Социально-экономические и политические аспекты инновационных преобразований

Монография

Под научной редакцией
Д. В. Петросянца

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 338(075.8)

ББК 65я73

С69

Авторы:

Симонов К. В., к. полит. н., первый проректор ФГОБУ ВО «Финансовый университет при Правительстве Российской Федерации», директор Фонда национальной энергетической безопасности (ФНЭБ); Селезнев П. С., д. полит. н., директор Института проектов развития ФГОБУ ВО «Финансовый университет при Правительстве Российской Федерации»; Шатилов А. Б., к. полит. н., декан факультета «Социология и политология» ФГОБУ ВО «Финансовый университет при Правительстве Российской Федерации»; Чаплыгин А. Г., руководитель образовательного отдела МИГ «Интерфакс»; Махмутова Е. В., к. полит. н., доцент Департамента политологии ФГОБУ ВО «Финансовый университет при Правительстве Российской Федерации»; Светцова А. С., эксперт образовательного отдела МИГ «Интерфакс»; Васильева Е. Ю., к. полит. н., аналитик Аналитического центра; Линева В. В., магистр ФГОБУ ВО «Финансовый университет при Правительстве Российской Федерации»; Ларионова Ю. С., магистр ФГОБУ ВО «Финансовый университет при Правительстве Российской Федерации»; Болдырева В. В., офис-менеджер АНО «Центр защиты вкладчиков и инвесторов».

Рецензенты:

Цветков В. А., член-корреспондент РАН, д. э. н., профессор; Ерзнкян Б. А., д-р экон. наук, профессор.

Под научной редакцией к. э. н., заместителя руководителя Департамента политологии ФГОБУ ВО «Финансовый университет при Правительстве Российской Федерации», с. н. с. ФГБУН «Институт проблем рынка Российской академии наук» Д. В. Петросянца.

При подготовке монографии были использованы результаты исследований, выполненных авторским коллективом при поддержке Российского гуманитарного научного фонда (проект № 15-02-00080а «Модель регионального инновационного кластера в условиях неопределенности рынка, особенностей экономической и социальной политики государства»)

УДК 338(075.8)

ББК 65я73

© Коллектив авторов, 2016

© ООО «Проспект», 2016

Введение

Мир вступил в эпоху перемен, а фокус основных ориентиров развития размыт насущными и рутинными проблемами. Экономическая, социальная, политическая, технологическая, продовольственная, ресурсная и т. п. безопасность Российской Федерации требует от Правительства страны и экспертно-аналитического сообщества самого пристального внимания. Казалось бы, следует переориентировать хозяйство на решение только этих задач, а инновационные преобразования можно на время отложить. Но именно комплексное развитие образования, науки и высокотехнологичного производства способно объединить и систематизировать пути решения обозначенных направлений.

Очевидной тенденцией современного развития наиболее экономически сильных мировых держав является возрастание роли инноваций и модернизационных преобразований, усиление значения технологических, экономических, социальных, экологических эффектов подобных процессов. Недостаточная проработанность вопросов оптимального обеспечения согласования интересов государственных и негосударственных институтов, являющихся структурными звеньями национальных инновационных систем, вызывает необходимость перманентного изучения, пересмотра и коррекции используемых механизмов и рычагов политико-экономического вмешательства государства в эти процессы.

Разновекторное направление интересов и стремлений страт современного российского общества приводит к сложному пути проб и ошибок при оптимизации и отлаживании современной экономико-политико-социальной структуры хозяйствования и управления. Существенное расслоение и сложная стратификация внутри общества приводят к тому, что целый ряд начинаний и предлагаемых государством механизмов их реализации, не находя рефлексивного отзыва в обществе, так и остаются только декларациями, более того, их тупиковость и неэффективность только повышают всеобщий нигилизм и инфантилизм в психообщественной инфраструктуре общества. И здесь нельзя не согласиться со знаменитым высказыванием французского писателя и мыслителя Ж. Ж. Руссо: «Если бы не существовало таких точек, в которых сходились бы интересы всех, не могло бы быть и речи о каком бы то ни было обществе».

По мнению профессора Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» С. Г. Кордонского, «в стране [России] идет очень интенсивная инновационная жизнь. Потому что государство все время пытается что-то улучшить. И все эти улучшения никому не нужны, а люди пытаются изобрести, как бы нейтрализовать эти улучшения, как государство облапошить. Как “зайти”, как получить бюджетные ресурсы, как их попилить “по понятиям”. Это требует огромных усилий и недюжинных способностей». При этом существенной проблемой видится недостаточная уверенность бизнеса в завтрашнем дне. Не имея исчерпывающих юридических гарантий перехода прав собственности по наследству, российские бизнесмены более эффективным видят перевод капиталов за рубеж.

В ситуации, когда общество разобщено, а у государства недостаточно ресурсов (не только материальных) для реализации своих планов, наиболее верным путем видится максимально возможная консолидация различных групп населения, нахождение и реализация проектов, приводящих к единению целевых ориентиров большинства граждан в рамках единого государства, создание критической массы глобальных идей, приводящих к развитию национального патриотизма в обществе, хотя это и звучит утопично. С целью определения направлений развития и механизмов реализации этих начинаний следует грамотно определить те экономические и политические схемы, которые выработались в нашем обществе, в чем их плюсы и минусы, какие теоретические наработки движут и направляют современное российское руководство, в каком направлении видит развитие своей страны российская элита, насколько интересы различных элитарных групп российского общества находят согласование и понимание (элита государственного управления, бизнес-элита, научно-образовательная элита)?

Прежде чем формировать «дорожную карту» развития инновационной экономики России и ее регионов, необходимо четко и ясно определить и поставить правильный диагноз нынешнему состоянию инновационной триады: образованию, науке и технологичному производству. В настоящем исследовании нами предпринята попытка системно проанализировать базовые предпосылки и наметить перспективы дальнейшего формирования и развития инновационного потенциала Российской Федерации и ее субъектов.

Современные исследования социально-политико-экономического развития общественных взаимоотношений показывают, что перед исследователями ставятся новые задачи. Ожесточенное противостояние по векторам антагонистического неприятия между странами, религиозными конфессиями и национальными общинами, стратами внутри общества приводят к серьезно искаженной картине, оценку которой дают не беспристрастные аналитики, а ангажированные различными группами комментаторы событий.

Все намного сложнее, чем на первый взгляд, в оценках, озвучиваемых сразу вслед за событием в СМИ. Необходимо кропотливо просеивать данные из разных источников и не всегда действовать по одним и тем же лекалам признаваемого нами пути анализа. Конкурирующие научные школы тоже пытаются описать события, проанализировать, предсказать дальнейшее развитие ситуации, сделав прогнозные экспертные заключения. Таким образом, без собственных так называемых полевых исследований нам не обойтись, иначе это будет интерпретацией навязываемого нам извне мнения. Следует отличать различные ракурсы описания одних и тех же явлений и объектов. Инсайд, получаемый в процессе анализа, тоже субъективен в меру восприятия его распространителя. Перефразируя, получаем задачу по оптимизации объективных исследований при условии разрозненности и недостоверности информации. Коллектив ученых факультета социологии и политологии Финансового университета при Правительстве Российской Федерации в составе преподавателей и студентов предлагает исследования, основанные на синтезе методов, применяемых экономистами, социологами и политологами. И первоочередная задача — дать максимально объективную и информативную картину описываемых явлений, по возможности имея метрические оценки.

В первой главе «Парадигма инновационной переориентации хозяйства» мы постарались очертить круг проблем, стоящих перед современным российским обществом в различных плоскостях восприятия социально-экономических и политических процессов. Нами рассматривается процесс модернизации России в постсоветский период от политических и экономических преобразований рубежа 1980–1990-х гг. до формирования современного инновационного проекта. При этом основное внимание уделяется «реформаторской» роли российских элит. Анализируются также сопутствующие факторы, влияющие на эффективность и последовательность трансформаций. Ставится вопрос о причинах «инновационной инертности» российской элиты в начале XXI в.

Вторая глава посвящена поиску тех реперных точек экономики и политики, которые способны стать толчком для развития инновационных настроений в обществе, создания в социуме баланса согласования интересов в рамках зарождающейся парадигмы развития. Авторами анализируется проблема выбора стратегической линии в ходе инновационной модернизации Российской Федерации и предложений основных элитных групп относительно возможных «драйверов роста». Исследуются различные варианты лоббирования отраслевых и аппаратных интересов в государственной инновационной политике страны. Анализируются сильные и слабые стороны продвигаемых «отраслевиками» приоритетных направлений инновационного развития. Дается среднесрочный прогноз трансформации инновационного проекта России в условиях «войны санкций» и заявленной политики импортозамещения.

Третья глава «Анализ структурных элементов инновационного кластера» освещает прикладные исследования, проводимые нашей группой, направленные на углубленное изучение тенденций перехода российского общества к обществу знания и формирования работоспособной инновационной инфраструктуры. Большое внимание уделено изучению путей оптимизации информационно-коммуникационной стратегии современного российского вуза. Нами рассматривается проблема популярности университетского сайта в сети Интернет, участие вузов в социальных медиа, возможности этих ресурсов работать на бренд вуза, повышение его конкурентоспособности.

Глава 1
Парадигма инновационной переориентации хозяйства

1.1. Теоретические разногласия в экспертном сообществе (К. В. Симонов, Д. В. Петросянц, Е. В. Махмутова)

В качестве ряда аксиом, которые имеют подтверждения в результатах исследований ведущих отечественных ученых [4, 23, 43, 68, 90, 108 и др.], отражающих наиболее болезненные проблемы современного российского социально-экономического пространства, хотелось бы выделить следующие:

• сложившаяся на протяжении 2011–2013 гг. ситуация замедления темпов экономического роста (примерно 1,5%). Соответственно, невозможность выполнения социальных обязательств со всеми возможными негативными последствиями;

• неизбежность влияния экономики страны на социальную сферу. В России заметны и существенны проблемы социального плана, сложные демографические и миграционные процессы, заметное значительное отставание от мировых трендов в медицине (лечении и культуре профилактики), жилищном строительстве и сфере ЖКХ, постоянно реформируемая пенсионная система, имеющая еще более сложные «отложенные» на время трудноразрешимые сложности;

• несбалансированная структура экономики. Целый ряд отраслей находится в разрушенном и стагнирующем состоянии, перекос в добывающие отрасли;

