национальной «элиты», а иногда и того хуже.

Об этом достаточно четко и правильно сказал известный во всем мире правовед С. С. Алексеев: «…сейчас, на пороге нового, третьего тысячелетия христианской эры идеи прав человека, такие возвышенные по своей сути, в последние годы, однако, фактически все больше теряют свой престиж и влияние на умы и дела людей. Стереотипные положения, цитаты и заклинания по поводу “прав человека”, которые повторяются каждый день в разных секторах социальной жизни и часто далеко не во всем, а иногда никак не согласуются с реальной жизненной практикой, в представлениях все большего числа людей постепенно переходят на уровень формальных юридико-пропагандистских лозунгов»²²⁴. Кажется, теперь уже никто, вплоть до деятелей откровенно авторитарной политической ориентации, не опасается провозглашать подобные лозунги и заклинания и вносить их в свои декларации и даже юридические документы, представляя себя в качестве «поборника», а то и «гаранта», прав и свобод человека, истинного «правозащитника»²²⁵.

Условия, когда государство почти полностью устранилось от влияния на экономические (псевдорыночные) отношения, которые она не хочет и не может эффективно регулировать, породили эгоизм и произвол (прежде всего представителей олигархических кланов), что привело к концентрации материальных ценностей в руках немногих, к росту дифференциации и количества малоимущих и обездоленных. И сегодня надо говорить, по сути, о формировании на Украине снова сначала прав и свобод человека «второго поколения», т. е. экономических и социальных.

Бесспорно, механизм реализации прав и свобод (даже декларативных) и их закрепление в законодательстве имеют большое значение для осуществления прав и свобод человека (лучше, когда они имеются, чем отсутствуют, тогда хотя бы формально-юридически можно на что-то претендовать). Однако сам юридический механизм их использования, с одной стороны, обусловлен системой социальных условий и факторов, а с другой — в своем действии включен в эту систему. И понятно, что реализация прав и свобод, активность личности в процессе их осуществления в решающей степени зависит от комплекса социальных условий и факторов, ее места в отношениях собственности и власти.

В свою очередь, природа социальной среды может быть раскрыта только через действенную сущность человека, проявиться в реальных связях и отношениях. Под социальной средой лица понимаются общественные условия, которые на человека активно (прямо или побочно) воздействуют. При этом сознание, деятельность, активность личности являются результатом непрерывного взаимодействия между человеком и социальной средой.

В составе социальной среды, которая детерминирует сознание и поведение человека в использовании прав и свобод, следует выделить прежде всего социально-экономические гарантии их реализации. Реализация прав и свобод — это воплощение в жизнь предусмотренных прав, социальных возможностей, достижение лицом определенного материального результата. Если говорить о собственности как о важнейшем системообразующем элементе этого процесса, то речь должна идти не только о пользовании и владении, а, главное, о распоряжении ею и о том человеке (людях), который определяет ее вещественную и юридическую судьбу.

Сегодня вопрос о гарантии прав и свобод личности остается открытым. Ученые и политики обычно его избегают, потому что государства переходного типа не способны гарантировать их вообще. И прежде всего в социально-экономической сфере. Все разговоры на эту тему чаще всего сводятся к юридическим гарантиям²²⁶, которые без экономической основы в конечном счете не будут иметь смысла. В противовес этой точке зрения А. С. Мордовец правильно определяет гарантии как систему социально-экономических, политических, нравственных, юридических, организационных предпосылок, средств и способов, создающих равные возможности гражданам для реализации своих прав, свобод и интересов²²⁷. П. Рикер также настаивает на этом, подчеркивая, что «каждый человек должен иметь равное право в общей системе свобод, равных для всех совместимых с такой же системой для всех других»²²⁸.

Права и свободы в государствах переходного типа не обеспечены одинаково для всех граждан реально социально-экономическим и политическим строем, всей системой общественных отношений, т. е. теми материальными условиями и факторами, которые принято называть общими и основными гарантиями.

Кроме того, общие гарантии не находятся в неразрывном единстве и переплетении не только между собой, но и с юридическими (специальными) средствами, которые либо отсутствуют, либо не обеспечивают необходимости их существования и направленности действия (или обеспечивают, но только для меньшинства общества). Однако даже при наличии общих (конституционных) гарантий и хорошо разработанной в законодательстве системы специальных средств реализации прав и свобод личности они не будут практически осуществляться без подкрепления конкретной организационной работой всей пирамиды государственных и негосударственных органов.

Разговоры о единении власти и народа в таких условиях оставим как некорректные, потому что политическое пространство постсоветского периода сформировалось под влиянием мощного нигилистического движения, начавшегося еще во времена перестройки. Отрицание прежних ценностей, которые обусловливали нормы политической жизни граждан СССР, за двадцатилетие существования независимого государства породило особое отношение к имеющейся власти, находящееся в перманентном самоопределении, — равнодушие к устанавливаемым ею легитимным средствам закрепления нового государственного режима. Неустойчивые политические интересы граждан (ориентированы на быстрое положительное «чудо» в политике, экономике и др.), их низкая политическая активность во время избирательных кампаний и отсутствие четкой партийной идентичности вызвали серьезные институциональные искажения, которые существенно замедлили переход Украины к демократии. Кризис институтов власти, который дискредитировал ее перед народом в ряде «мертворожденных» или популистских законов (по сути — виртуальное законодательство), и тотальная коррумпированность, с одной стороны, и политическая апатия граждан — с другой, привели к невозможности осуществления институционального альянса, привлечения элиты с народными массами, чье электоральное поведение стало объектом манипуляций и предметом пиар-технологий. Кроме того, по определению уважительных международных институтов, экономическое, политическое и правовое пространство государств переходного типа проникнуто коррупцией, взяточничеством и другими теневыми (к сожалению, достаточно эффективными) регуляторами общественных отношений, которые подменяют собой официальные и дискредитируют действующую власть как перед своим населением, так и в международных отношениях. По этому поводу очень хорошо сказала академик Т. И. Заславская, характеризуя Российскую Федерацию периода Б. Ельцина: «Правовой беспредел царит в современной России (неправовое пространство расширилось за годы “реформ”, буквально пронизано правом сильного). Новые законы и нормы нередко остаются на бумаге, реальные же практики развиваются так, как будто этих норм и не было. Фиксируется растущая роль теневых правил и норм в экономике, политике и других сферах общественной жизни. Доминирование неформальных отношений над формальными регуляторами — главная черта, которая отличает Россию от стран Центральной и Восточной Европы, и главная причина неуспеха реформ»²²⁹. С полным основанием можно отнести сказанное ко всем странам бывшего СССР, в том числе и указать как на причину неудачных политических, экономических, судебных и других реформ на Украине сегодня.

Неудивительно, что на этом фоне с правами и свободами дело не лучше. Проблема прав и свобод человека в обществе не нова. Жаркие дискуссии по этому поводу, как и сегодня, продолжались на очередном переломе истории, в конце XIX — начале прошлого века, и поэтому нет смысла приводить перечень ученых, общественных деятелей и политиков, которые занимались ею тогда. Из внимания лучших представителей общественной мысли того времени не выпала суть проблемы прав и свобод: политическая свобода — это самоцель или средство достижения высшей цели — социально-экономического и духовного раскрепощения человека. В этой связи уместно обратиться к интеллектуальному наследию прошлого, в частности, к мнению известного российского писателя-демократа, идеолога народничества Н. К. Михайловского, который одним из первых сделал попытку основательно ответить на этот вопрос. На наш взгляд, довольно удачную.

Справедливость, мораль, право, свобода не смогут реализоваться в обществе, если они в той же мере не реализуются в отдельной личности. В несвободном обществе не может быть свободного человека, и наоборот — только при наличии свободных индивидов может быть свободное общество. Потому что общество является не организмом, а совокупностью неделимых организмов. Так рассуждал Н. К. Михайловский, будучи одним из основателей и сторонников персоналистического направления в политико-правовой мысли России в конце XІX века. Конечной и единой целью функционирования государства, по его мнению, должен быть человек, конкретный индивид, первичная базовая ячейка общества. Итак, у общества не должно быть таких целей, которые бы одновременно не являлись целями отдельного индивидуума как нравственной личности. Н. А. Бердяев писал по этому поводу, что Н. К. Михайловский своим индивидуализмом ставил вопрос о соотношении личности и общества. Тем самым он отчасти опережал точку зрения критической философии, которая признает святость человека как самоцель²³⁰. В. Вільденбанд, Г. Рикерт, М. Шелер, Н. Адлер, К. Реннер и другие также считали, что человек всегда является целью, а не средством ее достижения²³¹.

