Александр Алексеев, Ирина Алексеева

Судьба интеллекта и миссия разума:
философия перед вызовами эпохи цифровизации

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 11

ББК 87.2

А47

Рекомендовано ученым советом философского факультета Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова (протокол № 10 от 22.10.2021).

Авторы:
Алексеев А. П., доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой философии гуманитарных факультетов философского факультета Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова (Москва, Россия);
Алексеева И. Ю., доктор философских наук, ведущий научный сотрудник сектора философских проблем социальных и гуманитарных наук Института философии Российской академии наук (Москва, Россия).

Рецензенты:
Мамедов Н. М., доктор философских наук, профессор;
Малюк А. А., кандидат технических наук, профессор.

В книге рассматривается широкий спектр теоретико-познавательных, философско-антропологических и социально-философских проблем, порождаемых стремительным развитием цифровых информационно-телекоммуникационных технологий. Особое внимание уделяется вопросам переосмысления понятий интеллекта и разума в современных технологических контекстах, с учетом достижений искусственного интеллекта. На фоне использования электронных коммуникаций для все более изощренных способов манипулирования человеком обсуждается антиманипуляционный потенциал классических норм аргументации и методов аргументационного анализа. Проводится различие между, во-первых, цифровизацией как продолжающейся более семи десятилетий сложной совокупностью процессов разработки, производства и все более широкого применения цифровых электронно-вычислительных устройств и технологий и, во-вторых, появившимся несколько лет назад мемом «цифровизация», который стал результатом и средством ребрендинга ранее известной тематики компьютеризации общества, компьютерной революции, информационного общества, общества знаний. Представлена попытка рассмотрения общества как сложной интеллектуальной системы, в которой развиваются кризисные процессы, проявляющиеся в нарастании дезингрессий между структурами управления научно-образовательным комплексом, с одной стороны, и интеллектуальным классом общества – с другой.

Ключевые слова: цифровизация, цифровая революция, интеллект, разум, философия искусственного интеллекта, манипуляции и аргументация, информационное общество, общество знаний, «Тектология» Александра Богданова, интеллектуальный суверенитет.

Текст публикуется в авторской редакции.
Изображение на обложке foxaon1987 / Shutterstock.com

УДК 11

ББК 87.2

© Алексеев А. П., Алексеева И. Ю., 2021

© ООО «Проспект», 2021

Светлой памяти
Петра Васильевича
Алексеева,
заслуженного профессора
Московского университета

ВВЕДЕНИЕ

«Техника есть последняя любовь человека, и он готов изменить свой образ под влиянием предмета своей любви». Эти слова принадлежат Николаю Бердяеву и были сказаны им почти 90 лет назад. В статье с названием «Человек и машина (проблема социологии и метафизики техники)», опубликованной в 1933 г. в журнале «Путь», Бердяев писал: «Не будет преувеличением сказать, что вопрос о технике стал вопросом о судьбе человека и судьбе культуры. В век маловерия, в век ослабления не только старой религиозной веры, но и гуманистической веры XIX в. единственной сильной верой современного цивилизованного человека остается вера в технику, в ее мощь и ее бесконечное развитие»¹. Сегодня, в начале третьего десятилетия XXI в., мы являемся свидетелями того, как человек все теснее срастается с техникой и все чаще воспринимает технику как важную и даже лучшую часть собственной жизни. Особые виды удовольствий, удобств и надежд связаны с непрестанно совершенствующейся информационно-коммуникационной техникой, стремительное развитие которой обусловлено прогрессом цифровых технологий, использующих для записи кодовых импульсов электронно-вычислительную аппаратуру. Приметой времени стали выполняющие все более разнообразные функции мобильные цифровые устройства, пока еще не вживленные в тело человека, но уже неразлучные с людьми, неспособными обойтись без них в перемещениях не только с одного конца света на другой, но порой и из одной комнаты в другую. Что же касается перспектив человечества, то в наши дни они мыслятся как зависящие решающим образом от технико-технологического прогресса.

Новые виды техники и технологий открывают перед людьми новые, немыслимые прежде, возможности, порождают новые потребности, устанавливают нормы и формируют идеалы. Конвергентное развитие биотехнологий, нанотехнологий, информационно-коммуникационных и когнитивных технологий (обозначаемое аббревиатурой НБИК) открывает просторы для антропологического воображения, способного рисовать человека будущего то обретающим радикально улучшенные биологические характеристики, то вовсе отказавшимся от биологического тела. Пример последнего варианта — идея «кибернетического бессмертия» человека, которое должно быть достигнуто благодаря замене биологического тела человека на более совершенное «кибернетическое тело». Давид Дубровский, предлагая философское обоснование этой идеи, исходит из того, что биологическая жизнь человека и человечества подвержена разнообразным угрозам и может быть вовсе уничтожена вследствие земных или космических процессов. Способ сохранения разума перед лицом таких угроз философ видит в переносе жизни и разума на небиологический носитель. В качестве промежуточного этапа на этом пути рассматриваются «электронно-биологические» симбиозы, примеры которых имеются уже в наши дни. Речь идет о выращивании живых нейронов на электронной подложке, вживлении в мозг больных людей электронных чипов, позволяющих восстанавливать некоторые утраченные функции, и других примерах подобного рода. Примечательно, что обретение человеком «кибернетического тела» мыслится как шаг на пути не только научно-технического, но и нравственного прогресса. Дубровский пишет: «Нам крайне трудно с позиций своего сознания представить себе сознание будущего разумного существа, избавленного от проблем биологической телесности (боли, болезней, усталости, низменных влечений, старческого одряхления и т. п.) Но несомненно, что это будет сознание с гораздо более высокими ценностями, смыслами и целями, не замусоренное мелочными заботами, побуждениями, амбициями, огорчениями, суетой нашего нынешнего бытия»².

Варианты идеи «цифрового человека» развиваются в контексте футурологии искусственного интеллекта (ИИ). Сегодня в рядах футурологов ИИ видное место занимают ученые и инженеры, которые внесли значительный вклад в развитие робототехники, интеллектуальных систем и информационных технологий. Научная репутация этих авторов способствует доверию читателей к их предсказаниям, касающимся техники будущего. Между тем футурология, порой демонстрирующая почти религиозную веру в искусственный интеллект, изображает будущее, где люди, чей ум неспособен конкурировать с цифровым интеллектом, оттеснены на второй план машинами и где машины близки к тому, чтобы остаться единственной формой интеллектуальной жизни на земле. Цифровизация человека, превращение его в homo digitalis как новую версию homo sapience подается на этом фоне как единственный способ для человечества не исчезнуть бесследно с лица планеты. Тоби Уолш, продвигающий идею «человека цифрового», предрекает: «Homo digitalis будут гораздо умнее homo sapiens благодаря тому, что наш мозг будет помещен в цифровую среду. В конце концов, трудно будет отличить наши мысли от единого облачного разума ИИ… Homo digitalis будут хозяевами этой цифровой вселенной. В некотором смысле мы станем цифровыми богами»³. Вряд ли подобные предсказания смогут выдержать критику с позиций методологии научного прогнозирования, однако их появление выглядит закономерным на фоне порождаемых современной культурой образов могущественного искусственного субъекта будущего, использующего людей в качестве ресурса для решения своих собственных задач.

«Философия, выстроенная в соответствии с техникой 1950 г., не имеет никакой ценности и никакого смысла в 1980 г.», — заявил когда-то Жак Эллюль⁴. Это эпатирующее заявление не может быть принято в буквальном смысле и вряд ли предназначалось для такого принятия. Однако нельзя не признать, что развитие техники и технологий ставит перед философией важные вопросы, касающиеся бытия человека, возможностей человеческого разума, характера познания и деятельности, способов общения людей друг с другом. Поиск ответов на такие вопросы требует, конечно же, не отказа от философского наследия, а осмысления идей философов прошлого в новых технологических контекстах.

Примечательно в этом отношении представление о том, что необходимым условием расширения коммуникационных возможностей человека является прогресс нравственности. Владимир Соловьев, философ, чьим идеалом было «всемирное общение жизни», связывал развитие коммуникативно-организационных структур — от ограниченных рамками рода до охватывающих национальные государства, а затем и весь мир — с нравственным совершенствованием человека и человечества. Философ полагал, что именно нравственное совершенствование делает возможным переход от предшествующей стадии организации к последующей и открывает перспективу установления «действительного нравственного порядка», когда «человечество природное» преобразуется в «человечество духовное». К сожалению, за сто двадцать лет, прошедших с написания излагающего эту идею труда Соловьева «Оправдание Добра. Нравственная философия», люди имели множество случаев убедиться, что прогресс организационно-коммуникационных структур, подчиняющийся логике технологического развития, предоставляет широкие возможности для реализации не только добрых начал, но и пороков человеческой натуры. Наблюдаемое сегодня в глобальных информационных сетях «всемирное общение жизни» никак не может быть признано демонстрацией «действительного нравственного порядка».

Современная цифровая версия мира притягивает многоцветьем красок, разнообразием изображений и звуков, россыпями слов и текстов. Действиями людей и работой технологий порождаются здесь причудливые сочетания умного и глупого, прекрасного и безобразного, высокого и низкого, полезного и вредного, целительного и уничтожающего. Человек обретает невиданные возможности доступа к информации, общения с другими людьми, собственного информационного производства и распространения его результатов. Мы видим, насколько возросла роль цифровых технологий в условиях, когда неожиданное появление и глобальное распространение новой опасной инфекции вызвало к жизни ограничения, затруднившие или сделавшие вовсе невозможными привычные способы общения людей. Эти условия способствуют осознанию значимости технических инфокоммуникационных средств, но вместе с тем — осознанию ценности непосредственного человеческого взаимодействия для повседневной жизни и профессиональной деятельности.

Технологии не только расширяют, но и сужают рамки восприятия мира современным человеком. Не случайно Владимир Миронов использовал метафору «цифровой пещеры», характеризуя мировосприятие людей, погруженных в сконструированную коммуникационными технологиями реальность и порой относящихся к этой реальности как к единственной⁵. Данная метафора отсылает к знаменитой Платоновой пещере. Как известно, древнегреческий философ сравнивал людей, лишенных возможности подлинного познания, с заточенными в пещеру узниками, которым оковы на ногах и на шее не позволяют ни сдвинуться с места, ни даже повернуть голову. Таким узникам, не знающим о существовании вещей, находящихся вне пещеры, не остается ничего иного как принимать за действительность проплывающие на стене перед их глазами тени этих вещей. Миронов правомерно обращал внимание на риски, возникающие из-за того, что наши современники, прикованные к новостным лентам, произвольно сконструированным образам, симулякрам и прочим компонентам «цифровой пещеры», склонны игнорировать отличия виртуального мира от реального, а потому некритически переносят оценки из виртуальных миров и моделей на реальные процессы и предпринимают на этой основе действия в реальном мире.

