Л. П. Белковец

Русская дипломатическая контрреволюция в лицах ее участников, свидетелей и судей

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 327(470+571)”1917-1921”

ББК 63.3(2)61-6

Б43

Белковец Л. П.

В монографии рассматривается история российской дипломатии в период между революцией 1917 года и началом активной деятельности нового министерства – Народного комиссариата по иностранным делам. Хронологически это время совпадает с Гражданской войной, вызванной обострением непримиримого противостояния социальных страт и классов российского общества в результате мировой войны. В работе главным действующим лицом является аристократическая контрреволюция, сыгравшая ведущую роль в обеспечении дипломатического сопровождения деятельности антибольшевистских правительств на территории России и укрепления связей с бывшими союзниками за ее пределами.

Для историков, юристов и всех, кто интересуется отечественной историей, историей Гражданской войны и роли в ней «белой» дипломатии.

УДК 327(470+571)”1917-1921”

ББК 63.3(2)61-6

© Белковец Л. П., 2021

© ООО «Проспект», 2021

ОТ АВТОРА

Авторскую позицию в отношении истории Отечества сформировала моя девичья фамилия — Толстоброва. Эту фамилию, достаточно распространенную в Сибири, я носила будучи студенткой Томского университета. Она принадлежит выходцам из крестьян бывшей Вятской губернии, активно населявших лесные районы Томской губернии в конце XIX — начале ХХ в. Их сыновья, достигшие призывного возраста, несли службу в стрелковых полках во Владивостоке, защищая восточные рубежи Российской империи и Советского Союза. Там же отслужили действительную военную службу мой дед Григорий Дмитриевич и мой отец Прокопий Григорьевич Толстобровы. А потом им обоим пришлось повоевать, но уже в разных мировых войнах. Открывшиеся недавно военные архивы Первой мировой донесли до нас чудо-новости о Григории Дмитриевиче. Мой дед, мобилизованный из запаса уже в июне 1914 г., воевал в составе 31-го Сибирского стрелкового полка на Западном фронте. Дослужился до чина полевого фельдфебеля и был награжден тремя Георгиевскими (солдатскими) крестами «за отличие в боях против немцев». 15 марта «горячего» 1916 г. в бою у озера Нарочь был ранен в руку, но демобилизовался только в октябре 1918-го. За верную службу царю и отечеству получил награду «от белых» из колчаковского отряда — 25 плетей по голому телу.

Его сын, Прокопий Григорьевич, ушел на другую, отечественную, войну с немцами 1 ноября 1941 года, за 9 дней до моего рождения. Письма его с фронта перестали приходить в феврале 42-го, 5 мая он был объявлен пропавшим без вести, и дети его (нас было трое) стали получать солдатскую пенсию. Его останки были обнаружены 10 лет спустя, в 1951 г., при разминировании минных полей в Юхновском районе Калужской области, у реки Угры, на высоком берегу которой они и были преданы земле («очевидно, был в разведке и убит под проволочным заграждением»). Отцовская пенсия, теперь уже за старшего сержанта, была повышена. После переноса останков воинов из одиночных могил в братские могилы имя отца затерялось. На запросы нам дают старые данные: рядовой, связист, был в разведке, пропал без вести V/42 г. Выходит, что мой отец не дослужил Отечеству, так рано отдав жизнь за Родину. Теперь я, хотя и на другом, научном фронте, продолжаю дело отца, служу России, возможно, уже в чине отмененного младшего лейтенанта.

ВВЕДЕНИЕ

Новая монография, которую автор дерзает представить на суд своим читателям, является срединной частью трилогии, посвященной главным событиям отечественной истории начала двадцатого века. В первой части, увидевшей свет в Новосибирске в 2019 г.¹, рассмотрена трансформация буржуазно-демократической Февральской революции, свергнувшей самодержавие Романовых, в пролетарскую Октябрьскую революцию 1917 г., начертавшую на своих знаменах социалистические лозунги. Было изучено влияние революции на дипломатию и дипломатический корпус России, вызванное сменой в октябре 1917 г. главной внешнеполитической парадигмы — перехода от участия в мировой войне к миру. Это влияние нашло свое проявление в дипломатической фронде в связи со свержением монархии, а затем в дипломатическом саботаже чиновниками Министерства иностранных дел пришедшего к власти в России большевистского правительства.

Автор стремилась в своем исследовании истории русской революции к возможной объективности при рассмотрении имеющихся источников, прежде всего, литературных памятников (записок, дневников, воспоминаний участников и аналитиков событий — политологов, философов, а также внимательных сторонних наблюдателей и критиков). Такой, в известной степени новый подход к истории русской революции, заинтересовал российскую общественность. Наша книга была переиздана в Москве² и отмечена в двух Всероссийских конкурсах на лучшую монографию по истории и по юридическим дисциплинам.

Определенным стимулом к продолжению исследования истории русской революции стало также издание Томским университетом монографии «Советская дипломатия в борьбе за международное признание СССР. 1917–1935»³. Она стала итогом многолетних научных изысканий и раздумий автора над судьбами нашего отечества, приступившего в 1917 г. к так называемому «социалистическому» эксперименту. В ней нашел отражение трудный, почти 20-летний путь движения Советской России от категорического непринятия ее капиталистическими странами к Союзу Советских Социалистических Республик (СССР), добившемуся полного международного признания. В условиях, когда против новой Российской Федерации, возникшей на развалинах СССР, выстроен антирусский фронт покруче антисоветского фронта, в котором объединялись тогдашние наши недруги, опыт советской страны становится бесценным. Ведь как тогда, так и теперь они пытаются ее сломить, изолировать и задушить блокадой (санкциями), формируют антисоветскую, антирусскую по своей сути оппозицию, окружая базами НАТО, готовятся вновь вводить в нее интервенционистские войска. Но Россия выстоит в этой борьбе, как в свое время выстоял и победил СССР, которому помогли стойкость, выдержка и компетентность советской власти и ее дипломатии, мужество Красной армии, а также поддержка и дружба многих народов и стран мира, прежде всего, стран Востока.

Настоящая монография призвана заполнить имеющийся пробел между событиями революции 1917 г. и периодом становления советской дипломатии, который хронологически совпадает с Гражданской войной, вызванной обострением непримиримого противостояния социальных страт и классов российского общества. Брест-Литовский мир с центральными державами, заключенный большевистским правительством В. И. Ленина, благодаря которому Россия вышла из мировой войны, окончательно развел по разные стороны баррикад правящий имущий класс, включая дипломатическую и военную аристократию, и народные массы в лице обмундированных в солдатские шинели рабочих и крестьян. Первые жаждали продолжать войну вплоть до славной победы, которая принесла бы им огромные блага и немыслимые почести, как и вечную дружбу с дорогими союзниками, вторые категорически отказались эту победу добывать.

Главным действующим лицом в этой монографии является аристократическая контрреволюция, сыгравшая ведущую роль в обеспечении дипломатического сопровождения деятельности антибольшевистских правительств на территории России и укрепления связей с бывшими союзниками за ее пределами. Большинство тех, кто руководил белым движением из парижских, лондонских и вашингтонских кабинетов, чьи судьбы прослеживаются автором, благополучно пережили страшные годы организованной и руководимой ими Гражданской войны, неплохо устроились в эмиграции, описали в мемуарах все свои доблестные поступки. Теперь их труды, благодаря усилиям нашей либеральной общественности, опубликованы и превратились в бесценное достояние исследователей. Вводя их в научный оборот, добросовестные историки переживают сейчас сложный процесс развенчания носивших терновый венец, обагренный кровью тех, кого называли «чернью» и «быдлом», борцов за «демократическую», очищенную от большевиков Россию.

Георгий Николаевич Михайловский

Одним из главных героев и своеобразных соавторов нашего повествования является Георгий Николаевич Михайловский, сын известного инженера-социалиста, построившего Транссиб, Николая Георгиевича Гарина-Михайловского, чье имя носит одна из площадей города Новосибирска. Г. Н. Михайловский с блеском закончил обучение в Санкт-Петербургском университете сразу на двух факультетах, юридическом и историко-филологическом, был оставлен при университете на кафедре международного права, потом стажировался в Париже, в консульско-дипломатическом отделении Высшей школы политических наук, писал диссертацию по морскому праву. Талантливый дипломат, он пришел в Министерство иностранных дел в год начала мировой войны — 1914-й, за короткое время прошел путь от секретаря юрисконсультского отдела при министре С. Д. Сазонове до начальника международно-правового отдела министерства при Временном правительстве. Получив после Февраля должность главного юриста МИД, он стал одним из организаторов дипломатической оппозиции, а затем, после Октября, — забастовочного движения против большевиков.

Главный труд его — «Записки» по истории Министерства иностранных дел России — был опубликован в двух книгах в 1993 г.⁴ «Среди имен русского литературного зарубежья, открывшихся нашему читателю в последние годы, — писал готовивший этот труд к изданию Юрий Цинговатов, — есть одно, которое могло исчезнуть, по определению Пушкина, “не оставляя по себе следов”. Но по каким-то таинственным, если не мистическим причинам имя это всплыло из небытия. Его сохранившийся экземпляр долгие годы скитался по хранилищам: в “Русском заграничном историческом архиве” в Праге, потом — в Центральном архиве Октябрьской революции, пока, наконец, на него не натолкнулись в архиве внешней политики Российской империи»⁵. Сейчас «Записки» получили известность и признание как «честный труд» эрудированного автора, посвященный русской дипломатии в переломный период с начала Первой мировой войны до исхода белого движения. Правда, честность эта не очень нравится тем, кто привык восхвалять и это движение, и его дипломатию. Для нас же «Записки» не только настоящая энциклопедия дипломатической жизни России в этом сложном периоде нашей истории, но и удивительный рассказ о жизни автора, достойной подражания.

Глава 1. С. Д. САЗОНОВ — МИНИСТР ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ ЦАРСКОЙ РОССИИ

1.1. Становление дипломата

Роль Сергея Дмитриевича Сазонова по достоинству оценена историками внешней политики России накануне и в годы Первой мировой войны. Его называют едва ли не главным «творцом Антанты» и проводником политики Петра Аркадьевича Столыпина, с которым он имел родственные связи (они были свояками, женатыми на сестрах, Ольге и Анне Нейдгардт). Премьер-министр видел в главе внешнеполитического ведомства «своего человека» и идейного единомышленника.

С именем Сазонова связывают отказ России от политики лавирования между Англией и Германией и крутой поворот внешнеполитического курса, направленного на всемерное укрепление Тройственного Согласия с участием России, Франции и Англии. Этот его «твердый курс» способствовал ухудшению русско-германских отношений и в итоге послужил одной из причин разделения Европы на непримиримо враждующие блоки, которое привело к началу Первой мировой войны⁶. В противовес этому в науке остается совершенно неизученной его роль или хотя бы участие в событиях, связанных с ее окончанием. Рассмотреть этот вопрос и рассказать о продолжении деятельности Сергея Дмитриевича на посту российского министра иностранных дел после революции 1917 г. — наша задача. Но сначала напомним читателям об основных вехах его дореволюционной биографии, сформировавших характер стойкого борца за интересы Российского государства, как он их понимал, и адепта (ревностного приверженца — лат.) дипломатической контрреволюции в годы Гражданской войны.

Рожденный в старинной провинциальной дворянской семье, монархической и религиозной по духу, Сазонов, после окончания Александровского лицея, 22-летним юношей пришел в 1883 г. в Министерство иностранных дел. За первый десяток лет своей службы он преодолел все ступени карьерной лестницы, начиная от канцелярии и заканчивая секретарской работой в русской миссии при Ватикане. Здесь для него началась школа одного из «наиболее способных» российских дипломатов того времени — Александра Петровича Извольского, в 1906 г. получившего пост министра иностранных дел. Он, с легкой руки Столыпина, и выручил из «тягостного бездействия» при папском престоле, окруженном «католической черной сотней», почти 50-летнего Сазонова, отвыкшего от жизни в России⁷. В июне 1909 г. в петербургском здании МИД у Певческого моста он появился как новый высокопоставленный чиновник — товарищ министра иностранных дел.

Извольский помог Сазонову войти в курс дел, требуя его присутствия при всех докладах начальников политических отделов, посвящая его в подробности своих переговоров с иностранными представителями. В сентябре 1910 г. после кончины русского посла во Франции Нелидова правительство осуществило давно намечавшуюся комбинацию: Извольский занял вакантный пост в Париже, а управление министерством целиком перешло в руки Сазонова. И первое, с чего он начал свою многотрудную деятельность, это укрепление союза России с Францией и Англией. При его участии в 1912 г. была подписана военно-морская конвенция, расширявшая союзные обязательства, и состоялся визит русского министра в Англию, где он получил твердое обещание короля Георга V и британского министра иностранных дел Грея «нанести удар по германскому военно-морскому могуществу» в случае большой европейской войны. Однако уже тогда англичане уклонились от заверений перенести военные действия на Балтику и пообещали вступить в войну только в том случае, если в роли агрессора, стремящегося сокрушить Францию, окажется Германия⁸.

Начало войны. Вечером 1 августа 1914 г. Германия объявила России войну, а 8 августа (26 июля) на заседании Государственной думы, продемонстрировавшем единство перед лицом войны почти всех ее фракций, обычно сдержанный Сазонов плакал на трибуне, не в силах совладать со своими эмоциями. Петербург впал в эйфорию после объявления манифеста о начале войны Николаем II с балкона Зимнего дворца (не правда ли, портрет, символизирующий ничтожность одинокой персоны на фоне могущественного здания монархии, впечатляет), манифестации долго сотрясали Дворцовую площадь. «Величие событий преображало людей, — писал Михайловский, только что вернувшийся из длительной заграничной командировки. — Но все это было мне чуждо и ново, я, переживавший начало войны в Париже и Лондоне, быть может, отчетливее чувствовал мировую сущность войны, но русскую действительность этого момента я принимал как совершившееся чудо. Общественное настроение того времени можно выразить так: мало отвлеченного патриотического понимания момента, мало живой веры в свой народ и его историческую миссию, надо еще верить в то правительство, в тех живых физических лиц вплоть до самого монарха, в их непогрешимость и победоносность. Эта вера тех дней в царя и его правительство, вера, что они дадут победу, от которой зависит судьба народа и государства, это прощение прошлого и был тот фон, на котором развернулись все последующие события, вплоть до падения монархии. Вот, во всяком случае, то новое, что я увидел в эти дни в петербургском обществе»⁹.

Император Николай II объявляет войну

Отныне война и союзники станут для Сазонова идеей фикс всей его жизни, он не изменит ей ни во время революции, ни после нее. Война как любимое «дитяти» станет и главной темой его многостраничных мемуаров. Он будет не только активно бороться с появлявшимися время от времени германофильскими настроениями в дипломатическом ведомстве, но и с весьма похвальной откровенностью сообщать союзникам обо всех попытках немцев начать с ним сепаратные переговоры.

Сергей Дмитриевич Сазонов

Правда, и у Сазонова как главного инициатора войны стремление к захвату проливов и Константинополя поначалу не стояло на повестке дня. Мы помним, что главной идеей, которая вдохновляла не только Сазонова, но и всю общественность Российской империи, была защита братьев-славян в получившей оскорбление от центральных держав Сербии. Вопрос «о проливах» возник лишь после начала войны, когда Турция выступила на стороне центральных держав. Сошлемся на мнение князя Л. В. Урусова, который в 1912 г. после «представления» Сазонову перед отъездом на Дальний Восток записал в своем дневнике: «Я имел с ним разговор о балканских делах, во время которого министр сказал мне дословно: слушайте меня серьезно — Россия не доросла до взятия Константинополя — если она его возьмет, это будет ее погибелью». Такое свидетельство тем более примечательно на фоне собственных взглядов Урусова, который с первых дней войны выступал как ярый сторонник скорейшего завоевания Константинополя и проливов¹⁰. По признанию других чиновников МИД, овладение этими трофеями было «стремлением всех русских дипломатов, от графа Игнатьева до Милюкова». Так что Сазонову не пришлось долго перестраиваться в своей политике.