• промышленная политика. Один из важнейших и сложнейших вопросов, непосредственно касающийся современной политики, — это тема промышленной политики. Именно здесь проходит принципиальный водораздел между двумя базовыми позициями относительно фундирующей задачи государства в экономике. Основная проблема: при помощи каких инструментов государство должно обеспечить промышленный рост в стране? Ведь промышленная политика — это прежде всего государственные меры по стимулированию роста промышленного производства. Но какой путь будет эффективнее? Первая позиция заключается в том, что задача государства — лишь создать эффективные правила игры для бизнеса, который сам справится с решением задачи роста промышленного производства. Эта позиция либерально-рыночного лагеря. Изначально известным лозунгом радикальных рыночников был laissez-faire¹: принцип минимизации государственного вмешательства в экономику. На щит была поднята доктрина А. Смита о невидимой руке рынка с простой идеей о том, что рыночные силы способны сами отрегулировать любые экономические вопросы. Постепенно у либерального лагеря появился другой яркий образ, предложенный немецкими неолибералами и, прежде всего, В. Ойкеном: государство, как арбитра на футбольном поле, регулирует правила игры, но само в игру не вступает. Иными словами, государство должно создать комфортные условия для частного бизнеса, но само реальным сектором не заниматься. Его главная задача — снизить транзакционные издержки, которые Р. Коулзом понимались как затраты на заключение контрактов и обеспечение прав собственности. Вторая точка зрения заключается в том, что государство должно выполнять функцию инвестора и «разгонять» экономический рост за счет финансовых вливаний в реальный сектор. Этот подход характерен для кейнсанского лагеря. Дж. М. Кейнс считал, что государство должно выступать инвестором в реальном секторе, поскольку это создает рабочие места и увеличивает совокупный спрос. Споры между этими экономическими лагерями не прекращаются десятилетиями. В основе же — вопрос о том, должно ли государство проводить активную промышленную политику, или же ему нужно сосредоточиться только на создании условий для частных компаний, которые смогут решить все экономические проблемы сами. Это давняя дискуссия о том, что продуктивнее: креативная сила рынка или направляющее начало государства? В России эта полемика также звучит со всей остротой. Либеральный лагерь уверяет, что достаточно лишь создать условия для притока инвестиций в страну, и это обеспечит постоянный экономический рост. С одной стороны, государство, безусловно, обязано создать систему защиты прав собственности, нормальную судебную систему, включая арбитражное судопроизводство, сделать удобным процедуру регистрации предприятий, предложить адекватную и прогнозируемую налоговую систему. Частный бизнес действительно должен чувствовать себя комфортно в стране. С другой, государство не может этим ограничиться. Ведь во многие значимые для государства и его граждан проекты бизнесмены вкладывать средства не готовы. Не надо забывать, что главная задача любого бизнеса — максимизация прибыли. Инвестиции должны окупаться в предсказуемые сроки, собственники бизнеса должны четко понимать, когда окупятся их вложения и когда они начнут получать чистую прибыль от того или иного проекта. Это касается ряда объектов инфраструктуры. Кроме того, даже в ведущих западных странах значительное число инновационных исследований делается при активном государственном финансировании — опять же потому, что это требует большого количества ресурсов при огромных рисках. Таким образом, бизнес очень селективен в своих предпочтениях. Часть сегментов экономики ему не интересна, но государство в планировании своей политики не может их игнорировать. В современной России правительство ставит перед собой задачу улучшения работы экономических институтов, что должно способствовать привлечению частных инвестиций. Но при этом большую роль уделяет и государственным инвестициям в реальный сектор. В первую очередь это касается транспортной и энергетической инфраструктуры;

• неразвитая внутренняя и внешняя инфраструктура, в том числе транспортная;

• развитие экономики страны через нефтегазовый сектор. Отмечается в качестве болезни неглубокая переработка углеводородов, недостаточно задействованный инновационно-модернизационный потенциал отрасли. В мире будет расти влияние богатых ресурсами стран, способных гарантировать стабильные поставки на рынок в течение длительной перспективы. «Арабская весна» еще в самом разгаре. И она вычеркивает одну за другой страны — производители углеводородов из списка поставщиков. Она заставляет монархии Персидского залива сокращать инвестиции в нефтегазовые проекты, что повышает переговорную позицию России. Думается, что России сегодня бессмысленно примерять на себя энергетические стратегии импортеров. Главное для нее — обеспечить стабильный уровень предложения углеводородов на мировом рынке, что будет укреплять и нашу переговорную позицию. Налоги должны стимулировать работы на brawnfields и greenfields. Инновации должны генерироваться в сегменте извлечения и переработки углеводородов, это единственно реальный путь. Значит, нужно срочно запускать арктические проекты и спешно догонять отставания в развитии восточносибирских проектов. В ближайшие годы маятник опят качнется в строну производителей углеводородов. Если Россия не сумеет этим воспользоваться, ее роль в мировой политике будет стремительно падать;

• использование мультипликативного эффекта от развития экономики знаний. Теория перехода к постиндустриальной экономике знаний предполагает наличие этой самой индустрии. Последние двадцать с лишним лет в нашей стране были увлечены решением совершенно других задач, при этом индустриальная составляющая неумолимо сжималась, и дело не только в том, что устарели и заржавели станки и оборудование, более критично то, что потерян и требует восстановления класс высококвалифицированных рабочих и инженеров, вузы разучились готовить специалистов, действительно нужных экономике страны, фундаментальные и прикладные научные исследования далеко не всегда направлены на действительно важные и передовые (конкурентоспособные в мире) направления. И самое важное: экономика знаний не перечеркивает законы экономики, «новинки XXI в. не приживутся в экономике, которая не решила задачи XIX в. «Электронный капитализм не создать, минуя ситцевый» [130].

По мнению ряда ведущих российских ученых, в том числе члена-корреспондента РАН Г. Б. Клейнера, «в экспертно-образовательном сообществе формируются вполне определенные негативные протестные настроения, отражающие растущую изоляцию профессоров и преподавателей учебных заведений от общественной жизни, процессов подготовки, экспертизы и принятия стратегических государственных и региональных решений» [93]. По его словам, целый ряд негативных факторов и нерешенных проблем в этой сфере превращаются в мощный процесс снижения научно-образовательного государства. Несмотря на все организационные споры, успешное функционирование отечественной науки является важнейшей составляющей комплексного социально-экономического развития, фундирующей достойное развитие современного государства, создающей благоприятный имидж Российской Федерации в мире, обеспечивающей наличие в государстве важнейшей значимой и дееспособной социальной страты — слоя ученых и преподавателей. Пополнение «национальной копилки» научного знания обеспечивает и национальную безопасность, и высокотехнологичное развитие производства и отражается на социально-экономическом развитии. Участие ученых, наравне с чиновниками и специалистами отраслей в экспертной деятельности, обеспечивает наиболее взвешенные и адекватные решения в стратегическом планировании устойчивого развития страны. Без взаимодействия с наукой невозможно функционирование системы здравоохранения, оптимального и экологичного природопользования, историческая наука поддерживает национальную самостийность, и так во всех областях и отраслях нашей жизни, что обеспечивает наиболее адекватное познание происходящих в обществе сегодня социальных процессов и наиболее обоснованное прогнозирование и проектирование будущего Российской Федерации.

Какой дорогой мы идем?

Вышеперечисленные проблемы — лишь часть конфликтов политико-экономико-социальной системы, по мере увеличения их числа и возрастания их значения в общественно-политической среде, эти конфликты приобретают свойства неразрешимых, что невозможно преодолеть в рамках существующей и ограничивающей маневр функционирующей в данный момент системы. Любые попытки строгой классификации подхода к экономической политике, проводимой в различных государствах, обречены на несовершенство ввиду того, что несут в себе изначальные погрешности, не учитывают полутонов и более сложные смешанные системы. Однако на рис. 1 мы предлагаем упрощенную схему развития и применения экономической теории на протяжении XX в., и смены его парадигмы к началу XXI в. Экономико-социальная мысль в исследованиях ученых и мыслителей находит концептуальные решения оптимизации общественного согласования интересов от крайне левых патерналистских построений (К. Маркс, Я. Корнаи, О. Шкаратан, девелопменталист Р. Пребиш и др.) до крайне правых, основанных на гипотезе и вере в неограниченные возможности «чистого» рынка» (В. Ойкен, М. Фридман и др.). Теоретические наработки находили своих адептов среди политиков, и в ряде случаев с той или иной успешностью применялись на практике. Все прелести «шоковой терапии» по рецепту «чикагских мальчиков» в полной мере испытала на себе и постсоветская Россия, а инерция влияния «монетаристов» в российской экономической среде существенна и на сегодняшний день. До сих пор нет четко выстроенной картины происходящей эволюции общественно-политического строя в нашей стране на протяжении постсоветского периода, есть лишь некоторые предположительные теории, взгляды и гипотезы.

Однако, как не раз это доказывала практика, оптимизация лежит не в крайних точках разногласий, а в конвергенции и объединении мыслей ученых. Член-корреспондент РАН Д. Е. Сорокин и вовсе призывает «прекратить демонизировать роль государства в экономике, прекратить пугать самих себя госкапитализмом и понять, что без мощного госучастия, без того, чтобы государство взяло на себя роль драйвера инвестиционного процесса, о светлом будущем придется лишь мечтать. Замедление экономического развития России связано с тем, что падает объем инвестиций, следом падает объем производства и т. д. …Рыночные методы и государственные методы регулирования не противостоят, а дополняют друг друга» [52].

Экономика современной России сегодня сталкивается с проблемой одномоментного микширования нескольких предыдущих технологических укладов, и переход к шестому по счету сопряжен с наличием этого дисбаланса.

Процессы развития в экономике носят диалектический характер, который, в частности, проявляется в сочетании черт устойчивости и изменчивости этого развития [121]. Социально-экономическим системам, как и системам вообще, присущи следующие свойства²:

• инерционность;

• рефлексивность;

• эмерджентность.

Учитывая свойство инерционности, следует отметить, что социально-экономическая система в своем развитии не обязательно будет строго следовать уже наметившейся тенденции. Различные факторы будут в той или иной мере воздействовать на систему, провоцируя отклонения от трендов, и даже приводить к их смене. Однако влияние отдельных факторов, в частности внедрение инноваций, на микроуровне зачастую оказывается доминирующим. В свою очередь, на макроуровне системные показатели гораздо устойчивее, поскольку на их значения оказывает воздействие уже гораздо большее число факторов. Изменение действия ряда из них, в том числе и с разнонаправленными векторами, приводит к меньшей потере инерционности, чем на микроуровне. Исходя из гипотезы, что сложным системам свойственно устойчивое инерционное следование в русле сложившихся трендов, следует учитывать, что сиюминутного эффекта даже от самых выверенных и удачных действий руководства страны, направленных на смену вектора экономического развития, ждать нельзя, однако необходимо оценить те временные лаги, когда воздействие на систему, возможно, принесет свои плоды.

Рис. 1. Эволюция мировых экономико-социальных учений

Таким образом, необходимость учета инерционности при формировании государственной экономической политики видится обязательной. Успешность ее реализации зависит от степени адекватности оценки фактора инерционности, учета масштабов воздействия инерционности в мероприятиях экономической политики, субъективной и объективной возможности преодоления или сохранения инерционных характеристик.

По мнению Дж. Сороса, экономике (как и практически всем аспектам человеческого бытия) присущ феномен рефлексивности — процесса, при котором цены формируются в основном представлениями участников биржи о будущей тенденции к их росту или падению: «…проявление рефлексивности не ограничивается только финансовыми рынками; она существует в любом историческом процессе. И именно рефлексивность делает любой процесс подлинно историческим». Иначе говоря, все мы, будучи субъектами и/или объектами экономической системы, выстраиваем собственную модель ее перспективного развития (в том числе и по средствам использования финансовых деривативов), тем самым вольно или невольно стремимся приоткрыть завесу неизвестности будущего. Более того, совпадающие прогнозы способны запустить механизм собственной реализации, отчасти приводящий ожидания в реальность.