Искусственный интеллект как возникшее в середине XX в. научное направление, ориентированное на создание технических интеллектуальных систем, существенным образом повлиял на подходы к изучению интеллекта человека в рамках психологической науки. С самого своего возникновения это направление стало предметом интереса философов, прежде всего тех, кто занимался проблемами познания, мышления, управления. Достигнутые с тех пор успехи в создании искусственных интеллектуальных систем выглядят впечатляюще. В 1997 г. компьютер впервые обыграл в шахматы действующего чемпиона мира, а вскоре аудитория, следящая за событиями подобного рода, стала интересоваться не столько вопросом, кто выиграл поединок, сколько вопросом, как долго носитель естественного интеллекта сопротивлялся интеллекту искусственному. Автоматические переводы с одного языка на другой все еще несовершенны, однако их качество, поначалу не выдерживавшее критики, быстро улучшается. Люди имеют возможность, используя устную речь, давать задания своим компьютерам и смартфонам. Технологии искусственного интеллекта распознают изображения, широко применяются в управлении, поддерживают принятие решений в разных областях деятельности, включая медицину и юриспруденцию. Выражения «решения принимаются при поддержке искусственного интеллекта» и «решения принимает искусственный интеллект» часто используются как взаимозаменяемые, однако этот факт речевой практики — не основание для того, чтобы заменить ответственность человека ответственностью технологии.

На фоне очевидного прогресса и оптимистических перспектив искусственного интеллекта отнюдь не простыми выглядят вопросы развития интеллекта естественного. Современные технологии, предоставляя человеку немыслимые прежде возможности доступа к информационным ресурсам, создают благоприятные условия для обогащения знаниями и интеллектуального развития. Вместе с тем и повседневные наблюдения, и психолого-педагогические исследования свидетельствуют о тенденциях иммобилизации у новых поколений людей целого ряда способностей, которые традиционно считались необходимыми для развития интеллекта человека. Это способности к запоминанию, произвольному вниманию, абстрактному мышлению, логические и математические способности, способности к овладению языковой грамотностью. Подобные тенденции побуждают немалое число авторов принимать как неизбежность перспективу понижения интеллектуальных способностей человека. Приемлемость такого будущего иногда обосновывается уподоблением интеллектуальных способностей физической силе человека, потребность в которой уменьшается по мере совершенствования орудий, развития технологий и вытеснения ручного труда машинным⁶. Однако, признавая подобные аналогии уместными в известных пределах, мы не можем забыть о том, что особое положение человека в мире обусловлено не физической силой (человек — далеко не самое физически сильное из живых существ), а мыслительными возможностями homo sapience.

Внимания философии эпохи цифровизации заслуживают и вопросы, касающиеся системного интеллекта общества. Очевидно, что социумы, обладающие сегодня огромными интеллектуальными ресурсами, далеки от разумного использования последних. Знамением времени стали информационные войны, способные не только дополнять или заменять войну в традиционном смысле, но и служить прологом к таковой.

Более двухсот лет тому назад, на рубеже XVIII и XIX вв. Иммануил Кант определял философию «по мировому понятию» (in sensu cosmico) как «науку об отношении всякого знания и всякого применения разума к конечной цели человеческого разума, которой, как высшей, подчинены все другие цели и в которой они должны образовать единство»⁷. Знаменитый четвертый, антропологический, вопрос Канта «Что такое человек?» понимался мыслителем не только как один из важнейших для философии in sensu cosmico, но как занимающий в ней центральное место, поскольку именно к этому вопросу относятся все предшествующие: и первый — «Что я могу знать?» (вопрос метафизики), и второй — «Что я должен делать?» (вопрос морали), и третий — «На что я смею надеяться?» (вопрос религии). Сегодня вопрос о человеке дополняется вопросами о «трансчеловеке» и «постчеловеке», а философия в поиске ответов на проблемы антропологии, метафизики, веры и нравственности не может обойти вниманием процессы технологизации человека и среды его обитания. Технологизация в целом и цифровизация в частности меняют едва ли не все области жизни и деятельности, побуждают переосмысливать возможности интеллекта и разума, статус человека в мире и отношения человека с искусственными интеллектуальными системами.

Когда-то приверженцы позитивистского подхода к изучению человеческого познания заявляли о необходимости «очистить» эту сферу от метафизических понятий, относя к числу последних «рассудок» и «разум». В начале прошлого столетия Александр Введенский, автор книги «Психология без всякой метафизики», писал о таких «вредных» свойствах понятий «рассудок» и «разум», как неопределенность, «многосмысленность» и произвольность, проявляемые и в обыденной жизни, и в философской литературе. Существенным недостатком считал этот ученый и ценностно-оценочную нагруженность данных понятий. «С словом “разум”, — писал он, — срослась мысль, что своей ценностью он превосходит все душевные способности. …ссылка на требования разума нередко служит единственным доводом в пользу защищаемых мнений»⁸. Введенский предлагал оставить слова «рассудок» и «разум» для истории психологических и философских воззрений, а в актуальных исследованиях использовать вместо этих слов термин «мышление», приобретший статус общепринятого в науке.

Мы не склонны преувеличивать влияние взглядов Введенского на развитие психологии и философии в прошедшем столетии, однако не можем не видеть, что звучание темы разума в этих областях мысли ограничивалось главным образом их рефлексией над собственной историей. В этом отношении позицию Введенского стоит рассматривать как проявление общей тенденции, которая была характерна и для ученых, не только не разделявших установки позитивизма, но решительно отвергавших позитивистское мировоззрение. Даже в развернувшихся в середине прошлого столетия философских дискуссиях об искусственном интеллекте в центре внимания участников находился феномен мышления, а понятие разума как понятие профессиональной философии (пусть даже извлекаемое из исторического архива) в этих спорах практически не использовалось.

XXI в. демонстрирует растущее влияние того, что может быть названо «неразумной интеллектуальностью» или рассудочностью, подавляющей разум и интеллект. В этих условиях понятие разума не должно оставаться лишь в статусе экспоната, хранящегося в историко-философском музее, пусть даже этот музей имеет большое число посетителей. Понятие разума востребовано как понятие философии современной, откликающейся на вызовы нынешнего столетия, а значит, как понятие живое, обсуждаемое и развивающееся. Сопоставление разума с рассудком, усвоенное из немецкой классической философии, закономерным образом должно быть дополнено соотнесением разума с интеллектом. Показательна в данном отношении концепция Виктора Финна, работающего как в области искусственного интеллекта, так и в области философии. Обращаясь к Кантову различению рассудка и разума, Финн рассматривает оба эти понятия как «производные» идеального интеллекта: делом рассудка является «распознавание, рассуждение, аргументация и обучение», а делом разума — «уточнение идей, преобразуемых в понятия, интеграция знаний, формирование концепций и теорий, а также их изменения»⁹. Наше видение интеллекта и разума не во всем совпадает с такой трактовкой (что обусловлено, прежде всего, различиями исследовательских контекстов), однако нельзя не признать, что само ее появление — свидетельство востребованности современного философского понимания разума.

В древнерусских источниках (значительную часть которых составляют переводы с древнегреческого) разум представал как способность познавать и мыслить, охватывающая способности знания и осознания, наблюдения и созерцания, духовного постижения, мудрости, понимания сути вещей, наставления и вразумления, даже воли и желания¹⁰. Перед лицом вызовов, с которыми столкнулось современное человечество, обнаруживается удивительная уместность, и в этом смысле — современность, подобного взгляда на разум в целом и на каждую из его сторон. Некогда сформулированное Владимиром Соловьевым определение разума как существенной для человека «способности мыслить всеобщее в отличие от непосредственно данных единичных фактов» сегодня стоит дополнить характеристикой разума как способности выходить за пределы виртуальных миров, концептуальных моделей и зачаровывающих технологий, критически оценивать наличное положение дел и видеть ориентиры будущего.

В предлагаемой читательскому вниманию книге мы рассматриваем феномен интеллекта, учитывая и собственно психологические концепции интеллекта, и подходы, характерные для искусственного интеллекта, как научного направления. Этим вопросам посвящена первая глава книги. Существенное внимание здесь уделяется идеям, сформулированным в 40—60-х гг. XX в. (мы называем этот период «осевым временем» искусственного интеллекта). Кроме того, в первой главе мы обсуждаем вопросы футурологии интеллекта в связи с вопросами власти, а также ценностного статуса интеллекта и разума. Содержание второй главы обусловлено актуальностью поиска концептуальных оснований, на которые можно опираться, анализируя и оценивая осуществляемые с помощью современных информационно-коммуникационных технологий виды целенаправленного воздействия на сознание и поведение людей. Здесь рассматриваются характерные черты манипуляционных воздействий, вопросы защиты от манипуляций и актуальности классических норм аргументирования. В этом контексте обсуждаются перспективы неориторики, в том числе неориторики философии. Глава третья посвящена трактовкам общественного развития, вызванным к жизни «цифровой революцией» (называемой также «компьютерной революцией»). «Информационное общество», «постиндустриальное общество», «общество знаний» рассматриваются как познавательно-ориентировочные комплексы, включающие знания и данные из разных наук и сфер деятельности, определения ad hoc (для данного случая, данных обстоятельств и целей), гипотезы, прогнозы, проекты, футурологические построения. В этой главе мы уделяем внимание характерным для эпохи цифровизации проблемам информационного и цифрового неравенства, информационно-психологической безопасности, информационных войн. В четвертой главе представлена попытка рассмотрения общества как сложной интеллектуальной системы, взаимосвязанной и взаимодействующей с другими системами. Здесь мы выдвигаем на первый план проблемы интеллектуального суверенитета, управления интеллектуальной сферой и положения интеллектуального класса. Представлен опыт использования языка и методов «тектологии» Александра Богданова (признанной предшественницы кибернетики и теории систем) для описания механизмов кризисов и условий гомеостаза (динамической устойчивости) общества.

Авторами написаны совместно Введение, раздел II (состоящий из глав 3 и 4) и Заключение. В разделе I Александром Алексеевым написана глава 2, Ириной Алексеевой — глава 1. Все основные позиции, представленные в этой работе, стали результатом совместного обсуждения авторов. Каждый из нас разделяет ответственность за все содержание книги.

Раздел I.
ИНТЕЛЛЕКТ. КОММУНИКАЦИЯ. ВЛАСТЬ

Глава 1.
ЧТО ТАКОЕ ИНТЕЛЛЕКТ?

Слово «интеллект» (от лат. intellectus, означающего не только рассудок, понимание, смысл, но также ощущение и восприятие) появилось в русском языке на рубеже XIX—XX вв. и поначалу редко употреблялось как в философской, так и в психологической литературе. В Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона, выпускавшемся в 1990—1907 гг., есть статья «Интеллект», однако все ее содержание заключается в отсылке к статье «Ум». Что же касается статьи «Ум», то здесь выражения «умственная деятельность» и «интеллектуальная деятельность» употребляются как синонимы. Ум характеризуется как совокупность процессов восприятия и их интеллектуальной переработки — способность, отличная от изменений в эмоциональной сфере, а также от волевых импульсов. Умственная деятельность понимается как включающая внимание, ассоциации, память, рассудок, разум, суждение. Примечательно, что автор статьи обращал внимание на наличие особых «интеллектуальных эмоций», сопровождающих умственную деятельность. «Подобно другим высшим эмоциям, интеллектуальные эмоции уступают по своей интенсивности низшим в момент их появления, но характеризуются несравненно большей способностью к возобновлению» ¹¹. В целом же в первые десятилетия XX в. многие из тех вопросов, которые формулируются сегодня как вопросы об интеллекте и его свойствах, обсуждались российскими психологами и философами как вопросы умственной деятельности и мышления.