Возникновение тяги к проливам. Но надо признать, что сначала эта тяга возникла у Англии, и как раз после вступления в войну Турции в октябре 1914 г., когда военный министр Великобритании Уинстон Черчилль начертал «план дезавуации» нового противника. Сначала флот должен был штурмом прорваться через Дарданеллы к Константинополю, осуществить бомбардировку столицы и превратить захват проливов в главное средство победоносной войны. В течение первой половины 1915 г. он предпринимал неоднократные попытки осуществить этот план, но тщетно. В ходе операции по захвату проливов действовало около 500 тыс. солдат; 43 солдата и офицера были убиты, попали в плен или умерли от болезней. Общие потери составили 47 тыс. человек. Англия была вынуждена эвакуировать свои войска из Галлиполи, а Черчилль был отставлен от военного министерства. И вы будете после этого считать ее обещания отдать России столь дорогие «Дыры да Нэлы» честными?

Но такие обещания были сделаны. 14 ноября 1914 г. Англия пообещала российскому правительству, что, если Россия будет поставлять солдат для войны с Германией, ей после победы будет передан Константинополь. В марте 1915 г. Англия и Франция официально объявили о своей готовности удовлетворить пожелания России на этот счет. Но обещание не было искренним, и английское правительство, ведя двойную игру, вовсе не собиралось выполнять его. Тот же Черчилль оставался, по словам академика Владимира Григорьевича Трухановского, «категорическим противником передачи проливов России»¹¹. Были сомнения относительно искренности англичан и у Сазонова, как, впрочем, и у значительной части петербургского общества, «для которого вступление Англии в войну на стороне России являлось каким-то чудом».

Сазонов же проявил смекалку, а, может быть, прислушался к совету германского посла в С.-Петербурге графа Пурталеса, который, уезжая, посоветовал своей «знакомой даме» заранее готовиться к грядущей революции и вместе со всеми состоятельными людьми бежать из России. Через барона Таубе Сазонову удалось уговорить правительство за несколько недель до войны «вовремя спохватиться» и взять из германских банков все золото, которое там хранилось. Но все же у ряда высокопоставленных лиц и некоторых великих князей остались в Германии на текущих счетах крупные денежные суммы, которые были задержаны германским правительством (например, у вел. князя Александра Михайловича — 1 500 000 марок)¹².

1.2. Формирование дела о Константинополе и проливах

Начало активной разработки в Министерстве иностранных дел вопроса о Константинополе и проливах было связано с прибытием в Петербург в связи с начавшейся войной константинопольского посольства во главе с Михаилом Николаевичем Гирсом. Посол был сыном известного дипломата, бывшего министром иностранных дел, Николая Карловича Гирса, но сам в министры не попал, а был назначен потом послом в Рим. Мы обязательно вернемся еще к нему как к активному деятелю российской дипломатической контрреволюции. В министерстве же закрепился и высоко продвинулся его бывший советник К. Н. Гулькевич, занявший вакантный после отъезда князя Г. Н. Трубецкого, назначенного чрезвычайным посланником и полномочным министром в Сербии, очень важный в ведомстве пост начальника Ближневосточного политического отдела.

Константин Николаевич Гулькевич

Константин Николаевич Гулькевич. Михайловский удивлялся потом, почему на этот боевой пост был назначен 50-летний помещик из Двинского уезда Витебской губернии Гулькевич, человек довольно поверхностно знакомый с Балканами, в то время как его будущий заместитель, специалист по Балканам, А. М. Петряев, оставался в тени, продолжая работать по австро-венгерским делам в отделе М. Ф. Шиллинга. Очевидно, считал он, сыграли роль связи Гулькевича при дворе, приобретенные им за время службы в должности личного секретаря министра иностранных дел А. А. Извольского, хотя он, в отличие от Петряева, бывшего раньше консулом, являлся чистым дипломатом без всякого консульского стажа и в смысле серьезного отношения к делу далеко уступал Петряеву. Но это не мешало ему, однако, вплоть до назначения Петряева, которое состоится позже, держать в своих руках все нити ближневосточной политики, так волновавшей тогда русское общество.

Получилось так, что Гулькевич, не имевший самостоятельного взгляда и плана, сумел «с чисто дипломатической любезностью» распределить целый ряд своих функций между своими коллегами. Некоторые из них попали в юрисконсультскую часть, которой руководил Борис Эммануилович Нольде, выдающийся специалист по международному праву. В его команде числился и наш будущий бытописатель, Георгий Николаевич Михайловский. По инициативе Гулькевича юристов стали гораздо чаще, чем это было раньше, осаждать консультациями по консульским делам, хотя иногда они и не имели никакого юридического характера. Но главное, что и центральный вопрос для России в ее турецкой политике — вопрос о Константинополе — тоже очутился у Нольде. «Умный» Гулькевич стал просить у него «lumieres» (советов — фр.), «естественно, не без задней мысли, а для того, чтобы впоследствии в случае неудачи свалить всю ответственность на Нольде, а в случае удачи присвоить авторство проекта себе, так как Нольде приглашался в качестве консультанта»¹³.

Мы обязательно встретимся еще с господином Гулькевичем, который проведет последние годы войны и революции за рубежом как российский посланник в Норвегии, а затем, уже по назначению Временного правительства, станет послом в Швеции. После Октября дорога дипломатического представителя белогвардейских правительств приведет его в 1919 г. в Париж, в объятия бывшего начальника Сазонова, который возглавит новое Министерство иностранных дел белой России.

Предыдущие планы. Ведомство Нольде взялось за константинопольский вопрос не только не без удовольствия, но и с особенным увлечением, писал Михайловский, но вело его «с крайней секретностью». «К нам сразу же были доставлены все самые секретные досье из Ближневосточного отдела и канцелярии министра. И очень скоро перед нами развернулась вся картина русской внешней политики в этом кардинальном пункте за последние 10 лет, начиная с русско-японской войны. Здесь были первые планы Извольского и Чарыкова получить Константинополь хотя бы в виде «нейтрализованного и свободного города», никому не принадлежащего, но с русскими пушками на Босфоре, в обмен на согласие с австрийской аннексией Боснии и Герцеговины».

Затем планировалась Н. В. Чарыковым Всебалканская федерация с Турцией во главе, некое сепаратное соглашение наподобие Ункиар-Искелесского 1833 года. «Были тут и позднейшие надежды на Константинополь в связи с Балканскими войнами 1912–13 годов, а также и планы русского десанта, тщательно, но все же довольно фантастично разработанные русскими стратегами и дипломатами в то время. Согласно им оккупация Константинополя должна была быть обязательно произведена почему-то казачьими частями. Это было все, что не осуществилось, да и не могло тогда осуществиться». Все эти первые планы, как видим, подтверждали мнение Урусова о древности аннексионистских русских чаяний о Ближнем Востоке.

Главным недостатком всех этих проектов было то, что они игнорировали недружелюбное отношение к данному вопросу Англии, и в эпоху 1908 г., и в эпоху 1912–1913 гг. расстраивавшей своим сопротивлением русские планы. Сердечное сближение России и Англии в начале войны не носило характера универсального соглашения; два вопроса решались более или менее ясно — среднеазиатский по соглашению 1907 г. и, менее определенно, примыкание Англии к России и Франции против Тройственного союза в делах европейских. Вопрос же о Константинополе был самым больным местом русско-английских отношений. Только в сентябре 1914 г. они были скреплены соглашением 4-х стран (Англия, Россия, Франция и Япония) о не заключении сепаратного мира с Германией.

Планы Нольде о Константинополе. Нольде, составив исторический обзор предшествующих проектов о судьбе Константинополя и отметив их слабую сторону — отсутствие согласия Англии, предложил два подробно разработанных проекта решения вопроса. По первому Россия должна была на правах суверенного и исключительного владения иметь Константинополь с известной полосой и на азиатском, и на европейском берегу, а также Дарданеллы с такой же полосой, европейской и азиатской. При этом международная гарантия закрытия проливов для плавания всех военных судов, за исключением русских, конечно, оставалась бы в полной силе. Значит, Россия по этому проекту не только получала возможность свободно впускать и выпускать из Черного моря русский флот, но и была бы международным образом застрахована от попыток проникновения в Черное море со стороны других держав.

Борис Эммануилович Нольде

Второй проект был гораздо скромнее по форме и носил все следы предшествующих попыток и хитроумных комбинаций. Нольде не принадлежал к типу людей, ослепленных или увлеченных до ослепления какой-либо излюбленной идеей, для него Константинополь был одной из целей войны, но не единственной, и при этом такой, достижение которой всецело зависит от данной международной конъюнктуры. Он даже допускал мысль, что война 1914 г. кончится вничью и все останется по-прежнему. Вот почему наряду с первым проектом, отвечавшим общественным русским стремлениям, с одной стороны, и желанию правительственных кругов — с другой, он представил еще один, более осторожный и весьма разочаровавший даже высшие круги МИД. Этот проект предусматривал «фактический военный русский контроль над черноморскими проливами», а также наличие достаточных русских морских и сухопутных сил на берегах Босфора и Дарданелл для обеспечения этого контроля. Сам Константинополь должен был оставаться в номинальном владении Турции, а его управление — быть интернациональным, с датской или голландской полицией. Кроме того, известные полосы — европейская и азиатская по берегам Босфора и Дарданелл — должны были быть нейтрализованы, а нейтралитет охраняться опять-таки русскими военными силами.

В сущности, оба проекта были идентичны в том, что русские сухопутные и морские силы должны были обосноваться на берегах черноморских проливов, но в первом случае это была бы бесповоротная аннексия, а во втором — оккупация Константинополя и проливов со всеми отрицательными в юридическом отношении качествами оккупации — ее неопределенностью и возможностью вмешательства¹⁴.

Сазонов, конечно, не только принял первый проект, но и самым решительным образом восстал против второго. Второй проект он считал «шитой белыми нитками дипломатической хитростью», совершенно не отвечавшей характеру мировой войны. Теперь или никогда, заявлял Сазонов. Если мы получим согласие Англии (Франция, считал тогда Сазонов, не будет протестовать), то безотносительно к аннексии или оккупации Константинополя, а если не получим, то и вообще воевать России не из-за чего. Сазонов, как и все русские дипломаты старой школы, думал, прежде всего, о Балканах, и, как это было видно из секретных переговоров с союзниками в 1915 г. по поводу целей войны, общеславянский вопрос в Австро-Венгрии рисовался ему еще в весьма туманных очертаниях. Сазонов не только сам не допускал мысли о неудачном исходе войны, но и всякую такую мысль принимал чуть ли не за измену.

Второй проект Нольде не получил одобрения, а сам Нольде, несмотря на свое важное положение в министерстве, попал на некоторое время в немилость. Со свойственной Сазонову прямотой в личных отношениях он не скрывал от Нольде своего раздражения, а прямо высказывал ему все. Нольде же искренне недоумевал и посмеивался над «наивностью» Сазонова, думавшего в эту войну получить то, что России не удалось в течение ее тысячелетней истории. Мысли Нольде в это время разделялись многими старшими чинами МИД, но редко кто из них решался высказывать их. И если в конце концов это раздражение Сазонова против Нольде не приняло больших размеров и серьезно не поколебало его положения, то только потому, что заменить Нольде было буквально невозможно — так считал Михайловский.

Дальнейшее развитие вопроса о Константинополе попало уже в руки Гулькевича, который не замедлил в споре Сазонова и Нольде стать решительно на сторону Сазонова и отверг даже предложение Нольде принять его первый проект как программу-максимум в переговорах с союзниками, а второй проект как программу-минимум. Затем этот вопрос, которым так интересовались и думские круги, вступил в полосу длительных дипломатических переговоров, наткнувшись не только на ожидавшееся сопротивление Англии, но и на неожиданное отсутствие должной поддержки со стороны Франции. Франция довольно долго отказывалась оказать надлежащее давление на Англию и тем ставила в крайне затруднительное положение Сазонова, выдавшего уже соответственные векселя по вопросу о Константинополе и Думе, и Ставке.

Согласие Англии на аннексию Россией Константинополя. Это дело разрешилось только в марте 1915 г. после того, как Франция в лице своего посла Палеолога, узнав о шатком положении Сазонова при дворе и боясь появления на посту министра иностранных дел человека менее лояльного в отношении сепаратного мира с Германией, оказала, наконец, давно просимое давление на Англию. «Я помню, писал потом Георгий Николаевич, как с торжествующим видом Гулькевич принес Нольде английский aide-memoire (памятную записку — фр.), никем не подписанный, но лично переданный послом Бьюкененом Сазонову. В нем Великобритания безоговорочно признала суверенитет России над Константинополем, Босфором и Дарданеллами с соответственной европейской и азиатской территориальной полосой и международной гарантией закрытия проливов для всех военных судов, кроме русских»¹⁵.

Сазонов был в восторге, Нольде сильно озадачен, а Гулькевич сиял и, несмотря на всю «тайну» дела, дал осторожно знать об этом в те думские и военные круги, которые серьезно интересовались Константинополем. Сазонова это согласие на время поддержало при дворе, где опасались не столько Сазонова, сколько тех, кто за ним стоял, но, когда пришел роковой час в 1916 г., эта дипломатическая победа в таком вопросе ему не помогла, и он все же должен был уйти.

Джордж Уильям Бьюкенен

Бьюкенен и Палеолог не скрыли от государя при этой отставке, что Константинополь был обещан России ввиду твердого и лояльного отношения к союзникам во время войны лично Сазонова. Делая подобные заявления, французский и английский послы думали, конечно, укрепить положение Сазонова, а на самом деле они его ослабили, так как возбудили в государе подозрение, что Сазонов ищет у союзников поддержки против двора¹⁶.

1.3. Каким он был, «простой и приветливый» Сазонов?

Нечестный поступок. Сошлемся на мнение нашего юриста, чье общение с министром продолжалось почти 10 лет во время их совместной деятельности в МИД. Первое представление о Сергее Дмитриевиче складывалось у Михайловского по рассказам его дяди, Николая Валерьевича Чарыкова, брата матери. Известный дипломат, специалист по Востоку, он в возрасте 55 лет заслуженно получил в мае 1909 г. место чрезвычайного и полномочного посла в Константинополе. Но, прослужив на этом посту чуть менее трех лет, в феврале 1912 г. был неожиданно уволен от должности новым министром иностранных дел Сазоновым и возвращен в Петербург. Здесь, вопреки обыкновению, его зачислили не в члены Государственного Совета, куда обычно переходили служить отставные послы, а лишь присутствующим в Сенат.

Все дело было в том, что Сазонов, посчитав Чарыкова человеком прошлой и враждебной ему министерской команды (Извольского), «пожертвовал» им, одновременно освободившись и от лишней фигуры, и, главное, от нежелательных последствий провалившихся переговоров с Турцией. Сначала он (2 декабря 1911 г.) официальной инструкцией нарочито потребовал от Чарыкова «прекратить любые переговоры о проливах», которых, естественно, тогда не было и не могло быть (имели место переговоры Гулькевича о подготовке русско-турецкого соглашения по армянским реформам). Спустя неделю после этого акта Сазонов полностью дезавуировал действия своего «порядочного и честного» во всех отношениях посла, подставив его. Он заявил, что Россия не имела ранее и не имеет впредь никаких намерений вести официальные переговоры с Турцией относительно проливов, а проведение таковых Чарыковым было не более чем его личная инициатива.

Возможно, этот нечестный поступок не оставлял в покое совестливого министра, который при первой встрече с Михайловским, пришедшим к нему по делам Совета министров, в присутствии товарища министра А. А. Нератова, вдруг стал расспрашивать его о дяде, которого он якобы очень хорошо знал и ценил. «Он спросил также, в какой губернии находятся “мои интересы”, и, узнав, что в Самарской, очень похвалил ее, сказав, что он ее довольно хорошо знал когда-то. После этого он сразу же перешел к делам, но на прощание просил обязательно передать привет Чарыкову и всегда сообщать, когда буду иметь от него известия».

Дальнейшее общение подтвердило неоднозначность личности министра. Внешность Сазонова, «скорее профессорская, чем дипломатическая», располагала к нему. Но наружная холодность и манера задавать быстрые и краткие вопросы, прямо касавшиеся существа дела и требовавшие столь же быстрого и решительного ответа, придавая ответственность каждому слову, заставляли быть всегда начеку, опасаясь проявлений присущих его характеру импульсивности и горячего темперамента. Тем не менее он обладал и другой чертой — постоянством в личных отношениях и слепым доверием к своим сотрудникам во всех вопросах, не имеющих определенно политической и при этом первостепенной важности. Приняв такое мнение, он действовал с энергией и решительностью в указанном направлении. Именно поэтому Нольде так легко добивался того направления дела, которое он хотел, а Сазонов, иногда вопреки логике вещей, употреблял свой огромный авторитет для проведения довольно спорного положения. Им, когда он не имел в данном вопросе собственного мнения, можно было очень легко повелевать, в особенности если данное дело не касалось области так называемой «высокой политики», то есть злобы дня.