Немаловажное значение в деле построения не только инновационной модели развития, но и с любых позиций развития, имеет сегодняшнее состояние, а также ретроспективный анализ и моделирование перспектив будущего среды обитания для проживающих на территории регионов людей, а соответственно и собственно перспективного «качества человеческого материала». В 1990 г. «Программа развития ООН», являющаяся глобальной сетью ООН в области развития, опубликовала свой первый доклад с оценкой экономического и социального прогресса стран мира, в котором было сформулировано понятие человеческого развития: «Развитие человека является процессом расширения спектра выбора. Наиболее значимые элементы выбора — жить долгой и здоровой жизнью, получить образование и иметь достойный уровень жизни. Дополнительные элементы выбора включают в себя политическую свободу, гарантированные права человека и самоуважение» [84]. Данная система взглядов ориентирована на повышение качества жизни человека, расширение и совершенствование его возможностей во всех областях. Концепция человеческого развития сменила так называемые «классические» теории экономического развития, которые базировались на показателе валового национального продукта, рассматривали людей только в качестве движущей силы экономического развития и провозглашали экономический рост главной целью общественного прогресса [68].

Инновационная перенастройка экономики

Важным стимулом для инновационной деятельности является не только искренний интерес к будущему. Значимой является и коммерческая составляющая — инноватор должен быть уверен, что его успехи могут привести к росту его личного благосостояния. Прямым следствием функционирования, основанной на преимущественной работе спецслужб, советской НИС является комплекс проблем с нормотворчеством, законодательством и правоприменением в сфере интеллектуальной собственности. Был и положительный опыт: технологический прорыв СССР в 50–60 гг. прошлого века имел важный признак в виде развития жанра так называемой «научной фантастики» (science fiction) (книги Стругацких, Ефремова и др.) и широкого распространения научно-популярной литературы (журналы «Техника молодежи», «Наука и жизнь», «Квант» и др.), документальных передач и художественных фильмов и т. п. Именно в тот период появилось несколько советских писателей в жанре фантастики, имевших немалый успех внутри страны и даже получивших признание за рубежом. Значительными тиражами выходили произведения фантастов зарубежных стран. Это позволило, в том числе, достичь признанного мирового лидерства в среднем и высшем естественнонаучном образовании, реализовать несколько масштабных технологических проектов. В частности, СССР первым открыл дорогу человечеству в космос, на уровне лучших мировых разработок развивались советский ВПК, атомная электроэнергетика, химическая промышленность; именно в эти годы были заложены основы современного российского ТЭК.

Основные направления инновационно-технологического развития мира связаны с образом идеального будущего для человека. Можно выделить три основных инновационных направления, развивая которые, приоткрывается картина будущего:

• будущее тела: проблема здоровья. Обеспечение в перспективе если и не бессмертия, то значительного расширения периода творческой жизни;

• будущее мозга: развитие информационно-коммуникационных технологий, полноценное и оперативное использование информации, повышение эффективности мыслительного процесса и творчества;

• будущее среды обитания: энергетика и экология. Целевая функция комфортного проживания. Обеспечение свободы творчества.

Такой вектор инновационно-прорывных направлений представляется наиболее отвечающим поставленным целям и понятным для общества. Направления инновационного развития следует определить исходя из трех критериев: высокая степень необходимости, наличие определенных наработок, стартовой площадки, а также относительная незанятость ниши, по тем или иным причинам невостребованность прорывного направления в других странах и регионах.

Опыт реализации инновационных программ в западных развитых экономиках показывает, что инновации служат, прежде всего, для сглаживания политических и социальных противоречий, а также для обеспечения эффективного контроля над обществом со стороны власти через косвенные механизмы (в частности, через формирование социально ориентированного курса) [97].

Социальная направленность развития общества

Что же касается социальной политики, которая становится фундаментальной скрепой общественного согласия, то каждое государство, учитывая исторически сложившиеся приоритеты, геополитические, экономические, мотивационные и иные особенности, формирует свою модель социальной политики, и впоследствии постоянно ее корректируют и совершенствуют. Нет ни одной четко укладывающейся в прокрустово ложе устоявшийся модели и лекала, идеально выстроенных по образу и подобию этих моделей социального государства, но определенные устоявшиеся принципы и шаблоны присутствуют в различных пропорциях в государственных системах стран мира.

Несмотря на широко разрекламированные и ставшие привычными клише и постулаты, что государство формирует свою социальную политику с целью усиленной и системной заботы о своих гражданах, создает оптимальные условия для их проживания, удовлетворения потребностей, в первую очередь государство посредством социальной политики оберегает свою власть и обеспечивает согласование интересов между различными социальными слоями (стратами), взаимодействующими и сосуществующими в обществе.

Выстраиваемая после распада СССР социально-политическая система пребывает с начала 90-х годов XX в. в стадии перманентных реформ и никак не приближается к четко выстроенной схеме, соответствующей лучшим образцам ведущих западных государств. Современная Россия ставит перед собой амбициозные, но достижимые цели долгосрочного развития — обеспечение высокого уровня благосостояния населения, закрепление геополитической роли страны как одного из глобальных лидеров, определяющих мировую политическую повестку дня. Единственным возможным способом достижения этих целей является переход экономики на инновационную социально-ориентированную модель развития.

Российское федеративное государство в ближайшей и среднесрочной перспективе будет сталкиваться с социальным неравенством регионов. Финансирование социальной сферы в благополучных регионах, регионах-донорах, еще долгое время будет намного выше, чем в бедных и депрессивных регионах-реципиентах. Сложная и непростая задача центра проводить единую и вместе с тем дифференцированную политику в социальной сфере с вектором снижения дисбалансов в региональном развитии в целом и социальной составляющей в частности.

Социальная политика представляет собой проводимую государственными структурами, общественными организациями, органами местного самоуправления, а также производственными коллективами систему мер, направленных на достижение социальных целей и результатов, связанных с повышением общественного благосостояния, улучшением качества жизни народа и обеспечением социально-политической стабильности, социального партнерства и социального смысла в обществе. Выстраивание социального государства является социальным партнерством между государством и гражданским обществом, всеми его членами, представителями различных социальных, культурных, конфессиональных и т. п. страт (см. рис. 2).

Основные направления социальной политики, отражающие ее специфику, следующие:

• политика доходов населения (жизненный уровень, потребительская корзина, благосостояние);

• политика в сфере труда и трудовых отношений (оплата труда, охрана труда и социальное страхование, занятость населения);

• социальная поддержка и защита нетрудоспособных и малоимущих слоев населения (пенсионное обеспечение, социальное обслуживание, социальные гарантии и т. п.);

• основные направления развития отраслей социальной сферы (охрана здоровья и его профилактика, обеспечение занятости трудоспособного населения, разработка пенсионных схем, образование, наука, культура, физическая культура и спорт и т. п.);

• обеспечение экологической безопасности социума;

• политика в области современной инфраструктуры (обеспечение жильем и ЖКХ, транспорт, коммуникации, торговое и бытовое обслуживание);

Рис 2. Оценка эффективности социального государства

• миграционная политика;

• государственная политика в отношении отдельных категорий населения (семейная, молодежная политика, политика в отношении пожилых и инвалидов и т. п.).

Анализ существующих экономических характеристик социальной модели государства в промышленно развитых странах свидетельствует о том, что в число ее базовых функций входят регулирование доходов населения и создание предпосылок для высокого качества жизни. В этой связи к устоявшимся характеристикам социальной модели государства относятся:

• высокие расходы общества на заработную плату (40–60% ВВП);

• сбалансированные системы доходов населения, которые позволяют предупреждать высокую их дифференциацию (не более 1:10 по крайним децильным группам);

• развитая система социальной защиты, расходы на которую составляют не менее 20–25% ВВП;

• существенная доля социальных расходов в государственном бюджете на здравоохранение (7–9% ВВП) и образование (4–6% ВВП);

• особенность социальной политики в промышленно развитых странах заключается в том, что она направлена не просто на защиту человека от социальных рисков (утраты дохода в связи с болезнью, инвалидностью и старостью), но и на недопущение резкого материального и социального неравенства, на обеспечение достаточно высокого уровня социальной поддержки и помощи нуждающимся слоям населения, на предоставление гражданам доступа к качественным здравоохранению и образованию.

Миграционная политика

Как и любые социальные процессы, миграционные переселения носят спонтанный характер, однако совершенно предсказуемый и прогнозируемый. Задача государства — четко выработать свою позицию по вопросам въезда иностранцев в Российскую Федерацию и иногородних в другие регионы страны, контроля миграционных потоков. Со времен начала 1990-х гг. в России сложилось отношение к миграции, как к временному проекту, а к мигрантам (сначала к беженцам, а потом и к трудовым мигрантам), соответственно, как к временным жителям страны. Сегодня очевидно, что Россия стала принимающей страной прочно и надолго, и временной миграцией дело не ограничивается. «Для большинства гастарбайтеров миграция — это долгосрочный проект. По данным выборочного опроса мигрантов, не более 20–25% трудовых мигрантов приезжают на короткий срок (до полугода)» [112].

Надо понимать, что процессы переселения являются объективными, и люди ищут себе место проживания, исходя из личных интересов, собственной выгоды, оптимизации своей трудовой деятельности, по возможности стремясь занять наиболее успешное место в обществе. Состав населения не раз и навсегда устоявшаяся постоянная величина, он меняется, меняется количественно и качественно. При оценке миграционных процессов, надо учитывать, что предпринимаемые государством меры практически во всех случаях будут отставать от реальных событий. Только когда количественные характеристики переходят в качественные, когда проблемы выходят за рамки частых случаев, государство начинает предпринимать попытки контролировать ситуацию.

Если до недавнего времени мигранты не предъявляли серьезных вызовов социальной системе принимающего государства и были практически невидимы для нее, то теперь ситуация меняется. Очевидно, что рано или поздно социальная система страны должна отреагировать на изменения в обществе, связанные с миграцией. Вместе с ростом миграции из Центральной Азии среди мигрантов растет доля мусульман, примерно 1/3 которых регулярно или иногда посещает в России мечеть (в то время как на родине это делают 2/3 респондентов). Принадлежность к исламу, безусловно, оказывает влияние на многие стороны жизни мигрантов в России. Снижается уровень образования и профессиональной подготовки мигрантов. По данным выборочных опросов трудовых мигрантов из стран СНГ, 50% мигрантов не имеют профессионального образования. Происходит сдвиг к бедной части социального спектра [34].