К середине прошлого столетия наши соотечественники, практически не употребляя в названиях публикаций термин «интеллект», создали теории интеллекта, отнюдь не утратившие значимости сегодня. Культурно-историческая теория высших психических функций, разработанная в 20-е — начале 30-х гг. Львом Выготским, считается образцом социокультурного подхода к изучению интеллекта. Марина Холодная в книге «Психология интеллекта» отмечает в качестве «чрезвычайно любопытной детали» тот факт, что термин «интеллект» в работах Выготского почти не встречается. Холодная объясняет это отсутствием необходимости в данном термине: «…при таком подходе… на место интеллекта естественно и непротиворечиво встает понятийное мышление (точнее, сознательная, категориально-логическая форма интеллектуальной деятельности)»¹². Признавая историческое значение работ Жана Пиаже, применившего клинический подход в исследовании интеллекта ребенка, Выготский принципиально не соглашался с положением французского психолога об изначальном эгоцентризме детской мысли и речи. Согласно Выготскому, первоначальная функция речи в онтогенезе — это функция социальной связи, выполняемая сообщением¹³. Обсуждая сегодня тенденции и перспективы развития (и деградации) интеллекта человека, мы можем опираться, в числе прочего, на проведенные Выготским исследования интеллекта как понятийного мышления, включающего процессы вербализации, категоризации и рационализации.

1.1. Интеллект как способность. Интеллектуальный процесс. Теория Сергея Рубинштейна

В 1940 г. вышел в свет фундаментальный труд Сергея Рубинштейна «Основы общей психологии», где представлен процессуально-деятельностный подход к изучению интеллекта. Выражения «интеллектуальный процесс» и «мыслительный процесс» употребляются в книге преимущественно как синонимы. Мыслительный процесс понимается как осуществляющий переработку данных ощущений и восприятий, сопоставление этих данных между собой, их сравнение и различение. Мышление, пишет Рубинштейн, «…раскрывает отношения, опосредования и через отношения между непосредственно чувственно данными свойствами вещей и явлений раскрывает новые, непосредственно чувственно не данные абстрактные их свойства; выявляя взаимосвязи и постигая действительность в этих ее взаимосвязях, мышление глубже познает ее сущность»¹⁴. Следует подчеркнуть, что описываемый таким образом мыслительный процесс предполагает познание объективно существующей действительности, и что интеллект и познание, согласно теории Рубинштейна, невозможны без деятельности.

В параграфе с названием «О генетически ранних ступенях мышления» Рубинштейн утверждает: «Не подлежит сомнению, что генетически первичной интеллектуальной операцией было разумное действие, опиравшееся на наглядное мышление, — наглядно-действенное (или “сенсомоторное”) мышление, точнее, это было наглядно-ситуационное мышление, непосредственно включенное в практическое действие. Действие, непосредственно соприкасаясь с объективной действительностью, проникая внутрь ее и ее преобразовывая, является исключительно мощным средством формирования мышления, отображающего эту действительность»¹⁵. Заметим, что слово «отображающего» отнюдь не является случайным в приведенной цитате.

Характеризуя отношение к теории отражения, преобладающее в современной философии и психологии, мы не слишком преувеличим, сказав, что едва ли не хорошим тоном считается не столько серьезная критика этой теории, сколько заведомое пренебрежение ею. Такое пренебрежение, впитываемое новыми поколениями исследователей в самом начале приобщения их к науке, основывается в конечном счете на представлениях франко- и англоязычных авторов, не имевших возможности познакомиться с созданной в нашей стране весьма сложной совокупностью идей, концептуальных построений и экспериментальных исследований, которая называлась теорией отражения. Пресловутая «метафора зеркала» не подходит для обозначения связующего принципа этого многосоставного и многоуровневого познавательно-ориентировочного комплекса. Здесь была бы более уместной «метафора руки и глаза», соответствующая принципу филогенетической связи познания и действия.

В разделе книги, посвященном развитию интеллекта в филогенезе, Рубинштейн пишет: «Существеннейшей биологической предпосылкой развития интеллекта является развитие руки и зрения, способности производить действия, изменяющие ситуацию под контролем зрения, и таким образом наблюдать результаты собственного воздействия на окружающий мир: образ действия в не меньшей мере определяет образ познания, чем образ познания — образ действия»¹⁶. Признавая существование начатков интеллекта у животных, ученый стремится показать взаимосвязь истории развития интеллекта с историей инстинктов и навыков, сложные сплетения того, и другого, и третьего на разных ступенях развития психики. Инстинкт понимается как обусловленный прошлым всего вида, навык — как приобретенный в индивидуальном прошлом, а интеллектуальная деятельность — как специфическая форма регулирования поведения индивида в новых, меняющихся условиях, когда ни родовой инстинкт, ни обретенные в прошлом индивидуальном опыте навыки не обеспечивают поведения, адекватного сложившейся ситуации. Интеллектуальная деятельность определяется, с одной стороны, объективными условиями ситуации, в которой она осуществляется, а с другой — историей развития индивида, «целесообразно использующего соотношения между предметами для опосредованного на них воздействия». При этом новое для индивида поведение осуществляется не «вслепую», а на основе выделения существенных для действия объективных условий. Именно способность выделить в ситуации свойства, связи и отношения, существенные для действия, и соответствующим образом построить свое поведение образует, по Рубинштейну, «ядро интеллекта». Интеллектуальные операции — анализ, синтез, обобщение — позволяют расчленять синкретическое единство восприятия, различать случайные совпадения и необходимые связи, переходить от единичного к общему. В результате обобщения образуется понятие, выражаемое в слове. Рубинштейн подчеркивал, что в реальном процессе мышления понятия не теряют связи с наглядными представлениями, а слово является не только формой существования понятия, но также чувственно воспринимаемым образом, слуховым или зрительным.

В теории Рубинштейна любой вид мышления представляется как связанный в конечном счете с практикой: если «наглядно-действенное» мышление связано непосредственно с отдельной практической ситуацией, то теоретическое мышление «опирается на практику в целом», его связь с конкретными ситуациями действия носит опосредованный характер. «Интеллект в специфическом смысле слова, — пишет Рубинштейн, — развивается у человека в ходе исторического развития на основе труда; изменяя в своей общественно-трудовой деятельности действительность, человек познает ее и, познавая, изменяет»¹⁷. Неудивительно, что автор «Основ общей психологии» не принимает теории «практического интеллекта» как особого биологического механизма. В данном случае речь идет о теории, начало разработки которой положили опыты Вольфганга Келера с обезьянами.

«У человека существует единый интеллект, — утверждал Рубинштейн. — Не может быть и речи о двух различных интеллектах как различных биологических механизмах. Но внутри единства, в зависимости от различных условий, в которых совершается мыслительный процесс, дифференцируются различные виды мыслительных операций и характер их протекания»¹⁸. Практическое и теоретическое мышление, по Рубинштейну, можно различать в соответствии с характером задачи, на решение которой направлен мыслительный процесс. В первом случае это будет мышление, непосредственно направленное на решение практической задачи, во втором — мышление, ориентированное на решение задачи теоретической, связанной с практикой опосредованным образом. При этом сложное практическое мышление может содержать в качестве составной части мышление теоретическое. В качестве примера Рубинштейн указывает на мыслительную деятельность изобретателя, решающего практическую задачу, но при этом использующего результаты теоретических исследований и (или) вынужденного самостоятельно провести теоретические изыскания, необходимые для практического решения.

Направленность на решение задачи — важнейшая черта мыслительного (сознательно регулируемого интеллектуального) процесса в трактовке Рубинштейна. Этот процесс «запускается» потребностью человека понять что-либо, некой проблемой, вопросом, удивлением, недоумением, противоречием. Завершением сознательно регулируемого интеллектуального процесса должно стать достигнутое решение задачи. Если по каким-либо причинам процесс прекращается до достижения цели, это вызывает специфическое переживание субъекта, осознаваемое как «срыв», неудача. В реальности мыслит не абстрактный субъект, а конкретный индивид, личность, имеющая интересы, чувства, пристрастия. Поэтому интеллектуальный процесс эмоционально окрашен, в него включены субъективные переживания. Кроме того, для преодоления трудностей, с которыми сталкивается мышление, требуются волевые качества личности — настойчивость, целеустремленность. Таким образом, интеллект не существует отдельно от эмоциональной сферы и волевых усилий человека.

Аффективное начало может играть как положительную, так и отрицательную роль в интеллектуальном процессе. Мысль, «заостренная чувством», способна глубже проникнуть в предмет, чем мысль «равнодушная». Вместе с тем мысль, подчиненная «деспотическому господству» чувства, перестает считаться с объективной реальностью. Вот как описывает Рубинштейн ход мысли, попавшей под власть чувства: «Вместо того чтобы взвешивать все «за» и «против» какой-нибудь гипотезы, эмоциональное мышление с более или менее страстной предвзятостью подбирает доводы, говорящие в пользу желанного решения; решение вопроса совершается в плане чувства, а не мысли. Мышление в таком случае служит не для того, чтобы прийти к решению проблемы, а лишь для того, чтобы оправдать решение, в пользу которого говорят «доводы сердца» — чувства, интересы, пристрастия, а не доводы разума»¹⁹.

Рубинштейн подчеркивает осознанный характер интеллектуального процесса. Осознанность проявляется, в частности, в том, что мысли, возникающие в процессе решения задачи, сопоставляются с задачей и ее условиями, проверяются, тем или иным образом оцениваются, «контролируются». В процессе мышления совершаются ошибки, вызываемые разными факторами, в числе которых: неадекватное представление задачи, эмоциональные срывы, автоматизм навыков, восприятие опосредованных связей как непосредственных, частичный учет условий. Мыслительный процесс в понимании Рубинштейна отличается от ассоциативного процесса прежде всего тем, что ассоциативный процесс не предполагает осознания ошибки. Ассоциативный процесс может привести к объективно неудовлетворительному результату, однако осознание ошибки происходит лишь в мыслительном процессе. Тезис о «своеобразной привилегии» мышления Рубинштейн формулирует следующим образом: «только в мыслительном процессе возможна ошибка; только мыслящий человек может ошибаться», а затем уточняет: «…конечно, не сама по себе ошибка, а возможность осознать ошибку является привилегией мысли как сознательного процесса»²⁰. Примечательно, что вопрос о праве субъекта мышления на ошибку относится к числу тех, что обсуждаются сегодня в дискуссиях о перспективах искусственного интеллекта.

Рассматривая формирование интеллекта в онтогенезе, Рубинштейн, как и Выготский, не разделял положения Пиаже об изначальном эгоцентризме мышления ребенка. Кроме того, опираясь на результаты эмпирических исследований, проведенных советскими и зарубежными психологами, Рубинштейн показывает неправомерность некоторых выводов, касающихся синкретического характера детского мышления; ученый приводит данные, свидетельствующие о наличии у детей зачатков представлений о причинности и относительности в более раннем возрасте, чем это зафиксировано в экспериментах Пиаже.