Роль Михайловского в подготовке дел для Совета министров, согласно установленному Нольде прецеденту, сводилась к следующему. Он должен был, ознакомившись с содержанием всех дел на данное заседание Совета, отметить все, касавшееся так или иначе внешней политики или вообще иностранного ведомства. Потом, снесшись по специальности с директором департамента или же начальником политического отдела и получив от них в виде краткой записки их мнение, отмечать и все то, что относилось к юрисконсультской части (с ее «крайне широкой и неопределенной компетенцией»), и писать «шпаргалку» Сазонову. Точно так же и все относившееся к внутренней политике, если оно имело более или менее выдающееся значение, должно было отмечаться им и иногда излагаться в виде краткого содержания желательного решения вопроса. Никаких правил насчет составления этих «шпаргалок», само собой разумеется, не было, помогало лишь очень хорошее знание состояния всей политики правительства и направления ведомства, чтобы попасть в тон и в то же время отстоять правильное решение вопроса. Для этого наш юрист имел отличную подготовку в виде знания распространенных в МИДе ведомственных взглядов и позиций его главных действующих лиц.

Сам Михайловский так оценивал значение собственной деятельности. «После первых же докладов у Сазонова — писал он, — я увидел, что в моем настоящем положении от меня требуется самостоятельность, и я, говоря откровенно, был этому очень рад, так как, несмотря на прекрасные личные отношения с Нольде, придерживался диаметрально противоположных взглядов, как по вопросам общего характера, так и по поводу отдельных конкретных вопросов. Каюсь, что я не держался прежней линии поведения, а решал все дела так, как считал это правильным. Сазонов слишком был поглощен тогда вопросами большой дипломатии, чтобы чувствовать различие оттенков по сравнению с Нольде, а когда он это замечал, то довольно добродушно говорил: “А это не противоречит нашим прежним заявлениям?” И потом, после моих объяснений, соглашался. Быть может, это объяснялось и тем, что он сам не раз слишком много уступал Нольде вопреки внутреннему убеждению, и мое понимание больше сходилось с его взглядами. Да и Нератов очень часто, если не всегда, присутствовавший на моих докладах, не раз давал понять, что Нольде перегибает палку в смысле недостаточного учета некоторых вопросов, в том числе славянского»¹⁷.

Режим работы. Единственное, что нервировало нашего юриста, это крайняя спешность работы. Заседания Совета министров в это время вместо одного раза в неделю по вторникам, как это было до войны, заметно участились, а потом временами стали ежедневными. Приходя на работу в 10 часов утра, он уже находил на своем столе доставленный рано утром запечатанный конверт от канцелярии Совета министров, где находилась ведомость с делами. Согласно ведомости он приводил все эти дела в порядок, а часть дел, иногда самых важных, готовил к доставке их дополнительно с 11-часовой курьерской почтой к заседанию Совета министров. Подготовленные материалы надо было «доложить» министру, который в час дня завтракал, а в половине третьего уже начиналось заседание Совета министров в Мариинском дворце. Таким образом, за 2 с половиной часа Михайловскому приходилось «самым внимательным образом» просмотреть 60–70 дел, переслоить их чужими и своими «шпаргалками» для Сазонова. Принимая во внимание, что все высшие чины МИД являлись в министерство к 11 часам утра, делать все это надо было «с молниеносной быстротой». Но при этом, поскольку дела Совета министров не были единственным занятием юрисконсульта, его каждую секунду отрывали по текущим делам. Подражая Нольде и, по существу, копируя его удивительную способность вести сразу несколько дел, Михайловский научился «держать в голове все нити неотложных и весьма срочных решений».

Значение юрисконсультской части. «Помню, — писал Михайловский, — как в одном из самых первых заседаний Совета министров рассматривалось Положение о военнопленных, прямо нас касавшееся, выработанное военным ведомством и состоявшее из более 150 статей со ссылками на всякие законодательные акты военных и военно-морских постановлений. К счастью, в нашей небольшой, но тщательно подобранной библиотеке эти акты имелись. Надо было все их просмотреть, сравнить с Гаагской конвенцией 1907 г. и пожеланиями отдельных посольств и миссий, а также нашими собственными законодательными актами во время войны, так как полагаться на юридические познания военного министерства не приходилось, и написать записку решающего характера. И все это в промежуток между 11 час. утра и половиной первого. В Положении я нашел ряд вопиющих неправильностей и нарушений Гаагской конвенции. В этом смысле мною была составлена “шпаргалка” Сазонову с решительным veto по отношению к Положению. Сазонов, надо отдать ему справедливость, на заседании Совета министров энергично восстал против Положения о военнопленных, сводившего их фактически на положение арестантов, и заставил его автора (им был генерал Поливанов) взять его обратно для переработки с нашей юрисконсультской частью. Мало того, он настоял на том, чтобы все подобные акты предварительно обсуждались с ней.

В делах Совета министров, возвращенных мне Сазоновым на другой день, имелась его карандашная заметка о том, что Положение будет пересмотрено по соглашению с юрисконсультской частью МИД и впредь будет принят указанный выше порядок предварительного запроса о согласии нашей части. В тот же день меня посетил личный адъютант Поливанова, полковник Генерального штаба Мочульский с пространным извинением по поводу того, что Положение не было предварительно направлено в нашу часть, и приглашением на специальное междуведомственное совещание по этому вопросу. После энергичного выступления Сазонова в Совете министров не только военное ведомство, но и другие, даже с чрезмерной предупредительностью, всякого рода акты, имевшие хотя бы отдаленное международно-правовое значение, посылали на предварительную цензуру к нам в юрисконсультскую часть»¹⁸.

Так, в Михайловском формировался специалист высокого класса, который сможет потом повести самостоятельную политику в ведомстве иностранных дел А. И. Деникина при отсутствии своего непосредственного начальника, не желавшего выезжать из Парижа. Он признавал, что в последние месяцы 1916 г. между Сазоновым и им не произошло ни одного сколько-нибудь серьезного разноречия, поскольку та, крайне радикальная позиция Сазонова по всем вопросам внутренней политики, за которую он и поплатился отставкой, устраивала подчиненного. Ему, писал он, было «не только легко работать в моральном отношении, но и действительно радостно видеть, что благодаря доверию Сазонова он мог проводить в довольно обширном круге дел свою линию поведения». Это единение взглядов и заставит Сазонова, начавшего возрождать в Париже русское дипломатическое ведомство и собиравшегося участвовать в подведении итогов мировой войны на Версальском конгрессе, искать на просторах пребывавших в хаосе бескрайних российских окраин своего бывшего юриста, плутавшего в поисках новой работы.

Соперничество с Догелем. Отношения с министром несколько осложнились с приходом в министерство Михаила Ивановича Догеля, назначенного главой юрисконсультской части вместо ушедшего возглавлять правовой департамент Нольде. Международник по специальности, профессор Юрьевского университета, сын известного физиолога, Догель был beau-frere (свояком) Нератова (оба были женаты на родных сестрах Молостовых, помещицах Казанской губернии) и пришел в МИД по его протекции. Для Михайловского приход нового начальника, являвшегося его академическим коллегой, но уже давно не интересовавшегося специальностью и, как он считал, «не обладавшего даром юридического анализа», стал большим ударом. Оказалось, что он был, ко всему прочему, лишен привычки к труду и желания работать, что никак не восполнялось любезностью и подчас несносной болтливостью при рабочих дискуссиях. Правда, Михайловский отдавал ему должное в том, что уже с первых же слов он дал подчиненному carte blanche, и в дальнейших делах ни в чем не оказывал противодействия. «Вся юрисконсультская часть фактически очутилась на моих плечах, — писал он, — с тем, однако, неприятным обстоятельством, что на Догеле все же лежали некоторые обязанности, как-то: личный доклад по делам Совета министров, где я официально не имел права его заменять. Так, он докладывал Сазонову, а впоследствии Штюрмеру и Покровскому, заготовленные юристом “шпаргалки”, и при этом часто их путал. Сазонов сразу же обозвал его “микроцефалом” и попросил Нератова избавить его от догелевских докладов. Выход был найден в конце концов в том, что Догелю разрешили часто отлучаться в Юрьев, где он преподавал в университете административное право, или же бывать в Управлении по делам печати, где он исправлял обязанности цензора, и Михайловскому пришлось «за его отсутствием замещать его и в этой функции».

Сазонов, впрочем, выдвигал кандидатуру Михайловского на пост начальника и юрисконсульта министерства (место, равное директору департамента), но испугался протеста высших чинов, противившихся назначению на «генеральский» пост 25-летнего молодого человека. Но на деле все осталось так, как сложилось. Михаил Иванович выполнял роль подставного лица, к величайшей, впрочем, собственной радости, а Георгий Николаевич, несмотря на свое официальное подчиненное положение по отношению к нему, фактически играл роль начальства. Во всех сколько-нибудь сложных вопросах Сазонов, не считаясь со служебной иерархией, обращался к нему, минуя Догеля. Нольде, видя незавидное положение своего любимца, не раз предлагал ему перейти к нему во II Департамент, обещая быстрое движение и интересную работу. «Я все же остался в юрисконсультской части, — писал Михайловский, — так как, несмотря на такой балласт, как Догель, в этой части силою вещей был нервный узел многих и многих политических решений, и работать здесь было поэтому неизмеримо интереснее, чем вершить консульские дела во II Департаменте. В результате я отказался и никогда в своем решении не раскаивался, так как опыт показал, что перемещение Нольде способствовало процветанию департамента, но мало отразилось на уменьшении политического веса юрисконсультской части».

М. И. Догель пробыл в МИДе меньше года, а при Временном правительстве был уволен без зачисления в ведомство. Михайловский встретит потом его в Киеве, где он начинал свою длительную карьеру в белом движении, «почитался» дипломатом и занимал место юрисконсульта в дипломатическом ведомстве Скоропадского.

1.4. Отставка Сазонова

Отставка назревает. Последним крупным дипломатическим успехом Сазонова было заключение в Петрограде 3 июля 1916 г. договора с Японией о союзных отношениях. Открытая часть текста предусматривала укрепление уже наметившихся ранее достаточно дружественных отношений, не исключавших, однако, и соперничества. В секретной части говорилось о возможности совместных мер против любой третьей державы, которая захотела бы нанести ущерб российским или японским интересам в Китае. Казалось, положение Сазонова в правительстве не вызывало никаких опасений. Ободренный своим успехом, в начале июля 1916 г. он уехал с разрешения государя на отдых в Финляндию и совершенно неожиданно для себя был уволен царем.

Правда, отставка эта назревала давно. Во-первых, Николай II не мог смириться с участием Сазонова в протесте группы министров против смены Верховного главнокомандующего, великого князя Николая Николаевича, уволенного в результате его вмешательства в дела внутреннего управления страной. Считается также, что одной из формальных причин увольнения была настойчивость Сазонова в вопросе о провозглашении Россией независимости Польши, а также и «безмерная любовь к дорогим союзникам», перераставшая в антантофильство. Она становилась неприемлемой в условиях, когда в царских кругах уже явственно стала вызревать необходимость обсуждения вопросов заключения с немцами сепаратного мира.

Возможно, что отчасти сыграло роль нежелание министра тесно общаться с царем и обсуждать назревшие вопросы. Известно, что союзные послы, Бьюкенен и Палеолог, имели обыкновение обращаться прямо к государю, минуя МИД, в особенности по наиболее важным делам, как, например, о судьбе Константинополя, «сидевшего у него в горле», или западных славян. Сазонову приходилось потом царские обещания так или иначе аннулировать, так как они совершенно не отвечали общему тону русской внешней политики. Так что должность министра в царское время вообще была тяжелой и тягостной, и мечтой всякого министра было посольское место. Сергей Дмитриевич, задумываясь о своем будущем, также мечтал о месте посла в столице одной из великих держав, вслед за Извольским, уехавшим в Париж, и Чарыковым — в Константинополь. Сазонов же стремился в Лондон¹⁹. Оставаясь верноподданным монархистом, он стоял на позициях, близких к прогрессивному блоку Государственной Думы, с которым можно было искать соглашение. Не зря его лидеры воспримут произведенную царем 7 июля 1916 г. замену Сазонова Б. В. Штюрмером как вызов общественному мнению.

Рассказ Михайловского. За три дня до объявления отставки Сазонов провел заседание, на котором присутствовали два-три начальника политических отделов, а также его помощники Шиллинг и Нератов, более основательное знакомство с которыми читателей состоится чуть позже. За краткий доклад по частному министерскому делу Сазонов похвалил Михайловского, сказав «Vous avez la main legere» (У вас легкая рука — фр.), и, улыбаясь, простился. Он собирался уехать в Финляндию на несколько дней, а может быть, если все будет благополучно, и на месяц, передав временно министерство Нератову. А через 3 дня Сазонов узнал из газет о том, что он уже больше не министр, а член Государственного совета. Нератов, его ближайший друг, а также и все сотрудники министерства точно также узнали из «Правительственного вестника» об отставке Сазонова и назначении на его место Штюрмера, который одновременно оставался премьер-министром. Накануне никаких признаков такой молниеносной опалы Сазонова у петербургской бюрократии, ко всему приученной, не было. Как раз напротив, высочайшее разрешение Сазонову воспользоваться кратковременным отпуском всеми было сочтено за укрепление его положения при дворе. Да и последнюю аудиенцию у императора считали полной самого сердечного внимания. Так что катастрофа разразилась без всякой видимой причины и как раз тогда, когда последнее время государь особенно охотно соглашался с Сазоновым, о чем тот даже имел неосторожность сообщать союзным послам. Всем стало ясно, что решение уволить Сазонова было принято кругами, близкими к государю, уже давно, и хладнокровно осуществлено именно в тот момент, когда Сазонов, действительно переутомленный работой, поехал с его разрешения в отпуск.

Георгий Николаевич называл действия русского государя «макиавеллистическим» приемом, уже хорошо известным всей высшей бюрократии! «По слабости своего характера Николай II не наносил прямого удара опостылевшему почему-либо сановнику, но был неподражаем в бесшумных и надлежаще подготовленных опалах. Быть может, он боялся также, что Сазонов, узнав о готовящейся отставке, прибегнет к заступничеству союзных послов, чтобы сохранить за собой власть. Теперь же указы об отставке и назначении Штюрмера ставили и Сазонова, и союзников перед свершившимся фактом, и времени, потребного для приезда Сазонова из Финляндии, было совершенно достаточно для того, чтобы приучить иностранцев к мысли, что уже возвратившийся Сазонов во всех отношениях “конченый человек”.

Борис Владимирович Штюрмер

Как ни торопился Сазонов приехать, но оказалось, что Штюрмер, не подождав его выезда из министерской квартиры, прислал своих курьеров с распоряжением произвести в ней известные изменения согласно своим вкусам. Эта торопливость, которая в нормальных условиях была бы величайшей бестактностью, в этот момент имела символическое значение. По словам Нахимова, бывшего секретарем прежнего премьера Горемыкина и перешедшего а этой должности к новому, Штюрмер чрезвычайно боялся, чтобы дипломатическое ведомство, которое он совсем не знал, не устроило ему какой-либо неожиданности. Поэтому посылкой своих курьеров хотел дать понять, что с момента появления указа о его назначении он является единственным хозяином этого ведомства.

Вообще, впечатление, произведенное в МИД увольнением Сазонова и назначением Б. В. Штюрмера, который до тех пор делал только административную и придворную карьеру, но к дипломатии никогда никакого отношения не имел, было ошеломляющим. Эта новость поразила не только российское ведомство, но и иностранные, в особенности союзные посольства, как, собственно, и весь нечиновный и общественный Петроград, и всех тех, кто сколько-нибудь был посвящен в политику. Ведь Сазонов был широко известен как убежденный сторонник продолжения войны бок о бок с союзниками до победного конца и неумолимый противник идеи сепаратного мира с Германией, сторонником которой считался новый министр»²⁰.