Миграция подразделяется на внутреннюю и внешнюю. Помимо вопросов, требующих неотложных решений в рамках внешней миграционной политики, для современной России характерна проблема внутренней миграции. Так, в 2013 г. сложной болевой точкой на карте страны стали события, происходящие в Ставропольском крае. Это конфликты, связанные с переселением туда жителей северокавказских республик. Ментально-этнические разногласия переходят в фазу открытого, межнационального и, что особенно опасно, межконфессионального конфликтного противостояния. Доходит до того, что русскоязычное население южных станиц Ставрополья вынуждено переселяться в центральную Россию в связи с невозможностью проживания в добрососедских отношениях с новыми соседями. Власть очень нерасторопна и здесь.

Миграционная политика является лакомой темой для политиков, ведь воздействуя на ксенофобные настроения всего лишь лозунгами и декларациями, определенные целевые группы населения можно целенаправленно отвлекать от иных насущных проблем посредством поиска «врага, иноверца и т. п.». Так в конце мая 2013 г. активно пошла кампания распространения этой темы в СМИ. С заявлением выступил мэр Москвы С. Собянин: «Москва — это российский город и должен таким оставаться». Мэр против того, чтобы создавать в городе «гетто, районы с монокультурой». По его словам, в мировой практике есть такой опыт, однако «ничего хорошего из этой идеи не получилось». «И даже последние события в патриархальной Швеции показали, что это очень опасно — формировать такие районы. Я категорически против этого. Считаю, что Москва — российский город и таким она должна оставаться. Не китайским, не таджикским и не узбекским». С. Собянин также против того, чтобы мигранты оставались «просто так» в Москве. «Если кого-то оставлять, то в первую очередь русскоязычных, с адекватной нашим традициям культурой. Соотечественников — так мы их условно называем. Людям, которые плохо говорят по-русски, у которых совершенно другая культура, лучше жить в своей стране. …Мы не приветствуем их адаптацию в Москве. Я считаю, что, скорее всего, это сезонные рабочие, которые, поработав, должны ехать к своим семьям, в свои дома, в свои страны. …Мы всегда рады гостям, Россия — многонациональная страна, все национальности и традиции перемешаны. Выделять их отдельно, противопоставлять другим культурам очень опасно, просто взрывоопасно, особенно для нашего города» [100].

Как отметил в интервью, данному В. Познеру в эфире общественного российского телевидения (ОРТ), глава федеральной миграционной службы (ФМС) К. Ромадановский, ситуация с мигрантами в России, и особенно в Москве и Санкт-Петербурге, не может не беспокоить. «Мы понимаем, что миграция должна давать позитив для экономики и не выступаем против миграции как явления, — пояснил он. — Но когда мы на протяжении двух лет видим 37%-ный рост въезда иностранных рабочих в Россию, причем половина из них — представители Центральной Азии, а половина из этой половины не знает русский язык, возникает вопрос: зачем они приехали в Россию?» [24].

Говоря об экономическом значении трудовой миграции, К. Ромодановский выразил уверенность в том, что мигранты, безусловно, нужны, так как «любому государству требуется достаточное и даже немного избыточное количество рабочих рук, иначе будет остановка экономики». Вместе с тем, по мнению главы ФМС, «подходы, связанные с привлечением иностранной рабочей силы, нужно существенно реформировать». «Механизм квотирования, который существует сегодня, негибкий. По мнению К. Ромадоновского, нужен европейский вариант: в центре занятости вывешиваются вакансии, и если они в течение месяца или двух не занимаются российскими гражданами, то организация занятости субъекта имеет право разрешить занять эту вакансию иностранцу». Глава ФМС называет своей главной задачей не допустить в Россию как можно больше людей, которые будут просто праздно разгуливать по улицам, не имея постоянного заработка, и поэтому склонны к совершению преступлений. Что же касается компенсации потерь трудоспособного населения при помощи мигрантов, то, по словам главы ФМС, большую роль здесь должна сыграть программа содействия переселения соотечественников из-за рубежа. «В прошлом году эта программа дала 63 тысячи человек, и это не предел, мы можем выйти на 100-тысяный уровень. Правда, это произойдет не в этом году, так как предстоит запуск новой редакции программы, но уже в следующем году будут серьезные показатели».

Итак, споры о том, нужна ли миграция Российской Федерации, неактуальны, этот процесс неизбежен, необходим, и требуют ускоренных темпов. Однако не все так просто, проблема в том, что мы хотим видеть въезжающих в страну высококвалифицированных специалистов, легко адаптируемых к окружающей среде соотечественников из стран бывшего СССР. Приезжают же в основном недостаточно образованные жители среднеазиатских стран, ментально переставшие быть близкими российской культуре и быту. Это вызывает появление в российских мегаполисах, а именно в крупные города съезжается основной миграционный поток, своего рода анклавов, филиалов или представительств этих стран, а мигранты и не думают адаптироваться и растворяться в российском жизненном пространстве. Кроме того, помимо трудовых мигрантов, как из регионов России, так и из-за рубежа, Москва и другие крупные российские города притягивают криминалитет, организованные преступные сообщества, формируемые по национальному, этническому и конфессиональному принципу. Все это не способствует развитию конструктивной коммуникации между коренными жителями и мигрантами.

Добыча углеводородов: драйвер или якорь?

Отдельно хочется остановиться на проблемах нефтегазовой промышленности. Вопреки мнению ряда аналитиков, это одна из современных отраслей, которая давно уже стала генератором самых современных технологический решений. Мы все рассчитываем на планомерное развитие в нашей стране современных технологий, много говорим про хай-тек, забывая про ТЭК. Потому что в современной добыче углеводородов как раз и используются самые что ни на есть высокие технологии.

Добыча становится все более сложным явлением. Истощение запасов заставляет добывать углеводороды во все более сложных климатических и геологических условиях. Добыча смещается на шельф и в северные регионы. Для изучения дня там используются технические аппараты, напоминающие аппараты, используемые для изучения других планет солнечной системы. Для добычи на шельфе используются уже не платформы, а целые подводные добычные комплексы. На долю водных поверхностей приходится почти 70% открытий крупных месторождений нефти и газа за последние 10 лет. Только в 90-е гг. XX в. началась добыча на глубоководных месторождениях — более 400 метров, а сегодня там добывается примерно 1/5 всей мировой морской добычи. Российский арктический шельф не так глубоководен, зато он имеет очень сложные климатические условия. Весьма непростым является вопрос транспортировки углеводородов с северных проектов. Например, для вывоза сжиженного природного газа с проекта «Ямал СПГ» потребуются специальные метановозы, способные самостоятельно колоть лед.

Тем не менее, в нашем обществе нефтегазовая промышленность получила образ архаичной, отсталой отрасли, которая, словно гиря, тянет Россию назад, мешая развиваться современной промышленности. Часто можно услышать идеи диверсификации экономики в довольно вульгарном понимании: когда речь идет не просто о развитии других, несырьевых отраслей, а о том, что это возможно только за счет деградации ТЭК.

Весьма популярной стала концепция «сырьевого проклятья». Суть ее в следующем: большие запасы нефти и газа развращают страну, создавая соблазн простых решений. Проще добывать нефть и получать сверхдоходы, чем развивать, например, высокотехнологичное производство. Поэтому вроде как углеводороды парализуют волю народа к созиданию, формируя у него, а также у политической элиты, склонность к иждивенчеству. А постиндустриальная экономика может появиться только в том случае, если доля сырьевого комплекса в ВВП будет резко сокращена.

Если «сырьевое проклятье» имело бы статус объективно установленной закономерности, то его жертвами должны были быть все страны, живущие за счет нефтегазового комплекса. Удивительно, но во многих странах оно не действует, как в Норвегии, Канаде или Австралии. Но самым ярким примером являются США, которые обгоняют Россию по объему производства газа и занимают 3 место в мире по добыче нефти, при этом стремительно наращивая производство и приближаясь к России и Саудовской Аравии. США доказали, что современный ТЭК — это источник инновационных решений, приступив к добыче сланцевой нейти и сланцевого газа — газа, залегающего в особых геологических породах и требующего для добычи постоянного горизонтального бурения в совокупности с гидроразрывом пласта. При этом наличие современной нефтегазовой промышленности не мешает развиваться другим отраслям экономки.

Но еще интереснее проанализировать ситуацию в соседней Украине. Ведь трудно найти более близкое нам государство. В том числе и с точки зрения общей исторической судьбы — независимыми странами мы стали в одно время. Украина не обладает крупными запасами нефтегазового сырья и вынуждена закупать нефть и газ в Российской Федерации. Так что Украина давно должна была построить современную экономику — ведь надеяться на деньги от нефтяного экспорта ей изначально не приходилось. Увы, но этого не произошло. Даже в металлургии — важнейшей отрасли для Украины — сделано для модернизации производства на порядок меньше, чем в России.

Очевидно, что в нашей стране нужно развивать и другие отрасли промышленности, но не за счет нефтегазовой. Некоторые же российские экономисты уверены, что нужно сознательно ухудшать условия инвестирования в нефтегазовый комплекс — тогда, дескать, инвесторы потянуться в другие сегменты экономики. На самом же деле события будут развиваться по другому сценарию: начнется развал нефтегазовой промышленности, а вот других полюсов экономического роста может и не появиться.

1.2. Причины торможения инновационного проекта (П. С. Селезнев)

В настоящее время существует довольно разветвленная сеть организаций, способствующих развитию инновационной деятельности. Правда нужно отметить, что объекты инновационной инфраструктуры могут решать лишь часть проблем, и успешное развитие инновационной деятельности не может быть поставлено в зависимость исключительно от наличия или количества соответствующих объектов инфраструктуры. Инновационная система для успешного функционирования должна иметь также благоприятную нормативно-правовую базу и эффективную структуру вывода на рынки продукции инновационных предприятий (см. табл. 1).

Таблица 1

Структура инновационной системы

Произ-водственно-техноло-гическая составляющая | Консал-тинговая составляющая | Финансовая состав-ляющая | Кадровая состав-ляющая | Инфор-мационная состав-ляющая | Сбытовая составляющая
Инновационно-технологические центры и технопарки | Центры трансфера технологий | Бюджетные средства | Повышение квалификации персонала в области инноваций | Государственная система научно-технической информации | Внешнеторговые объединения
Инновационно-промышленные комплексы | Консалтинг в сфере экономики и финансов | Бюджетные и внебюджетные фонды технологического развития | Подготовка специалистов в области техноло-гического и научного менеджмента | Ресурсы структур поддержки малого бизнеса | Специализированные посреднические фирмы
Технологические полюсы | Технологический консалтинг | Венчурные фонды |  | Региональные информационные сети | Интернет
Технико-внедренческие зоны | Маркетинговый консалтинг | Посевные и стартовые фонды |  | Интернет | Выставки
Центры коллективного пользования высокотехно-логичным оборудованием | Консалтинг в области внешнеэкономической деятельности | Гарантийные структуры и фонды |  |  |

В целом можно констатировать, что инновационная инфраструктура в России уже оформилась, средств, выделяемых государством, достаточно для модернизационного рывка, сохранился (пусть и не такой мощный, как в советский период) кадровый и интеллектуальный потенциал.

Что мешает проведению в жизнь эффективной инновационной политики в Российской Федерации?