Рубинштейн скептически относился к «тестовым испытаниям» интеллекта, утверждая, что последние оторваны от психологии мышления и не учитывают процесса мыслительной деятельности. В книге «Бытие и сознание» автор писал: «В тестовых испытаниях об интеллекте как способности судят исходя из результата, который человек дает при испытании, минуя процесс, который к нему ведет. Результат деятельности, конечно, должен быть учтен, но сам по себе он не однозначный показатель для суждения об интеллекте, о способности. Психологически, личностно, диагностически результат существен именно как результативное выражение процесса, мыслительной деятельности. Только учтя последнюю, можно достоверно судить о том, как мыслит и мыслит ли вообще данный человек, давая при испытании тот или иной показатель, определяемый достигнутым им результатом»²¹. Эти соображения важно учитывать и в наши дни, оценивая возможности и недостатки тестологических (психометрических) подходов к интеллекту.

Итак, в теории Рубинштейна интеллект предстает как некая сложная способность, «ядром» которой является способность субъекта выделять в наличной ситуации свойства, связи и отношения, существенные для действия, соответствующего сложившимся условиям.

Применение интеллекта рассматривается как интеллектуальный (мыслительный) процесс, имеющий следующие характерные черты.

– Направленность на решение задачи.

– Осознанность, проявляющаяся, в частности, в сопоставлении возникающих мыслей с условиями задачи, в проверке мыслей, контроле мыслительного процесса.

– Выполнение интеллектуальных операций — анализа, синтеза, обобщения, — позволяющих осуществлять переработку данных ощущений и восприятий, расчленять синкретическое единство восприятия, различать случайные совпадения и необходимые связи, переходить от единичного к общему, образовывать понятия.

– Связь с практикой, непосредственная или опосредованная. Изменяя действительность, человек познает ее, и познавая действительность — изменяет.

– Неразрывная связь с эмоциональной сферой и волевыми усилиями человека.

– Возможность осознания ошибки.

Кроме того, формирование интеллекта в филогенезе рассматривается Рубинштейном как обусловленное необходимостью регулировать поведение в ситуации, когда недостаточно ни инстинкта, ни навыка, т. е. в новой, нестандартной ситуации. Отметим, что подобное сопоставление интеллекта с навыком вне контекста филогенеза, например в изучении поведения и деятельности субъекта в современном обществе, позволяет увидеть важные аспекты проблематики творческого мышления.

Мы не слишком преувеличим, утверждая, что на фоне рубинштейновской теории, содержащей целостную картину сущностных свойств интеллекта, едва ли не все прочие концепции интеллекта (включая те, что учитывают интеллект искусственный) выглядят как ограничившие внимание лишь отдельными сторонами и моментами интеллектуальной способности и интеллектуального процесса. Подобное ограничение, с одной стороны, служит полезной предпосылкой углубленного изучения рассматриваемых сторон и моментов (нередко включающего эксперименты и связанного с технологическими разработками), но, с другой стороны, создает опасность некритичного переноса обедненных моделей интеллекта как «по-настоящему научных» и «эффективных» в широкие социальные и антропо-технологические контексты.

Сказанное верно в отношении подходов к интеллекту, связанных с развитием вычислительной техники и средств автоматизации управления. Такие подходы громко заявили о себе на рубеже 40—50-х гг.

1.2. Информационно-вычислительный подход к мышлению в «Кибернетике» Норберта Винера

В конце 40-х — начале 50-х гг. XX в. были введены в регулярную эксплуатацию электронно-вычислительные машины, создание которых связано с именами Мориса Уилкса (Великобритания, 1949), Сергея Лебедева (СССР, 1951), а также Джона Мочли, Преспера Эккерта и Джона фон Неймана (США, 1952). В этих машинах были реализованы принципы двоичного кодирования данных, хранения программы в машинной памяти, доступности процессору любой из ячеек памяти в произвольный момент. Указанные принципы обычно объединяют под общим названием «архитектура фон Неймана», однако независимо от фон Неймана их сформулировал и обосновал Лебедев.

Большое значение для формирования новых взглядов на интеллект имело развитие математической теории связи, в рамках которой были разработаны точные методы измерения количества информации. В конце 40-х гг. XX в. публикуются рассекреченные работы по этой проблематике, выполненные математиками США в годы Второй мировой войны. Всемирную известность получают результаты Клода Шеннона и Норберта Винера. Впоследствии собственные оригинальные подходы к измерению информации предложили другие ученые, работавшие в области радиотехники, математики, логики. В числе таких ученых были Александр Харкевич, Андрей Колмогоров, Рудольф Карнап, Иегошуа Бар-Хиллел.

Выход в свет в 1948 г. книги Винера «Кибернетика, или управление и связь в животном и машине»²² положил начало широкому кибернетическому движению, охватившему ученых из разных областей знания, в том числе психологии и философии. Слово «кибернетика» (cybernetics) связано с греческим κυβερνήτης (капитан, губернатор), и использование этого слова Винером подчеркивало ключевую роль управления в проблематике, рассматриваемой в указанной книге. Главная идея «Кибернетики» — подобие процессов управления и связи в машинах, живых организмах и обществах. Такое подобие обусловлено общим информационным подходом к механизмам, организмам и социумам: функционирование всех этих систем рассматривается как совокупность процессов передачи, хранения и переработки информации. Эти идеи, как подчеркивал Винер, были результатом совместных исследований с физиологом Артуро Розенблютом и коллективом, объединявшим ученых разных специальностей.

Большое значение имело то, что Винер в «Кибернетике» представил собственную математическую трактовку информации как выбора между двумя или более значениями, имеющими определенные вероятности. Предполагалось, что статистические методы вычисления количества информации применимы к любым сигналам и сообщениям в системах любой природы. Информация в физическом смысле была уподоблена веществу и энергии: она не создается, но передается и принимается, однако в процессах передачи может искажаться «шумом» и утрачиваться. Отождествление информации с негэнтропией (отрицательной энтропией) позволило представить количество информации как одну из основных характеристик природы наряду с количеством вещества и количеством энергии.

Кибернетика предложила новый язык для описания и познания мира. Винер утверждал, что уже современные ему автоматы имели некоторое функциональное сходство с живыми организмами и что созданные к моменту написания «Кибернетики» вычислительные машины обладали подобием центральной нервной системы. В главе с названием «Вычислительные машины и нервная система» автор уподобляет работу нейронов в человеческом организме работе электронных ламп в машине, а нерв уподобляется реле, находящемуся в одном из двух состояний (покоя или возбуждения). Автоматы изображаются как связанные с внешним миром не только потоком энергии и обменом веществ, но также «потоками впечатлений», воспринимаемых через аналогичные органам чувств человека световые приемники, радиолокационные системы, термометры, микрофоны и тому подобное. Винер выделяет в структуре автомата центральную систему управления, объединяющую поступающую информацию таким образом, чтобы вызвать реакцию в исполнительных органах, например в электрических двигателях. Кроме того, автомат представляется как имеющий свойство, аналогичное человеческой памяти, и выполняющий процессы, напоминающие процесс обучения.

Автор «Кибернетики» стремился обосновать вычислительный подход к мышлению, уподобляя работу человеческого мозга работе вычислительной машины. Вместе с тем Винер отмечал, что это подобие относительно. Он писал: «Заметим, между прочим, что между способами применения мозга и машины имеется существенное различие: машина предназначена для многих последовательных программ, не связанных одна с другой или имеющих минимальную, ограниченную связь, и может быть очищена при переходе от одной программы к другой, тогда как мозг при естественном ходе вещей никогда не очищается от своих прошлых записей. Поэтому мозг при нормальных условиях не является полным подобием вычислительной машины. Его деятельность можно скорее сравнить с выполнением вычислительной машиной одной заданной программы. Мы увидим дальше, что это обстоятельство имеет глубокое значение для психопатологии и психиатрии»²³. (Заметим, что годы спустя после выхода в свет «Кибернетики» появление средств параллельной обработки информации компьютером породило надежды на скорое создание «подлинного искусственного интеллекта».) Касаясь вопросов логики, Винер представлял и вычислительную машину, и мозг человека как разновидности логической машины (Винер ссылался на опубликованную в 1936 г. работу Тьюринга, посвященную проблеме разрешимости в исчислении предикатов первого порядка²⁴). При этом «рассуждающая машина» характеризуется как Лейбницево calculus ratiocinator с двигателем, а перспективы логики как науки связываются с изучением естественных и/или искусственных логических машин.

Следует заметить, что Винерова «Кибернетика» не является систематическим трудом. Ее главы разноплановы и разнородны, а суждения автора о человеке и обществе — весьма интересные, хоть порою и спорные — основываются на соображениях общего характера, а не на применении описанных в третьей главе точных методов подсчета количества информации, скорости передачи информации, распределения мощности информации и шума. Возможно, именно таким сочетанием собственно математических результатов с эффектными аналогиями, историко-культурными ретроспекциями и смелыми рассуждениями футурологического свойства может быть отчасти объяснен потрясающий успех книги, необыкновенное общественное внимание к ее автору и появление огромного числа энтузиастов, стремящихся применить кибернетические идеи в собственных исследованиях и разработках. Нельзя игнорировать того обстоятельства, что большинство ученых и инженеров, работавших в таких областях, как электронно-вычислительная техника, вычислительная математика, теория связи и техника средств связи, не использовали в своей профессиональной деятельности аналогий между машинами, людьми и животными. Тем не менее слово «кибернетика» достаточно быстро стало употребляться для обозначения всех упомянутых областей, иногда с уточнением — «техническая кибернетика».

Гелий Поваров писал в предисловии к русскому переводу «Кибернетики», изданному в 1958 г.: «Пока что кибернетика, несомненно, является скорее программным направлением, чем оформившейся дисциплиной, и ряд ученых предпочитает работать над такими [кибернетическими. — И. А.] проблемами, не пользуясь лозунгами кибернетики. Будущее покажет, получит ли общая теоретическая база техники обработки информации название кибернетики и насколько в действительности процессы связи и управления в машинах близки к процессам связи и управления в живых организмах или далеки от них»²⁵. Так или иначе, кибернетика — и в форме идеологии, и в форме конкретных математических методов — оказала существенное влияние на исследования познавательной деятельности человека.

Борис Величковский следующим образом характеризовал участие кибернетики в формировании в США такого влиятельного направления, как когнитивная психология. «Из многочисленных достижений и нововведений кибернетики в психологию проникли первоначально, пожалуй, только положения статистической теории связи, изложенной в доступной для психологов форме К. Шенноном и У. Уивером. …Первой претеоретической метафорой будущей когнитивной психологии стало понимание человека как канала связи с ограниченной пропускной способностью… Теория информации была воспринята многими психологами и особенно инженерами как универсальное средство, своего рода новая “мировая формула”, позволяющая гомогенизировать большое количество психофизиологических феноменов»²⁶. К числу таких психофизиологических феноменов относятся, например, избирательность внимания, колебания внимания, объем непосредственной памяти. Возникновение собственно когнитивной психологии связано с утверждением в исследованиях познания компьютерной метафоры: «Познавательные процессы стали трактоваться по аналогии с процессами переработки информации в сложном вычислительном устройстве. Компьютерная метафора открыла новые теоретические возможности, заменив представление об энергетическом обмене организма со средой на представление об информационном обмене»²⁷.

Неудивительно, что исследования в области когнитивной психологии имеют существенные общие части с исследованиями в области искусственного интеллекта.