Общеструктурные общественные связи невозможно создать без личной свободы, которая в свою очередь базируется на экономической и политической автономии человека. Пока их нет, основные слои населения остаются только составляющей процесса производства материальных и духовных благ. Фактическое непризнание за человеком его права как личности, его материальная, правовая и политическая беззащитность ведут, как показывает опыт, к тому, что сколько-нибудь талантливые и неординарные граждане не имеют возможности участвовать в управлении государством. Сегодня только и слышны вопли с телеэкранов, в прессе: «Нет лидеров!», «Народ пассивный!» и др. Также понятно, что не может быть ни личности, ни чувства человеческого достоинства у людей, которые живут в условиях унизительной бедности, нищеты, в условиях хронического безденежья. Без улучшения материальной стороны жизни большинство населения страны (бывшие рабочие, бывшие колхозники, бывшая интеллигенция в условиях кризиса) остается в стороне социальной активности, общественного богатства, успехов цивилизации, перспектив на достойное будущее. В ситуации мирового экономического кризиса уровень жизни населения значительно снизился у всех слоев населения Украины (это факт, не требующий доказательств). Однако кое-кто не знает или не хочет знать, а в основном забывает, что во все времена (благополучные или кризисные) этот уровень зависит и от способности граждан страны заставить уважать себя. Миллионы французов, итальянцев, немцев, греков показали, что они умеют это делать. У нас же он всегда зависит (и при советской, и при «демократической» власти) от благотворительности фирм и их руководства, понимающего, что определенный минимум материальной обеспеченности — по остаточному принципу — необходим для воспроизведения рабочей силы. Если же нет ни благотворительности, ни благоразумия, то снижаться этот уровень может бесконечно: поскольку гражданское общество на Украине отсутствует, нет у большинства населения страны и реальных механизмов отстаивания своих интересов. Государство видит в гражданском обществе врага и подавляет его (или только на словах заявляет о дружбе с ним) для самоусиления (в государствах переходного типа иначе быть не может, потому что это способ выживания чиновной бюрократии), обрекает страну на цивилизационную отсталость, а потому вынуждено заимствовать другие (в нашем случае — западные) модели развития и искусственно пересаживать их на свою национальную почву. А точнее, ведет на эту тему разговоры, таким образом «заиливая глаз» демократической Европе. Такие привнесенные извне достижения и опыт далеко не всегда приживаются: еще Г. Гегель говорил, что результат без пути, который к нему приводит, есть труп. Хотя развитое гражданское общество со всем его неудобством для государственной власти, со всеми возможными конфликтами и противоречиями между ними может стать колоссальной поддержкой этой власти, как это ни странно. Даже в сегодняшних условиях²³².

Мы сегодня снова возвращаемся к социалистической (в форме азиатской) модели товарно-денежных отношений, где господствующее место принадлежит редистрибуции (в переводе с английского — «перераспределение»). Этот термин ввел в обиход выдающийся представитель экономической антропологии К. Поланьи. Редистрибуция — неэквивалентный продуктообмен, основанный на волевом изъятии центральной властью прибавочного продукта с целью его дальнейшего перераспределения. Такое положение дел имеет серьезные последствия для всей социальной структуры украинского общества. При такой системе оно сегодня делится на две основные группы: управленческую верхушку, которая выполняет диспетчерскую распределительную функцию по сбору налогов с населения, и рядовых граждан, которые создают материальные и духовные блага, изымаемые первой группой в перераспределительную сеть. Политический, внеэкономический характер изъятия неизбежно порождает разделение общества на социальные группы, которые различаются в правах и обязанностях, — деление не классовое, а сословное. Сегодня это свершившийся факт, и говорить в таких условиях о единстве нации и интересов всех слоев населения на Украине, да и в других странах СНГ, не приходится. В азиатской «коммуно-демократической» модели основной источник богатства — место в бюрократической властной иерархии, личная зависимость от вышестоящего начальника и т. п. Это сегодняшняя реальность, и она свидетельствует о том, что мы вернулись к тому, с чего начали, — к феодальному социализму и казарменному коммунизму, хотя декларировали совсем другие цели, а там, если дела пойдут таким же образом, можно докатиться и до крепостной России²³³.

Люди свободны в меру их равенства и равны в меру их свободы. Свобода не только не противоположна равенству, но, наоборот, воплощена в этом равенстве. Свобода и равенство неотделимы друг от друга. С одной стороны, исходной и определяющей фигурой свободы в ее человеческом измерении является свободный индивид, с другой — эту свободу индивидов можно выразить лишь через общий принцип свободы.

Свободное государство нуждается прежде всего и главным образом в свободных людях. Известно, что за такие идеи Н. К. Михайловского, как и других представителей «индивидуалистических» теорий, подвергали резкой критике марксисты, которые видели в них поощрение развития в массах эгоистических интересов в противовес общественным. Несмотря на это, публицист утверждал, что права и свободы личности определяют лицо государства и являются «зримыми» показателями степени его демократичности, гуманности, прогресса политической и правовой систем. Наличие у человека прежде всего абсолютных, естественных и неотъемлемых прав и свобод (право на жизнь, на личную неприкосновенность, на собственность и др.) является, по его мнению, элементарным условием функционирования гражданского общества и подобных ему. «Идеи равенства, свободы, братства народов, всеобщего мира и благополучия — не просто утопия, а такие же незыблемые истины разума, как закон физического развития природы. Человек нуждается в них, как в свете и воздухе»²³⁴, — писал ученый. Эти права человека он считал врожденными и естественными, существующими во все времена, в том числе и к появлению государства. Под словом «наличие» он понимал права и свободы, которые не только провозглашены государством (закреплены в объективном праве), но и есть «в наличии» у граждан, которые ими постоянно пользуются, а государство не только их гарантирует, но и помогает осуществлять.

В то же время к проблеме прав и свобод мыслитель подходил как к явлению конкретно-историческому. В связи с этим он утверждал, что в Российской империи вопрос, а следовательно, и споры о правах и свободах человека (особенно политические) автоматически отпадают, поскольку в данный момент речь не может вестись о какой-либо «прибавке прав», что уже получена народом, а только об их создании²³⁵. В такой ситуации можно говорить лишь о расширении прав и свобод (в том числе и политических) только для «образованных классов» — буржуазии и интеллигенции.

Говорить в таких условиях о свободе для большинства народа, подчеркивает ученый, означает просто бесполезно колебать воздух. Даже если они будут формально «подарены» крестьянам, те все равно воспользоваться ими не смогут, пока не будет решен вопрос фактического социального освобождения, в частности земельный вопрос. Сегодня в обществе очень остро стоит тот же вопрос. Бывшие колхозники и рабочие совхозов получили свои «паи» и сертификаты на землю. Однако необходимого машинного парка для содержания и обработки земли они не имеют и иметь в ближайшем будущем не будут. Как свидетельствует статистика, на руинах одного совхоза или колхоза поднялись один-два фермера (все село) с полуразбитой, устаревшей, еще советской сельхозтехникой. Вступление Украины в ВТО (исходя из опыта Болгарии, Литвы, Латвии и др.) уничтожит и их, потому что взамен предполагается создание около 270 крупных сельхозпредприятий латифундного типа, которые специализируются на производстве отдельных видов сельскохозяйственной продукции, например подсолнечника, рапса, пшеницы, сахарной свеклы. А свободная продажа земли окончательно и бесповоротно уничтожит сельские хозяйства и крестьянина. Таким образом, экономическая свобода крестьян, еще не возникнув, превращается в следующее марево красивой и богатой европейской жизни. И понятно, что наши «фермеры» на разбитых тракторах «Беларусь» не смогут конкурировать с немецкими, французскими и даже польскими производителями сельскохозяйственной продукции. Дотации ЕС в сельское хозяйство в 2013 году составили 72 млрд евро. Как говорят в таких случаях, комментарии не нужны.

Рассмотрение политических проблем вне социальных было для Н. К. Михайловского олицетворением священности и лицемерия. Он руководствовался мнением о примате социально-экономического фактора над политическим. Говоря о преимуществе социальных реформ над политическими, он писал: «Для “общечеловека”, для citoyen’a… не может быть ничего более привлекательнее свободы политической, свободы совести, слова устного и печатного, свободы обмена мнениями (политических сходок) и др. И мы хотим этого в конце концов»²³⁶. Но это будет свобода ради свободы, наличие только права на свободу, которым воспользоваться невозможно²³⁷.

Как справедливо отмечает В. А. Твардовская, Н. К. Михайловский не столько отрицал значение политических свобод, сколько поддерживал их относительный характер, отдавая предпочтение экономическому освобождению²³⁸. Такую же мысль позже высказал Ю. М. Лотман, утверждая, что если отказ от политической свободы в определенных условиях — героическая жертва, которую граждане приносят общему благу, то отказ от личной независимости, отказ от себя превращает человека в раба²³⁹. А личная независимость невозможна при отсутствии экономической независимости.

Актуально как для его времени, так и для нашей эпохи мнение Н. К. Михайловского о том, что возникновение и формирование политических прав и свобод граждан (этот процесс марксисты и многие из современных политиков и ученых связывают с необходимостью завоевания политической власти) не является в действительности обязательным условием реализации всех других прав и свобод, фундаментом демократии и средством контроля за властными структурами государства. И нынешнее состояние Украины является ярким доказательством правильности слов ученого.

В условиях «дикой» крепостной и «полудикой» пореформенной России (сегодня постсоветское пространство имеет не лучший вид) мыслитель выделяет важнейшее из прав (после экономической независимости), право первоочередной, первостепенной значимости, — неприкосновенность личности. Наряду с этим он приходит к очень важному выводу, что права и свободы в либеральном (псевдодемократическом) государстве — это лишь формальные, а не реальные права и свободы. Н. К. Михайловский считает, что в конечном счете «дело не в принципе свободы, а в его осуществлении, не в праве, а в возможности пользоваться им»²⁴⁰. Он отмечает, что все провозглашенные права и свободы — ничто без соответствующих экономических, социальных и политических гарантий. В августовской статье «Литературных заметок» (1880) он прямо пишет, что свобода слова только тогда является реальной свободой, когда имеет соответствующие гарантии: «Если мы действительно находимся накануне новой эры, то нужен прежде всего свет, а свет является безусловной свободой мысли и слова, которая невозможна без личной неприкосновенности, а личная неприкосновенность требует гарантий»²⁴¹. Такой же точки зрения на сущность этой проблемы придерживаются сегодня известный российский ученый С. С. Алексеев²⁴² и некоторые другие.

Т. Масарик был прав, когда утверждал, что настоящая демократия (власть народа) включает не только политическую, но также экономическую и социальную демократию. С. Ринген, автор исследований, посвященных проблемам демократии, социальной политики и справедливости, отмечает в статье «Распределительная теория экономической демократии»: «Если у нас есть демократия в политической жизни, но ее нет в экономической жизни, и если вес экономической власти растет пропорционально политической власти, то граждане вправе задать вопрос: насколько демократическим является их общество на самом деле и действительно ли политическая демократия на что-то пригодна?»²⁴³.