Послы Антанты испугались. Далеко за пределами ведомства стало известно, что Сазонов несколько раз в течение 1915 и 1916 гг. с негодованием отвергал все попытки Германии и Австро-Венгрии вызвать сепаратные переговоры о мире через всякого рода посредников. Более того, он немедленно сообщал о них союзникам, не останавливаясь перед раскрытием полностью всех этих посреднических агентов австро-германской коалиции. Зная столь непреклонную лояльность Сазонова, союзные послы Палеолог и Бьюкенен сразу после опубликования указа в тот же день приехали в министерство, чтобы справиться, в чем дело. Вид у них был не на шутку встревоженный, так как оба они подозревали, что это увольнение есть неизбежная прелюдия к выходу России из войны. Была им известна также неприязнь Распутина к Сазонову, которого тот считал главным препятствием для прекращения войны. В то же самое время постоянное демонстративно пренебрежительное отношение Сазонова к Распутину, несомненно, провоцировало последнего, о чем Сазонову, конечно, было прекрасно известно, и чем он бравировал перед союзниками. И, как говорится, добравировался.

Дипломатическая аристократия в шоке. Отставка Сазонова для ведомства, в особенности для всех тех, кому довелось близко работать с ним, стала серьезным испытанием. Но центр тяжести заключался не в самом его увольнении, а в назначении на его место в такой напряженный момент войны совершенно нового человека, аутсайдера Бориса Владимировича Штюрмера, репутация которого была самой убийственной. Именно такой человек, по мнению нашего юриста, и мог совершить предательский удар, которого все они так боялись, — выхода России из войны. «До тех пор пока во главе ведомства стоял Сазонов, мы были спокойны. Мало того, нас уж не так тревожил бы его уход, если бы он был заменен каким-нибудь профессиональным дипломатом, разделявшим отношение Сазонова к союзникам и войне»²¹.

Действительно, в течение 1916 г. по министерству не раз ходили слухи об уходе Сазонова и назывались кандидаты — Извольский, Чарыков, реже М. Н. Гире, которого, по словам Михайловского, не считали даровитым дипломатом. Так, примерно за месяц до ухода министра его секретарь Догель уже расспрашивал племянника о его дяде Чарыкове, узнав из очень осведомленного источника, что его прочат в министры на место Сазонова. Таким образом, увольнение Чарыкова, осуждаемое в МИД, могло аукнуться Сергею Дмитриевичу при его собственной отставке.

Для сотрудников МИД поэтому назначение на место Сазонова не его единомышленника и коллеги по профессии, а лица более чем подозрительного в отношении к главному вопросу внешней политики того времени, а именно к войне, вырастало в историческое событие. «Как показал опыт, мы были правы в своем восприятии этой отставки, — напишет потом об этом Михайловский, — так как Сазонов оказался последним министром иностранных дел России из профессиональных дипломатов. Да, мы не считали Сазонова гениальным политиком, и нам, ближайшим его сотрудникам, особенно ясны были его поверхностные знания во многих важных отраслях внешней политики, как например, в таком основном для русской дипломатии вопросе, как славянский. Да, он испытывал слабости в отношении определенных лиц (к таковым Михайловский относил и Шиллинга), не вполне достойных того внимания, которое он им уделял. Но все же, во-первых, Сазонов был в министерстве своим человеком, которому лично все доверяли, и большинство недостатков которого было недостатками общераспространенными в этой среде. А, во-вторых, Сазонов был честным русским человеком, про которого мы знали, что он Россию не предаст, а про Штюрмера этого сказать было нельзя»²².

Анатолий Анатольевич Нератов

Товарищ министра А. А. Нератов. Сазонова «ушли», но в МИД остался его верный друг и соратник А. А. Нератов. Он постарался предотвратить начавшуюся в ведомстве панику, когда все текущие дела приостановились, а служащие с тревогой стали справляться друг у друга и у товарища министра, что все это могло значить. «Кошмар сепаратного мира с Германией вставал воочию перед нами, и каждому из нас, как потом и в момент большевистского переворота, надо было ответить, что же в этом случае делать». — задавал вопрос Михайловский. Но ответа никто не знал. Шиллинг, занимавший должность директора канцелярии министра и начальника наиболее ответственного Первого Политического отдела, ведавшего Европой в дипломатическом отношении, лично более других связанный с Сазоновым, сразу же после получения в ведомстве известия об уходе Сазонова, не дожидаясь приезда последнего, заявил Нератову, что не считает для себя возможным оставаться. Этот шаг Шиллинга никого не удивил, но и не вызвал подражания, а успокоить союзных послов и своих подопечных сумел Нератов. Он заверил их в том, что сам, если он действительно заметит в Штюрмере поворот в сторону отрицательного отношения к войне, немедленно же подаст в отставку. Это заявление стало гарантией неизменности прежнего курса политики и своего рода прецедентом в последующих министерских сменах. Как при царском, так и при Временном правительстве и вплоть до большевистского переворота главным образом из-за твердого поведения Нератова весь состав ведомства и в Петрограде, и за границей оставался, за незначительными исключениями, на своих местах. Сам Нератов при этом превратился уже из просто старшего по чину коллеги в известный символ, который можно было бы определить так: «лояльность в отношении союзников и не заключение сепаратного мира с Германией»²³. В таком качестве, как увидим далее, Нератов проявит себя и в управлении внешней политикой генерала А. И. Деникина.

Отставка Сазонова как предчувствие катастрофы. Когда первое впечатление изумления рассеялось, для чиновников, знавших о линии поведения Сазонова во внутренней политике, стало понятным, почему в той «министерской чехарде», которую так метко определил этим крылатым словом Пуришкевич, за Сазоновым пришла законная очередь. Ему не простили открытый протест в деле великого князя Николая Николаевича, несогласие с польской политикой царя и, в особенности, в еврейском вопросе. Сказались некоторые дипломатические неудачи, главной из которых было болгарское выступление против России, в чем не без основания обвиняли лично Сазонова. Не было одобрено стремление найти общий язык с Государственной думой и, наконец, нескрываемое отрицательное отношение к Распутину. Всего этого было совершенно достаточно, чтобы объяснить истинные мотивы отставки Сазонова в условиях, сложившихся к лету 1916 г.

В увольнении Сазонова лишний раз вскрылось коварство государя, которого за эту малодушную жестокость в отношении своих ближайших сотрудников и неверность в личных отношениях высшая петербургская бюрократия ненавидела не менее, чем самые ожесточенные революционеры. Но в особенности это было убийственно тогда, когда обстановка войны требовала безусловной преданности и послушания царю со стороны высших чинов этой бюрократии. Этим своеобразным макиавеллизмом объясняется тот странный на первый взгляд факт, что у самых убежденных монархистов-бюрократов при вести об отречении Николая II в марте 1917 г. вырвался вздох облегчения. Предчувствие катастрофы впервые в осязательной форме появилось у чиновников именно в момент отставки Сазонова, и некоторые из наиболее дальновидных чинов министерства, вроде, например, Нольде, уже искали себе частной службы — на всякий случай. Нольде, в эти дни собиравшийся ехать в Англию, где он намеревался прочесть ряд лекций в Кембриджском университете вместе с П. Б. Струве и покойным академиком Лаппо-Данилевским, отложил свой отъезд и заговорил о необходимости определиться с одним из двух банков, сделавших ему совершенно точно сформулированные в материальном отношении предложения. Так что приход Штюрмера грозил в связи с потерей таких людей, как Нольде, многими бедами всему ведомству.

Прощание с символом войны. И вновь обратимся к рассказу Михайловского, описавшего трогательное прощание ведомства со своим министром. Сазонов вернулся в Петроград к вечеру на второй день после отставки, когда в МИДе еще царило подавленное настроение. На перроне Финляндского вокзала его ожидала группа человек 15 ближайших сотрудников по министерству, в том числе Нератов, Арцимович, Шиллинг, Нольде и др. Сазонов вышел совершенно спокойный и пошутил по поводу внезапного возвращения из отпуска для отдыха. «Теперь, — сказал он, — надеюсь, мне никто не помешает отдыхать». Поговорив как всегда просто и любезно со всеми, он довольно скоро поехал с Нератовым, Арцимовичем и Шиллингом в министерском ландо в свою министерскую квартиру. Чтобы не огорчать Сазонова, решили скрыть от него визит штюрмеровских курьеров в его квартиру. Но по странной случайности, когда он подъезжал к министерству и остановился как всегда у так называемого министерского подъезда, отличного от общеведомственного на Певческом мосту, из швейцарской вышли эти самые штюрмеровские курьеры, вторично наведавшиеся в сазоновскую квартиру. Сазонов их увидел. Несмотря на свое самообладание, он не удержался и с изменившимся лицом обратился к Нератову: «Меня, кажется, собираются выселять с полицией».

«Итак, бывший самым долговечным министром иностранных дел при свергнутом в Феврале императоре, а по своему положению в качестве beau-frere Столыпина и самым могущественным по влиянию, Сазонов получил свою отставку в столь унизительной форме, как ни один из других министров иностранных дел Николая II. Случай со штюрмеровскими курьерами положил конец сазоновскому всемогуществу, хотя, несмотря на приказ об отставке, служащим не верилось, что этот приказ осуществится. Прошло, однако, около недели, прежде чем Сазонов выехал из министерства. Накануне его отъезда в так называемой Помпейской зале были собраны все чиновники министерства. Нератов, управлявший министерством и изредка навещавший Штюрмера в Мариинском дворце, зачитал пространный адрес, где отмечались усердие и патриотизм Сазонова, его вера в великое дело войны, отмечалось также — и в этом была политическая часть адреса — что все его сотрудники от мала до велика одушевлены одинаковыми чувствами к доблестным союзным войскам, проливающим кровь вместе с русской армией “за общее дело”. Подчеркивалось неуклонное непримиримое отношение к врагу, пытавшемуся вызвать Россию на путь сепаратного соглашения, отчего Сазонов всегда отказывался в самой резкой форме, и говорилось, что министерство и впредь будет стоять твердо и нерушимо на этой позиции». «Эти слова вызвали в нас и чувство облегчения, и изумление перед мужеством Нератова, осмелившегося прямо сказать о сепаратном соглашении. Единодушные и горячие аплодисменты на миг превратили это собрание чиновников, провожавших своего министра, в революционное собрание. Сазонов выслушал этот адрес с видимым удовлетворением и ответил благодарственной речью, в которой говорил об испытаниях, посылаемых историей, и призывал продолжать нашу работу, ставя выше всего Россию и преданность императору. Эти последние слова, конечно, были для него обязательными, но он постарался вложить в них искренность, которую едва ли имел на самом деле.

Так как в прочитанном Нератовым от имени всех служащих министерства адресе имя государя совершенно не упоминалось, то Нератов после слов Сазонова, чтобы не подчеркивать этого упущения, произнес тоже несколько слов на тему о «верноподданнической» преданности «нашему великому государю». Слова эти звучали после всего боевого, несмотря на его обычную казенную форму, адреса Сазонову явно фальшиво. После этого Сазонов обходил всех и благодарил каждого пожатием руки за “верную службу государю и государству”. Так мы расстались с Сазоновым»²⁴.

1.5. Борьба с новациями Штюрмера

Новые порядки, идеи старые. Одним из новых порядков в МИДе стало установление приемных часов для начальников отделов. После разъяснений Нератова, что это невозможно ввиду того, что политические сношения часто не терпят отлагательства, Штюрмер, страшно удивленный, спросил, как же работал Сазонов. И Нератову пришлось обучать Штюрмера азбуке дипломатического искусства, причем он обнаружил в своем начальстве такую наивность и такое незнание современных международных отношений, что Штюрмер в конце концов уполномочил Нератова вести министерство на прежних основаниях и решать по своему усмотрению, за исключением «всего, что касается войны». Под этим туманным выражением Штюрмер понимал прежде всего сношения с союзниками, но так как во время войны такого размера, как мировая, все в конце концов так или иначе касалось войны, за исключением второстепенных консульских дел, а кроме того, по закону ряд дел требовал подписи министра, то к Штюрмеру, несмотря на все старания Нератова, хлынул поток бумаг, и служащим пришлось столкнуться с самим главой ведомства.

В чем был силен Штюрмер по сравнению с Сазоновым — так это в знании настроений двора и государя. «Мне, — вспоминал Михайловский, — пришлось быть свидетелем стольких неудач Сазонова в Совете министров, даже в наилучшую пору его министерства, например в первый год войны, что нетрудно было видеть, что часто Сазонов самым грубым образом ошибался в том или ином приеме его излюбленных мыслей и чаяний. Сазонов не имел тех интимных отношений с некоторыми лицами при дворе и государе (а также и государыне), которые являлись таким прекрасным источником осведомления у Штюрмера. Я не помню за все время штюрмеровского министерства, чтобы хоть раз в каком-нибудь вопросе Штюрмеру было в чем-то отказано. Он, между прочим, всегда брал с собой в Совет министров Нератова, который и представлял там из себя министра иностранных дел, а Штюрмер председательствовал. Нератов, получив по какому-нибудь вопросу положительное мнение Штюрмера, считал дело выигранным, так как не было случая малейшей оппозиции сверху»²⁵.

В министерстве считали, что за все время войны никогда не было такого единодушия и единомыслия между государем и Советом министров, как во времена Штюрмера. Проистекало все это не из продуманности штюрмеровской программы действий, каковой не было, а оттого, что он был свой человек во всех тех темных кругах двора, куда даже такие министры, как Горемыкин, пугались заглядывать. По мысли Михайловского, Штюрмер недаром был послан в министерство, и, останься он дольше министром иностранных дел, скачок в неизвестность в виде сепаратных соглашений с австро-германской коалицией был бы сделан еще при царствовании Николая II. Очевидно, что это предотвратило бы революцию.

Несостоявшееся назначение послом. О дальнейшей дипломатической судьбе Сазонова после отставки мало что известно. Есть краткое упоминание о нем К. Д. Набокова²⁶, временно управлявшего русским посольством после смерти в начале января 1917 г. русского посла в Великобритании, графа Бенкендорфа. Набоков считал умершего посла «просвещенным патриотом», но не жаловал Сазонова, мечтавшего о Лондоне. Однако Министерство иностранных дел, говорит он, не замедлило сообщить Временному правительству через великобританского посла в Петрограде, что оно ожидает назначения русским послом в Лондон Сазонова. Известно, что об этом назначении просил в письме Николаю II король Георг V. Но прошло несколько недель, а Сазонов все не приезжал. Да так и не приехал²⁷. Что помешало?

Константин Дмитриевич Набоков

Очевидно, сыграл свою негативную роль сам Набоков, считавший с самого начала назначение Сазонова «маловероятным и в сильной степени несуразным». По его словам, лондонские журналисты после Февральской революции стали возражать против назначения новым послом «дипломата старого режима и старой школы, типичного представителя прежнего “русского империализма”, который не должен был представлять в Лондоне “русскую революционную демократию”. “Дипломатической победой” этого министра, которая ставилась ему в заслугу, — писал Набоков, — было согласие союзников на передачу (после войны) России Константинополя. Между тем, уже в ближайшие недели после революции появилось обратившее на себя внимание всей печати заявление Керенского (бывшего тогда еще министром юстиции) о том, что Россия не будет добиваться Константинополя. Начала выясняться тенденция русского правительства в пользу отказа от “империалистических” приобретений (известное заявление Керенского о мире “без аннексий и контрибуций”, предложенное Советом рабочих и солдатских депутатов — Л. Б.). Поэтому я лично вполне разделял упомянутые выше сомнения некоторых руководителей английской прессы в целесообразности назначения Сазонова, не верил тому, что он сумеет справиться с задачей. Отмена его приезда не была неожиданностью»²⁸.

Новое явление «англоклозета». Все дело заключалось еще и в том, что посол Временного правительства в Лондоне Набоков был ярым англофилом, к которому вполне подходит характеристика «англоклозет», данная в XIX в. издателю либерального журнала англофилу Каткову, превозносившему «все английское». И Набоков считал, что приличные в высшей степени люди (комильфо) существуют только в Лондоне. Вот его слова: «Немецкая аристократия, кичащаяся готским альманахом (этой адресной книгой для брачных контрактов с коронованными особами), французские блестящие фамилии, смешавшие свою кровь крестоносцев с кровью еврейских банкиров, русское дикое, безграмотное, пропахшее водкой и собаками дворянство, не умеющее хранить ни земель, ни чести, ни блеска имен, — все это были варвары. Англичанин же, меланхоличный, замкнутый, равнодушно-гордый, в замке у очага в сумерках, на том же самом месте, на том же самом кресле, обитом тесненной кожей, где восемь столетий сидели его предки. — такой человек по праву, недоступному пониманию толпы, истинный патриций, хозяин мира, что вы там ни кричите со своих плебейских трибун…».