1.3. «Осевое время» искусственного интеллекта

Как известно, Карл Ясперс называл «осевым временем» в истории человечества период между 800 и 200 гг. до н. э., когда в Индии, Китае и Греции совершалось радикальное преобразование сознания и возникали мировоззренческие программы, определившие тип современного человека. «В эту эпоху, — писал Ясперс, — были разработаны основные категории, которыми мы мыслим по сей день, заложены основы мировых религий. Во всех направлениях совершался переход к универсальности»²⁸.

Мы же считаем возможным применять выражение «осевое время» и в осмыслении истории отдельных сфер человеческой деятельности, притом истории, несравненно более короткой, чем история человечества. С таких позиций 40—60-е гг. XX в. выглядят как «осевое время» в истории искусственного интеллекта и соответствующих подходов к интеллекту естественному. Конечно же, это «осевое время» выглядит весьма скромно на фоне эпохи, которую назвал осевым временем Ясперс. Ведь мы ведем речь «всего лишь» о событиях, произошедших в рамках трех десятков лет на стыке нескольких специализированных областей деятельности в индустриальных обществах. Однако именно в этот период была запущена система научных, технологических и, шире, культурно-цивилизационных программ, включающих в качестве важнейшей составляющей развитие электронно-вычислительной и телекоммуникационной техники. Эта сложная система программ, или мегапрограмма, компьютерной (информационно-коммуникационной, цифровой) революции охватила впоследствии едва ли не все сферы жизни людей на планете и отнюдь не демонстрирует намерения остановиться в наши дни.

Считается, что первым ученым, использовавшим выражение «искусственный интеллект» для обозначения нового направления исследований и разработок, был Джон Маккарти. Сегодня в электронных ресурсах Стэнфордского университета можно найти копию поданной в 1955 г. заявки на проведение в Дартмутском колледже исследований по искусственному интеллекту (artificial intelligence). Авторы этой заявки — Джон Маккарти, Марвин Минский, Натаниэль Рочестер и Клод Шеннон — пишут, что в основе планируемых исследований лежит предположение, что все характеристики интеллекта, включая способность к обучению, могут быть описаны настолько точно, что смогут воспроизводиться машиной. Проект предусматривал, что в течение летних двух месяцев 1956 г. группа ученых из 10 человек будет заниматься поисками методов машинной обработки текстов, абстрагирования и формирование понятий, решения задач (пока что решаемых только человеком), а также машинного самообучения. Здесь же указаны основные аспекты проблемы искусственного интеллекта.

1. Создание соответствующих компьютерных программ, способных наилучшим образом использовать возможности машин.

2. Точная формулировка идеи мышления как манипулирования словами в соответствии с определенными правилами и создание на этой основе примеров машинного обобщения.

3. Теоретические основы организации сетей «гипотетических» нейронов в целях образования понятий.

4. Теория сложности функций как основа оценки сложности вычислений.

5. Основы машинного самообучения.

6. Методология машинного формирования абстракций на основе сенсорных и иных данных.

7. Творческое мышление как «контролируемая произвольность»²⁹.

Итак, в 1955 г. была явным образом сформулирована идея искусственного интеллекта как способности машины выполнять разнообразные интеллектуальные операции и виды интеллектуальной деятельности, до сих пор осуществлявшиеся только человеком. Речь шла об абстрагировании, образовании понятий, самообучении и даже о творческом мышлении, т. е. о перспективе создания машины логической, самообучающейся и творческой. Соответственно, был обозначен и ряд проблем искусственного интеллекта как области исследований и разработок, ориентированной на создание интеллектуальных машин. Здесь же была сформулирована и установка на точное описание свойств интеллекта таким образом, чтобы те же свойства могли быть воспроизведены машиной (“simulate” переводится как имитировать, моделировать, воспроизводить). Для выполнения такой установки исследователь должен заведомо ориентироваться на рассмотрение интеллекта как свойства некой воображаемой машины. Данное обстоятельство породило и притязания некоторых ученых на исключительный статус в качестве применяющих наиболее точные и перспективные методы описания интеллекта и мышления, и возмущенную реакцию других ученых, убежденных в недостаточности (а порой и неуместности) использования подходов искусственного интеллекта для изучения мышления и интеллекта человека.

Было бы неправильно представлять дело таким образом, что до 1955 г. не обсуждалась возможность создания машинного интеллекта и не велись работы в этом направлении. Изложенное Маккарти и его коллегами понимание искусственного интеллекта как свойства машины вполне соответствовало подходу, представленному в опубликованной в 1950 г. статье Алана Тьюринга «Вычислительные машины и интеллект»³⁰. (В опубликованном русском переводе слову «intelligence» из английского названия «Computing Machinery and Intelligence» сопоставлено слово «разум»³¹, однако мы считаем уместным перевести в контексте рассматриваемых нами проблем «intelligence» именно как «интеллект».) В данной статье Тьюринг предложил способ решения вопроса «Может ли машина мыслить?», проведя своеобразную операционализацию самого вопроса. Результатом операционализации стала воображаемая игра в имитацию, когда невидимые для исследователя человек и машина передают через посредника ответы на вопросы исследователя, пытающегося по этим ответам определить, кто из отвечающих является человеком, а кто — машиной. В этих условиях вопрос «Может ли машина мыслить?» сводится к вопросу «Может ли воображаемый цифровой компьютер быть успешным участником игры в имитацию?» Тьюринг полагал, что реальные компьютеры, способные таким образом имитировать человека, могут появиться примерно через полвека (т. е. к началу XXI столетия), и тогда исходный вопрос «Может ли машина мыслить?» будет слишком малозначимым, чтобы заслуживать обсуждения. И добавлял: «Как бы то ни было, я полагаю, что к концу нынешнего столетия словоупотребление и общее мнение так изменится, что можно будет говорить о машинном мышлении [machines thinking] не ожидая каких-либо возражений»³². Мы можем добавить к процитированному высказыванию Тьюринга, что сегодня, в начале 20-х гг. XXI в., сами являемся свидетелями и участниками процессов все более широкого использования не только в профессиональном, но и в повседневном обиходе таких выражений, как «решения принимаются искусственным интеллектом» или «это делает (сделает) искусственный интеллект». Что же касается перспектив машинного интеллекта, то они рисуются более оптимистичными, чем перспективы интеллекта человеческого.

В том же 1955 г., когда Маккарти с коллегами подали заявку на поддержку исследований по искусственному интеллекту, другая группа ученых — Аллен Ньюэлл, Герберт Саймон, Клиффорд Шоу — работала над созданием компьютерной программы, которой предстояло получить титул «первой программы искусственного интеллекта». Это была продемонстрированная в 1956 г. программа «Логик-теоретик» (Logic-Theorist, Logic Theory Machine), способная доказывать теоремы из «Principia Mathematica» Рассела и Уайтхеда. Спустя годы Саймон так оценивал значение данной работы: «Реальная компьютерная программа, решающая сложные задачи, обладает гораздо более значительными убеждающими и просветительскими возможностями, чем слова, высказываемые в ходе обсуждения идей. Работающая программа — это момент истины»³³. Ньюэлл и Саймон считали свое создание шагом на пути к пониманию человеческого ума и подчеркивали значение «Логика-теоретика» как сложной системы обработки информации. «Эта система, — писали они, — отличается от алгоритмов, обычно используемых для вычислений, тем, что основана в значительной степени на эвристических методах, подобных методам, которыми пользуются люди при решении задач. …Машина логической теории является частью программы исследований сложных систем обработки информации…»³⁴. Изучение процессов решения задач человеком (с протоколированием «размышлений вслух») легло в основу новой программы — «Общего решателя задач» (General Problem Solver). В основе разработки лежал сделанный в результате лабораторных психологических исследований вывод, что ключевым механизмом решения задач человеком является анализ средств и целей (means-ends analysis). В ходе такого анализа человек, решающий задачу, сравнивает наличную ситуацию с целевой ситуацией, находит отличия между ними, затем находит в своей памяти действие (оператор), которое, как он знает из опыта, позволяет уменьшить упомянутое различие, и выполняет это действие, меняя таким образом ситуацию. Аналогично была организована работа компьютерной программы, которая решала задачи едва ли не из любой области при условии, что имелась репрезентация данной области с пробегающим по ней оператором, а также информация о том, с помощью каких операторов можно уменьшить разницу между наличной и целевой ситуациями. Были также найдены способы, позволяющие машине создавать новые операторы (из набора элементарных) и определять, какие из них годятся для решения задачи³⁵.

Итак, первые примеры компьютеров с искусственным интеллектом демонстрировали принципиальную возможность замены машинными технологиями «ручных» технологий решения задач за пределами области числовых расчетов. Это были задачи логические и в собственном смысле слова, когда речь шла о теоремах из знаменитого логического труда Рассела и Уайтхеда, и в расширительном смысле, когда речь шла о методах анализа средств и целей в решении бытовых и других задач. Эти первые примеры не имели практического применения: теоремы логики из «Principia Mathematica» были доказаны людьми, а «Общий решатель задач» имитировал ход рассуждений человека в ситуациях, когда помощь машины не требуется.

Так или иначе, указанные опыты стали важным шагом на пути технологизации интеллекта — технологизации, начатой еще в Ясперсово «осевое время» философами Древней Греции, создавшими логический инструментарий для «ручного» использования. Уместно вспомнить, что Аристотелевы трактаты по логике («Категории», «Об истолковании», «Первая аналитика», «Вторая аналитика», «Топика», «Об опровержении софистических аргументов») объединены общим названием «Органон», что на греческом означает «орудие». Хотя это название было дано трудам Аристотеля не им самим, а его преемниками, оно верно отражает взгляд создателя логики на свое детище как на имеющее технологическое предназначение.

Возвращаясь к XX в., отметим, что в 60-е гг. математик Дмитрий Поспелов и психолог Вениамин Пушкин проводили практически ориентированные исследования в области искусственного интеллекта. Целью работы было создание методов управления большими системами. Сами ученые не называли новое направление отраслью искусственного интеллекта, но использовали для его обозначения другие термины. Первоначально оно называлось «психоникой» — по аналогии с весьма популярной в те годы бионикой. Семинар по психонике работал в Московском энергетическом институте на протяжении 10 лет, и, как вспоминал Поспелов, именно на этом семинаре были сформулированы принципы модельного метода решения задач человеком и на этой основе — принципы ситуационного управления³⁶, которое впоследствии стало рассматриваться с единых позиций семиотического моделирования и управления. «В ситуационном управлении, — писал Поспелов в 1986 г., — были созданы первые модели представления знаний, языков представления и манипулирования знаниями. Поэтому новые веяния в области искусственного интеллекта, активное развитие теории семантических сетей и фреймовых представлений были восприняты коллективами, накопившими большой опыт ситуационного управления, “с ходу”, позволили воспринять новые идеи и использовать их в своих разработках. …специалисты, овладевшие принципами ситуационного управления, оказались на передовых рубежах работ в области искусственного интеллекта»³⁷. Следует отметить, что применение созданной Вениамином Пушкиным в ходе психолого-кибернетических (психонических) исследований оригинальной концепции мышления как моделирования позволяет увидеть важные аспекты современных проблем управления интеллектуальной сферой общества, прежде всего наукой и образованием.