Интересно рассмотреть позицию по этому поводу отечественных и зарубежных авторов. Так, в одном из недавних исследований Всемирного банка о состоянии российской экономики подчеркивается, что национальная модель, основанная на чрезмерно централизованном принятии решений в экономической политике и значительном участии государства в поддержке приоритетных предприятий и отраслей, не способствует, а мешает созданию инновационной экономики в России [49].

Во-первых, инновационная деятельность непредсказуема, вследствие чего нельзя точно определить, какие результаты и с каким экономическим эффектом ожидаются. Во-вторых, наиболее эффективной будет та государственная инновационная политика, которая не заменяет рыночные процессы, а содействует им, оказывает поддержку. При этом нынешний мировой финансово-экономический кризис наглядно продемонстрировал, что создает проблемы частный бизнес, рынок, а решает их государство. В-третьих, необходима поддержка передовых конкурентоспособных и «пограничных» (тех, которые могут стать передовыми и конкурентоспособными) предприятий. Опыт других стран свидетельствует о том, что если обращать внимание и направлять ресурсы на самые неэффективные предприятия, на те, которые очень нуждаются в поддержке, то нельзя ожидать от этого хороших результатов — может быть и отрицательный результат. В России есть еще много таких предприятий, в том числе и градообразующих, поэтому определенная поддержка предприятий, которые неконкурентоспособны или находятся на грани неконкурентоспособности, безусловно, необходима, однако основной акцент следует сделать на поддержание точек роста. В нашей стране очень важен передел ресурсов от менее эффективных в пользу более эффективных предприятий (политика «поддержки сильного»). Поддержка точек роста имеет очень серьезные социальные последствия для депрессивных регионов, поэтому нужна определенная социальная поддержка. В-четвертых, основным локомотивом значительной части инновационной деятельности являются новые малые предприятия, действующие в условиях жесткой конкуренции. Объем НИОКР, проводимых крупными предприятиями, по отношению к их размеру (численность персонала) не превышает аналогичный показатель малых предприятий. Более того, малые предприятия выдают больше патентов и инноваций в расчете на один доллар расходов, чем крупные. Эмпирические исследования в разных странах, о чем, в частности, говорится во второй главе исследования, свидетельствуют, что высокая конкуренция на товарных рынках стимулирует инновационную деятельность. В-пятых, требуется решить многие вопросы в рамках незавершенных направлений структурных реформ (судебная реформа, защита прав собственности, политика в сфере конкуренции, обеспечение защиты входа на рынок и выхода с рынка, снижение административных и бюрократических барьеров). В-шестых, что особенно подчеркивает в своем интервью Дж. Литвак, проводимые в России реформы в области бюджетного федерализма, гражданской службы и госуправления направлены на создание у региональных и местных чиновников стимулов и средств по формированию благоприятного делового климата на своих территориях, но эти реформы далеки от завершения. Фактическая централизация власти в последнее время вызывает беспокойство по поводу того, что децентрализованные инициативы, необходимые для развития инновационной экономики, могут быть сведены на нет. В политическом плане акцент в регионах все более смещается в сторону удовлетворения пожеланий Москвы, что не обязательно способствует улучшению делового климата на местах, поскольку столица располагает далеко не полной информацией о фактическом положении дел в регионах. Поэтому развитие инновационной экономики в России в огромной степени зависит от активизации децентрализованных процессов экономической деятельности.

Российские же политологи, экономисты и предприниматели видят ситуацию несколько иначе, причем более «концептуально».

Во-первых, торможение инновационного проекта Российской Федерации многими из них трактуется как неопределенность по отношению к уровню его реализации. Как справедливо отмечает директор Фонда социопрогностических исследований «Тренды» В. И. Супрун, «реально существует два тренда и два драйвера социоэкономического развития — попытка стать глобально конкурентоспособными и выйти на масштабные рынки или ориентироваться именно на небольшие рынки местного характера, которые и определяются термином “локализация”» [36]. При этом если первый путь предполагает развитие хай-тека и «креативных инноваций», то второй — лишь индустриальную модернизацию. В настоящее время российское руководство не определилось со стратегией политического и социально-экономического развития страны, поэтому его инновационный курс также пока не отличается последовательностью. Так, до сих пор не составлены глобальные планы. В частности, адептом идеи широкого присутствия России на международных рынках является премьер-министр Российской Федерации Д. А. Медведев, который говорил об этом неоднократно, например, на Всемирном экономическом форуме в Давосе в 2013 г. [53].

Однако для такого прорыва нет необходимых возможностей. В частности, отсутствуют перспективы выхода на рынки сбыта, уже занятые мощными конкурентами рынки. Также весьма слаб зарубежный лоббистский потенциал России. В то же время замыкаться и локализоваться — значит, в лучшем случае, проводить в жизнь поддерживающую инновацию. Поэтому другой взгляд на проблему самореализации России в XXI в. предполагает ее активность в рамках пусть и относительно локальных, но значимых сообществ (Единое таможенное пространство, БРИКС и др.). Причем этот путь может предполагать органичное сочетание инновационных и сырьевых начал, неоиндустриализма и постиндустриализма.

Во-вторых, слабость российского инновационного проекта некоторыми исследователями связывается с неэффективностью управления институтами развития, а также высокой степенью коррупции при освоении инновационных средств. Так, в июле 2013 г. Министерство финансов РФ предложило снизить финансирование ГК «Роснано» и инновационного центра «Сколково». Нарушения в работе последнего выявила Счетная палата РФ, а затем по итогам проверки Следственный комитет России в феврале 2013 г. возбудил уголовное дело по ст. 160 УК РФ (растрата) в отношении бывшего директора финансового департамента фонда «Сколково». Экс-финансист фонда К. Луговцев, по версии следствия, незаконно истратил 24 млн руб., арендовав недвижимость у компании, принадлежащей его матери.

Кроме того, проблемным для развития инноваций в России является отсутствие сформулированных государством критериев успеха того или иного затратного института развития. А без этого выделение крупных госсредств становится бесконтрольным и сомнительным с точки зрения эффективности их освоения.

В-третьих, для инновационного прорыва необходимо обладать не только необходимыми институтами, трудовыми и кадровыми ресурсами, материально-технической базой. Это все необходимо, но недостаточно. Весьма важно заинтересовать в инновационной политике население, вовлечь его в той или иной степени в процесс модернизации страны, дать ему четкую перспективу. К сожалению, до сих пор инновационный проект остается по своей направленности исключительно элитным. Граждане не слишком информированы и не слишком оптимистично воспринимают инновационные проекты, зачастую рассматривая их как бесполезную, а то и криминальную трату средств. Так, по данным исследования, проведенного Институтом стратегических исследований и экономики знаний ВШЭ, «респонденты считают инновационный потенциал довольно важным аспектом для уверенной позиции любой страны на международной арене. В то же время состояние инновационной сферы в России в целом характеризуется в основном пессимистичными оценками: почти две трети респондентов считают, что наша страна слабее развитых стран мира в области применения технических новинок в повседневной жизни (61%); более половины дали такую оценку сфере внедрения инноваций в промышленности (56%) и уровню обеспеченности компьютерами, развития Интернета (51%)» [39]. «Позитивных мнений всего около трети. В то же время, мнение об уровне российской науки, особенно о профессионализме отечественных ученых, достаточно высоко», — отмечают социологи [39]. Поэтому без создания вокруг инновационного проекта атмосферы социального оптимизма, рассчитывать на его продвижение вряд ли стоит.

В-четвертых, сдерживающим, с точки зрения инновационного развития России, является слабое развитие в стране прогностической сферы, позволяющей хотя бы в целом понимать тенденции глобальной и национальной модернизации, как минимум в среднесрочной перспективе. В итоге инновационный курс Российской Федерации является, скорее, догоняющим и «нетворческим», а значит неспособным обеспечить отечественную конкурентоспособность на этом направлении. Для примера стоит привести прогноз американских исследователей в области инновации. По их мнению, в ближайшие 40 лет, до 2050 года, 50% рабочих мест в США будут приходиться на профессии, которые сейчас даже не имеют названия [5]. А это потребует адаптации к новым требованиям не только государства, но и населения. Кстати, о профессиональной гибкости и умении перестраиваться говорил премьер-министр Российской Федерации Д. А. Медведев в статье «Время простых решений прошло». В частности, он предупредил о том, что в новых условиях «кому-то — это может быть довольно значительная часть населения — придется менять не только место работы, но и профессию и место жительства» [52].

В-пятых, субъективной препоной для реализации инновационного проекта является неразвитость системы судов и несовершенство законодательства, что ставит под сомнение соблюдение прав собственности в России. Вот что говорит С. В. Алексашенко: «Многие не понимают, что вся экономика базируется на контракте… И если кто-то из нас контракт не исполнил, мы что делаем? Идем в суд. И суд защищает права пострадавшей стороны. Таким образом, вся экономика, само ее существование опирается на закон и на суд» [5].

Наконец, в-шестых, для инновационного успеха России требуется активная имиджевая политика как для внутреннего, так и для внешнего пользования. С одной стороны, она должна убедить граждан в безальтернативности и респектабельности реализуемых инновационных проектов, с другой — создать благоприятный имидж стране для привлечения инвесторов и получения извне современных технологий. Об этом говорил еще в 2009 г. бывший в то время первый заместитель главы Администрации Президента РФ В. Ю. Сурков, назначенный руководителем специальной рабочей группы по модернизации.

Таким образом, видно, что западная точка зрения в большей степени исходит из необходимости либерализации российского политического и экономического пространства, в то время как отечественные исследователи, предлагая свои версии стимулирования инновационной деятельности в России, в большей степени делают ставку на ведущую роль государства в реализации курса модернизации.

1.3. Инновационный проект модернизации России и позиция властной элиты (А. Б. Шатилов)

В политической науке, до сих пор находящейся под сильным влиянием либеральной идеологии, принято считать, что любые инновации и трансформации определяются демократическими тенденциями, движением граждан «снизу», подталкивающих элиты к проведению модернизации как экономической, так и политической. Однако политическая практика не подтверждает таких теоретических выкладок. Напротив, (особенно это касается периода конца ХХ — начала XXI в.) народные массы выступают в качестве «ведомых», а инициатива в преобразованиях принадлежит элитам, обладающим тонким чувством политической конъюнктуры, политической меры и политического креатива, необходимого для преодоления старого порядка.

Модернизационный потенциал элиты стал определяющим после того, как в конце прошлого столетия манипулятивные стратегии обработки общественного мнения и массовые коммуникации достигли такого уровня, что позволили элитным группам дистанционно, а иногда и иллюзорно, формировать политическое пространство и продвигать в массовом сознании свои проекты, в том числе проекты реформаторские. Такого рода тенденция находится в явном противоречии с декларируемыми демократическими приоритетами большинства стран современного мира, поэтому обычно она либо замалчивается, либо преподносится в информационном пространстве как «созидающая воля всего народа».