Н. К. Михайловский полагал, что, разрабатывая правовые нормы, которые призваны регулировать конкретный вид общественных отношений, недостаточно констатировать наличие у сторон прав, обязанностей и объекта правового регулирования. Важно также выяснить, достаточны ли условия для того, чтобы права и обязанности сторон (государства и лица) осуществлялись.

Личную неприкосновенность Н. К. Михайловский рассматривал прежде всего с точки зрения физической целостности человека и почти отождествлял ее с правом на жизнь как важнейшим из всех прав, без обеспечения которого становится бессмысленной постановка вопроса о наличии и соблюдении остальных прав и свобод. В этом вопросе он опережал современную формулировку прав и свобод личности, отраженную в нормах международного права. В ст. 3 Всеобщей декларации прав человека, принятой Генеральной Ассамблеей ООН 10 декабря 1948 года, говорится о правах человека на жизнь, на свободу и на личную неприкосновенность как о первоочередных и всеобъемлющих правах и свободах человека²⁴⁴. Когда государство не обеспечивает своим гражданам право на жизнь, то право на высшее образование и некоторые другие права в такой ситуации имеют относительную ценность.

Н. Горн считал, что основная цель прав человека — «установление обязанностей для государства» относительно их защиты и гарантий²⁴⁵.

Таким образом, важнейшими из гарантий прав и свобод, как уже было сказано, Н. К. Михайловский считал экономические. Одним из обязательных условий реализации провозглашенных прав и свобод, по его мнению, является наличие собственности у граждан — главное, у непосредственных производителей материальных благ, у большинства населения страны. Только в этих условиях есть возможность действительно воспользоваться декларируемыми правом и свободой. Лишить человека прав и свобод — значит, лишить его собственности. Сталин это прекрасно понимал и, осуществив коллективизацию, сделал бо́льшую часть населения СССР несобственниками и, следовательно, несвободными. Сегодня в странах СНГ число граждан-владельцев крайне незначительно. Продолжает сохраняться серьезный разрыв между формальными и реальными правами собственности, причем в большинстве случаев права реального контроля остаются в руках старой (новой по содержанию и разноцветной по форме) политико-хозяйственной и финансовой номенклатуры. Частная собственность, сформировавшаяся за годы независимости, в основном продолжает сохранять «нерыночный», недемократический характер, а перераспределение (реприватизация) такой собственности осуществляется в интересах незначительного количества граждан Украины. Все почему-то забывают, что индивид как субъект права собственности (и прежде всего на средства производства) — исходная база и непременное предварительное условие для существования у него других прав и свобод и возможности их реализации. В целом наличие у человека собственности — это свобода его и других субъектов социальной жизни, причем свобода в адекватной правовой форме, и, что особенно важно, свобода в такой очень значимой сфере общественной жизни, как отношение к средствам производства, экономике в целом.

Собственность является не просто одной из форм свободы человека, она образует общее цивилизационное основание для свободы. Если немного (в пользу для дела) отойти от юриспруденции и обратиться к лингвистике, проследив этимологию слова «свобода», что в свое время блестяще сделал В. В. Колосов в известной работе «Мир человека в слове Древней Руси»²⁴⁶, то можно установить, что у славян «свобода» одного корня со словами «собьство» (сущность), «сущика» (собственность), «собиты» (присваивать). Таким образом, «свобода» и «собственность» в прошлом — слова однокоренные, и эти слова выражают представления о личной свободе на разных полюсах социальной жизни. Требовалось несколько веков, пишет В. В. Колосов, для того, чтобы в семантике различных однокоренных слов последовательно отложилось значение собственничества (свободы): своб/собь — собьство — собьствьн(-ный) — собственность²⁴⁷. Указанное еще раз подтверждает мысль, что там, где у человека нет собственности, там нет ни свободы, ни права, они подменяются декларативными суррогатами и розовыми виртуальными картинками на тему прав и свобод человека и гражданина. То есть мы опять возвращаемся к проблеме объективных гарантий прав и свобод человека, прежде всего материальных. Последние надо понимать не только в узком, но и в широком смысле — как экономические условия жизни общества и различных его слоев отдельно. Прежде всего речь идет о наличии у населения такого уровня, который позволяет ему участвовать или, наоборот, не участвовать в реальном управлении делами общества и государства. Материальные, особенно финансовые, возможности являются в наше время важнейшим гарантом осуществления декларируемых государством прав и свобод человека. Они позволяют полнее по сравнению с возможностями малоимущих реализовывать свое право на образование (более широкий выбор учреждений, дающих образование на платной основе, в том числе и за рубежом), на участие в выборах, на медицинское обслуживание, труд, жилье, отдых и т. д. Ф. Шатобриан очень метко заметил еще 200 лет назад по этому поводу: «О деньги… вы — источник свободы, который позволяет решать тысячи проблем, без вас не решаемых»²⁴⁸.

Б. Г. Розовский утверждает: «Гражданин — это владелец. Собственник не только имущества, но и интеллекта, взгляда на жизнь, своих прав на их реализацию. Вес его слов определяется собственностью»²⁴⁹. При этом он обращает внимание на то, что «собственность предполагает не разовые подачки… а справедливое распределение доходов от собственных природных ресурсов через бюджет»²⁵⁰.

Ряд ученых считали, что единственно справедливым и исторически перспективным способом преобразования социалистической собственности в странах СНГ является ее всеобщая полная и бесплатная индивидуализация по принципу равного права каждого гражданина на одинаковую долю всей десоциализированной собственности²⁵¹. Но на практике сделать это оказалось невозможно. Фантазии реформаторов о том, что рыночная экономика, выйдя из-под опеки государства, правильно перераспределит имущество, с треском провалились. Сегодняшний кризис, а до этого большая депрессия конца 1920-х — начала 1930-х годов, вновь подтвердил, что нерегулируемое производство может довести экономику к коллапсу, а государство — к дефолту, и угроза дефолта в США (первой в мире экономики) в 2011 году — яркий тому пример. Мы сознательно умалчивали о том, что сегодня нигде нет абсолютно нерегулируемой, бесконтрольной рыночной экономики. В наше время позиция государства в этом плане должна быть однозначной и наступательной: рыночная экономика должна быть регулируемой и социально ориентированной. А государство в свою очередь должно быть не просто государством благоденствия, а государством, «которое способствует труду»²⁵².

Из этого следует вывод, что принцип свободы физического лица не стал еще определяющим, системообразующим признаком социально-экономических, политических и правовых отношений на Украине. Как известно, в основе этого принципа лежат такие категории, как свобода и свободное волеизъявление. При этом свободная воля, чтобы не оставаться абстрактной, должна найти себе и внешнюю, материальную форму выражения, каковой является собственность. Собственность в этом смысле — «помещение воли в дело»²⁵³. Тем самым человек устанавливает себе «внешнюю сферу своей свободы»²⁵⁴. Таким образом, через собственность гражданин приобретает свободу выбора и действия. Следовательно, и осуществлять право собственности может только свободный человек. Функция собственности заключается в обеспечении человека определенной степенью свободы в экономической и других сферах общественных отношений. Отсутствие у него необходимых материальных средств автоматически ведет к нереализации его прав и свобод, декларируемых государством. Вторым по значимости неотъемлемым правом человека, а главное, не только правом, но и обязанностью, Н. К. Михайловский считал право на труд (кстати, как и марксисты). Безработица, инфляция и низкий уровень заработной платы также не делают человека более свободным, и он не чувствует себя таким.

Проблема личности прямо связывалась Н. К. Михайловским с его формулой прогресса, согласно которой чем меньше дифференцировано общество в социальных отношениях (т. е. чем оно больше социально однородно), тем более разнородно и гармонично развита личность. Гармоничное развитие личности, в свою очередь, возможно, по его мнению, только на основе «однородности общества», т. е. равенства (но не уравнительности!) экономического, социального, политического. Равенство он понимал так: большинство людей находятся в одном и том же социальном положении, т. е. имеют одинаковый социальный статус. Он постоянно подчеркивал, что в эксплуататорском социально дифференцированном обществе сегодня не может быть равных прав для всех, как не может быть всеобщего равенства и справедливости (независимо от того, кто выступал в роли эксплуататора — частное лицо или государство). Ученый считал, что эксплуатация возможна как в частной, так и в общественной форме собственности и суть проблемы заключается в уровне эксплуатации. Важно только то, какую долю произведенного продукта забирает государство или частный владелец у непосредственного производителя материальных благ.

Таким образом, сегодня существует два основных подхода к оценке понятия и сущности прав и свобод человека. Согласно первому, права человека — это его природные, прирожденные свойства, не зависящие от их признания государством и характеризующиеся возможностью человека действовать по своему усмотрению. При этом подходе свобода человека — это право в естественном состоянии, не ограниченное формально-юридическими условностями, т. е. не выраженное в тексте юридического документа (без перевода на язык права). Это право в фактической норме.

Второй подход — позитивистский — предусматривает права человека производными от государства, по своему усмотрению определяет их объем и «дарит» их человеку. Здесь свобода является официально признанной и легализованной в специально-юридической форме степенью возможного поведения человека в той или иной жизненной ситуации, его субъективным правом²⁵⁵.

Наиболее распространена (с некоторыми вариациями и дополнениями) дефиниция, согласно которой субъективным правом является установленная и обеспеченная законом мера, вид возможного (разрешенного) поведения субъектов права. Фактическое поведение — это реализованная возможность (юридическая и фактическая), содержащаяся в субъективном праве, конечный итог которого — достижение управомоченным желаемого блага, удовлетворение им своих интересов и потребностей. Важность такого момента в понимании субъективного права (как предполагаемая его фактическая реализация, осуществление его в конечном поведении человека) бесспорна. Однако, как справедливо отмечал Н. И. Матузов, этот «угол зрения выводит нас на проблему гарантированности и практической осуществимости провозглашенных субъективных прав»²⁵⁶. В аксиологическом аспекте субъективное право рассматривается в итоге как возможность пользоваться социальными благами. Субъективное право — это всегда право на что-то, какую-то ценность (материальную или духовную), это и есть право пользоваться правами и свободами человека и гражданина. Именно в этом суть субъективного права.