В 1964 г. в журнале «Доклады Академии наук СССР» была опубликована работа Сергея Маслова³⁸, где был впервые³⁹ представлен метод установления выводимости формулы в классическом исчислении предикатов, пригодный для автоматизации поиска доказательств в логике предикатов (знаменитая программа «Логик-теоретик» доказывала только теоремы логики высказываний). Позже на основе этого метода был разработан машинный алгоритм установления выводимости⁴⁰, а в XXI в. обратный метод стал широко применяться в практических системах автоматического доказательства теорем⁴¹.

В 50-е гг. XX в. сначала в США, а затем и в других странах начались работы по машинному переводу текстов с одного языка на другой. Во многом благодаря усилиям Алексея Ляпунова в Институте прикладной математики Академии наук СССР была организована объединившая математиков и лингвистов группа, создавшая к 1956 г. первый работающий алгоритм перевода математических текстов с французского языка на русский⁴².

Обсуждая вопросы истории, следует иметь в виду, что еще несколько десятилетий назад само выражение «искусственный интеллект» не использовалось для характеристики многих из тех исследований и разработок, которые сегодня с полным правом могут быть отнесены к области искусственного интеллекта.

1.4. К вопросу о «предках» искусственного интеллекта. Машины Семена Корсакова

В качестве отдаленного предка искусственного интеллекта обычно упоминают проект аналитической машины Чарльза Бэббиджа. Эта вычислительная машина, которая мыслилась как реализующая принцип программного управления, по праву считается предшественницей электронно-вычислительных машин, созданных в XX в.

Однако первый проект машин, предназначенных для выполнения интеллектуальных операций, конечными результатами которых должны быть не числа, а указания на связи «идей» (или, на языке современной логики, понятий) был предложен в 1832 г. Семеном Корсаковым. Примеры таких идей-понятий, приводимые самим Корсаковым, относились, главным образом, к медицине, а машины представлялись как служащие для нахождения лекарств, наиболее подходящих для лечения болезни, проявляющейся в тех или иных симптомах. Вот как характеризует Корсаков одну из своих машин: «Прямолинейный гомеоскоп с неподвижными частями. Мгновенно находит среди большого числа идей, отображенных в таблице, ту, которая содержит все детали другой заданной идеи. Устройство выдает результат, останавливаясь в процессе своей работы. Его применение в сфере медицины принесет огромную пользу, поскольку в случае болезни, исходя из подробного перечисления всех симптомов, оно может отобразить, с самой высокой степенью точности, наиболее подходящее лекарство для сего случая, и при этом по желаемой медицинской методике. Число деталей, которые учитывает устройство, может достигать многих сотен»⁴³. Однако конструкция «интеллектуальных машин» Корсакова (всего их предлагалось пять) не была «привязана» исключительно к медицине. Предполагалось, что машины будут работать с таблицами (перфокартами), которые должны составляться людьми, имеющими высокую квалификацию в той или иной области знания.

Александр Михайлов справедливо утверждает, что машины Корсакова были механическими прообразами современных информационно-поисковых и экспертных систем⁴⁴. В литературе последних лет представлен и взгляд на корсаковскую машину как на прототип мультиагентной системы⁴⁵. Гелий Поваров, много сделавший для того, чтобы вывести изобретение Корсакова из тени забвения⁴⁶, отмечал, что Корсаков не только первым (раньше Бэббиджа) выдвинул идею использования перфорированных карт в информатике, но и изложил начала концепции искусственного интеллекта.

Действительно, в брошюре, изданной на французском языке в 1832 г.⁴⁷ (и только в 2009 — в русском переводе), Корсаков пишет о необходимости таких изменений в «способе изъявления наших мыслей», которые позволят компенсировать недостатки и слабости человеческого мышления. В ряду недостатков автор «гомеоскопов» и «идеоскопа» отмечает следующие. Во-первых, человеческий ум способен охватывать одновременно лишь небольшое число предметов (деталей). Во-вторых, мы не можем одновременно сравнивать более двух предметов, а потому при необходимости принять во внимание большое число предметов вынуждены производить поочередные сопоставления. В-третьих, память человека не является безошибочной и не всегда в достаточной мере работоспособна, из-за чего можно упустить из внимания важные детали. Корсаков отмечал также, что личное пристрастие и предубеждение часто оказывают влияние на результаты наших исследований.

Воздавая должное письму как способу представления мыслей, изобретатель указывал, что возможностей письменных (и печатных) знаков явно недостаточно для преодоления вышеупомянутых трудностей. Он пишет: «Человеческие идеи, концепции фиксируются, передаются и сохраняются во времени, благодаря слову и письму, которые являются ничем иным, как механическими операциями разума. …Письмо хранит память обо всех фактах, над которыми проводилось наблюдение, и дает возможность подвергнуть их постоянному и обдуманному сопоставлению, благодаря чему оно стало первой фундаментальной основой человеческой цивилизации. …Несмотря на все неоценимые преимущества, которые дают нам средства фиксации идей на физической основе посредством письма или цифр, и невзирая даже на использование сводных таблиц в том виде, в каком они нам сегодня известны, эти средства все еще являются недостаточными для того, чтобы немедленно выдать нам в высшей степени подробные результаты сопоставления идей. В то же время, такой результат возможно получить, комбинируя принцип сводных таблиц с механическим подходом. Для этого необходимо лишь использовать знаки, имеющие более материальный характер, нежели те, которыми мы пользуемся, прибегая к обычному письму. Письмо, так же, как и любые другие графические средства, обращается к нашему разуму только через глаза, оно недоступно воздействию механических средств. Если же, напротив, мы выразим те же самые идеи посредством знаков, которые будут обладать реальной материальной основой, длиной, шириной и толщиной, то такие знаки будут не только восприниматься многими из наших чувств, но, что имеет гораздо большее значение, дадут нам возможность использовать специфические физические свойства каждого отдельного знака и сделать так, чтобы эти знаки служили для разрешения чисто интеллектуальных задач»⁴⁸. Машины Корсакова позволяли, во-первых, представить мысли (идеи) в принципиально новом виде знаков, физические свойства которых делают возможным взаимодействие этих знаков между собой механическим образом, а во-вторых, осуществить это механическое взаимодействие.

Итак, преимущества использования механического интеллекта по Корсакову состояли в следующем: возможность «сопоставлять между собой сразу и одновременно практически неограниченное число деталей и мгновенно получать все результаты сопоставления»; безошибочность и работоспособность памяти, являющиеся «неминуемым следствием физических свойств материи»; отсутствие характерной для человека пристрастности, способной повлиять на результат работы, благодаря чему при заданных условиях результат будет неизменным и отражающим истинное положение вещей.

Корсаков прекрасно осознавал значимость создания новых технических устройств, дополняющих естественные возможности человеческого мозга. Сопоставляя такие устройства с телескопом и микроскопом, расширившими возможности зрения, изобретатель писал: «И не совершенно ли естественно допустить, что открытие метода, способного расширить возможности самого тонкого инструмента человеческого тела, того органа, который управляет всем другим в человеке, не может не привести к самым далеко идущим по своим последствиям результатам, когда самые выдающиеся ученые изучат принципы, на которых основывается сей метод, и составят таблицы, необходимые для их применения в различных областях человеческих познаний!»⁴⁹

Представление, поданное Корсаковым в Петербургскую академию наук, не получило поддержки академической комиссии. Современные исследователи истории искусственного интеллекта обращают внимание на ироничное замечание, содержавшееся в заключении академиков: «Г-н Корсаков потратил слишком много разума, чтобы научить других обходиться без разума»⁵⁰. Это не означает, что в заключении комиссии не содержалось справедливой критики, относящейся к существу проекта. Нельзя не признать, что создание в 30-х гг. XIX столетия реально работающего «идеоскопа» (и «гомеоскопов») столкнулось бы с огромными трудностями. Здесь уместно еще раз вспомнить о «современнице» корсаковских машин — знаменитой машине Бэббиджа, которая получила поддержку правительства и частных лиц, однако так и не была достроена. Что же касается идей Корсакова, то можно утверждать с полной уверенностью: эти идеи должны были включиться в интеллектуальный оборот, не дожидаясь наступления XXI в.

1.5. Мыслящая машина и теория мышления.
«Осевое время» философских дискуссий

Выше мы отмечали, что подходы к изучению интеллекта, ориентированные на создание соответствующих программных средств, принимают во внимание некоторые стороны и компоненты интеллекта как сложной способности, целостная картина которой представлена в общей теории Сергея Рубинштейна. Уже в докомпьютерных версиях — примером может служить изобретение Корсакова — машинный интеллект наделяется способностью сравнивать данные и выполнять логические операции с понятиями. Реализованные на электронно-вычислительных машинах «Логик-теоретик» и «Общий решатель задач» демонстрировали и направленность интеллекта на решение задачи, и аналог осознанности. Взгляд на работу мозга как на информационный процесс, аналогичный процессам машинной обработки информации, закономерно привел к постановке вопроса о возможности описания основных свойств интеллекта таким образом, чтобы всеми этими свойствами (или всеми основными свойствами, хотя здесь уместен вопрос о различении основного и второстепенного) могла быть наделена машина. Положительное решение данного вопроса основывалось на убеждении в достижимости точных характеристик человеческого мышления. При этом нередко упускалось из виду то обстоятельство, что, во-первых, возможны разные варианты точных описаний одной и той же вещи, а во-вторых, точное описание далеко не всегда является исчерпывающим.

По-видимому, именно неразличение точности, с одной стороны, и исчерпывающего характера — с другой, стало одним из факторов, обусловивших остроту разгоревшихся в середине XX в. философских дискуссий по поводу искусственного интеллекта. В жарких спорах сплелись в единый клубок вопросы о возможности создания искусственных аналогов мыслительной способности человека, появления машинных версий интеллектуальных процессов, «по-настоящему» мыслящих машин и «подлинного» искусственного интеллекта, перспектив исследования мышления точными методами и познания тайн работы мозга.

Софья Яновская во вступительной статье к русскому изданию упоминавшейся нами выше статьи Алана Тьюринга «Computing Machinery and Intelligence»⁵¹ справедливо обратила внимание на то обстоятельство, что сама постановка вопроса о возможности появления мыслящей машины как вопроса о принципиальной способности воображаемой машины выдержать игру в имитацию заведомо допускает положительный ответ, однако не предполагает каких-либо путей получения отрицательного ответа. Яновская отмечала, что поскольку введенное в 1937 г. понятие машины Тьюринга явилось уточнением понятия алгоритма или вычислимой функции, вопрос о возможности машинного мышления может быть понят как, по существу, равносильный вопросу о том, «носит ли мышление человека алгоритмический характер, нельзя ли представить его себе в виде некоторого универсального алгоритма, универсальной машины Тьюринга, способной “подражать” любой другой машине Тьюринга»⁵². Выбор же Тьюрингом иного способа уточнения вопроса о машинном мышлении — с помощью игры в имитацию — Яновская объясняла несводимостью процессов мышления человека к выполнению каких-либо списков предписаний, схем алгоритма, программ.