По большому счету, с точки зрения продвижения модернизационного проекта, такого рода антидемократические инициативы элиты являются вполне обоснованными и даже резонными. Во-первых, тернистый путь реформаций не терпит колебаний и популистских решений, а именно так обстоят дела, когда преобразования происходят спонтанно при зашкаливающей активности населения. Это особенно видно на примере так называемой «арабской весны», где охлократия ввергла Египет, Тунис, Ливию в «перманентную турбулентность». Элита же, даже ошибаясь, но действуя по плану, чаще всего способна последовательно проводить в жизнь реформы и доводить их до логичного завершения. Во-вторых, позиция элиты пусть и бывает периодически «эгоистической», а иногда и «коррупционной», однако инициативы истеблишмента в любом случае гораздо более профессиональны, чем желания толпы. В-третьих, лишь элита способна вовремя почувствовать необходимость изменений, в то время как народные массы зачастую живут по инерции и гораздо более консервативных в своих предпочтениях.

В этом плане начавшаяся на рубеже 1980–1990-х гг. в СССР, а затем продолженная в России модернизация во многом была элитарным замыслом, под реализацию которого впоследствии истеблишментом были привлечены в качестве «группы поддержки» широкие слои населения.

Надо подчеркнуть, что модернизация России (СССР), во многом была вынужденной, поскольку к этому времени страна исчерпала ресурс актуальности своей политической системы и стояла на пороге неконтролируемого «обвала». При этом, несмотря на то, что в советской экономике и социальной системе имелись серьезные издержки (дефицит товаров народного потребления, «нефтяная игла», неэффективность планового хозяйства, отсутствие стимулов к интенсификации трудовой деятельности и др.), эти сферы обладали определенной устойчивостью и могли стагнировать и деградировать еще долго. Однако политические, идеологические и управленческие основы государства стали настолько архаичными, что угрожали утратой легитимности властной элите, которая в итоге и выступила главным инициатором реформирования сначала Советского Союза, а потом и Российской Федерации.

Однако помимо достижения реформаторского консенсуса внутри управленческой элиты, для успешного проведения кардинальных преобразований требуется присутствие еще двух факторов — наличия сильного и авторитетного лидера, готового взять на себя ответственность за непростые модернизационные решения, а также сильных групп поддержки внутри общества, осознающих ситуацию по принципу «так жить нельзя».

Тем не менее, инициатива модернизационного выбора всегда остается за элитами. Так, именно реформаторская часть партаппарата, бюрократии, силовиков и крепких хозяйственников стала основной движущей силой реформ рубежа 1980–1990-х гг. Однако проведение рыночных и демократических преобразований не было обусловлено «либеральным прозрением» вчерашних дисциплинированных членов КПСС, как это зачастую подается в политологической литературе и мемуаристике последних лет. И курс нового мышления М. С. Горбачева, и радикальные реформы Б. Н. Ельцина явились вполне рационально мотивированным решением правящей элиты, которая, рассмотрев иные модернизационные альтернативы («имперскую», «третий путь», «китайский вариант» и др.), пришла к выводу о меньшем из зол. Тем более, что либерально-демократический и рыночный путь сулил ей относительную «свободу рук» и монетизацию имеющихся властных полномочий. Остальные варианты содержали гораздо большие риски и проблемы. Так, неоимперский проект был чреват гражданской войной по югославскому образцу, «третий путь» был нереален вследствие слабости в политической культуре России ценностей компромисса и диалога, китайский реформаторский авторитаризм представлялся сомнительным, поскольку для его утверждения потребовались бы массовые репрессии, к которым общественное мнение того времени было явно не готово.

В целом, элитам в 1990-е гг. удалось достичь выполнения своего базового замысла. Старая коммунистическая система была сломана, рыночные реформы, пусть и не без проблем, проведены, Россия оказалась вписана в мировое сообщество. Тем не менее, и данный реформаторский путь модернизации был отмечен существенными издержками. Во-первых, откровенно антисоциальный и элитарный характер вызвал активное протестное движение граждан и привел власть к утрате своей легитимности. А это было чревато непредсказуемым, охлократическим вариантом развития событий. Во-вторых, открывшись, Россия подверглась жесткому давлению со стороны мировых конкурентов, которые не столько стремились помочь ей встать на «демократические рельсы», сколько вели на ее территорию экспансии без правил, рассматривая Российскую Федерацию преимущественно как добычу по итогам победы в холодной войне. В то же время, получив контроль над основными политическими и экономическими ресурсами страны, элита практически обречена была стать патриотической. Истеблишменту требовалась надежная защита своего влияния и ресурсного потенциала от внутренних и внешних противников. В-третьих, проведенные реформы не привели к выходу страны на более высокие рубежи своего развития, а, напротив, способствовали ее деградации даже в тех сферах, которые в советский период считались вполне конкурентоспособными.

Все это предопределило новую линию в постсоветской политике российской элиты. Именно ее усилиями на пост президента Российской Федерации продвигается В. В. Путин, а власть берет курс на стабилизацию политической и социально-экономической ситуации в стране.

Новый курс руководства страны не являлся контрреформаторским. Он не предполагал отказа от прежней реформаторской линии, а был ориентирован на ее оптимизацию и совершенствование в соответствии с приоритетами XXI в., с одной стороны, и интересами обеспечения устойчивости российского государства, с другой.

Тем не менее, курс стабилизации потребовал от элиты определенной жесткости в отношении несистемных сил. Так была выстроена жесткая вертикаль власти, которая предполагала жесткое соподчинение звеньев государственного аппарата, проведена политика десуверенизации российских регионов (в диапазоне от контртеррористической операции до приведения местных законодательных актов в соответствие с Конституцией РФ), подавлено сопротивление квазивластных сообществ (региональные «бароны», олигархи, криминалитет, «четвертая власть»), выступавших в 1990-е гг. в качестве альтернативных центров влияния. Одновременно вокруг В. В. Путина произошла кристаллизация системных элитных групп, которые, несмотря на несовпадение политических и бизнес-интересов, объединились в деле реконструкции России на основе гибкого концепта суверенной демократии. Все это привело к постепенному выходу страны из кризиса, росту благосостояния населения, возрождению отечественной государственности.

1.4. Политико-экономические мотивации инновационных проектов: согласование общественных интересов (П. С. Селезнев, А. Б. Шатилов)

Важной теоретической проблемой, связанной с политико-экономическим осмыслением инновационного концепта, является проблема инновационной инициативы [101]. В западных обществах, особенно в развитых странах Европы и США, существует стихийный запрос на инновации, поскольку именно с ними многие граждане иногда на уровне почти религиозной веры связывают возможность повышения своего материального благосостояния и комфорта. Тем не менее, как показывает практика, гражданское общество крайне редко выступает инициатором подобных реформ. В принципе это объяснимо. Население чаще всего психологически и интеллектуально консервативнее своих элит, кроме того, оно не обладает развитыми аналитическими и прогностическими способностями. В этом плане явно переоценен рядом зарубежных авторов инновационный потенциал так называемого креативного класса, который чаще всего не является флагманом инноваций, а, скорее, следует в фарватере изменений, инициированных правящими элитами. Это же касается и бизнеса: «предпринимательский цех также не имеет инновационной “жилки”». С одной стороны, «в силу принадлежности все к той же “подданнической” культуре, с другой — ввиду присутствия серьезных финансово-экономических рисков (необходимость долгосрочных вложений, долгая окупаемость инновационных проектов и др.)» [125]. На незаинтересованность крупного бизнеса в базисных технократических инновациях указывает и японский исследователь К. Кусуноки на примере изучения отрасли по производству коммуникационного оборудования. Им было обнаружено, что в своей деятельности крупные отраслевые лидеры очень неохотно внедряют в свою деятельность базисные инновации, кардинально меняющие всю схему производства данных компаний, и в лучшем случае сосредоточиваются на улучшающих инновациях, вносящих относительно небольшие изменения в технологический процесс [134].

Как показывает практика, ключевую роль во внедрении инноваций играет политическая элита страны. «Именно от грамотного руководства инновационной модернизацией зависит ее успех или неудача. Большую роль в переходе к инновационной модернизации играет уровень развития и компетентности политической элиты», — считает современный исследователь инноваций А. А. Балаян [9]. Однако есть и резонный вопрос, «сумеют ли частные интересы представителей всех групп российских элит, найти согласование интересов с долгосрочными приоритетами (выбор которых также вопрос дискуссионный) нации (народа, общества)?» [70].

Негативно на развитие инновационного проекта влияет как коррумпированность, так и консерватизм отдельных элитных групп, которые зачастую стремятся парализовать активность своих инновационных оппонентов. Идеальную модель модернизационного прорыва сформулировал известный российский политолог А. Н. Аринин. Он отмечает, что «сильной и устойчивой страна может быть только тогда, когда элита ее постоянно укрепляет и совершенствует в соответствии с вызовами времени. Мировой и отечественный опыт учит, что именно чувство собственного сохранения заставляет элиту совершенствовать — модернизировать страну в соответствии с вызовами необходимости преобразований. Сначала элита вырабатывает новые идеи. Затем на их основе она создает новую модель развития страны и в итоге осуществляет необходимые преобразования. Как результат элита, с одной стороны, защищает национальные интересы страны — интересы своего народа, а с другой — сохраняет себя, свою власть, свои деньги и собственность» [8]. Однако в практической сфере далеко не всегда инновационный проект поддерживается элитами единодушно. Нередко его воспринимают как еще одну возможность «освоить» выделяемые на преобразования финансовые средства, кроме того, определенные статусные персоны и структуры не заинтересованы в проведении инновационных реформ и всячески их тормозят и саботируют, чаще всего опять же по эгоистическим соображениям.

Особым вопросом является проблема персонального инициирования инновационных проектов лидерами государств. Несмотря на то, что в ряде государств (в том числе и в России) роль первого лица является основополагающей, тем не менее, в одиночку ему не под силу вытянуть инновационное развитие страны, если у него нет опоры и поддержки в элите. Дело в том, что даже сильные политические лидеры в современных системах не являются полновластными хозяевами в политической и экономической сферах. Скорее, они выполняют модерирующие и курирующие функции, при этом обладая во власти не контрольным, а лишь блокирующим пакетом акций. Соответственно, ключевые проекты они обязаны согласовывать не только со своим ближайшим окружением, но также с достаточно широкой частью правящего истеблишмента. Это же касается и реализации инновационных инициатив, которые имеют место только в случае достижения инновационного консенсуса. В противном случае у элиты есть масса аппаратных возможностей мягко затормозить, а то и просаботировать начинания главы государства.