Такими словами Набоков убеждал князя Львова, бывшего главу Временного правительства, который бежал через Сибирь на Запад из екатеринбургской тюрьмы и возглавил в Париже политический центр — Совещание доверенных лиц правителя России (адмирала Колчака) и уполномоченных генерала Деникина, который, как мы увидим далее, займется формированием антибольшевистской коалиции держав в Лондоне и развитием сношений с союзными правительствами²⁹.

Набоков горячо поддерживал идею расчленения России на сферы влияния, и в этом совершенно расходился с Сазоновым. Русский народ, грехи которого слишком вопиющи, считал он, должен был поплатиться, предоставив Англии, имеющей «право высшей культуры, право патрицианского духа над всем этим: квас, тройка, самовар…», возможность. «прикоснуться к цивилизации». Для этого надо пройти необходимую, хотя и тяжелую, «колониальную школу», как это делают индусы, арабы, негры. «Да, Россия потеряет из суверенного хвоста несколько павлиньих перьев… Но это все, чем мы поплатимся за Брестский мир. Но, потеряв, мы приобретаем гораздо больше. Своими силами нам все равно не восстановить разрушенного. Мы слишком много занимали в мирное время. Одна Франция вложила столько денег, что фактически владела 55% русского железа, 70 — русского угля, 30 — нефти. Теперь две высшие цивилизации приходят исцелять тяжелобольного. Я приветствую Колчака — он трезво учитывает неизбежность вмешательства Англии в нашу экономическую политику… Менее понятна позиция великодержавных генералов на юге России. Звон оружия заглушает в них голос здравого смысла. Единая, неделимая — это красивое знамя, но это игра дикарей в войну… Нельзя ссориться со взрослыми»³⁰.

Таким образом, открывшаяся посольская вакансия в Лондоне, освободившаяся в декабре 1916 г., Сазонову так и не была предложена, хотя в Лондон и было сообщено, что место Бенкендорфа займет он. Но его оставят лишь гофмейстером и членом Государственного Совета. Только министр Временного правительства П. Н. Милюков подтвердит назначение Сазонова послом в Лондоне. Однако и он не будет спешить, учитывая недоверие к бывшим царским сановникам со стороны нового революционного органа — Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Когда, наконец, Сазонов собрался уже ехать в Лондон, произошла отставка самого Милюкова, которая задержала отставного министра уже на вокзале в Петрограде. После образования в России первого коалиционного правительства новый министр иностранных дел М. И. Терещенко вообще отправит Сазонова, так и не успевшего уехать в Англию, в отставку. Все эти обстоятельства, несмотря на лояльную поначалу позицию в отношении к Временному правительству, привели его к заключению, что свержение монархии было ошибкой.

Глава 2. АНТАНТА И НАЧАЛО ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ В РОССИИ

2.1. Между Сциллой и Харибдой. Мирные маневры дипломатии Антанты

Октябрьская революция поставила перед дипломатией Антанты вопрос: что делать с Россией? Решать его начал находящийся в столице Российской империи — Петрограде довольно значительный дипломатический корпус из представителей союзных и нейтральных стран. Но пока формальный мир с центральными державами не был заключен, союзники, не теряя надежды в той или иной степени использовать сложившееся положение, продолжали официальные сношения с новым министерством иностранных дел России — Народным Комиссариатом по иностранным делам. Они засылали в НКИД эмиссаров самого разнообразного типа, практиковались в коллективных выступлениях против первых декретов, выражали естественное недовольство аннулированием государственных долгов, национализацией частных предприятий и др.³¹ И вставал неразрешимый пока еще вопрос: что дальше делать с русской революцией? Поддержка большевиков народными массами страны показывала всему миру не только силу их идей, но и казавшейся странной и необъяснимой живучесть советской власти. А ведь ей реакционные круги Антанты легкомысленно предрекали всего несколько дней истории.

Самой удобной тактикой действий союзников в отношении к России, пока исход войны еще не был определен, стали дипломатические маневры. Так, тяжелые переговоры о мире с немцами в Брест-Литовске возродили было надежды у лидеров Антанты на продолжение военного конфликта между Россией и Германией. В дипломатических кругах, в парламентах и прессе союзников неожиданно заговорили о возможности признания советского правительства и посылки своих представителей в Советскую Россию. О «величайшей симпатии к русскому народу» от имени своего правительства заявил начальник американской военной миссии в России генерал Джонсон. Сам президент США Вильсон объявил в одном из своих выступлений об «искреннем желании» «найти какую-нибудь возможность помочь русскому народу осуществить его сокровенные надежды на свободу и мир». Разного рода представители Антанты в своих обращениях в Народный комиссариат по иностранным делам обещали прислать для войны с Германией оружие, деньги, инструкторов. С ними солидаризировались все другие российские партии — кадеты, эсеры, меньшевики, как, впрочем, и последователи Троцкого и Бухарина внутри большевистской партии, не желавшие «соглашения с империализмом».

В том же приблизительно духе была составлена позднее и приветственная телеграмма Вильсона IV съезду Советов. Но на деле Антанта вовсе не собиралась оказывать какую-либо военную помощь России. Когда во время срыва переговоров началось новое наступление немцев, и французское посольство в Вашингтоне запросило США о возможной поддержке деньгами и материалами советского правительства, оно получило такой ответ: «Об этом не может быть и речи»³². Что касается истинных мотивов президента Вильсона, их разъяснил позднее близкий к нему полковник Хауз. «Послание съезду, выдержанное в дружественном тоне и обещающее поддержку, — писал он, — могло способствовать отказу съезда от ратификации Брест-Литовского договора». Союзники расценивали его как акт предательства и как способ укрепления позиций своего главного противника — Германии. 16 марта, уже на следующий день после состоявшейся ратификации, посол США Фрэнсис с одобрения Госдепа обратился с заявлением ко всем контрреволюционным силам с призывом к свержению советской власти и продолжению войны против Германии. Им была обещана всевозможная «немедленная помощь». «Мы не признаем Брест-Литовского мира», — заявил американский посол³³. Так были развязаны руки для организации действий против советского правительства как внутренней контрреволюции, так и внешней интервенции.

Ллойд Джордж и «русский вопрос». Одним из главных разработчиков этого вопроса стал английский премьер-министр, который 16 января 1918 г. в кабинете министра иностранных дел Франции Пишона на заседании «Совета десяти» предложил три возможных способа его разрешения: военную интервенцию, блокаду или попытку соглашения. Открытую военную интервенцию Ллойд Джордж признал тогда гибельной. «Если бы тотчас предложить послать для этой цели в Россию английские войска, в армии поднялся бы мятеж, — заявил он. То же относится и к американским частям в Сибири, и к канадским, и к французским войскам. Мысль подавить большевизм военной силой — чистое безумие». По поводу Деникина, Колчака и чехословаков Ллойд Джордж заявил тогда, что «надеяться на них — значит строить на сыпучем песке»³⁴. Как показала история, Ллойд Джордж был прав, но все же не устоял перед искушением.

Ллойд Джордж

Доводы Ллойда Джорджа поддержал и Вильсон, заявив, что американские войска не пойдут против большевиков. Совет десяти конференции выслушал также «специалистов» по русскому вопросу: только что прибывшего из Советской России французского посла Нуланса и бывшего датского посланника в Петербурге Скавениуса. Нуланс, имевший в кармане удостоверение о концессии, полученное им от белого правительства Северной области, без зазрения совести клеветал на заседании на Советскую Россию. Второй «знаток» — Скавениус же заявил, что у большевиков формируется Красная армия, «ядро ее составляют иностранцы — латыши, венгры, немцы, китайцы… и только некоторое количество русских собрано вокруг этого ядра». По поводу сообщения Нуланса его коллега, член французской военной миссии в России Жак Садуль, высказался так: «Я содрогаюсь при мысли, что о ходе событий в России наш парламент информируют еще и такие недобросовестные глупцы, как Нуланс. Этот несчастный, ничего не увидевший и не понявший человек, подталкиваемый своей ненавистью к социализму, совершил все возможные ошибки и преступления не только против России, но и против Франции. Коллекция его депеш в Министерстве иностранных дел и свидетельства людей, видевших его за работой, являются доказательствами того, как он пытается сегодня спасти себя и, нагромождая одну ложь на другую, оправдывает свое разваливающееся со всех сторон политически безумное творение». Он подогревает и без того ожесточенную, непримиримую злобу по отношению к Русской революции в позиции правительства, возглавляемого Клемансо, который до глубокой старости остался по-прежнему упрямым антисоциалистом, каким был всегда³⁵.

Фантастическая картина, нарисованная дипломатами, показалась мало правдоподобной и Ллойду Джорджу. Именно тогда он и выразился нелицеприятно о Нулансе, сказав, что Нуланс «проявляет склонность к помпезности, что он сентенциозен и плохо информирован, повторяет сплетни и слухи парижских журналистов крайнего правого направления об ужасах большевизма»³⁶. Уже тогда Ллойд Джордж выступил с предложением начать переговоры с большевиками ввиду явной невозможности сбросить их силой.

2.2. Истоки белого движения

Выступление генерала Л. Г. Корнилова. Начинать русскую контрреволюцию надо с августовских корниловских дней, когда Октябрь только готовился, но еще не произошел. Так, Михайловский как член комитета Общества служащих Министерства иностранных дел, находившегося в состоянии фронды в отношении своего министра М. И. Терещенко, считал, что за кулисами корниловского выступления, несмотря на безупречную в демократическом отношении позицию самого Корнилова, творилось уже то, что можно смело относить к истоками будущего белого движения. Он пользовался при этом достоверными данными своих сослуживцев, связанных со Ставкой Верховного главнокомандования. Его информатором, в частности, был секретарь комитета ОСМИД князь С. А. Гагарин, одно время прикомандированный к дипломатической канцелярии при Ставке. Интересовался этими планами Михаил Муравьев, «начальник кабинета» Терещенко, инициатор идеи формирования «батальонов смерти» для защиты Временного правительства. Он часто «наезжал» в Ставку и «полетел» туда сразу же после «большевистского переворота», дабы там организовать отпор большевикам. Мы еще встретимся с ним как с активным организатором и участником антисоветских мятежей³⁷.

Итак, Михайловский писал в своих записках буквально следующее. «Наша дипломатическая канцелярия при Ставке Верховного главнокомандования отлично знала, что генерал П. Н. Врангель (впоследствии главнокомандующий Добровольческой армией в Крыму) и адмирал М. В. Бубнов, бывший товарищ морского министра императорской России, именно в эту эпоху верховного командования Корнилова уже составляли штаты Добровольческой армии. По их плану, эта армия должна была географически изолироваться от остальной русской армии, состояние коей признавалось ими совершенно безнадежным ввиду зараженности большевизмом, дезертирства и низкой воинской дисциплины. И эта выведенная из состава всей “зараженной” армии Добровольческая армия и должна была принять на себя все бремя борьбы за правительственную власть, если Временное правительство не вступит на путь решительной борьбы с большевизмом и откажется продолжать войну с Германией вместе с союзниками. Таковы были зачаточные стремления вылившегося впоследствии в грандиозное явление так называемого “белого движения”. Победа Корнилова, несомненно, привела бы в действие уже тогда проекты генерала Врангеля и адмирала Бубнова»³⁸.

Лавр Георгиевич Корнилов

Чего ожидали от Корнилова? Михайловский, «по долгу службы главным юристом МИДа», был знаком с записками Ставки, подписанными Корниловым до его выступления и содержавшие целую сеть мер, намеченных для оздоровления страны и армии. Она казалась ему тогда малоосуществимой, если не утопией. Речь в ней шла, кроме прочего, о милитаризации железных дорог, фабрик и заводов. В МИД считали, что эти меры могла провести лишь железная власть, которой у Временного правительства не было. А если бы она была у Временного правительства, то все эти меры оказались бы излишними. Каким образом дать власть Временному правительству, записки молчали, предоставляя это, очевидно, устным переговорам. Для многих служащих дипломатического ведомства, которые в корниловские дни сочувствовали больше Корнилову, чем Временному правительству, было ясно, что эти записки развивают часть плана, наибольшую важность которого представлял вопрос о реорганизации и оздоровлении центрального правительства и его отношений к фактически утвердившейся после Февраля «советской системе».

Но Корнилова, несмотря на его геройскую личность и военные достоинства, все те, кто был лично знаком с ним, считали человеком, неспособным создать и осуществить широкие государственные планы. В глазах дипломатического ведомства он символизировал военную диктатуру, и это ослабляло впечатление от возможного успеха его выступления. Так, А. М. Петряев, товарищ министра иностранных дел, лично знакомый с Корниловым, утверждал, что у него никаких широких государственных планов нет, что он военный до мозга костей, и только, а в политике пойдет на поводу у своего окружения. Петряев рассказывал также, что Корнилов вообще человек исключительной настойчивости и редкой трудоспособности, так, например, он выучился иностранным языкам, никогда не прибегая к урокам, а при помощи самоучителей. В результате он не говорил ни на одном иностранном языке, но читал и понимал все официальные акты, представляемые ему на французском и английском военными атташе союзников при Ставке в бытность его верховным главнокомандующим. Читать вслух он, однако, не мог за неправильностью произношения, которое он и не пытался исправлять, изучая язык только в пределах понимания читаемого.

«Вера и симпатия, окружавшие выступление Корнилова в нашем ведомстве, писал Михайловский, покоились больше на безнадежности внутреннего положения Временного правительства в его настоящем виде, чем на твердой уверенности, что сам Корнилов в состоянии принять на себя и военную и гражданскую власть. В случае успеха Корнилова он мог остаться только верховным главнокомандующим, а стало быть, переходной, а не центральной фигурой момента. Русский бонапартизм в лице Корнилова в этот момент явно не созрел». Но все же он считал генерала одним из тех, кто мог организовать сопротивление большевикам. Ибо опасность справа, выросшая, несомненно, за спиной Корнилова, несмотря на все его демократические воззвания (об этом в ведомстве были прекрасно осведомлены через дипломатическую канцелярию при Ставке), ни в малейшей мере не устраняла опасность слева, принимавшую все более и более грандиозные размеры³⁹.

Печальный финал корниловского выступления и самоубийство генерала Крымова, пользовавшегося авторитетом серьезного и порядочного человека, создали пропасть, временную, во всяком случае, между правительством и ведомством. Тем не менее в комитете Общества служащих, стоявшим во главе ведомственных политических настроений, весть об образовании «боевого комитета» против Корнилова, несмотря на то, что мы неизмеримо больше сочувствовали тогда ему, чем Временному правительству, была принята радостно. Ведь «твердая государственная власть, будь она левой или правой, быть может, почистила бы кулисы корниловского движения, не такого уж невинного в политическом отношении, как думала тогда широкая публика, но зато справилась бы с гораздо более насущной опасностью — большевистской». Какое-то наступление на правых психологически в глазах умеренных элементов, которые были и в Советах, дало бы право на свирепый разгром левых. Но «образование пятичленной Директории и дальнейшая мягкость Временного правительства в отношении как правых, так и левых, показывали нам, привыкшим к разным правительственным курсам, что у настоящего правительства России не было “курса”; а что у него не было власти — это мы уже знали давно»⁴⁰.

Зато у союзников уже был «курс». Любопытный документ на этот счет, извлеченный из Военного архива Франции, приведен Т. Г. Зазерской, докторантом РГГУ⁴¹. Он носит название «К вопросу о позиции, которую необходимо занять по отношению к России». Этот вопрос рассматривал французский Генштаб в середине октября, т. е. еще до выступления большевиков. В записке рассматривались возможные варианты развития революционных событий в России и ее выход из коалиции союзников, в том числе и вопрос о заключении мира с центральными державами без участия России, но за ее счет. Генштаб предлагал передать Германии эстонскую, латышскую, литовскую и белорусскую территории; создать Польско-Украинскую федерацию под протекторатом Австрии; передать Финляндию Швеции, Бессарабию Румынии, Восточную Сибирь Японии; предоставить независимость территориям казачества Дона, Кубани и Кавказа. Что касается России, то ее следовало объединить с Восточной Сибирью в Московское государство под контролем западных держав и организовать полноценные государственные органы, обеспечивающие гарантии интересов Антанты в России. По признанию М. М. Кононовой, идея военной интервенции и последующего раздробления России, сформулированная до прихода к власти большевиков, означала, что Россия уже тогда не рассматривалась в качестве равноправного союзника⁴².