Примечательно, что Яновская, много сделавшая для развития в СССР математической логики, приводила примеры логических правил, которые успешно используются в составлении алгоритмов, однако находятся в достаточно сложных отношениях с реальными процессами человеческого мышления. «Но правила логики, — писала она, — основаны не только на тех законах, по которым происходит действительное мышление у людей. Даже там, где это возможно (и могло бы облегчить их работу), люди обычно не выводят логические следствия путем, например, приведения конъюнкции посылок к совершенной конъюнктивной нормальной форме или к «силлогистическому многочлену», как это делается в некоторых современных логических исчислениях. В практике своего повседневного мышления они не пользуются и правилами силлогистики Аристотеля, хотя последние были установлены уже более двух тысяч лет тому назад. Они мыслят в действительности не формально, а содержательно. Существование логических алгоритмов (соответствующие этим алгоритмам логические устройства уже сейчас «встраиваются» в «думающие» машины) нельзя поэтому рассматривать непосредственно как свидетельствующее в пользу алгоритмического характера человеческого мышления»⁵³. Яновская была уверена в том, что на пути создания машины, играющей в имитацию не хуже человека, можно постичь некоторые закономерности мышления людей, но отмечала, что это не будет означать создания «полного списка естественных законов человеческого мышления». Яновская так характеризовала значение теста Тьюринга для изучения мышления: «Вообще, область естественных законов, управляющих мышлением человека, пока еще столь мало исследована, что всякая попытка — пусть даже и слишком упростив вопрос — поставить его так, чтобы можно было на практике получить положительный или отрицательный ответ на него, приобретает интерес»⁵⁴. Следует заметить, что сегодня, в начале 20-х гг. XXI в., проблема соотношения «естественных законов» мышления с алгоритмами и логическими правилами выглядит не менее, а, возможно, и более сложной, чем шесть десятилетий назад — во времена, когда гораздо более скромными были и уровень развития компьютерных технологий, и достижения нейрофизиологии.

Характерный пример из философских дискуссий 60-х гг. — столкновение взглядов Льва Баженова и Эвальда Ильенкова. Баженов, опираясь на теорему Маккаллока-Питтса, согласно которой формальная нейронная сеть способна выполнить любую функцию естественной нервной системы, если данная функция может быть строго логически описана с помощью конечного числа слов, формулировал собственную позицию следующим образом: «…нет таких функций мышления, которые, будучи познаны и описаны, не могли бы быть реализованы с помощью конечной формальной нервной сети, а значит, в принципе воспроизведены машиной»⁵⁵. Вопрос о том, существуют ли черты мышления человека, которые не могут быть воспроизведены машиной, решается, по убеждению Баженова, лишь в ходе развития науки, что же касается философских рассуждений, то они не могут устанавливать на этом пути какие-либо границы. С такой позиции выглядели неуместными попытки использовать положения диалектического материализма для обоснования тезисов о существовании каких-либо функций человеческого мышления, которые в принципе не мог бы выполнить машинный интеллект, — ведь фундаментальным принципом диалектико-материалистической философии является принцип познаваемости мира, несовместимый с любыми проявлениями агностицизма. Баженов писал: «Человечество начало освоение космоса. Есть основание полагать, что рано или поздно мы столкнемся с непохожими на нас разумными существами. Вывод об их способности мыслить может быть сделан только на основе тождества основных результатов их поведения с нашим собственным»⁵⁶. Таким образом, довод к «инопланетному мышлению» использовался для обоснования функционального подхода к интеллекту в противовес субстратно-процессуальному.

Эвальд Ильенков горячо отстаивал иной вариант функционального подхода к интеллекту. С позиций Ильенкова и его единомышленников интеллект индивида рассматривался как способный существовать лишь в культурно-цивилизационном контексте и только в таком контексте выполнять собственно интеллектуальные функции. Что же касается перспективы точных описаний интеллектуальных функций, то здесь Ильенков правомерно обращал внимание на вопрос о соотношении точного описания и «исчерпывающего познания» мышления. В статье, опубликованной Ильенковым в соавторстве с психологами Анатолием Арсеньевым и Василием Давыдовым, приведенные выше аргументы Баженова зачисляются в разряд таких, которые «предполагают — в качестве условия своей доказательности — именно то, что с их помощью хотят доказать»⁵⁷. Речь в данном случае идет о логической ошибке, известной в традиционной логике (критике которой Ильенков посвятил немало усилий) под именем «предвосхищение тезиса». Авторы статьи писали: «Теорема Маккаллока-Питтса действительно устанавливает, что в виде “формальной нервной сети” можно реализовать любую из тех функций “естественной нервной сети”, которая принципиально поддается “логическому (тут — формально-непротиворечивому) описанию с помощью конечного числа слов”. Не рискнем оспаривать самое эту теорему. Но ведь за всем этим остается еще маленький, но весьма коварный вопросец, — а представляет ли собою “мышление” такую функцию, т. е. поддается ли оно такому “описанию”? Только не надо забывать, что тут имеется в виду именно мышление, а не какая-то частная “конечная” форма или случай его применения»⁵⁸. Далее следует вывод, что рассуждения Баженова с опорой на теорему Маккаллока-Питтса доказывают лишь то, что в машине можно воспроизвести машинообразные функции интеллекта, однако не сам интеллект как функцию, отличительной особенностью которой является способность выхода за пределы любой конечной схемы (авторы употребляют выражение «снятие»), выявления присущих данной схеме противоречий и разрешения этих противоречий в ходе исследования конкретной действительности.

Мы не ставим перед собой задачи решить, кто был прав, а кто ошибался в спорах 40—60-х гг. прошлого века. Для нас важно, что именно в это время, при гораздо более низком, чем современный, уровне развития компьютерных (цифровых) технологий и в отсутствие тех достижений нейрофизиологии, которые мы имеем сегодня, были заявлены основные программы осмысления феномена интеллекта с учетом принципов работы электронно-вычислительных машин. Направления и способы «развертывания» этих программ в последующие десятилетия во многом определялись появлением и распространением новых технологий, взаимодействием культурных традиций (включая традиции научной культуры), эволюционными, революционными (и реакционными) процессами в жизни обществ. Закономерно в таких условиях возникновение и выдвижение на первый план множества проблем, которые невозможно было предвидеть полвека тому назад. Это не умаляет значимости обращения к идеям, сформулированным в начальный период цифровизации. Сегодня мы можем увидеть их в новом свете, порой останавливая внимание на тех аспектах и моментах, которые представлялись не слишком ценными современникам.

Так, способность интеллекта выходить за пределы любой конечной схемы (на чем настаивали оппоненты Баженова), может быть интерпретирована как свойство именно разума в том смысле, в каком философская традиция противопоставляла разум рассудку. Речь идет о разуме как высшей форме мыслительной деятельности, которая не сводится к упорядочению и обобщению данных опыта, образованию на этой основе абстракций (и даже в переходе от одних абстракций такого рода к другим, что остается делом рассудка), но стремится понять вещи такими, каковы они есть сами по себе (согласно Канту), мыслить всеобщее (по Соловьеву) и видеть за явлением сущность. Сопоставление интеллекта с рассудком и разумом позволяет различать интеллект в широком смысле и интеллект в узком смысле. Первый включает в себя и рассудок, и разум, второй же остается преимущественно сфере рассудка, пусть и проявляя здесь чудеса изобретательности. С таких позиций рассматриваемое столкновение мнений о машинном мышлении выглядит как обусловленное склонностью одних участников дискуссий ограничиться пониманием интеллекта в узком смысле (на базе общих представлений о разумности, не поднимающихся до уровня философского понятия) и убежденностью других в необходимости трактовать интеллект в широком смысле, включающем сущностные черты философского понятия разума.

Ранее во Введении мы обозначили собственную позицию, состоящую в том, что на фоне несомненного прогресса интеллектуальных технологий и все более широко обсуждаемых тенденций деградации естественного интеллекта отнюдь не выглядит неуместной постановка вопроса о современном философском понимании разума. Это современное понимание не может игнорировать процессов технологизации интеллекта и, соответственно, задачи соотнесения интеллекта и разума. Мы склонны считать, что в разнообразных современных контекстах — от футурологии интеллекта до управления интеллектуальной сферой общества, включающей науку и образование, — важно отличать интеллект как сложную способность работы с информацией от разума как универсальной познавательной способности.

Возвращаясь к дискуссиям 60-х гг. XX в., остановимся на вопросе о значимости культурно-цивилизационной концепции мышления в контексте обсуждения перспектив интеллекта. Именно эту концепцию развивали Арсеньев, Ильенков и Давыдов, считавшие заведомо обреченными на неудачу попытки решить вопрос о возможности создания мыслящей машины с помощью доказательства какой-либо теоремы или проведения мысленного эксперимента. Эти авторы подчеркивали, что даже создания модели мозга недостаточно для получения «искусственного мышления», поскольку «мыслит не мозг, а человек с помощью мозга». Для мышления, согласно такой позиции, нужен не только мозг, пусть и дополненный органами зрения, слуха и осязания, обеспечивающими ему чувственно-предметный контакт с внешним миром, но и развитая человеческая цивилизация: дети, воспитанные в стае животных, не мыслят, хотя имеют все необходимые для этого органы. Мышление рассматривается этими учеными как «индивидуально осуществляемая» функция системы, включающей в себя не только людей, но и все созданные ими вещи, предметы, машины и механизмы, все многообразие отношений и связей людей между собой, связей с предметами и посредством предметов. «Мышление всегда было и остается индивидуально осуществляемой функцией общего всем людям тела цивилизации, — писали Арсеньев, Ильенков и Давыдов. — Поэтому, чтобы создать искусственный ум, хотя бы равный человеческому, придется создавать не только и не столько модель одного человеческого существа, сколько модель всего грандиозного тела культуры, внутри которого весь индивид с его пятнадцатью миллиардами мозговых клеток сам представляет собой только одну “клетку”, которая сама по себе мыслить способная так же мало, как и отдельный нейрон… Поэтому-то, если вы хотите сотворить искусственный ум, равный человеческому, вы должны создавать не одно-единственное человеческое существо, а целое сообщество таких существ, обладающее своей собственной культурой, т. е. целую машинную цивилизацию, столь же богатую и разветвленную, как и “естественная” — человеческая. Кроме всего прочего, эта искусственная цивилизация должна быть абсолютно самостоятельной по отношению к человеческой, должна развиваться без помощи человека. Иначе она так и останется лишь несамостоятельным, лишь производным отростком человеческого мышления, а искусственный ум — всего-навсего “кусочком” человеческого ума, зависимым от него и в целях, и в средствах, и в материале… И эта система должна преследовать свои собственные цели, независимые от целей человека и человечества»⁵⁹. Следует согласиться с авторами статьи, что все это означало бы создание на Земле машинной цивилизации, конкурирующей с человеческой.

В цитируемой работе был поставлен и другой важный вопрос — о создании машины, которая могла бы быть полноправным членом человеческой цивилизации. Такая машина, утверждали авторы, должна быть «абсолютно подобной» человеку, способной приобщаться к духовной культуре, любить, иметь воображение, воспринимать творчество (включая поэтическое) и быть способной к творчеству, обладать не только «плюсами», но и «минусами» человеческой природы, иначе эта копия живого человека не может «подключиться к аккумулятору нашей цивилизации». Но если создание машины — целесообразная деятельность, то с какой целью может человек создавать такую машину? Авторы формулируют «неумолимую альтернативу» мировоззренческого характера: «Либо технику (кибернетическую или некибернетическую) рассматривают только как средство, только как орудие выполнения человеческих целей, либо она превращается в самоцель, а человек — в средство, в сырье»⁶⁰, и встают на сторону первого из обозначенных вариантов.