Но нужно помнить, что неотъемлемым свойством права субъекта (гражданина Украины) является его тесная связь с юридической обязанностью. «Субъективное право — это такая возможность, которая обеспечена обязанностью других лиц»²⁵⁷. Поскольку субъективное право не мыслится без соответствующей ему юридической обязанности, постольку оно всегда предполагает и наличие правомочия требовать выполнения или соблюдения последнего. Правовая связь управомоченного лица и обязанного лица (гражданина и государства, чаще — наоборот) может выражаться либо в форме конкретного правоотношения, либо вне правоотношения. Лучше — первое, потому что в конкретном правоотношении право требовать исполнения юридической обязанности (например, предоставление работы и выплата заработной платы за ее выполнение) находится в активном состоянии и определяет содержание субъективного права.

Мера возможного поведения субъективного права выражает свободу волеизъявления участника общественных отношений. Но эта свобода не абсолютна и не безгранична. По своей юридической природе субъективное право — это законодательно признанная свобода определенного поведения человека. Однако последнее не означает беспредела или произвольной трактовки перечня и содержания прав и свобод человека, устанавливаемых законодательством, государством. Сам процесс законотворчества, его границы и формы объективно укореняются в социально-экономической основе, материальных условиях жизни общества, а субъективно зависят от уровня развития социальной свободы, способов и форм ее выражения²⁵⁸.

Социальный масштаб свободы фактически составляет фундамент общественных отношений — имеется общесоциальное право участника общественных отношений, или право в непосредственно социальном смысле.

Поэтому общесоциальные права, касающиеся важнейших, насущных сторон общественной жизни, при соответствующих экономических, политических и социальных условиях неизбежно претендуют на юридические признаки и защиту государства, выступая на данный момент как первостепенные общесоциальные требования.

Без сомнения, формальное (юридическое) равенство прав и свобод является существенной характеристикой государства, но ее недостаточно для характеристики социального статуса лица, поскольку разные общества имеют разные социальные возможности для обеспечения этих прав и свобод. Будучи отражением политических и правовых требований, нравственных идеалов экономически доминирующей части населения, права и свободы в государствах переходного типа выражают ее экономические интересы и являются привилегией экономически и, следовательно, политически господствующего социального слоя.

Конечно, права и свободы могут выступать и как абстрактная, и как объективированная, материализованная категория. От последней современные украинские политики и ученые пытаются отойти намеренно. Конкретное выражение прав и свобод человека (перечень, объем) — это категория, во-первых, исторически определенная, во-вторых, объективно и неизбежно социально дифференцированная. Абстрактное признание прав и свобод для всех граждан Украины (формально-юридическое) имеет весьма относительную ценность, если большинство людей через внутренние и внешние условия, материальное и духовное убожество будут не в состоянии оценить их значение и воспользоваться ими. Свобода, если она не поддерживается минимумом экономической самостоятельности, освобождением от мучительной невозможности удовлетворить насущные потребности человека, не существует для него. В этом случае индивид является заложником своей нищеты, обиженным своей зависимостью, и жизнь представляется ему только в одном материальном аспекте: он свободен по праву (по Конституции), но фактически зависим. Ощущение зависимости будет постоянно усиливаться прямо пропорционально ухудшению его материального положения. Именно для обеспечения реальной свободы государство переходного периода должно перейти к принципу «средняя свобода». Между средней свободой, распространяемой на большую часть общества, и неограниченной свободой, обеспечиваемой немногим за счет многих, лучше выбрать среднюю и таким образом попытаться избежать резких проявлений социальных конфликтов и криминогенных ситуаций²⁵⁹. Гражданин должен иметь не только право на что-то, например на высшее образование, но и возможности для его реализации.

Свобода личности граничит с проблемой национальной свободы, которую следует рассматривать как часть проблемы политической свободы. В свою очередь, последняя не мыслится без свободы социальной. Полемизируя по этому поводу с К. Марксом, Н. К. Михайловский справедливо заметил, что «демон национального самолюбия и национальной исключительности постоянно будет стоять на пути классовой борьбы»²⁶⁰. Говоря конкретно о Российском государстве, публицист утверждал, что «там, где весь патриотизм ушел в барабанно-географические взгляды на большие страны, там порвана связь между отдельными частями народа»²⁶¹. Однако в то же время национальному фактору он придает огромное значение как самостоятельному двигателю истории.

Развивая эту мысль, он пишет, что основанный К. Марксом Международный союз рабочих, организованный с целью классовой борьбы, не помешал французским и немецким рабочим в момент национального волнения резать и разорять друг друга. И вряд ли есть основание полагать, что (по крайней мере, в ближайшем будущем) в случае войны дела пойдут иначе. При этом он указывает на исторически выверенный секрет «преобразования… враждебных между собой общественных классов в единую нацию: стоит только отвлечь внимание от внутренних дел к внешнему иноплеменному врагу»²⁶².

К сожалению, до сих пор чиновники успешно используют это правило²⁶³, отвлекая маргинальные слои населения постсоциалистических стран от их тяжелого положения различным набором грязных средств манипулирования общественным мнением — от биения физиономий депутатов в парламенте до травли других народов. Особенно в ходу в бедных странах «разоблачения» хищений и разбазаривания миллионов и миллиардов средств чиновниками (как правило, от лагеря противника или предыдущего правительства). Но из всего этого следует один бесспорный вывод: кризис власти налицо и она (власть) не имеет уже в своем арсенале других действенных средств промывания умов своего народа, кроме крайних, на которые пока боится пойти, — арестов, показательных судебных процессов или конфронтации с соседними государствами. Если дела пойдут совсем плохо и стране будет грозить социальный взрыв (революция) или отстранение от власти (кормушки) какой-либо олигархической группы надолго и всерьез, то власть может пойти и на обострение отношений с другими государствами и попробовать их обвинить во всех наших «бедах и проблемах». А глобальный мировой кризис этому только способствует.

Межнациональные конфликты неизменно связаны с массовыми нарушениями прав человека, которые являются следствием стремления каждого из народов реализовать свое право на самоопределение и таким образом (по национальному признаку) дойти до разделения остатков «пирога» советской собственности. Татарам нужен не просто Крым (кстати, их историческая родина, и это также неоспоримый факт), а прежде всего эффективная собственность — его Черноморское побережье, а не бесплодные степи и солончаки полуострова.

Исходя из этого, можно ответить и на вопрос о существовании на Украине «титульной нации»²⁶⁴.

Потому что это попытка, с одной стороны, прикрыть историческую и интеллектуальную ущербность как носителей идеи «титульной нации», так и самой «нации», которую на протяжении многих веков постоянно унижали и которой не давали развиваться в объективную нацию венгры, мадьяры, поляки, русские и т. п. И теперь они, чтобы возвеличить и поставить себя рядом с самодостаточными нациями, назвались «титульной нацией» и таким образом унизили весь украинский народ в целом. С другой стороны, и это, пожалуй, главное, это не что иное, как попытка прорваться к «кормушке» (власти и собственности) при отсутствии других достоинств (ума, таланта, широты мышления, организаторских способностей и т. д.) по принципу принадлежности к какой-то мифической «титульной нации».

Действительно, право на самоопределение — неотъемлемое право народа и нации, однако его осуществление никак не может противоречить правам и интересам отдельных людей, проживающих в регионе этноса. Другой подход к решению национальных проблем в современных условиях бесперспективен²⁶⁵.

В этой связи вновь уместно вспомнить высказывание идеолога народнического движения в России Н. К. Михайловского о праве нации на самоопределение. Он попытался вникнуть в суть этой проблемы, раскрыть причины борьбы за самоопределение народов, наций и национальных меньшинств. Результаты его анализа представляют несомненный интерес и для нас сегодня. Во-первых, он прямо указал, что «интересы нации в огромном, подавляющем большинстве случаев вовсе не существуют… за этими красивыми и благородными словами кроются вполне ощутимые интересы верхних слоев нации (курсив наш. — А. Л.)»²⁶⁶, которые стали так называемыми выразителями интересов нации (народа). Мустафа Кемаль Ататюрк в этой связи подчеркивал: «Говоря о жизни, мы говорим об экономике. Полная независимость возможна лишь тогда, когда достигнута экономическая независимость»²⁶⁷.

Во-вторых, ученый (немарксист и яростно критикуемый ими), анализируя известные ему государства, основным считает наличие в них не национальных, а социальных различий. Из этого он делает вывод, что «просто русский человек, абстрактный французский человек и другие не существуют, а существуют французские, российские, немецкие дворяне, французские, русские купцы, крестьяне, рабочие и др.»²⁶⁸. Об этом, кстати, надо помнить нашей интеллектуальной «элите», которая пытается «общечеловеком», личностью и другим скрыть наличие резкого социального расслоения в государствах переходного типа и объединить в одном абстрактном «гражданине Украины» безработного шахтера, бывшего сельского тракториста-пьяницу и владельца нескольких магазинов и угольных шахт.

Из соображений ученого следует, что люди (народы, нации, национальные меньшинства), самоопределяясь, пытаясь создать самостоятельные государства и автономные образования, по сути, решают прежде всего свои экономические проблемы. Инициаторами в этом процессе выступают, как правило, наиболее богатые и образованные национальные слои населения, которые ведут борьбу прежде всего за свои блага (власть и собственность). Остальные, как всегда, являются в основном только средством достижения цели: пушечным мясом — в худшем случае, а в лучшем — электоратом, который формально делает их власть легитимной. Следует признать, что такая интерпретация имеет под собой основания, и это подтверждается практикой наших дней. И последние события в Египте, Ливии и Сирии красноречиво об этом свидетельствуют (maximus erroris populus magister)²⁶⁹.