Изменился ли «курс» спустя месяц после прихода к власти большевиков в настроениях «дорогих» союзников, радостно приветствовавших Февральскую революцию? Что думают они об Октябре? Слово члену военной миссии союзников, французскому капитану Ж. Садулю, который пишет: «Мы продолжаем отрицать, что Земля вертится, то есть утверждать, что большевистского правительства не существует. Тем не менее, за четыре недели этот миф принес — в самых разных сферах — чересчур реальные результаты, последствия которых мы можем, увы, ощутить уже сейчас или в ближайшем будущем. И они для нас катастрофические. Сотрудничеству, даже неофициальному и сдержанному, мы предпочитаем политику самую неприемлемую. Некоторые представители союзников не только отказываются вести переговоры с большевиками, но и поощряют к активному или пассивному сопротивлению различные политические фракции, гражданских и военных служащих, чиновников, промышленников, банкиров и т. д. Как нетрудно было предположить, эта восхитительная тактика приносит ужасающие результаты. Разумеется, ее конечная цель, которая состояла в том, чтобы за несколько дней свалить большевиков, не достигнута, и теперь мы сталкиваем Россию в политический и экономический хаос, из которого она уже не скоро выкарабкается. И высокопоставленные, и мелкие русские чиновники прекрасно адаптируются к такого рода действиям, ведя открытые и “итальянские” забастовки, суть которых в бездействии»⁴³.

Агитация В. Н. Пепеляева. Первые активные попытки мобилизовать на борьбу с большевистским правительством петроградский гарнизон были предприняты в это время Виктором Николаевичем Пепеляевым, будущим премьером Колчака, вместе с ним расстрелянным в Сибири. Судьба свела его с Михайловским в октябрьские дни на Шпалерной улице Петрограда, в квартире профессора П. П. Гронского, дальнего родственника Георгия Николаевича, где во время вечерних чаепитий, когда собравшиеся делились впечатлениями о прошедшем дне, он занимал их своими рассказами о похождениях среди петроградского гарнизона.

Виктор Николаевич Пепеляев

Пепеляев, «как все честные русские интеллигенты», занимал ярко выраженную антибольшевистскую позицию. Но в кадетской партии, «блиставшей самыми крупными именами во всех областях русской культуры», он, как «практик, сибиряк (родился в Нарыме Томской губернии), хотя человек цельный и независимый», не был популярен. Отпугивал его радикализм, призывы, если нужно, стать палачами, «вырезать» большевиков, «запачкать руки в крови». Одетый в простую солдатскую шинель, он общался с солдатами столичного гарнизона, обрабатывал посетителей третьеразрядных ресторанов-трактиров. Чтобы пенсне не выдавало его «интеллигентскую сущность», старался походить на солдата грубостью языка и манер. Выступал он и среди офицерского состава гарнизона и «говорил с горечью и возмущением, что всякий прапорщик за свое участие в борьбе против большевиков требует чуть ли не наполеоновского положения». Ему везде чудилась «контрреволюция», но в городе тогда, кроме пьяных красноармейцев, горланивших по улицам непристойные солдатские песни, и нелепой перестрелки на окраинах, ничего такого не было. «Мы посмеивались над ним, понимая, что петроградский гарнизон, которому так недавно грозили отправкой на фронт, не желал принимать ни малейшего участия в возвращении Временного правительства, а большевистская власть сулила ему только выгоды»⁴⁴.

Убедившись в невозможности подготовить военное восстание в Петрограде в течение осени 1917 и зимы 1918 г., он уехал в Сибирь, куда намеревался переместить центр борьбы с Советами. Он приглашал с собой и Михайловского, обещая обилие работы «по дипломатической части» антибольшевистского правительства, которое будет там создано. Заговорщики поддерживали его стремление в Сибирь, понимая, что сопротивление большевикам в центре уже проиграно и остаются только надежды на окраины России, менее зараженные «красной болезнью». Эта мысль, полагал Михайловский, и «легла в основу белого движения, начавшегося именно с периферии России». Сами дипломаты считали более полезным для дела продолжать борьбу с большевиками в подполье в центре России — Петрограде и Москве. Оставалась еще надежда на «эволюцию» большевиков, на то, что революционный пыл с них быстро сойдет под влиянием прозы русской жизни, не позволяющей думать о социалистическом рае в такой стране, как Россия начала XX в. Кадет Пепеляев сыграет свою роль в становлении омской диктатуры. В ночь на 18 ноября 1918 г. во главе группы офицеров он примет участие в военном перевороте против Уфимской директории, арестует ее членов из числа эсеров и передаст ее полномочия военному и морскому министру вице-адмиралу А. В. Колчаку, который станет «Верховным правителем всея России». Но об этих событиях речь пойдет в следующей главе.

«Бойцы вспоминают минувшие дни…». Многим «честным русским интеллигентам» надо было решать жизненно важный вопрос о том, что делать и куда приложить свои силы, чтобы вернуть ушедшее в небытие прошлое. Оно представлялось таким прекрасным в воспоминаниях. Показателен пример дают наши герои — дипломаты, бывшие членами комиссии по созыву Учредительного собрания — барон Б. Э. Нольде, В. Д. Набоков, М. В. Вишняк. Был среди них и будущий министр внутренних дел в правительстве генерала Деникина, уже упоминавшийся выше профессор П. П. Гронский, который станет одним из героев нашего дальнейшего повествования. Он вполне может быть зачислен в ряды первых дипломатических борцов с большевиками. Как член комиссии, отказавшейся признать распоряжения советского правительства, он был арестован и вместе со своими коллегами несколько дней провел в здании Смольного. Сидение этой компании в большевистской тюрьме описано нами по воспоминаниям Владимира Дмитриевича Набокова в книге о Русской революции⁴⁵. С сидельцами общался и Михайловский, по просьбе позвонившего ему Гронского отвозивший им необходимые вещи. После освобождения они в красочной форме передавали свои впечатления о тюрьме и большевиках, которые, как ни странно, относились к заключенным «без всякого зверства», «весьма корректно». Время в тюрьме коротали, делясь самыми яркими воспоминаниями о прежней жизни, о возвращении к которой оставалось только мечтать. Что же им вспоминалось? Так, Набоков рассказал о последнем большом придворном бале перед русско-японской войной, на котором присутствовали царь и все великие князья. Нольде вспомнил о том, как было воспринято в МИДе начало мировой войны (он был в кабинете министра спустя три минуты после того, как германский посол Пурталес вручил Сазонову ноту с объявлением войны). Вишняк — об отношениях эсеровской партии в лице ее вождей к чайной торговле (раскрыл некоторые фамилии крупных торговцев чаем, оказалвшихся во главе партии). Гронский рассказывал о первых часах Февральской революции, которую он наблюдал в качестве члена Государственной думы и первого комиссара почт и телеграфа, информировавшего о ней всю Россию.

Как член ЦК кадетской партии в Петрограде он извещал Михайловского о тех намечавшихся в антибольшевистских кругах предположительных шагах, из которых впоследствии развилось белое движение. Он совсем не разделял оптимизма Пепеляева относительно возможности военного переворота в Петрограде, но и не советовал юристу принимать его предложение ехать в Сибирь. Когда они втроем обсуждали разные политические возможности, то Пепеляев говорил, что движение может и должно начаться не иначе как за Уралом. Гронский же указывал на Дон и Украину.

2.3. Первые герои и жертвы антибольшевистской контрреволюции

Генерал А. М. Каледин. Первыми уже в начале зимы 1918 г. на юге заволновались станичные казаки, не желавшие подчиняться новой питерской власти, создававшей для защиты республики свои революционные отряды. Разогнав шашками коммунистические советы, они стали стягиваться в Новочеркасск к атаману Войска Донского Каледину. Генерал Каледин не принял Октябрьской революции, назвав преступным захват власти большевиками. Вместе с бывшим верховным главнокомандующим русской армией М. В. Алексеевым и организатором антиправительственного заговора Л. Г. Корниловым они уже 27 декабря 1917 г. объявили об образовании Добровольческой армии для борьбы с новой советской властью. В этом триумвирате генералу Каледину была отведена вся полнота власти в Донской области.

Алексей Максимович Каледин

«Большевики негодуют по поводу того, что они считают недопустимым вмешательством в их внутренние дела», — пишет Садуль. Речь идет о телеграмме премьер-министра Франции Ж. Клемансо, которую они рассматривают как воззвание иностранной державы к русскому командованию и войскам с целью спровоцировать неповиновение приказам Совета Народных Комиссаров. Подобные настроения и у англичан. «Вчера Троцкий заявил мне о своем намерении арестовать господина Бьюкенена, английского посла, который (у него как будто есть доказательства) не прекращает впрямую поддерживать контрреволюционеров Каледина, Савинкова и др., а также будто бы целенаправленно, путем перечисления средств, помогал созданию Комитета общественного спасения, центра по борьбе против большевизма. Я, как мне кажется, убедил его в нежелательности такого шага в тот момент, когда посольства как будто склоняются начать переговоры»⁴⁶.

Между тем идеи большевизма нашли приверженцев среди широкой массы казаков, которые отказывались идти в бой с большевиками. Даже офицеры, остававшиеся верными присяге, в лучшем случае соглашались нести милицейскую службу по охране правопорядка. А. И. Деникин в своих мемуарах так описал состояние донского атамана 22 ноября в Новочеркасске: «Каледин сидел в своем огромном кабинете один, как будто придавленный неизбежным горем, осунувшийся, с бесконечно усталыми глазами… Очертил мне кратко обстановку. Власти нет, силы нет, казачество заболело, как и вся Россия». «Отдаю распоряжения и знаю, что почти ничего исполнено не будет, — говорил он Деникину со страдальческой улыбкой. Весь вопрос в казачьей психологии. Опомнятся — хорошо, нет — казачья песня спета». Не опомнились.

Есаул (полковник) Василий Михайлович Чернецов

Единственной боеспособной единицей в распоряжении Каледина оставался партизанский отряд под командованием есаула Чернецова, состоявший из юнкеров и учащихся казачьих училищ. 21 января 1918 года после боя под станицей Глубокой этот отряд был уничтожен превосходящими силами «красных казаков». Чернецов был пленен и погиб от рук председателя Донецкого казачьего ревкома Подтелкова, участника Первой мировой войны.

По приговору суда казачьих старейшин станиц Краснокутской, Милютинской и др. за расправу над плененным казачьим полковником Чернецовым Подтелков был повешен в хуторе Пономарев станицы Краснокутской вместе с комиссаром М. В. Кривошлыковым. В конце второго тома романа М. А. Шолохова «Тихий Дон» описывается казнь Федора Подтелкова и Михаила Кривошлыкова, а также всего его отряда в хуторе Пономарев.

Федор Григорьевич Подтелков, подхорунжий Донской казачьей батареи лейб-гвардии конной артиллерии, служил в русской армии с 1909 г.

А. М. Каледин созвал 29 января в Новочеркасском дворце атаманское правительство, в котором, кроме окружных старшин Войска Донского, участвовали известные генералы и представители «Московского центра по борьбе с анархией и большевизмом». Он доложил о своем безнадежном положении и практическом отсутствии поддержки контрреволюции большинством населения Дона и Кубани (для защиты Донской области от большевиков на фронте нашлось лишь 147 штыков). Не желая продолжать кровопролитие, он призвал войсковое правительство сложить полномочия и передать власть в другие руки. Не найдя поддержки, он, покинув собрание и выйдя в соседний кабинет, выстрелил себе в сердце. В своем предсмертном письме он объяснил свой уход из жизни «отказом казачества следовать за своим атаманом». К весне 1918 г. Таганрогский округ, Ростов, весь север Дона, где крестьяне преобладали над казаками, уже были залиты казачьей кровью.

«Ледяной (Первый кубанский) поход» Корнилова. Спустя 10 дней после гибели атамана, 9 февраля, генерал Корнилов вывел из Ростова свою, пока еще небольшую Добровольческую армию, состоящую сплошь из офицеров, юнкеров и кадет, с обозами генералов (в одном из которых лежал под шубами кашляющий Деникин) и особо важных беженцев, за Дон, в степи. Целью его похода, который потом получит название «Ледяного», была столица кубанских казаков — Екатеринодар (с 1920 г. — Краснодар). Он намеревался, отбив его у большевиков, мобилизовать регулярное казачье войско, отрезать от большевистской России Кавказ, грозненскую и бакинскую нефть, подтвердить свою верность союзникам и, вооружив свою армию, начать новое наступление на столицу, теперь уже на Москву. Это было первое крупномасштабное вооруженное сопротивление советской власти. Поход стоил жизни тысячам его участников, в том числе и командующему. 11 апреля, в 8 верстах от Екатеринодара, главной цели своего похода, он вместе со своим штабом погиб от разорвавшегося снаряда, труп его был сожжен и развеян по ветру. Считается, что именно Корнилов надолго определил политику белогвардейцев на контролировавшейся ими территории, о которой генерал-лейтенант барон П. Н. Врангель впоследствии скажет, что «она никуда не годилась». «Провозгласив единую, великую и неделимую Россию, они пришли к тому, что разъединили все антибольшевистские русские силы и разделили всю Россию на целый ряд враждующих между собой образований».

2.4. Реакция на разгон Учредительного собрания

Большевики, как считал в свое время известный советский историк Михаил Николаевич Покровский, сам бывший участником революционных событий, несомненно, поторопились с выборами в Учредительное собрание, призванное определить форму правления послереволюционной России. Сроки их были определены Временным правительством и начались они буквально спустя всего две недели после Октябрьского восстания в Петрограде. Благодаря этому, выборы на местах, особенно в деревне, проводила старая эсеровская администрация: новая власть успела взять управление в руки только в крупных городских центрах. Особенно важно и то, что выборы прошли по старым спискам. «Всякому, понимающему механику демократических выборов, — писал историк, — ясно, что должно было получиться из этой комбинации: старой администрации и старых списков. Все то давление, какое правительства буржуазных демократий оказывали обыкновенно на выборы, на этих выборах было на стороне партии социалистов-революционеров. А новая власть, хотя и успела издать декрет о земле, но провести его в жизнь еще не имела времени, — для практического крестьянина это все еще были слова, была только писаная бумага, а бумаги, исписанной хорошими словами, крестьянин видел уже достаточно. И, наконец, новая ошибка большевиков, выборы были произведены до заключения перемирия — т. е. раньше, чем новая власть успела показать, что она не только хочет, но и может, умеет прекратить ненавистную народным массам бойню. Нет сомнения, что одно перенесение выборов на две недели дальше, по ту сторону перемирия с немцами (подписанного 1/14 декабря), поколебало бы слабое эсеровское большинство»⁴⁷.

В результате «парламентское учреждение», открывшее свое заседание 5 (18) января 1918 г. в Таврическом дворце в Петрограде, где «контрреволюционное большинство» отказалось признать декреты советской власти, было закрыто в 5-м часу утра 6 (19) января, а следующей ночью Всероссийский ЦИК принял декрет о роспуске Учредительного собрания.

Неслучайно именно эсеры, составлявшие большинство членов собрания и сделавшие его своим знаменем, первыми встав в когорту яростных противников советской власти, начнут создавать антибольшевистские организации с целью подготовки ее свержения. Это подчеркивал один из главных деятелей Самарского восстания эсер Климушкин, в сентябре 1918 г. напечатавший свой рассказ в официальной газете самарского правительства, «Вестнике комитета Учредительного собрания» (№ 49). «Самарский переворот, — пишет он, — не был стихийным. Начало его относится ко времени прибытия нашего в Самару после разгона Учредительного собрания, когда была поставлена задача — подготовить условия для ниспровержения большевистской власти. Нужно было создать обстановку, при которой можно было бы совершить переворот. И мы занялись этой работой. Вначале она была очень трудна. Армия была развращена, рабочий класс тоже... Мы устроили ряд лекций среди солдат. Настроение их стало подниматься. Подтягивание большевиками армии также создало благоприятную обстановку... И все же вскоре стало понятно, что среди рабочих таких сил создать нельзя… Мы обратили внимание на солдатскую, главным образом, офицерскую массу. Но сил было мало, ибо никто не верил в возможность свержения большевистской власти, все были убеждены, что она будет царствовать долго. И когда я обратился по этому поводу к одному генералу, он ответил, что считает большевистскую власть прочной и ее свержение считает авантюрой.