Все это актуализирует проблему инновационного лидерства. В частности, считается, что основным двигателем инновационных преобразований является так называемый креативный класс, который по своим социальным, мировоззренческим и интеллектуальным характеристикам кардинально отличается от остальных страт общества. Несмотря на то, что концепция креативного класса была создана в рамках американской модернизационной модели (Р. Флорида), постепенно этот термин был принят на вооружение экспертами и учеными других стран. Так, например, вслед за оглашением программы «четырех И» Д. А. Медведевым, в марте 2011 г. В. Сурков заявил, что администрация президента ставит перед собой задачу «создать творческий, креативный класс людей, способных изобретать и создавать инновации» [109]. Позже данную идею перехватили противники российской власти, выдвинув теорию революции хипстеров, которая якобы должна привести страну к созданию инновационного общества. При этом оппозиционеры весьма спорно отнесли к креативному классу лишь представителей новых творческих профессий и интеллигенцию. В такой трактовке креативного класса они опирались на мнение американского социолога Р. Флориды, который причислял к данной социальной группе творческих профессионалов, занятых в креативном сегменте экономики, — работников, чья экономическая функция заключается в создании нематериальных активов, приносящих материальные дивиденды, — новых идей, новых технологий и нового креативного содержания. Однако, как справедливо считает А. Н. Окара, в современных российских условиях предпочтительнее использовать не профессиональный, а «антропо-социальный критерий — когда главный классифицирующий признак связан не с объективными, а с субъективными, психологическими показателями». Поэтому, по его мнению, «круг людей, составляющих креативный класс, следует рассматривать шире, чем это делает Флорида. К нему можно причислить всех тех, кто в пределах своей профессиональной или социальной деятельности является инноватором, генератором развития, создателем “точек роста”» [60]. При этом далеко не всегда креативный класс тождественен среднему классу, как это зачастую трактуется в экономической и политологической литературе. По мнению В. Назарова (лаборатория бюджетного федерализма Института Гайдара), эти новые люди могут входить как в средний класс, так и в другие общественные слои: «Например, Стив Джобс — однозначно креативный класс, но явно не средний: он был миллиардером. Соответственно, в креативном классе может быть и, наоборот, студент. У него нет собственного жилья и машины, но он уже что-то креативит и явно принадлежит к креативному классу. Он, конечно, рано или поздно попадет в средний класс, но с точки зрения статистики может к нему пока не принадлежать» [89].

Также проблемным с точки зрения оформления политической теории инноваций является вопрос о том, существуют ли универсальные способы такого развития, есть ли идеальные модели, на которые могут равняться те государства, которые вступили на путь преобразований. Не менее важной является проблема сопряжения инновационного опыта и инновационных ценностей с политической культурой незападных обществ, особенно с учетом того, что инновационный проект имеет западные корни.

Успешное развитие современного общества предполагает не только формирование устойчивых социальных институтов гражданского общества, государства, но и обеспечение эффективных процессов, процедур их деятельности. Это выводит на первый план проблему культурных ресурсов и барьеров, способствующих или препятствующих инновационному развитию [51].

Политическая культура общества по своим базовым характеристикам достаточно статична и консервативна, а иногда и ретроградна. Это касается не только патерналистских незападных стран, но даже ведущих государств Запада. Так, если подвижные ценностные ориентации политического сознания граждан можно изменить в пользу инновационных приоритетов, то глубинную базовую социальную онтологию — крайне сложно. Попытки принудительной модернизации здесь не проходят и чреваты отторжением и поражением инновационного проекта. Нечто похожее мы видели в ситуации с насильственным распространением в незападных социумах либерально-демократических ценностей (Ирак, Афганистан, Ливия, Россия в 1990-х гг.). Будучи искусственно привнесенными и технически насажденными, они не работали, не давали необходимых результатов, вели к дискредитации самой идеи демократизации. Нечто подобное нередко наблюдается и в инновационной сфере. В частности, страны-неофиты, сделавшие ставку на инновационный проект, вынуждены на первом этапе опираться на опыт предшественников, то есть фактически на опыт США и Западной Европы. Однако механическое заимствование не ведет к органической адаптации инновационных идей в незападных государствах. Лишь найденный баланс между модернизационными ценностями и базовой социальной онтологией позволяет успешно двигать инновационные проекты в незападных странах. Примечательно, что за счет этого в начале XXI в. к инновациям приобщились не только демократические государства Запада с их протестантской этикой, но и авторитарные государства с нерыночными буддийскими, индуистскими, православными религиозно-мировоззренческими приоритетами. Причем речь не шла о мобилизационной, форсированной модернизации в духе СССР 1920–1930-х гг., а о вполне поступательном и органичном процессе обновления, который в силу своего созвучия религиозно-мировоззренческим основам принимался гражданами как вполне объективный и позитивный. Как отмечает В. Г. Федотова в своей статье в журнале «Вопросы философии», «несовпадение опыта догоняющих стран с Западом всегда имело в реальности место, но в теории и политике оценивалось как неудача модернизации. Сегодня появились новые модели развития, которые учитывают фактор нелинейности и не рассматривают неравномерность развития как преходящий и преодолимый феномен» [116].

Однако абсолютизировать своеобразие также не приходится. Глобализация прямо или косвенно задает основной вектор инновационного развития, влияет на формирование его институтов, определяет общепринятые правила игры. Другое дело, что в мировой глобализации, в отличие от 1990-х гг., когда она носила характер откровенно американской, мы видим сейчас несколько игроков, которые лоббируют свою повестку дня. Так, жесткую конкуренцию США на этом поле сейчас оказывает Китай, причем продвигает свой вариант глобализации латентно. Как отмечает писатель и переводчик В. Малявин, «китайский глобализм сокрыт. Глобализм, грубо говоря, редуцируется к двум формам — американской и китайской. Американская форма, ультразападная, насаждает жесткие самотождественные принципы и формы, которые рациональны, абстрактно рациональны. Китайцы всегда “следуют” и скрывают себя» [48]. Россия также пытается играть значимую роль в мировой глобализации, однако здесь ее возможности ограничены: она не обладает ни экономической и информационной мощью, как США, ни многомиллиардным человеческим ресурсом, как КНР. Однако это опять же не влияет серьезно на ее способность выработать свой, особый путь инновационного развития, пусть даже на основе органической адаптации зарубежных универсалий.

Более того, в современной науке поставлен вопрос о разделении наднациональных инновационных интересов и национальных инновационных интересов. И если первые являют собой общечеловеческий феномен (например, изобретение лекарства от рака или полет на Марс), то вторые жестко подчинены эгоистическим потребностям конкретного государства.

Так, в статье Л. Э. Миндели и В. А. Васина «Совершенствование государственной научно-технической политики в процессе формирования национальной инновационной системы» отмечается, что «в большинстве случаев страновые интересы в инновационной области тесно сочленены с другими категориями общегосударственных бенефиций, в том числе:

• с интересами национальной безопасности, включающими формирование инновационно-технологической и инновационно-социальной базы противодействия внутренним и внешним угрозам обществу и его ценностям;

• экономическими интересами, прежде всего в плоскости обеспечения решающего вклада инноваций в количественный и качественный экономический рост, реализации национальной интеллектуально-технологической ренты;

• политическими интересами, содержащими инновационное расширение круга участников политической деятельности, укрепление позиций стран в мировом сообществе вследствие наращивания научно-инновационного потенциала, реализацию геоинновационной стратегии;

• социальными интересами, предполагающими акцентированную поддержку инноваций социальной направленности, использование инновационных средств поддержания социальной стабильности и повышения качества жизни граждан;

• экологическими интересами, сопряженными с распространением технологий, обеспечивающих устойчивую коэволюцию общества и природы;

• национально-культурными интересами, охватывающими сохранение и укрепление национальной идентичности в научно-инновационной сфере, поддержание научных и инновационных традиций страны как одного из столпов национальной культуры;

• общественно-психологическими интересами, связанными с трансляцией в общественное сознание ценностных установок, адекватных реалиям постиндустриального общества, включая рациональное сочетание материальных и духовных ценностей» [54].

Каковы же универсальные требования, необходимые для формирования в той или иной стране инновационного общества или, по крайней мере, для начала инновационного модернизационного проекта?

Во-первых, нужно отметить важность наличия соответствующего человеческого потенциала. Инновационный процесс возможен только в тех странах, где достигнут достаточно высокий уровень образованности населения (как в государстве в целом, так и в регионах) и его модернизационной активности и где граждане имеют относительно высокий уровень доходов [68]. Все это стимулирует их сознательную заинтересованность в инновационных преобразованиях и такого рода реформы они рассматривают, в том числе, с точки зрения возможностей собственной самореализации [48].

Во-вторых, для успешного инновационного развития требуется наличие достаточно развитой образовательной и научно-исследовательской инфраструктуры. Более того, современность характеризуется переходом к так называемой экономике знаний, где ключевым видом деятельности становится труд по производству нового знания и, соответственно, ведущими факторами общественного прогресса выступают образование и наука. Как полагает профессор А. К. Касьянова, при этом «неизмеримо возрастает роль интеллектуальных ресурсов в обеспечении экономического роста, роль креативности…» [120]. Одновременно «на смену материальным, физическим факторам роста приходят другие, так называемые “неосязаемые факторы”» [98].

В-третьих, желательной предпосылкой для реализации инновационного проекта становится наличие необходимых ресурсов и производственной базы. Строительство инноваций с нуля невозможно в принципе. В то же время, абсолютизировать эти факторы не стоит, поскольку они нередко мешают инновационному развитию. Многие исследователи сходятся в том, что инновации зачастую тормозятся излишне сырьевым характером экономики и устаревшей производственной базой, которую в силу объективных или субъективных причин вынуждена поддерживать власть.

В-четвертых, особая роль в обеспечении инновационно-технологического развития страны принадлежит институциональному фактору. В частности, требуется создание целостной и устойчивой структуры национальной инновационной системы. Одновременно должны эффективно и четко работать органы власти и управления, суды, общественные и предпринимательские объединения.

В-пятых, это активная роль государства в реализации инновационного проекта (это касается даже рыночных экономик, где государство в теории должно выполнять лишь функции «ночного сторожа»). Государственное регулирование в целях поощрения инновационной деятельности и венчурного капитала необходимо по двум причинам: венчурные инвестиции — отрасль, где отдача на вложенный капитал возрастает по мере накопления опыта. Государство может облегчить участникам процесса первые шаги. Кроме того, в руках государства — многие условия, необходимые для развития инноваций: это не только характеристики среды (верховенство права, образование, финансовая прозрачность, правила фондового рынка и т. п.), но и более специфические нормы регулирования (например, законы о банкротстве, налоговые правила и пенсионные нормы, поощряющие вложения в долгосрочные активы) [94].

В-шестых, для проведения в жизнь инновационного проекта требуется консолидированная политическая воля элит.

Глава 2
Инновационно-модернизационный потенциал современной России

2.1. «Креативный класс» как драйвер инновационного прорыва (А. Б. Шатилов)

В настоящий момент в российском обществе наблюдается своего рода инновационный консенсус. И граждане, и элита едины в стремлении вывести Российскую Федерацию на новые рубежи политического и социально-экономического развития, учитывающие реалии и вызовы XXI в. Более того, нет споров относительно инновационного пути даже в политическом сообществе, которое по другим вопросам «раздирается» противоречивыми позициями и особыми мнениями.

Дело в том, что изменение количественных и качественных параметров жизни человечества на рубеже 1990–2000-х гг. фактически поставило ведущие страны мира перед выбором: или они проводят модернизацию инновационного плана, или теряют место в высшей лиге.