Так, на референдум в декабре 1991 года (для одобрения Акта о независимости Украины) основная часть населения страны шла под лозунгом «Хуже не будет!», ею не двигало национально-этническое самосознание. В большинстве своем люди просто надеялись в независимом, самостоятельном государстве жить лучше, чем в СССР. Но проблема экономического благосостояния украинской нации не решена до сих пор. При дальнейшей экономической дестабилизации процесс дробления новых государств СНГ на «удельные княжества» будет продолжаться вместе с одновременным возрождением бывших империй. И это объективный процесс. Слабые (энергозависимые, без мощного военно-промышленного комплекса и т. д.) государства непременно попадут в экономическую и, следовательно, политическую зависимость от мощных государств или их союзов²⁷⁰. В таких условиях вступление Украины в НАТО, ЕС или Таможенный союз становится неизбежным. Хотя, если смотреть даже в ближайшей перспективе, союз с Россией (даже деликатный, поверхностный) имеет определенные преимущества, учитывая прежде всего наличие в этой стране огромных природных стратегических ресурсов выживания человеческой цивилизации (нефть, газ, уголь, железная руда, золото и, наконец, мировые запасы питьевой воды и значительные запасы продуктов питания). Этим не могут похвастаться ни Япония, ни Китай, ни США, ни тем более Европа (которой, кстати, прогнозируют большие трудности в ближайшее время известные западные аналитики, в частности А. Г. Рар). Хотя в краткосрочной перспективе ЕС имеет более привлекательный вид, чем Россия.

Возникают вопросы: а как же быть с нацией, народом, национальным самосознанием? есть ли она вообще? Н. К. Михайловский отвечает на них утвердительно. Он против механического понимания взаимоотношений духовного, идеологического (в том числе государственного) и экономического факторов развития общества. Признавая зависимость идеологии от экономического фундамента, он считает, что последний «не устраняет национальное чувство как самостоятельного фактора, который, будучи призван к действию в сфере производства и обмена, влияет на ход истории, исключая, и часто вопреки, условия производства»²⁷¹.

Эта мысль ученого также актуальна в условиях современного национально-государственного строительства на Украине. Процесс построения независимого суверенного украинского государства затруднен рядом причин, осложняется также замедленными темпами формирования национального самосознания, опирающегося к тому же на довольно шаткий идеологический фундамент. Ситуация осложняется и тем, что сегодня, по сути, народ и нация перестали быть не только реально (они почти никогда таковыми не были), но и формально субъектами власти. Всегда, и особенно в условиях кризиса, народу очень сложно влиять на власть по разным причинам. Во-первых, он не имеет в распоряжении действенных механизмов влияния на властные структуры для реализации своей свободы. Во-вторых, воля народа, с одной стороны, не консолидирована в масштабах страны через различные разногласия (социально-экономические, политические, языковые, религиозные, географические и др.), а с другой — она (воля) организационно, институционально, структурно оформлена. В-третьих, воля народа в государствах переходного типа не имеет социальной практики (видимо, только за исключением Майдана), не имеет консолидированного (единственного в масштабах страны) правового интереса и правовой значимости. Именно социальные действия наиболее адекватно выражают волю сообщества. Не случайно воля в социальном плане — это выражение народом своих личных интересов в определенной деятельности и воплощение их на практике. Как правило, речь идет о действиях, связанных с захватом власти и собственности (желательно цивилизованным, мирным путем), а также об их содержании. Насильственный путь прежде всего разрушает материальную базу любого общества и может привести к гибели большого количества мирных граждан. Последние события в Сирии тому лучший пример: достаточно богатая страна стала бедной, с нарушенной экономикой, с войной на долгие годы. Чтобы избежать этого, нужно давать народу возможность хотя бы периодически демонстрировать его принадлежность к власти, убеждать его в том, что он является ее носителем. Часто мы наблюдаем противоположные действия со стороны тех, кто управляет государством, и тех, кто своим поведением ярко и цинично демонстрирует высокомерие и пренебрежение к рядовым гражданам Украины.

Общественному мнению четко и последовательно навязывается идея вступления в ЕС через принятие решения парламентом страны, а не путем проведения Всеукраинского референдума. Попытки форсирования процесса формирования национального самосознания механическими силовыми методами (путем ручного управления) не дали, как видно, необходимого результата и, вероятно, не дадут его в ближайшем будущем. А мотивация к вступлению в НАТО или ЕС у наших чиновников и их «помощников» только вызывает смех или раздражение у рядового гражданина Украины. Один почтенный профессор из Киево-Могилянской академии как-то во время теледебатов высказал мнение, что граждане нашего государства более положительно отнеслись бы к этой идее, если бы они чаще ездили за границу, а так ездят только 10–12% населения. На что его коллега ответил довольно точно, что у них есть такое желание, но нет финансовой возможности это сделать из-за нищеты, потому что у них нет зарплаты столичного профессора.

Первый шаг на этом длинном пути — поиск реальных исходных принципов, от которых нужно отталкиваться для определения основных направлений экономической, социальной и национальной политики, проводимой государством. Последние события на Украине показали, что без единства (пусть даже относительного) во взглядах на будущее нашего государства это сделать невозможно. При этом нужно четко представлять, что базовыми основами любого консенсуса должны быть всеобъемлющие идеи и ценности, которые бы принимались и поддерживались большинством населения страны, в том числе и политическими «элитами». Базовой основой в таких странах бывшего социалистического лагеря, как Польша, Чехия, Венгрия и др., стали права и свободы личности. Для такой основы мы сегодня еще не созрели. Консенсус на базе религиозных или национальных ценностей также маловероятен. В условиях глобального кризиса легко достижим так называемый негативный консенсус по формуле «Долой Кучму!», «Долой бандитов!» или «Долой всех!», обусловленный общим недовольством ситуацией (экономической, политической, социальной), сложившейся в стране. Однако для конструктивных (творческих) преобразований он малопригоден. При отсутствии указанных базовых основ (права и свободы человека, национальный и религиозный факторы), если сработает инстинкт самосохранения, возможен консенсус элит. Однако он во многом затрудняется не только меж-, но и внутрипартийными противоречиями. Власть, как и раньше, остается самым эффективным путем к высокому благосостоянию, престижу, и конкуренция в борьбе за высшие государственные должности будет крайне острой и в дальнейшем. Консенсус элит в таких условиях весьма возможен. Ситуация осложняется еще и тем, что консенсус требует и существенной материальной базы, достаточной эффективности проводимых властью экономических мер. В бедной стране он почти невозможен. Сегодня состоялось, говоря словами Н. К. Михайловского, только «горизонтальное» объединение украинских земель при почти полном отсутствии «вертикального» объединения (внутреннего, экономического, общественного, культурного)²⁷², лежащего в основе процесса формирования национального самосознания. Видимо, прав ученый в том, что национальное самосознание (сегодня это звучит как «национальная идея») и экономическое развитие общества должны стимулировать друг друга. Рост благосостояния человека и его материального положения укрепляет национальное самосознание, а последнее способствует объединению народа в его стремлении выйти из кризисного состояния и занять достойное место в мире.

Таким образом, сегодня вопрос о гарантии прав и свобод личности остается открытым. Ученые и политики обычно избегают его, потому что государства переходного типа не способны гарантировать их вообще.

Что касается равенства как одной из главных социальных и, следовательно, правовых ценностей, то везде царит гробовая тишина (круглые столы, конференции, радио, телевидение и т. д.). Сегодня говорить и писать на эту тему в «научном» мире считается дурным тоном. Потому что, во-первых, ученым и политикам нечего сказать конструктивного в этой связи. Во-вторых, либеральные государственно-правовые модели, построенные на фетишизации общества потребления, вульгарном индивидуализме и господстве частной собственности, a priori не могут основываться на широкой пропаганде идей социального равенства, братской любви к ближнему и подавлении «кусательных», «хватательных» и «жевательных» животных инстинктов человека (in naturali laxitate). В-третьих, социально-экономическое равенство между гражданами может выступать в двух основных формах своего проявления:

а) как равенство нищих и полунищих;

б) как равенство владельцев.

Последнее предпочтительнее. Большинство населения в странах СНГ не являются собственниками, а доля бедных достигает 80%. Хотя для права существует в этом плане удобная законосоответствующая лазейка, которая скрывает сущность и направленность его действия. Формальная неопределенность норм предполагает наличие обезличенного (усредненного) субъекта, которое неизбежно приводит к потере его «социального лица» и закреплению политически и юридически существующего в государствах переходного типа несправедливого механизма производства и распределения материальных и духовных благ. П. Рикер прямо говорил, что «принцип справедливости — это принцип распределения материальных и духовных благ»²⁷³. Это автоматически снимает с повестки дня вопрос о социальном равенстве как общечеловеческой и правовой ценности в нестабильных социумах, хотя речь может вестись только о возможности ее использования в отдаленной перспективе.

В-четвертых, в государствах переходного типа (закономерно и всюду) принцип справедливости в праве будет заменяться политическим принципом целесообразности, что недопустимо и перспективно, когда речь идет о формировании европейских ценностей и ориентиров²⁷⁴. Но справедливость и равенство — это две стороны одной медали. В. В. Свиридкина подчеркивает, что «размышления о справедливости неотвратимо выводят философов на проблематику равенства и неравенства»²⁷⁵. Однако при этом она ошибочно полагает, что справедливость возможно наполнить и без требований равенства. Достаточно осознать и воплотить в жизнь идею величайшей важности морально-этических устоев человеческого бытия²⁷⁶. По мнению Б. Н. Кашникова, равенство составляют три наиболее важных компонента: гражданский, политический и социальный²⁷⁷. Он совершенно верно выделяет социальный компонент в качестве ведущего, который включает все последние. На этом фоне довольно странно выглядит точка зрения В. М. Межуева относительно требований граждан в первую очередь в культурной, а не в экономической сфере²⁷⁸. Справедливость реально реализуется только через социальное, а не формально-юридическое равенство, а социальное равенство — это видимое и всеми ощутимое проявление справедливости. «Люди свободны в меру их равенства и равны в меру их свободы. Свобода без равенства — это идеология элитарных привилегий, а равенство без свободы — это идеология рабов и угнетенных масс», — писал по этому поводу Г. Н. Манов²⁷⁹. Действительно справедливым является то право, которое выражает и защищает интересы большинства общества (средний класс в западных странах или рабочие и крестьяне в первые годы существования советской власти).