Поскольку на город надежды было мало, наше внимание все больше и больше стало переноситься на деревню, куда мы послали своих друзей для организации крестьянства. Работа была медленная, но неуклонная. Условия были тяжелые. То и дело надо было прятаться, переодеваться, наклеивать бороду и т. д. И вот в этот момент мы узнаем о выступлении чехов. К чехам поехал Брушвит, и нами были начаты переговоры с социал-демократами и кадетами о создании правительственного аппарата. Но ни те, ни другие нам не дали поддержки. Социал-демократы настаивали на том, что большевизм изживет себя сам; кадеты говорили, что, если чехи не останутся в Самаре, это будет лишь авантюрой, поэтому участвовать в перевороте они не будут, но выражают свое сочувствие».

С помощью чехов переворот в Самаре состоялся. «Но уже в первые дни мы встретились с величайшими трудностями. Несмотря на всеобщее ликование и радость, реальная поддержка была ничтожна. К нам приходили не сотни, а только десятки граждан. Рабочие нас совершенно не поддерживали. И когда мы ехали в городскую думу для открытия Комитета под охраной, к сожалению, не своих штыков, а штыков чехословаков, граждане считали нас чуть ли не безумцами».

Плодами активной организаторской работы эсеровских и иных проповедников стало создание на периферийной территории России так называемых «демократических правительств». Одним из первых стало Временное эсеровское правительство (Дербера) в Сибири, в Томске. На подпольном собрании Сибирской думы 28 января (10 февраля) 1918 г. была принята «Декларация», объявлявшая федеративное устройство будущей Российской республики и широкую автономию в нем Сибири. В последнем пункте, очевидно, нашли отражения идеи сибирских областников, мечтавших об отделении от России. В дальнейшем его деятельность продолжалась на Дальнем Востоке (Харбин и Владивосток) под названием «Временного правительства автономной Сибири» под председательством И. А. Лаврова. Союзники, курировавшие Дальний Восток, пытались в августе 1918 г. объединить его с правительством генерала Д. Л. Хорвата, еще одного «Временного Верховного Правителя России», но «сибиряки» отказались признать власть хорватского генерала Плешкова.

Ведущую роль среди таких правительств играли два: Комитет членов Учредительного собрания в Самаре (Комуч) и Временное сибирское правительство в Омске, имевшие свои вооруженные силы. Начавшиеся между ними еще в июне 1918 г. переговоры об образовании единой власти привели к окончательному соглашению лишь на сентябрьском совещании в Уфе 23 числа. В результате было создано объединенное Временное Всероссийское правительство из 5 человек — Директория, под председательством одного из лидеров партии эсеров Н. Д. Авксентьева, в прошлом министра Временного правительства. Оно объявило себя «впредь до созыва Всероссийского Учредительного Собрания» единственным носителем верховной власти на всем пространстве государства Российского, обязывалось способствовать ускорению созыва Учредительного собрания и подчиниться ему «как единственной в стране верховной власти». Что касается целей борьбы — тут не было ничего нового: освобождение России от советской власти, воссоединение отторгнутых, отпавших и разрозненных областей России, ликвидация Брестского договора, дружба с союзниками и продолжение участия России в войне против германской коалиции.

2.5. Реакция на Брест-Литовский договор

Все попытки советской делегации во главе с народным комиссаром по иностранным делам РСФСР Л. Д. Троцким договориться на Брест-Литовских переговорах с немцами и их союзниками о приемлемых для России условиях мирного соглашения оказались тщетными. Когда 10 февраля 1918 г. Троцкий огласил декларацию о выходе России из войны без подписания мирного договора, глава немецкой делегации фон Кюльман тут же указал ему о наступлении состояния войны. Немцы посчитали 10 февраля датой фактического окончания перемирия и получения германским правительством «через предвиденный в договоре семидневный срок свободы действий в любом направлении». Остававшийся в Бресте участник русской делегации генерал Самойлов сообщил 17 февраля в ставку, что он получил официальное заявление от генерала Гофмана, которое гласило: «18-го февраля в 12 часов оканчивается заключенное с Российской республикой перемирие и начинается снова состояние войны». В этот же день германо-австрийские войска вторглись на российские территории, оккупировали Прибалтику и Украину, большую часть Белоруссии, часть западных и южных районов РСФСР, Крым, часть Северного Кавказа. Страна, таким образом, потеряла значительную часть своей сельскохозяйственной и промышленной базы. 3 марта 1918 г. русской делегации пришлось подписать мирный договор, «не входя в его обсуждение». 9 марта было объявлено о переносе столицы России из Петрограда, которому угрожали немцы, в Москву.

Лев Давыдович Троцкий

После ратификации 15 марта постановлением «Съезда советов» договор попал на столбцы повременной печати, произведя оглушительное впечатление не только на российскую общественность, но и на весь мир. Против него буквально восстали практически все политические силы страны, включая внутрипартийную оппозицию — «левых коммунистов».

Нольде во главе команды критиков. Российские дипломаты — демократы, оказавшиеся не у дел из-за отказа работать на советское правительство, — внимательно следили за ходом переговоров и, понимая неизбежность договора, развернули против него настоящую идейную войну. Был организован специальный журнал для публикации документов Бреста, комментарий к ним и своих оригинальных критических статей⁴⁸. Одним из главных критиков Брест-Литовского «действа» стал Нольде, полный чувства собственного достоинства и превосходства над «новорожденными» большевистскими дипломатами, не имевшими ни достаточных знаний, ни опыта ведения переговоров. Он собрал также при Совете съездов представителей промышленности и торговли на Литейном проспекте специальную комиссию по мирному договору, в работе которой участвовали приглашенные им крупные чиновники разных ведомств, в том числе бывший министр иностранных дел Н. Н. Покровский, юрисконсульт Министерства юстиции С. И. Веселаго и ряд видных и знающих бюрократов. Из дипломатического ведомства он пригласил Г. А. Козакова, своего большого друга, В. А. Сабанина, своего энергичного помощника по II Департаменту (консульскому), и Михайловского, который и оставил нам подробный рассказ о состоявшемся заседании.

Нольде сделал на нем подробный доклад с анализом Брест-Литовского мира, предупредив слушателей о том, что обсуждение «бывших людей», потерявших свои прежние видные должности, не имеет никакой «практической цели». Оно носит скорее характер «упражнения» для уяснения политического значения большевистского акта для России. Изложив краткую историю брест-литовских переговоров, Нольде сразу перешел к критике их результатов и начал с указания на существенные разночтения в пяти подписанных «большевистскими агентами» экземплярах текста договора. Немцы, считал он, заставили подписать эти пять экземпляров для надежности (а вдруг два-три экземпляра у большевиков «случайно» пропадут), но не успели их прокорректировать. Само собой разумеется, эти редакционные несообразности легко устранялись в пользу немцев как стороны сильнейшей, полагал он.

При характеристике содержания текста Нольде, продемонстрировав весь свой профессионализм, постарался показать «варварское отношение» к делу большевистских дипломатов, которые не сумели оговорить интересы России даже в тех узких рамках, в которых немцы это допускали. Это, считал он, свидетельствовало не только о непонимании самого существа дипломатического искусства, но и о явно небрежном отношении к делу — их демагогическая роль казалась большевикам гораздо важнее тех или иных последствий так легко даваемых уступок. Однако при этом Нольде и удивил слушателей, отметив наличие выгодных для России постановлений. Правда, тут речь шла о постановлении по Холмской губернии, переходившей к Украине (следовательно, к России), а не к полякам, поскольку большевистские дипломаты сумели воспользоваться «дипломатическими документами Министерства иностранных дел» и, в частности, составленной когда-то им, т. е. Нольде, докладной запиской по холмскому вопросу.

Наконец, после уничтожающей критики брест-литовского «действа» Нольде перешел к состоянию России и перспективам. По его мнению, положение немцев было настолько выигрышно по сравнению с большевиками, что этот «нелепый акт» (т.е. Брест-Литовский мир) для них будет в дальнейшем спасительным документом, за который они будут держаться и стремиться его «ревизовать». Тем не менее он видел и некоторые «утешительные» моменты договора: образование Украины — явление «временное», отторжение Балтийских государств еще не означает их присоединения к Германии, образование Польши возбудит германскую национальную стихию и т. д. «Нет контрибуции как в русско-японскую войну!» — восклицал он в заключение⁴⁹.

Заключение Нольде было встречено, однако, далеко не дружелюбно. Один за другим участники совещания показали и «скрытую контрибуцию» (возмещение убытков, которые потерпели германские подданные при ограничительном законодательстве 1914–1917 гг., вывоз сырья из Украины и т. д.), и «явное расчленение России» (Польша, Финляндия, Балтийские провинции, наконец, Украина). По бессарабскому вопросу указывалось, что даже его благоприятное решение ввиду несомненного вхождения в этом случае Бессарабии в Украину будет зависеть от того, как немцы будут вести себя на Украине. А. В. Сабанин, работавший в экономическом департаменте и впоследствии перешедший к большевикам, говорил, что таможенное отделение Украины от России парализует экономическую жизнь всей страны, как ее украинской, так и великорусской части.

Главным критиком доклада стал Георгий Александрович Козаков, указавший прежде всего на полное отсутствие у Нольде фактических данных для утверждения о будущей победе Германии в войне с союзниками. Он отметил силу, еще совсем не исчерпанную, Северной Америки и, наконец, Японии, которая ограничилась во время войны снабжением союзников и «запугиванием Китая». Эти две державы вместе с остальными союзниками, считал он, «добьют Германию», даже если благодаря германскому упорству война затянется. А при победе союзников Брест-Литовский мир «рассеется как дым». Так, на этом совещании за полгода до победоносного окончания войны союзниками Нольде оказался плохим пророком, а Козаков лишний раз показал себя дальновидным дипломатом — такой вывод делал Михайловский.

Николай Николаевич Покровский

Молчал лишь Н. Н. Покровский. Председатель, чувствуя, что теряет почву, обратился к нему, но Покровский в самых любезных выражениях в адрес Нольде и его «в высшей степени остроумных предложений» сказал, что считает его основной ошибкой при построении всего доклада оптимизм в переоценке сил Германии и пессимизм в недооценке сил союзников. «Разве сильная Германия могла бы потерпеть в России большевизм, при котором ни политические, ни экономические русско-немецкие отношения не смогут наладиться? (Заметим, что тут и бывший министр ошибался — Л. Б.). Сам союз монархической Германии с большевизмом указывает на безвыходность военного положения Германии... Я уверен в победе союзников над Германией, — сказал Покровский, — но я не уверен в их отношении к нам», и он ядовито улыбнулся. В ответ на мои слова о «немецком иге» Покровский холодно добавил: «Иго может быть и не немецкое, а все же иго». После этого он высказал ряд соображений финансово-экономического характера, из которых сделал вывод, что подведение итогов войны заставит союзников «отыграться либо на Германии, либо на России, а вернее — на двух вместе».

В конечном счете Нольде, занимая в целом враждебную большевикам позицию и открыто издеваясь над ними в петроградской печати, в том числе по поводу их «невежества в дипломатическом искусстве» и того, что они «продешевили» на переговорах с немцами, находил все же правильным само вступление их в переговоры. «Окончание войны он, по словам Михайловского, считал не преждевременным, как мы все, а запоздавшим, потому что сам он уже в августе пришел к мысли о необходимости сепаратного мира с Германией, хотя и ранее его деятельность, официально лояльная в отношении союзников, не была лишена германофильского оттенка». Выходит, что Нольде признавал правильной международно-политическую программу большевиков в самом основном вопросе — о сепаратном мире. Никакого сговора у них с немцами не могло быть, мир был просто «продиктован» ими и, более того, «исходя из объективной обстановки (прежде всего, развала армии), немцы могли нам продиктовать еще более жестокий мир, чем Брест-Литовский»⁵⁰.

Выясняется, что Нольде во время, когда шел активный процесс формирования в провинциях России временных антибольшевистских правительств, тоже не сидел сложа руки. Устав от разоблачений «малограмотных» переговоров большевиков в Брест-Литовске и сути «предательского» договора, заключенного правительством В. И. Ленина с австро-германским блоком, Нольде неожиданно перешел на германофильские позиции. Он проявлял «много усилий по непрестанной организации группы людей, могущих заменить большевиков в качестве правителей России». Он принял также весьма активное участие в обсуждении вопроса об учреждении монархического правительства и вместе с А. В. Кривошеиным, впоследствии премьером генерала П. Н. Врангеля, ездил к графу Мирбаху, безуспешно пытаясь договориться с немцами о свержении большевиков.

Приход к власти Сибирского диктатора. 9 октября 1918 г. Уфимская директория — правительство в составе Н. Д. Авксентьева, генерала В. Г. Болдырева, П. В. Вологодского, В. М. Зензинова (плюс кадет В. А. Виноградов) — переехала из Уфы в Омск. Она добилась упразднения всех областных, национальных, казачьих правительств, в том числе Сибирского (Томского) правительства — в октябре, а за ним и хорватского — в ноябре, которые сложили с себя звания «верховных правителей». Она объявила себя Съездом членов Учредительного собрания, создала Деловой (Всероссийский) Совет Министров, в который вошли, главным образом, члены Административного совета Временного сибирского правительства — сторонники установления единоличной авторитарной власти — во главе с П. В. Вологодским. Министром иностранных дел был назначен будущий сменовеховец, юрист, профессор Московского университета Ю. В. Ключников. Уже в конце октября войска Уфимской директории вступили в военные действия против советских войск. 4 ноября пост военно-морского министра занял А. В. Колчак, и это событие предопределило судьбу всего собранного из представителей «революционной демократии» правительства.

Рассказ генерала Алмазова. О том, как Колчак шел к диктаторской власти, рассказал приехавший в Одессу для разговоров с «добровольцами» генерал Алексей Николаевич Алмазов, военный министр Сибирского временного правительства. Рассказ этот записал и опубликовал в 1923 г. в Берлине М. С. Маргулиес, с которым мы познакомимся поближе чуть позже, в главе об Украине. Алмазов, молодой человек (38 лет, покатый узкий лоб, свободная речь, пристрастие к «ученым» словам) сделал доклад об истории правительства, связях с чехами и др. Вот отрывки из его рассказа: «Вся борьба с большевиками ведется в Сибири под знаком союзнической ориентации. Представители союзников — генеральные консулы в Иркутске: северо-американский Гаррис и французский Буржуа; есть еще один французский консул — какой-то учитель танцев и гимнастики. Почет им со стороны чехов беспредельный: заносчивость их такая же. Все они были на Государственном совещании в Уфе и заявляли, что Уфимская директория будет поддержана союзниками. Между тем, вся борьба за Сибирь велась до сих пор без единого солдата или единого сантима от союзников. Сношения с серьезными представителями союзников — с послами — не удавались. Ближайшие послы были в Пекине, но телеграммы к ним не доходили.

Директория из сил выбивалась, чтобы добиться признания союзников, рассказывал гость, есть данные, что она уже признана, но кем и когда — сказать не мог. Он доложил, что союзных войск очень мало в Сибири; к началу октября было англичан — 2000, итальянцев — 500, французов — 1000 с генералом Жаненом во главе; у японцев — один жандармский дивизион, один кавалерийский и три пехотных полка. Японцы высадились во Владивостоке и пошли на Запад, высылая вперед жандармов, учреждая комендатуры и печатая расплывчатые воззвания. Заявляют, что дойдут до Читы и там будут зимовать. Теперь ждут прибытия 1000 американцев»⁵¹.