При этом основным инициатором преобразований в России по традиции выступило государство, обозначив в целом основные направления инновационных реформ, выделив солидное финансирование и создав необходимую инфраструктуру (ОЭЗ, госкорпорации, технопарки, бизнес-инкубаторы, Агентство стратегических инициатив и др.). Процесс инновационного развития страны в пилотном режиме был запущен еще в 2005 г., когда появилась первая госкорпорация — Агентство по страхованию вкладов, а с 2008 г. он приобрел статус едва ли не национальной идеи. Так, например, в рамках своей президентской предвыборной кампании Д. А. Медведев обозначил политику «четырех И», одним из которых и значились инновации.

Тем не менее, инновационный механизм пока так и не заработал [82]. Конечно, для этого были весьма веские объективные и субъективные причины.

Во-первых, декларировав инновационные приоритеты, власть не предприняла активных действий в направлении продвижения инновационной повестки в рамках государства. В этом плане нужно понимать, что и рядовые граждане, и бизнес являются весьма инертными с точки зрения инновационной активности. Одной из главных черт отечественной политической культуры является патернализм и ожидание приказа «сверху». Без такого госзадания народные массы даже при благоприятном настрое никогда не выступят в качестве застрельщика кардинальных преобразований. Предпринимательский цех также не имеет инновационной жилки. С одной стороны, в силу принадлежности все к той же подданнической культуре, с другой — ввиду присутствия серьезных финансово-экономических рисков (необходимость долгосрочных вложений, долгая окупаемость инновационных проектов и др.). Еще менее инициативной в этом плане является большая часть российской бюрократии, которая, как, впрочем, и ее коллеги из других стран, склонна к догматизму и консерватизму, а где-то и к ретроградству, что, безусловно, негативно отражается на ее инновационных устремлениях.

Во-вторых, старт инновационной кампании пришелся на начало глобального экономического кризиса, из которого многие страны до сих пор в полной мере не могут выйти. Хотя Россия пострадала от указанных потрясений не слишком сильно, тем не менее, темп инновационных преобразований был потерян, а финансирование инновационных проектов перераспределено в пользу более насущных направлений развития страны. Позже, когда Российская Федерация постепенно вышла из кризисной стадии, власти, тем не менее, предпочли политику экономии средств и не спешили возвращаться во времена активных инновационных инвестиций.

В-третьих, в какой-то мере отложили реализацию государственного инновационного проекта и высокие цены на энергоносители, которые создали у власти и населения иллюзию благополучия России. Соответственно, возникло ощущение того, что процветания можно достичь и за счет нефтегазового экспорта, а инновационный путь слишком тернист и сложен. Справедливости ради стоит отметить, что оппоненты сырьевого подхода также зачастую дискредитировали инновационную идею, предлагая прямо здесь и сейчас отказаться от «энергетического проклятия» в пользу инновационной политики. При этом они не принимали во внимание то, что средства от продажи черного золота и голубого топлива составляют примерно половину ежегодного дохода страны. Гораздо более резонной представляется позиция тех экспертов, которые предлагали использовать нефтегазовые деньги для разработки собственных или закупки зарубежных инновационных технологий и производств.

В-четвертых, сдерживает продвижение инновационных преобразований и «моральный износ» власти, наблюдающийся в последние годы (особенно в 2011–2013 гг.). Если до 2008 г. практически каждая инициатива команды В. Путина получала безоговорочную поддержку населения и элиты, то сейчас граждане и истеблишмент гораздо более сдержанно и критически оценивают проекты, продвигаемые властью. Более того, зачастую многие инновационные предложения, спущенные «сверху», стали рассматриваться или как потенциально коррупционные или как нецелевое использование госсредств. Такой скепсис не мог не сказаться негативно на инновационной политике России.

В-пятых, пока не сложилось мощной группы поддержки инновационных реформаций, того креативного класса, который должен стать опорой и локомотивом соответствующих преобразований. Это породило в экспертном сообществе полемику относительно того, кто может стать кадровым костяком инновационного проекта страны.

В настоящее время в публицистической и научной литературе идут активные дискуссии по следующим вопросам:

• кого следует относить к креативному классу;

• как креативный класс должен взаимодействовать с действующей властью;

• каков должен быть потенциал креативного класса, чтобы он смог запустить инновационный процесс.

Прежде всего, надо отметить, что теория креативного класса создавалась на Западе и была ориентирована на реалии американской жизни. Провозвестником данного термина является П. Фоссет, автор книги “Class”. В частности, исследуя социальную структуру общества США, он достаточно традиционно выделял низший, средний и высший классы. Однако главная его заслуга заключалась в том, что он обнаружил еще один слой, который не вписывался в указанную классификацию. Эти «Х-люди» (“X-people”) отличались от традиционных классов своеобразным отношением к жизни и работе, спецификой карьерного роста, творческим потенциалом. Именно последний особо подчеркивал Фоссет, отмечая ориентированность этих «аномальных людей» на создание принципиально новых продуктов. При этом их интеллектуальная продвинутость порождала определенный образ жизнедеятельности. С точки зрения американского ученого, они отличались высокой эффективностью и погруженностью в работу, которую они рассматривали не как повинность, а как продуктивный и интересный труд. Обратной стороной данной жизненной стратегии являлась капризность такой личности, высокая, а иногда и завышенная самооценка, отсутствие четких политических убеждений, тотальная мобильность, неподконтрольность государству и обществу. То есть помимо отменных креативных способностей, в «Х-людях» изначально были заложены асоциальные и антиэтатистские начала.

Продолжил исследование и развил идеи Фоссета другой американский исследователь Р. Флорида [117]. Он рассматривает в качестве креативного класса социальные группы (в основном из числа так называемых средних слоев общества), в той или иной мере заинтересованные в становлении и развитии постиндустриального общества. При этом основу креативного класса, по его мнению, составляют представители творческих профессий: артисты, писатели, художники, ученые и педагоги, иные интеллектуалы (PR-специалисты, дизайнеры, IT-менеджеры). Это люди, вовлеченные в создание нового, высокотехнологичного общества. Они придерживаются преимущественно либертарианских воззрений и являются гражданами мира. В своем большинстве они молоды, холосты, склонны к богемному образу жизни. При этом их социальная роль — творить новое и необычное. И именно с ними связано будущее человечества.

Р. Флорида пишет в своих книгах о том, что принципиальным отличием креативного класса от коллег является то, за что его представители получают свои деньги. Так представителям обслуживающего и рабочего классов платят за выполнение определенного вида деятельности в установленные сроки. А креативный класс зарабатывает (и много) благодаря своей способности к интеллектуальным прорывам и созданию новизны. При этом он может быть не привязан к определенным срокам и не находиться под жестким контролем со стороны работодателя. Базовой формулой данного социального слоя является «принцип трех Т» (талант, толерантность, технология). Кроме того, для максимально эффективной деятельности креативщиков требуется создание для них комфортных условий — от правильной организации рабочего места и гибкого трудового графика до качественного досуга и подчеркнутого признания со стороны коллег. То есть фактически креативный класс рассматривается Флоридой и его последователями в качестве сверхценного слоя общества, ради которого остальные граждане должны идти на определенные жертвы и терпеть его мировоззренческое, социальное и культурное своеобразие.

Примечательно, что свои идеи Р. Флорида попытался реализовать на практике, выступив в качестве консультанта по развитию ряда депрессивных городов США. Для их подъема он предложил стратегию, предполагавшую активное инвестирование в развитие хипстерских районов, рассматривая их в качестве креативных анклавов будущего, способных поднять депрессивную периферию. Однако смелые предложения ученого не выдержали испытания практикой.

В России, находящейся в стадии перехода к инновационному развитию, также возникли дискуссии относительно креативного класса. При этом где-то они ведутся в рамках модели, заданной Фоссетом — Флоридой, а где-то приобретают своеобразное звучание. Как бы то ни было, но взгляды дискутантов на данную проблему являются зачастую диаметрально противоположными.

Во-первых, определенную часть экспертов составляют те, кто отрицает само существование креативного класса как в России, так и за рубежом. В частности, известный политолог С. А. Михеев рассматривает данную социальную группу как топ-обслугу современного капиталистического общества, которая в принципе «не производит ничего, кроме сомнительных PR-кампаний и второсортного и очень спорного интеллектуального продукта» [55]. Соответственно, он противопоставляет креативному классу класс созидающий, относя к последнему в основном «ученых, конструкторов, специалистов, разрабатывающих новые технологии», которые «реально двигают вперед науку и технику». Одновременно Михеев поднимает еще одну проблему — завышенную самооценку и социальный гедонизм тех, кто относит себя к креативному классу. В этом он видит серьезную опасность: оказавшись не у дел, хипстеры становятся опасной деструктивной силой, способной нанести серьезный урон государственности и традиционным ценностям нации.

Схожей позиции придерживается еще один аналитик державного пула — Н. Стариков. Он так же, как и Михеев, считает креативный класс паразитическим, отказывая ему в творческой состоятельности. При этом Стариков считает этих людей «продуктом кредитной накачки местных экономик». Это же, по его мнению, касается и России, которая в 2000-е гг. пережила период социально-экономического подъема. Однако при этом отмечались «три разнонаправленных процесса:

• восстановление производства и расширение самой прибыльной части экономики, то есть добыча природных ресурсов;

• быстрое внедрение доступных кредитов для повышения уровня потребления;

• развитие малого бизнеса, который, в принципе, из-за отсутствия первоначального капитала, может взять под себя лишь сферу услуг» [52].

Именно со вторым и третьим моментами связывает Стариков появление претендентов на статус креативщиков. «Лишние» нефтяные деньги привели к тому, что в стране появилась масса работников, которые не столько приносили пользу обществу, сколько пускали пыль в глаза: «всевозможные дизайнеры, парикмахеры всего и вся, советчики по любому поводу за наши деньги, специалисты по правильному расположению бокалов на столе. И прочие столь же “нужные” профессии» [52]. При этом, получая немалую оплату за свой сомнительный труд, они преисполнялись чувством собственной значимости и претендовали на то, чтобы считаться солью земли. Однако оказавшись вследствие кризиса 2008–2010 гг. «за бортом», они стали движущей силой протестного «болотного» движения. Соответственно, выход из данной ситуации Стариков видит в перепрофилировании этого социального слоя в результате «русского антилиберального реванша» на основе «выстраивания здоровой экономики, защиты нашего российского суверенитета и… новой индустриализации». «И тогда какой-нибудь очередной мерчандайзер или специалист по интимным стрижкам просто переместится от офисного стола к станку и ничуть не потеряет в своих доходах. Его перемещение — это гарантия выживания страны», — пишет он.

Скептиками в отношении креативного класса во многом выступают и представители левого экспертного сообщества, в частности, Б. Кагарлицкий. Он критикует, прежде всего, буржуазную природу данной категории людей, ее встроенность в современную несправедливую капиталистическую систему. Ее важнейшую функцию он видит лишь в «эстетизации потребления и создании новых моделей потребительского поведения, достойных образованного среднего класса». При этом Кагарлицкий полагает, что «для самого капитализма постоянное накачивание спроса через столь же постоянное и бесконечное усложнение потребительских норм, практик и запросов оборачивается постоянным ростом издержек. Само существование креативного класса является такой социальной издержкой… Проблема