В государствах переходного типа не срабатывает даже принцип формально-юридического равенства. Перед законом не все равны. Еще ни один «мажор» не ощутил на себе в полной мере его действие, а Фемида чаще всего в таких случаях видит сквозь повязку на глазах один только зеленый свет.

Иерархия ценностей в нашем случае не имеет большого значения. Справедливость или свобода и равенство будут впереди. Главное, чтобы они были и работали на рядового гражданина.

1.6. Правовое предвидение в контексте научного осмысления проблемы правового регулирования

Актуальность изучения политико-правового прогнозирования (как одной из важнейших составляющих социального предвидения), особенно в государствах переходного типа, которые хронически находятся в условиях системного кризиса, не вызывает сомнений²⁸⁰. Научного руководства требует не только развитие экономики (кстати, непонятно какой), но и система политико-правового регулирования общественных отношений, все социальные, идеологические процессы и явления, связанные с ними. Проблемами социального предвидения (в том числе правового) занимались Маркс, Шпенглер, Тойнби, Фукуяма, Бжезинский, Хайдеггер и другие мыслители мировой величины. Не обошли эту проблему отечественные философы и правоведы прошлого и наши современники (от Г. Сковороды и Т. Шевченко до Г. Манова и С. Алексеева). Так М. Д. Шаргородский считал, что «социальный прогноз — это научное обоснование предсказаний относительно содержания, объема и возможных направлений общественного развития»²⁸¹.

Проблема научного предвидения — многоплановая. Она включает как изучение и анализ важнейших теоретико-познавательных аспектов общей теории права, так и сферу практического использования, что приводит к тесной связи правового предсказания с регулированием всей жизнедеятельности общества и управлением ею. Юридическая наука призвана изучать объективные законы в развитии общества, ибо только на основе их познания возможен прогноз; только их анализ позволяет установить, что право в состоянии достичь того, чего сделать на определенном этапе объективно нельзя. Правовая наука должна предусматривать, чего с помощью предлагаемой нормы объективно можно добиться, или своевременно сигнализировать о случаях, когда норма не даст желаемых результатов вообще (Закон от 16 января 2013 г.). Одна из важнейших задач науки — предусматривать, к какому результату приведет то или иное нормативное решение вопроса, и не только в той непосредственной области, для регулирования которой норма создается, но и в смежных отраслях, писал М. Д. Шаргородский²⁸². Практическая роль политико-правового предсказания выражается в получении конкретных прогнозов относительно приоритетности, темпов, результатов движения юридической материи, эффективности правового регулирования общественных отношений в государствах переходного типа, к которым, как известно, относится Украина. Особую актуальность приобретает эта проблема в условиях продолжающегося политико-правового кризиса, политического волюнтаризма и кричащего правового нигилизма, которые постоянно усиливаются и становятся не только привычными явлениями повседневности, но — что гораздо опаснее и трагичнее — системообразующими элементами функционирования общества, которые лежат и в основе экономической, политической и правовой систем²⁸³. Как правило, в таких условиях пренебрежение законом и цинизм в отношении него стимулируются юридическим формализмом, т. е. потребностями общественной политики²⁸⁴. Право в таких условиях становится ее заложником, средством достижения корпоративных целей и малоэффективным регулятором общественных отношений. Б. Г. Розовский считает, что «право — это орудие в руках лиц, уже господствующих в обществе, для содержания и приумножения своего богатства за счет ограбления других, а также для укрепления своей власти. Так было тысячелетиями, так продолжается и в наше время»²⁸⁵.

В этом подразделе речь будет вестись не о построении каких-либо конкретных политико-правовых прогнозов на ближайшее или отдаленное политико-правовое будущее Украины. Это задача крупных научных коллективов, специалистов в различных областях знания, в том числе и в сфере отдельных юридических дисциплин. Прогнозирование любого конкретного общественного (и политико-правового тоже) явления, как известно, опирается на ряд общих предпосылок, которые являются предметом методологического анализа. К области этого анализа относятся прежде всего положения и принципы, на основе которых возникает сама возможность предсказания в различных аспектах жизни общества, раскрываются его общие предпосылки. Кроме того, в область методологического анализа входит также определение механизма предсказания, его места и роли в процессе правового регулирования, раскрытие проблемы истинности, достоверности и точности политико-правового прогноза²⁸⁶. Эти вопросы и будут рассмотрены далее.

Методология науки выступает как сложное системное образование, в рамках которого фиксируется взаимодействие различных уровней исследования. Она дает характеристику объекта и предмета научного познания, его задач и средств, указывает на последовательность решения определенных научных проблем.

Вся система философского знания выполняет прежде всего методологическую функцию в наиболее гибком виде. Уровень и эффективность ее выполнения, конечно, существенно зависят от характера философской системы. В этой связи А. Ю. Цофнас считает, что невозможно вообще построить общепринятую гносеологическую концепцию, потому что «один гносеолог будет исходить из принципа рационализма, второй — эмпиризма или прагматизма, кто-то примет онтологию материализма, а кто-то — идеализма»²⁸⁷.

Творческое воображение ученого с помощью концептуальных средств создает различные картинки реальности, но что в них истинное, а что — ложное, уже не зависит от отдельного человека. И в этом смысле истина объективна. Отдельные люди и даже целые народы могут увлекаться некоторой доктриной, верить в нее и горячо желать, чтобы весь мир считал ее за истину, но если она не соответствует реальному положению вещей, то будет объективно ложной и рано или поздно это проявится.

Вот почему и ученые-юристы, используя конкретные методологические подходы, базирующиеся на различных гносеологических и онтологических основаниях, руководствуясь определенным антропологическим измерением, закономерно приходят в научных исследованиях даже к противоположным выводам относительно природы, сущности и функций права, цели правового регулирования и средств ее достижения. Попытки открыть, сформулировать универсальное всеобъемлющее определение права пока еще ничем хорошим не заканчивались (или возвращались, по сути, уже к известным его определениям) или размышления ученых приводили к «всеобъемлющим» фантазиям на тему права.

Положительным в этой ситуации является то, что, изучая отдельные стороны правовой реальности и теоретически концептуально оформляя процессы движения юридической материи, мы все время приближаемся к истине (наиболее вероятному знанию о государстве и праве и закономерностях развития социума). В этом смысле Р. О. Халфина утверждала, что «главным критерием любой науки является критерий истинности, т. е. соответствие знания объективной реальности»²⁸⁸.

При этом надо учитывать, что предметом права является объективный мир не в зеркальном отражении, а в его классовой принадлежности и в классовой оценке социальных явлений, как отмечал когда-то выдающийся советский ученый С. С. Алексеев²⁸⁹. К сожалению, в этом плане до сих пор ничего существенно не изменилось за двадцать лет независимости, несмотря на все попытки современных украинских ученых что-то придумать свое или позаимствовать чужие политико-правовые модели державо- и правопонимания. Философской основой гносеологического подхода к праву является теория отражения, которая рассматривает человеческое сознание в целом как субъективный образ объективного мира. Определяя право как отражение материального мира, мы раскрываем его сущность — быть особой формой идеального отражения общественного бытия.

Для права в гносеологическом аспекте специфическим является то, что оно не описывает предмет, который отражается, а представляет собой обобщенный образ объективного мира. Правовая норма воспроизводит не законы общественной жизни, что характерно для науки, а модели, правила поведения людей. Вместе с тем следует обратить внимание на то, что никакие другие субъективные образы объективного мира, кроме правовых форм, не имеют государственно-принудительного характера. Здесь и сказываются отличия действия права от влияния других норм (скажем, от науки с ее целесообразной нормативностью) на объективный мир, который отображается.

Общественные отношения, как правило, отражаются не в одной норме права, а в целой их совокупности. Системность вместе с нормативностью составляет другой отличительный признак правовой формы отражения. Свое бытие системность находит в системе права. Системология права является видовым ответвлением общей теории систем, в результате чего система права представляет собой такое внутренне интегрированное идеальное явление, в котором есть тесная связь между отдельным и целым. Дифференцирующий и интегрирующий элемент в системе права — правовая норма. Система права — богатая совокупность с различными связями и отношениями, отражением которых является наличие внутри нее подсистем.

Поскольку система права отражает объективно существующий мир, постольку она является объективной категорией, не зависит от воли законодателя. Но поскольку система права как продукт человеческой деятельности не может самостоятельно явиться на свет, постольку ее нужно создавать, она субъективна.

Внешний объективный мир, воздействуя на сознание законодателя, вызывает в нем другой мир — мир правовых норм, в которых сущее, материальное переливается в идеально существующее, духовное.

Если к праву подходить односторонне и видеть в нем только регулятор общественных отношений, то кажется, что оно ничего не познает²⁹⁰. Напротив, право познает, и субъектом познания права является человек, который изучает право. Объективный мир познает не только ученый, но и законодатель, который закрепляет результаты познания в праве. Познавательное значение права обусловлено тем, что право стало своеобразной формой накопления знаний о развитии общества.