«Союз защиты родины и свободы». Спустя всего два месяца после Бреста, в мае 1918 г., VIII совет партии правых эсеров взял курс на подготовку вооруженных восстаний, на срыв мира с Германией и приглашение войск Антанты. «Союз» был создан бывшим военным министром Временного правительства, одним из лидеров партии эсеров и руководителем ее боевой организации, Борисом Савинковым после самоубийства наказного атамана Каледина и ухода из Ростова корниловской армии. Вошедшие в него правые социалисты-революционеры, поддержанные меньшевиками, занялись организацией акций саботажа и восстаний в городах Среднего и Верхнего Поволжья. Кровавые побоища произошли также в Москве, на Дону, Кубани, Урале. Английский дипломат Локкарт свидетельствовал о посреднической связи своего помощника по разведке Хикса между ним и «врагами большевиков». Впоследствии и Савинков признавал, что получил для своего «Союза защиты родины и свободы» и на создание его боевой организации от французского посла Нуланса свыше 2,5 миллионов рублей. На короткое время Савинкову удалось захватить город Ярославль, находящийся всего в 250 км от Москвы.

Борис Викторович Савинков

А. Н. Толстой считал Союз своего рода нелегальной организацией Добровольческой армии, имевшей военный штаб, дивизии, бригады, полки, контрразведку и всевозможные службы. В учреждениях штаба сидел полковник Перхуров. Сам Савинков вошел в анналы истории как «неуловимый и законспирированный» герой (расхаживал с крашеными усами по Москве, носил английский френч, желтые гетры и защитное пальто). Русский обыватель, по словам Толстого, «видел в революции окончательную гибель России и русской культуры, разгром всей жизни, мировую пугачевщину, сбывающийся Апокалипсис. Была империя, механизм ее работал понятно и отчетливо. Мужик пахал, углекоп ломал уголь, фабрики изготовляли дешевые и хорошие товары, купцы бойко торговали, чиновники работали, как часовые колесики. Наверху кто-то от всего этого получал роскошные блага жизни. Поговаривали, что такой строй несправедлив. Но — что же поделаешь, так бог устроил. И вдруг все разлетелось вдребезги, и — развороченная муравьиная куча на месте империи... И пошел обыватель, ошалело шатаясь, с белыми от ужаса глазами»⁵².

Но близкая гибель большевиков казалась несомненной; войска интервентов уже плыли с четырех сторон света на помощь белым армиям; казалось, сто миллионов русских мужиков готовы были молиться на Учредительное собрание; города единой и неделимой империи только и ждали, казалось, знака, чтобы, разогнав совдепы, на следующий день восстановить порядок и парламентарную законность. Обманывали себя, грезили миражами все: от петербургской барыни, удравшей с одной переменой белья на юг, до премудрого профессора Милюкова, с высокомерной улыбкой ожидающего конца событий, им самим установленных в исторической перспективе.

2.6. Послушаем французского военного дипломата

Всю чехарду с политическими партиями и их правительствами 1918 г. характеризует Жак Садуль. Он общается с верхами советской власти, беседует с Лениным и Троцким, с другими членами Совнаркома. Большевики, считает он, спустя 6 месяцев после Октября начали менять свою внутреннюю политику. До последнего времени деятельность большевиков — и они это осознают — была исключительно и чересчур разрушительной. За четыре месяца их правления старое общественное здание было развалено, да и первые постройки, возводимые в соответствии с абстрактной доктриной, рухнули. Но Ленин и Троцкий с замечательной гибкостью сумели приспособить эти слишком теоретические принципы к реальности, насколько это возможно, чтобы не быть обвиненными своими сторонниками в предательстве. Поистине их усилия, направленные на то, чтобы понять и быть понятыми, громадны. Они одержимы своим новым детищем. Они надеются, они имеют все права надеяться, что через три или четыре месяца они создадут новое и жизнеспособное государство.

Их мистическая вера в мировую и немедленную социальную революцию ощутимо поколеблена. Все более очевидная империалистическая сущность немецкого социал-демократического большинства приводит их в отчаяние. Они понимают, что советскому режиму, если он будет существовать, безусловно, придется, по крайней мере, несколько лет, считаться в Европе с капиталистическими и буржуазными правительствами. Садуль полагает, что за исключением вооруженной иностранной интервенции, возможной и даже вероятной с целью поддержки некоторых партий, большевикам пока ничего серьезно не угрожает. Почему? Потому что различные оппозиционные группы представляют собой разрозненные силы. Все они стремятся к свержению большевиков, но, как видно, не способны для этого объединиться и еще менее способны, даже если они своего добьются, прийти к необходимому согласию по общей программе и, как следствие, удержаться у власти.

Не следует также забывать, что группировке или группировкам, которые после большевиков возьмут власть, если за ними не будут стоять значительные вооруженные силы, придется считаться с новыми настроениями и устремлениями русского народа. «Никто, к примеру, не решится отобрать у крестьян переданные им земли крупных светских и церковных землевладельцев, у рабочих — право участия в управлении заводом, определенное нынешним законодательством. Как бы ни устали массы за пятнадцать месяцев изнурительных политических битв, какими бы пассивными, аполитичными они ни казались, они не согласятся с легкостью отказаться от этих очень важных экономических и политических прав, которых они ждали с февраля 1917 г. и которые столь глубоко удовлетворяют их природные анархические инстинкты»⁵³.

То, что оппозиционные партии вместе, безусловно, не смогут осуществить, может ли быть по силам какой-либо одной из них — задает он справедливый вопрос и отвечает на него уверенным «нет». Самой активной, самой боевой из всех оппозиционных групп и, вероятно, самой популярной со своей демагогией в некоторых рабочих кругах он считает «анархическую» партию. Она также единственная, кто, благодаря опоре на довольно многочисленные группировки, имеет возможность вступить в бой со штыками большевиков. Она, похоже, завоевывает популярность в городах. Большевики обеспокоены. Но если они проявят немного решительности и если обстоятельства (продовольствие, безработица и т. д.) не будут для них слишком неблагоприятны, они сломят это движение, одновременно укрепят свой престиж и охладят пыл других оппозиционеров.

Левые эсеры поддерживают большевистскую политику, и их критика главным образом нацелена на отказ от принципов, в которых они справедливо упрекают правительство Советов. Однако какой бы резкой эта критика ни была, она остается платонической. Сегодня левые эсеры не согласятся встать у власти. Они ничего не будут делать для того, чтобы свергнуть нынешнее правительство. Они, безусловно, будут его поддерживать, если почувствуют, что над ними нависла угроза со стороны других группировок. Словом, они пассивны, и их отказ от своих портфелей в составе Совета Народных Комиссаров был вызван, по-видимому, лишь тем, что они хотят полностью снять с себя слишком тяжелую ответственность за последствия Брестского мира и внутренние трудности.

Активные элементы партий эсеров и эсеров центра не имеют в настоящее время за собой никакой массовой силы. Это офицеры без войск. На мой взгляд, их умная и активная оппозиция имеет тот практический результат, что она подталкивает большевиков к более реалистичной политике, более соответствующей интересам России и нашим, т. е. союзников, политике. Правые эсеры оставили от социализма лишь одну вывеску. Эти интеллигенты, почти все вышедшие из рядов буржуазии, запуганные категоричностью большевиков, подавленные повсеместным хаосом, для которого они же делали все возможное, все более поворачиваются в сторону чисто буржуазных партий. Не признаваясь пока еще публично, многие из них в личных беседах заявляют о необходимости реставрации монархии.

Они также протягивают руку кадетам, чье политическое бессилие для всех, кто сомневался в этом очевидном факте, показали выборы в Учредительное собрание, и которые, очнувшись от своего республиканского сна, также сотрудничают с монархистами, стоящими на крайнем правом фланге поборниками абсолютной монархии. По правде говоря, все они — германофилы, потому что хотят установить абсолютистский режим, который потопит в крови революцию, перережет и депортирует всяких там жидов, большевиков, социалистов и кадетов. Правые больше всего ненавидят кадета, этого гнусного либерала, который, сам того не подозревая, подготовил 1917 год, как наши энциклопедисты — 1793-й. Он и есть первый виновник развала, в котором гибнет Россия⁵⁴.

Жак Садуль

Прибытие в Москву графа Мирбаха 26 апреля вызвало «оживление» у монархистов. Посольство Германии обосновалось в доме № 5 по Денежному переулку, в котором французская миссия занимает дом № 17 и где в № 11 к тому же находится германское консульство, а в 18-м, напротив, морской атташе Франции. Эта странная близость представительств неприятелей на элегантной, короткой и пустынной улочке сделает частыми франко-германские встречи. Не думаю, считает Садуль, что дойдет до инцидентов, о которых в народе идут разговоры.

Мирбаха, с которым Садуль встречался в Петрограде у Л. Д. Троцкого и Г. В. Чичерина (вот и его портрет — «высокий, изысканный, моложавый, производит впечатление человека активного и умного, наделенного яркой индивидуальностью»), сопровождает многочисленная свита, как считают, из опытных, известных в Германии дипломатов и специалистов. Это крупное современное посольство: бюро вместо салонов, организация, подобная коммерческой фирме, специальные службы пропаганды, исполнения и контроля за исполнением правительственных директив.

Вильгельм Мирбах Гарф

Прошло время напомаженных дипломатов, блестящих болтунов, скептиков, ничего не знающих и не желающих ничего знать о стране пребывания, о политике и об экономике. Такими видит Садуль свое и другие союзнические «обветшалые» посольства, любезный персонал которых, верный сладким воспоминаниям о старом режиме, ничего не понимает в новых временах. Но официальная «Правда», ясно выражающая чувства официальных кругов, пишет 27 апреля настоящую правду: «Германский посол прибыл в революционную столицу не как представитель трудящихся классов дружественного народа, но как полномочный министр военной клики, которая повсюду с неслыханной наглостью убивает, насилует, грабит!»

«Монархисты же, напротив, после приезда Мирбаха в Москву почувствовали себя в своей тарелке. Первый визит германский посол нанес великой княгине, свояченице Николая II. Состоялись встречи и с другими видными монархистами. Словом, переговоры начались. Очевидно, что речь идет о подготовке к реставрации царизма. Монархисты-абсолютисты готовы без зазрения совести принять любые условия, в частности, и военный союз с Германией, и независимость Украины». И он снова, в который раз, призывает союзников, остающихся для большевиков единственной спасительной надеждой, «не дать им погибнуть под тем, по-прежнему ходовым предлогом, что якобы сумасшествие связывать наше будущее с агонизирующей партией. Ведь ее со дня на день отправят за борт, как только Германия подтянет свои силы, и оттолкнетот себя этим сотрудничеством все немонархистские элементы, которые еще рассчитывают на нас?»⁵⁵. Сами же эсеры и эсдеки ничего большего, кроме раздачи щедрых, но платонических обещаний, и не могут, потому что политически они недееспособны, и их болезнь обострится, если Россия попадет в руки немцев.

Пропаганда — главное оружие в гражданской войне против Советов. Ее ведут все: меньшевики, центристы и правые. Предпочтение отдается дезинформации, посредством которой они думают вызвать недовольство общественного мнения и настроить его против Советов. Они искаженно комментируют секретные пункты Брестского договора. Они сообщают о роспуске большевистских Советов на Севере, на Юге, повсюду, о крестьянских восстаниях; заявляют, что союзники высадили значительные силы в Мурманске и Архангельске. Распоясавшаяся, не контролируемая властями пресса каждый день публикуют фальшивые ультиматумы, в которых Мирбах якобы требует самых невероятных уступок: поставок сибирского хлеба, военной оккупации немцами Петрограда, Москвы и крупных российских городов. Ожидается-де арест кораблей союзников в Белом море и высылки всех военных советников, разоружение латышских стрелков, расформирование новой российской Красной армии и т. д. и т. п. Возмущенные большевики закрывают газеты, арестовывают ораторов и редакторов. Оппозиция взывает к состраданию. Какое правительство между тем оставит такие провокации без ответной жестокости?⁵⁶

Чехословацкий корпус. Представляют интерес некоторые наблюдения Садуля о вооруженном выступлении чехословацкого корпуса в Сибири, которое он считал первым, заранее подготовленным ударом интервенции по Советской России. История корпуса такова. В 1914 г. из живших в России чехов началось формирование дивизий, пополнявшихся затем за счет военнопленных и дезертиров из австро-венгерских частей. Сведенные в армию, они должны были бороться вместе с русскими на австрийском фронте. После заключения Брестского мира чехословацкий корпус, состоявший, по данным Садуля, из 45 000 бывших военнопленных (по другим данным из 30 тысяч), предполагалось отправить на Западный фронт. «Я, — писал Садуль, — получил от Троцкого разрешение на переброску чехов и словаков во Владивосток, где они должны были сесть на пароход и отправиться морем во Францию. К концу мая 5000 чехословаков уже прибыли во Владивосток, 20 000 находились между Омском и Владивостоком. Примерно 20 000 оставались еще в России. После выступления японцев и нападения банд Семенова в Сибири Советы приостановили перемещение чехословацких войск на Дальний Восток, чтобы лишить союзников возможности направить их в сторону японцев либо к Семенову. У союзников, действительно, стали формироваться планы использовать чехов для охраны Транссибирской железной дороги и составить из них авангард союзной армии, которая готовилась выступить против правительства большевиков».

Напрасно пытался Садуль, в соответствии со своими убеждениями, доказать, что лояльность чехов по отношению к русской революции бесспорна, что у этих людей единственная цель — освободить свою угнетенную Австрией родину, что они уже не поддались уговорам Каледина, Алексеева и буржуазной Рады, призывавших их выступить против Советов. Но переброска корпуса во Владивосток была остановлена и стала обсуждаться возможность отправить их во Францию через Архангельск, при условии, что они перед тем будут частично разоружены. От союзников потребовали гарантий их быстрой отправки морем, дабы не провоцировать Германию на применение крайних мер в отношении такой крупной концентрации войск. Но дело застопорилось, несколько недель эшелоны простояли без движения, которое возобновилось все же в направлении Сибири⁵⁷.

Несмотря на то, что у чехословаков еще жило отношение к России как будущей освободительнице чешского народа от австрийской имперской власти, их все же удалось склонить на вооруженное выступление против русской революции. Командование корпуса, обязанное при продвижении к дальневосточному побережью сдать оружие, оставив только незначительную часть для несения караульной службы, и двигаться отдельными эшелонами, нарушило свои обязательства. Оружие сдано не было. Подсумки солдат были набиты патронами. Под полом и за обшивкой вагонов находились в разобранном виде пулеметы. Эшелоны двигались не в одиночку: на крупных станциях из 8–10 эшелонов составлялись отряды из нескольких тысяч человек. Навстречу чешским эшелонам, направлявшимся во Владивосток, двигались военнопленные немцы и особенно ненавистные им венгры. На остановках, где сталкивались два встречных потока, бушевали страсти. Белогвардейские агенты нашептывали чехам о коварных замыслах большевиков, об их намерениях не только разоружить, но и выдать немцам чешские эшелоны.

Четырнадцатого мая на станции Челябинск произошла серьезная драка между чехами и венграми. Во время драки с венгерским пленным был убит чешский солдат. Его товарищи за него отомстили. Но вмешались местные власти, арестовав нескольких особенно задиравшихся чехов. Весь эшелон схватился за оружие, были убиты нескольких членов Челябинского совета, за ним взбунтовались почти одновременно и все остальные эшелоны. Провокационную роль сыграл при этом приказ председателя Высшего военного совета республики, в ультимативной форме потребовавший от местных советов разоружить чехословаков под страхом ответственности. «Каждый чехословак, найденный вооруженным на железнодорожной линии, должен быть расстрелян на месте. Каждый эшелон, в котором окажется хотя бы один вооруженный солдат, должен быть выгружен из вагонов и заключен в лагерь для военнопленных», — гласил приказ. Однако Советы, обладавшие лишь небольшими отрядами кое-как вооруженных красноармейцев, без опытного командования, не смогли выполнить приказ, так как у чехов была превосходная дисциплина, спаянность и боевой опыт, в изобилии пулеметы и пушки.

29 мая в Пензе 14-тысячный отряд чехословаков оказал решительное сопротивление пятистам красногвардейцев при попытке заставить их сдать оружие силой. Они повели наступление на железнодорожную станцию, где почти все красногвардейцы были перебиты. Чехи вывезли из Пензы печатный станок экспедиции заготовления государственных бумаг; в большом бою разбили красных под Безенчуком и Липягами и заняли Самару. Вскоре они стали хозяевами по всей линии от Пензы до Омска⁵⁸.

Реакция союзников. Так образовался новый фронт гражданской войны, быстро охвативший огромное пространство