Если лишить право познавательного значения, а функции познания закрепить только за наукой, то само правотворчество будет не чем иным, как механической, автоматической юридизацией (приданием юридической силы) научных понятий и формул, чего в действительности нет. Законодательный процесс — это процесс познавательный, а законодатель — не механический регулятор в правовой форме того, что ему предлагает жизнь, но и создатель этой жизни. Воля законодателя не должна утверждаться вместо закона: ее роль в том и состоит, чтобы открыть и сформулировать действительный закон, потому что законодатель не делает законы, не изобретает, а только формулирует их²⁹¹. Законы представляют собой объективные, общие и необходимые, повторные и существенные; есть такие, которые определяют специфику явления, связи и отношения между характеристиками вещей и процессов. Под объективностью связей понимается их независимость от субъектов и неподчиненность их влиянию. По сути, такой же точки зрения придерживался В. П. Реутов, подчеркивая, что познавательная функция нормы имеет опосредованный, отражающий характер, а сама норма непосредственно познавательной функции не выполняет²⁹². Но, как мы знаем, любая норма обязательно несет в себе и определенную информацию, которая в свою очередь по сути является, в частности, специфической формой познания права и объективной реальности вообще.

Законы (система законов) имеют внутреннюю структуру, которую можно представить в виде осуществимых возможностей, т. е. в виде закономерных тенденций и сферы возможностей для подчиненных и противоположных тенденций. Различные тенденции реализуются с некоторой вероятностью²⁹³.

Для общих законов познания окружающей действительности, которые являются обратимыми во времени, нет существенных различий в познании прошлого, настоящего и будущего права, поскольку там работают связи без учета временной направленности. В них и фиксируется объективное отличие прошлого, настоящего и будущего в движении политико-правовой материи. По мере роста фактора необратимости научных законов во времени увеличивается существенная разница в познании прошлого, настоящего и будущего государства и права.

В связи с этим возникает необходимость в практике юридических научных исследований использовать понятия, которые бы указывали на специфику познания прошлого и будущего государства и права. Но знание о прошлом не может базироваться на отрицании этого прошлого. Оно требует непредвзятого отношения, которое направлено на понимание закономерностей и особенностей, на выявление преемственности, на прогнозирование будущего²⁹⁴.

Однако следует отметить, что динамизм общественных явлений особенно усиливает специфику предсказания путей, темпов и эффективности движения юридической материи. Поэтому, когда говорят о предсказании в правовой сфере, имеют в виду прежде всего познание о будущем права и государства. Более того, для подчеркивания этих особенностей в юридических науках используется понятие «прогнозирование». В отличие от понятий «предвидение» и «предсказание», которые могут касаться познаний о будущем государства и права не только на основе научных методов (как справедливо отмечают некоторые авторы), прогнозирование выражает процесс получения знаний о будущем этих социальных институтов только на основе системно научных знаний. Кроме того, с понятием правового прогнозирования обычно связывается относительная самостоятельность процесса реализации функции предсказания движения юридической материи, который осуществляется в различных системах научного познания мира. К тому же правовое прогнозирование предусматривает разработку специальных методов, которые давали бы возможность использовать более строгие критерии в анализе исходного материала, возможность статистической оценки вероятности прогноза, указание на ожидаемый правовой результат, пространственно-временной интервал предполагаемого политико-правового явления. В практике правового прогнозирования разрабатываются специальные методы оценок достоверности и точности его результатов, а также способы предварительной оценки самих этих методов. М. Д. Шаргородский считал, что для эффективного прогнозирования развития общественных отношений и, в частности, движения юридической материи нужно:

а) знание объективных фактов прошлого и настоящего;

б) знание законов общественного развития;

в) объективная оценка всей совокупности взаимосвязанных факторов²⁹⁵.

Но дельные рекомендации уважаемого профессора в нынешних условиях выполнить очень трудно. Во-первых, мы не знаем всех достоверных фактов прошлого, не знаем даже, что сегодня действительно происходит в нашей стране. Во-вторых, законов развития социума мы также не знаем, а то, что долгие годы нам казалось объективным законом, оказалось ложным. И нет гарантии, что мы их действительно сможем обнаружить и опознать. В-третьих, сегодня мы также не знаем, возможно ли вообще познание объективной реальности и адекватное ее отражение в нашем сознании. К этому следует добавить, что отражение объективной реальности в праве, теоретических правовых концепциях, всегда было ангажированным, политизированным и фрагментарным.

Но, несмотря на это, мы думаем, что понятие предвидения в юридических науках также имеет право на жизнь. Во-первых, оно шире по объему и содержательнее, чем понятие «правовое прогнозирование».

Во-вторых, результат прогнозирования — это то, что, возможно, будет. Результат предвидения — это то, что произойдет²⁹⁶. Здесь мы не прогнозируем наступление какого-либо политико-правового явления, а просто его раскрываем как объективную реальность, которая существует независимо от нашего сознания, а определенный результат наступит независимо от нашей с вами свободы (например, возникновение государств, империй, их расцвет, умирание и т. п.). В научном процессе объект оценивается не сам по себе, а в контексте влияния на него различных внешних факторов. Исходя из этого, в научном процессе первоначальное суждение о будущем может корректироваться и уточняться, тогда как в предвидении оно будет четко категоричным, разделяют наше мнение В. В. Попов и Ю. Н. Усатова²⁹⁷.

В-третьих, как известно, на выявление основных направлений и темпа движения юридической материи (правовое регулирование общественных отношений) существенно влияют другие отраслевые научные дисциплины (экономическая теория, философия, социология, этика, эстетика, культурология, экология и др.) И даже не совсем научные — астрология и т. п. То есть те, которые в наименьшей степени пронизаны политикой, заидеологизированы. Как это ни парадоксально, но чем больше в познание процессов, связанных с правовым регулированием общественных отношений в государствах переходного типа (в частности, с процессом правового прогнозирования), включается человеческий (субъективный) фактор, тем больше опасность получить недостоверный прогноз, искаженную картину объективного мира. Это становится закономерностью, своеобразным системообразующим фактом политической и правовой системы общества. Причины этого известны: доминирование политических норм в сфере экономики и права, неразвитость гражданского общества, наивысший уровень коррупции, политическая инфантильность населения, отстранение народа от власти и т. п.

В-четвертых, сегодня украинское общество, как никогда, нуждается прежде всего в стратегическом, перспективном предвидении и прогнозировании путей его развития, в том числе и в выборе направлений и темпов движения юридической материи, не умаляя при этом значения ближайшего прогнозирования. В таких условиях можно допускать употребление понятий «правовое предвидение» и «правовое прогнозирование» как близких по значению, имеющих однородную содержательную часть и функциональное назначение²⁹⁸.

Учитывая, что в основе зарождения, развития и отмирания политико-правовых явлений, которые происходят в обществе, в итоге лежат экономические процессы, а также единство материального мира, изучение этих явлений подчиняется общим законам познания и строится на основе одинаковых теоретических систем. При этом определяющее значение для обоснования суждений о движении юридической материи в прошлом и будущем имеет знание закономерностей сегодняшних, в которых прошлое и будущее государства и права диалектически взаимосвязаны. Но только при условии, что сегодняшние закономерности не слишком обременены политической конъюнктурой и безосновательными претензиями на истинность и непогрешимость суждений авторских коллективов и их руководителей. И тем более они ни в коем случае не должны быть научным сопровождением слов и дел очередного «вершителя судеб», поднявшегося волею случая на государственный олимп.

Важнейшим признаком современности является сохранение относительной устойчивости материальных систем, воспроизводимости условий их функционирования и эффективности, что в опосредованном виде сказывается в целом и на степень устойчивости (стабильности) правовой системы. Настоящее как качественная определенность материальных систем внутренне противоречиво, что в свою очередь делает противоречивым и право (например, противоречия между объективным и субъективным правом, моделью правового регулирования и ее реализацией в процессе применения норм права и т. д.). Оно одновременно включает моменты устойчивости и изменчивости, переход в новое качество, но при этом, как и раньше, остается социально детерминированным.

В связи с этим нужно подчеркнуть относительность настоящего (сегодняшнего) как продолжительности в различных процессах окружающей действительности, в том числе и политико-правовой реальности, а также случайности, которые в большей или меньшей степени способны изменить направления и диалектику движения юридической материи.

Будущее права объективно существует в его нынешнем через сложную иерархию возможностей, постоянно воспроизводится в процессе его функционирования и реализуется или не реализуется в этом настоящем. Воспроизводимость возможностей в рамках настоящего права и в то же время их нереализованность объективно связывают и отделяют настоящее и будущее государства и права²⁹⁹.

Нереализованность возможностей в настоящей политико-правовой материи как нового качественного состояния права, как правило, уже заложена в динамике настоящего, его стремлении к будущему. Будущее право не составляет готовой конструкции, а выступает как одна из возможностей, осуществление которой обусловлено сложным взаимодействием различных условий и факторов. Одни из этих условий и факторов определяют изменение структурных элементов политико-правовой системы общества (радикально или косметически), другие — их устойчивость и эффективность. Поэтому результат предсказания связан с переносом законов и тенденций, которые существуют в настоящем права, за его пределы, что позволяет создать идеальную модель еще не существующего права (таким моделированием будущего права, гораздо лучше существующего, практически занимались все философы и юристы, начиная с древнегреческих и заканчивая нашими современниками). Однако здесь следует учесть несколько моментов.

Во-первых, действительно ли существуют в настоящем праве эти тенденции вообще.

Во-вторых, являются ли они имеющимися тенденциями или таковыми только кажутся, еще не проявили себя необходимой мерой для того, чтобы сделать такой вывод.

В-третьих, являются ли эти тенденции системообразующими, способными повлиять на переход количественных показателей в качественные и привести к созданию другого (со знаком плюс или минус в плане достижения общественного прогресса) социально-экономического, политического или правового явления.

В-четвертых, нужно четко представлять границу, где заканчивается прогностическая функция любой теории (экономической, политической, правовой), которая одобряется в любой научной области знания и служит одним из важных критериев ее жизнеспособности и эффективности, и где начинается «научное» и другое «прожектерство» под видом создания новых, прогрессивных, истинных и тому подобных политизированных до абсурда идей и моделей развития общества, государства, права, которые, по сути, тормозят их развитие или, что еще хуже, отбрасывают их на много десятилетий назад.

В-пятых, что вообще считать прогрессивным правом и что такое прогресс вообще? Ю. М. Лотман постоянно подчеркивал, что содержание понятия «прогресс» менялось время от времени и в один и тот же момент в силу своей неопределенности могло иметь разный смысл. Хотя идея прогресса всегда оставалась одна и выражалась в представлении о «непрерывном совершенствовании человека и человечества»³⁰⁰.

Методология научного предвидения опирается на определенные онтологические предпосылки, в которых характеризуется ряд существенных сторон прогнозируемых политико-правовых явлений. Взаимосвязь этих сторон раскрывается с помощью категорий возможного и действительного, нового и старого, случайного и необходимого, причины и следствия, количества и качества и т. п.

Как уже отмечалось, прогнозирование движения юридической материи подразумевает воображаемое предвидение политико-правовых явлений, когда знание о них возникает раньше, чем они наступают. Поэтому построение государства основывается на анализе политико-правовых возможностей, которые в свою очередь строго детерминированы ее социально-экономическими возможностями. Если системная реализация этих возможностей по каким-либо причинам отсутствует, то правовое прогнозирование превращается в правовое фантазирование, юридическую фикцию, а авторы концепций предсказания работают «на корзину». В этом отношении научное предвидение представляет собой познавательный акт, основанный на выявлении всех теоретически мыслимых возможностей и на оценке их с точки зрения научной обоснованности и реальной осуществимости.

Соотношение возможного и действительного (того, что государство и право хотят, и того, что они могут) своеобразно проявляется в различии и единстве назначения этих основных социальных институтов общества. Здесь налицо многообразие уровней и типов связей, их интенсивность, при этом особое значение в детерминации приобретают нелинейные обратные связи. Процесс причинно-следственных связей, как правило, предполагает наличие качественных изменений, ведет в свою очередь к преобладанию различных форм возможной необходимости. Взаимосвязь количественных и качественных характеристик политико-правовых явлений и процессов настолько сложна, особенно в государстве переходного типа, что затрудняет выделение их общих количественных параметров и вывод закономерностей движения политико-правовой материи. Все это приводит к усилению качественной индивидуальности политико-правовых явлений (которые в определенных условиях могут подняться до системообразующих), росту роли каждого отдельного события в тот или иной исторический период существования государства, вплоть до изменения его социально-экономического и политического курса³⁰¹. Это было блестяще продемонстрировано в ноябре — декабре 2004 года на Майдане.

Существенным моментом разработки методологии политико-правового предсказания является оценка места и роли субъективного фактора в этом процессе. Дело в том, что в функционирование и развитие общественных систем непосредственно вплетается сознание. Субъект, который познает (ученый), включен в ту же систему, которую он исследует. Это создает трудности из-за отсутствия четкой разграничительной линии между субъектом и объектом познания. Более того, активная роль субъекта в процессе познания, соразмерность его действия с действием объекта создает свою неопределенность, которая выражается в изменении первоначальной познавательной ситуации. В таких условиях правовед-исследователь может сделать субъективистский агностический вывод, что объективное познание социальных явлений (и политико-правовых тоже) или вообще невозможно, или крайне затруднено, в том числе и разработка таких определений, как «государство» и «право»³⁰². Или, наоборот, каждый из ученых считает, что он или его авторский коллектив, узнав объективные законы развития общества, государства и права и соблюдая их, создают истинную или близкую к такой правовую модель, которая адекватно, по их мнению, отражает объективную реальность. При этом желаемое выдается за действительное, а свои личные интересы или интересы той социальной группы, к которой они принадлежат или социальный заказ которой выполняют, подаются как всенародные, и таким образом обществу навязывается еще одна несбыточная теоретическая конструкция развития государства и права³⁰³.

Такая, с позволения сказать, «модельная» наука, в частности правотворчество, которая иногда выходит за рамки здравого смысла, особенно развита в государствах переходного типа, в период социально-политических кризисов. Она, как правило, вызвана, с одной стороны, действительно существующей острой необходимостью в разработке магистральных путей развития общества, а с другой — желанием решить все имеющиеся в нем проблемы одним махом, например за 500 дней Е. Гайдара или благодаря «украинскому прорыву» и др. Но здесь мы сталкиваемся и с безответственностью лиц, занимающихся таким моделированием. Они прекрасно понимают, что проверить жизнеспособность их теории на практике очень сложно по разным причинам, прежде всего из-за недолговечности самих государств такого типа и из-за короткой политической жизни лиц, которые ее олицетворяют.

Как известно, для преодоления субъективизма в познании общественных явлений важнейшую роль сыграло формирование принципов первичности общественного бытия и вторичности общественного сознания, первичности экономических отношений над политическими, правовыми, этическими и так далее при наличии достаточно мощной обратной связи. Какое-то время (в конце 1990-х годов) многие ученые, в том числе украинские, следуя западной политико-правовой модели, а точнее, выполняя социальный заказ, пытались найти этому основополагающему утверждению весомую альтернативу, но, несмотря на все усилия, не смогли. Хотя и здесь они первопроходцами не были³⁰⁴. То, что народ Украины стал свободным, это хорошо. Но в этой связи возникает ряд вопросов: действительно ли это так? свободным от чего? свободным для чего? каковы гарантии его свободы? Ведь еще в начале ХХ века известный отечественный правовед П. И. Новгородцев писал по этому поводу: «…именно во имя охраны свободы, прав государство должно взять на себя заботу о материальных условиях его реализации». От него нужно не только «устранение юридических препятствий для развития свободы, но и оказание материальной возможности для наилучшего проявления свободы»³⁰⁵.

Формально-юридически все граждане Украины имеют, согласно Конституции, равные права на жизнь, труд, обучение. Но очень трудно реализовать провозглашенные права и свободы на минимальную заработную плату, которая меньше 1 000 грн, и такую же потребительскую корзину. По европейским стандартам (а мы стремимся в ЕС), доля средств, расходуемых на продукты питания, не должна превышать 20% от размера заработной платы; если же речь идет о 50% (а у нас сегодня этот процент значительно больше), то такая категория населения страны относится к бедным граждан и требует специальной государственной поддержки, а это 80% украинцев!

В детерминации общественных явлений большое значение имеет цель деятельности. Сами же цели, в свою очередь, детерминируются по крайней мере тремя факторами: экономическими, политическими мотивами, социально-психологическими установлениями экономически господствующей социальной группы или лица, к которому она принадлежит, и той конкретной ситуацией, в которой осуществляются действия. Однако при этом мы наблюдаем одновременно и отсутствие жесткой детерминации стремления человека к свободе выбора форм и путей его поведения в социально (юридически) значимых ситуациях. Возможность деятельности человека для достижения цели превращает представление о будущем государства и права в важный фактор детерминации его поведения. Но здесь следует обратить внимание на факт недопустимости (что часто наблюдается у политиков) преобразования движения к цели (или его имитации) в самоцель. В результате она может видоизменяться или вообще теряться. Однако цель в правовом предвидении не только является одним из основных системообразующих элементов, определяет выбор пути и темпы движения юридической материи, но и дает общее видение той политико-правовой конструкции, которую мы пытаемся создавать. Тем более, имея цель, мы сразу же можем сделать теоретический вывод (не дожидаясь проверки на практике) о возможности ее достижения. Для этого надо только сделать простой арифметический подсчет о наличии необходимых сил и средств (материальных, временных, человеческих и т. д.) для ее достижения. То есть уже на стадии постановки цели благодаря этому можно говорить о ее ошибочности и неосуществимости в той политико-правовой модели, которую она представляет, и, следовательно, об отсутствии необходимости ее прогнозирования вообще.

Развитие общества, государства, права выступает в единстве объективных и субъективных факторов, их взаимообусловленность определяет движение и развитие любой сферы общественной жизни. Функционирование этих сфер, связанное с их сложным взаимодействием, переплетением тенденций, порождает явления (в том числе и политико-правовые), необходимость которых выступает сложным и опосредованным образом через массу случайностей. Роль случайности в праве возрастает также вследствие действия субъективного фактора³⁰⁶. Известно, что результаты развития общества не всегда совпадают с теми целями, которые ставят перед собой люди. Это обстоятельство иногда представляется основанием утверждать о принципиальной невыполнимости предсказания в политико-правовых процессах. Однако поступки людей и результаты их деятельности предполагаемы (в конечном счете) при условии, что известны объективные материальные условия этой деятельности при всей важности присутствующих в ней других основных составляющих (этических, религиозных, национальных, политических и т. д.). Знание этих условий позволяет утверждать, что в конце концов определенные группы людей, принадлежащих к различным слоям общества, будут действовать (в том числе и в юридически значимых ситуациях) характерным для них образом и их действиям будут соответствовать определенные результаты. То есть при всей важности субъективного фактора в процессах такого рода последнее слово по-прежнему принадлежит фактору объективному, и он будет, как и прежде, определять направление, интенсивность и результативность движения юридической материи как сегодня, так и в будущем.

Определенное многообразие возможностей развития права ставит проблему их оценки с точки зрения объективных предпосылок превращения их в действительность. Степень их осуществления зависит от различных факторов. К ним могут относиться особенности детерминации, вызываемые устойчивостью и длительностью действия тех или иных причин, природой противоречий, объективно существующих в праве, в том числе и противоречий между теорией и практикой права³⁰⁷.

Говоря о возможностях в праве, мы должны прежде всего иметь в виду, достаточно ли имеющихся средств (материальных, интеллектуальных и т. д.) для достижения поставленной цели, как они должны использоваться, какие дополнительные ресурсы нужно привлекать, какими могут быть последствия (как положительные, так и негативные) реализации возможностей³⁰⁸.

Если продолжить мысль относительно противоречий между теорией и практикой права, то надо обратить внимание на следующие моменты.

Теоретическая конструкция права (модельное право) почти всегда (в том числе и по обозначенным здесь причинам) будет отличаться от «права реального» (Б. А. Кистяковский), «правовой реальности»