Следует заметить, что о подобном выборе в пользу человека решительно заявлял и «отец кибернетики» Норберт Винер. «Существует культ техники, — говорил он в одном из интервью 1964 г. — Люди заворожены техникой. Машины предназначены для службы человеку, и если человек предпочитает передать весь вопрос о способе их употребления машине, из-за слепого машинопоклонства или из-за нежелания принимать решения (назовете это леностью или трусостью), тогда мы сами напрашиваемся на неприятности»⁶¹. На вопрос «Согласны ли Вы с прогнозом, который мы иногда слышим, что дело идет к созданию машин, которые будут изобретательнее человека?» Винер ответил: «Осмелюсь сказать, что если человек не изобретательнее машины, то уже слишком плохо. Но здесь нет убийства нас машиной. Здесь просто самоубийство»⁶². Что же касается вопроса о том, мыслят ли машины, то Винер считал такой вопрос «терминологическим». Он пояснял: «Если иметь в виду нынешнее положение вещей, то вычислительные машины могут обучаться. Вычислительные машины могут учиться улучшать свою работу путем ее анализа. Это, безусловно, верно. Называть ли это мышлением, вопрос терминологический. Что вещи такого рода получат гораздо большее развитие в будущем, когда наша способность строить более сложные вычислительные машины возрастет, в этом, я думаю, не приходится сомневаться»⁶³.

Один из вопросов данного интервью касался уровня развития кибернетики и электронно-вычислительной техники в Советском Союзе. Дело в том, что в 1960 г. Винер посетил Москву, где участвовал в I Конгрессе Международной федерации по автоматическому управлению (ИФАК). Во время своего пребывания в Москве Винер имел встречи и беседы со многими учеными, работающими в соответствующих областях. На вопросы о том, насколько большое значение придается вычислительным машинам в СССР и насколько используются научные достижения в этой области, он ответил: «Я скажу вам, насколько большое. У них есть Институт в Москве. У них есть Институт в Киеве. У них есть институт в Ленинграде. У них есть институт в Ереване в Армении, в Тифлисе, в Самарканде, в Ташкенте и Новосибирске. У них могут быть и другие. …Общее мнение — и оно идет от самых разных лиц — таково, что они отстают от нас в аппаратуре: не безнадежно, а немного. Они впереди нас в разработке теории автоматизации»⁶⁴.

Одна из встреч, состоявшихся во время пребывания Винера в Москве, прошла в редакции журнала «Вопросы философии». Здесь «отец кибернетики» говорил о своем интересе к машинам, умеющим «думать» и создавать другие машины, прежде всего об интересе к разработке соответствующей проблематики в контексте теории самоорганизующихся систем. «Здесь и возникают вопросы, которые я склонен считать философскими, — сказал Винер. — В “думающих” машинах мы имеем своего рода “механических рабов”. Здесь встает проблема рабства, но без жестокости. Положение оказывается именно проблематичным, ибо мы не можем сочетать две разные вещи, которые требуем от машины: с одной стороны, мы хотим, чтобы “раб” был умным, а с другой стороны — чтобы он был послушным. Эти два требования противоречат друг другу. …Если мы создадим машину (а в ряде случаев мы уже достигаем этого), которая настолько “умна”, что в какой-то мере превосходит человека, то мы не сможем сделать ее полностью “послушной”. Контроль над такими машинами может оказаться очень несовершенным, а это значит, что мы должны быть весьма осторожны в их программировании. …Другими словами, пользуясь “умными” машинами, мы сами должны проявить больше ума и больше способностей, чем мы проявляли их до того момента, пока не пользовались ими. Если мы требуем “ума” от машины, то от самих себя мы должны потребовать еще больше ума»⁶⁵. Таким образом, Винер достаточно четко формулировал собственную позицию в отношении перспектив естественного интеллекта на фоне развития интеллекта искусственного. И эта позиция явно расходится со взглядами тех наших современников, кто призывает смириться с деградацией естественного интеллекта под влиянием разворачивающихся процессов цифровизации.

Так или иначе, именно в середине XX в. был брошен «цифровой» вызов традиционным теориям мышления, рассматривавшим способность мыслить как характерную особенность человека. Задачи создания «мыслящих» вычислительных машин требовали новых подходов к мышлению человека, вплоть до рассмотрения человеческого мозга как особого рода вычислительной машины⁶⁶. Энтузиасты таких подходов порой объявляли их единственными по-настоящему научными, что встречало закономерные возражения тех психологов, кто был уверен в недостаточности кибернетических методов для изучения мышления как сложного психического процесса, несводимого к операциям со знаками.

Андрей Брушлинский, один из учеников Сергея Рубинштейна, писал: «В отличие от кибернетики психология (вслед за философией) исходит прежде всего из того фундаментального тезиса, что мышление есть непрерывное оперирование не самими по себе символами или знаками, а объектами, определенными в понятиях. …в мыслительном процессе анализа через синтез познаваемый объект включается во все новые существенные для него связи, благодаря чему из объекта “вычерпывается” все новое содержание. Таковы единственные источник продуктивности мышления и ее основной “механизм”. Вот почему субъект в ходе познавательной деятельности выходит далеко за пределы прошлого опыта и, следовательно, мыслительный процесс (в отличие от информационного) не является репродуктивным»⁶⁷. Тезисы Брушлинского о принципиальной не-аддитивности, нелинейности, не-атомистичности мышления, о не-репродуктивном и не-стохастическом характере мыслительных процессов актуальны и в контексте современных дискуссий о перспективах интеллекта.

Следует отметить, что ученые, решительно возражавшие против сведения мышления и интеллекта человека к тем их аспектам, которые моделируются в компьютерах, вовсе не были противниками кибернетики и искусственного интеллекта как таковых. Напротив, эти ученые подчеркивали значимость указанных направлений для технико-технологического развития и, более того, ценили их стимулирующую роль в философских и психологических исследованиях мыслительной деятельности.

1.6. Футурология интеллекта. Вопрос о власти

Футурология как область интеллектуального творчества причудливым образом сочетает в себе черты научного исследования и фантастики. Софья Пирожкова характеризует футурологию как «прикладное гуманитарное знание», использующее преимущественно качественные (а не количественные) методы, недедуктивные формы объяснения (например, аналогии), апелляции к простым (зачастую гипотетическим) закономерностям и тенденциям развития. «Не претендуя на точность и строгость, которую может обеспечить социальное прогнозирование, — пишет Пирожкова, — футурология обеспечивает моделирование различных перспектив, представление различных вариантов возможного будущего и их оценку. Такая познавательная деятельность предполагает мысленное конструирование и экспериментирование, которые могут быть реализованы и в художественной форме»⁶⁸. Вместе с тем Пирожкова отмечает, что в футурологическом произведении всегда присутствует та или иная форма методологической рефлексии, и это может служить критерием отличия произведения футурологического от собственно фантастического литературного произведения в тех случаях, когда футурология представлена в художественной форме.

Художественная футурология не является предметом обсуждения в нашей книге. Мы остановимся лишь на той разновидности футурологии интеллекта (искусственного и естественного), которая способна представляться и/или восприниматься как научный прогноз. Таковы футурологические (или содержащие существенные футурологические компоненты) тексты, написанные учеными, внесшими заметный вклад в развитие искусственного интеллекта, робототехники и информационных технологий. Как правило, в таких работах футурологические компоненты соседствуют с описаниями собственно научных исследований, примерами научно обоснованного прогнозирования и серьезными экспертными оценками.

«Простые» (гипотетические) закономерности научно-технического развития, к которым апеллирует футурология интеллекта, обычно выглядят как ничем не ограниченное продолжение в будущем тех тенденций, которые проявились к настоящему времени. Показательна в этом отношении позиция математика Гелия Поварова, известного работами в области технической кибернетики, а также внесшего вклад в исследования по истории науки и технологий. В весьма содержательном предисловии Поварова к вышедшему в 1983 г. второму русскому изданию «Кибернетики» Винера дается скептическая оценка качеству «интеллектуальности» машин, достигнутому к началу 80-х гг. XX в. «Не вызывает сомнения, — писал Поваров, — что существующие “электронные мозги” — вычислительные и даже специальные логические машины — не способны к подлинному самостоятельному мышлению и лишь моделируют с известной глубиной те или иные мыслительные процессы. Это моделирование всегда частично и основано на формализации мыслительных операций, сведении их к жестким схемам переработки информации… Отсюда далеко до целостного, осмысленного восприятия внешнего мира и самостоятельного, творческого мышления. Точно так же мы далеки от создания искусственных живых существ, способных к самоорганизации, росту, развитию»⁶⁹. Однако, когда речь заходит о будущем, Поваров апеллирует к закономерности, которая достойна называться «основным законом футурологии» и может быть сформулирована так: «то, что вчера представлялось фантазией, сегодня является реальностью». Ученый пишет: «Подлинный Robotos sapiens сегодня обитает на страницах А. Азимова и других фантастов. Не будем, однако, слишком трезвы; полеты в космос начинались тоже с романов Ж. Верна и Уэллса!»⁷⁰ Другая формулировка основного закона футурологии — «Если прогресс в некотором направлении достигнут к настоящему времени, то он неизбежно продолжится в будущем» — также согласуется с рассуждением Поварова: «Наши модели разумного и живого еще очень грубы, очень просты. Однако можно констатировать непрерывный, хотя и не всегда быстрый, прогресс в направлении усложнения моделей мозга, приближения их к чудесному оригиналу»⁷¹.

Общий принцип, делающий футурологические построения практически неуязвимыми для критики, можно сформулировать так: «Возможно все, невозможность чего не доказана». В связке с естественно-научными и научно-техническими вопросами возможен и такой вариант: «Докажите, что это невозможно. Назовите конкретную, экспериментально проверяемую причину». Вот характерные высказывания такого рода: «Никто не доказал еще, что “электронный мозг” такой же сложности и компактности, как человеческий, принципиально невозможен; успехи миниатюризации свидетельствуют скорее о другом»⁷²; «Будущее покажет пределы возможного. Подобные естественнонаучные вопросы нельзя решить логомахией или простой ссылкой на “здравый смысл”. Установить здесь какую-либо границу, значит установить причину — конкретную, экспериментально проверяемую, которая препятствовала бы росту искусственного разума»⁷³.

С таких позиций, поскольку эмпирически проверяемые причины, препятствующие прогрессу искусственного разума, не найдены, человеку предстоит или снять с себя ответственность, согласившись на превращение из субъекта в один из вспомогательных факторов объективно неизбежного технологического развития, или же радикально изменить себя. Гелий Поваров был сторонником последнего варианта. «Стремительное развитие науки и техники, — писал он, — возлагает на нас колоссальную ответственность за разумное использование полученного нами могущества. …Альтернатива “человек или робот”, “опасное развитие искусственного разума или отказ от него”, чем ограничивается большинство авторов, имеет третье, более необычайное и, пожалуй, более вероятное решение, если только искусственный разум и искусственная жизнь вообще возможны. Человек, научившийся создавать искусственный разум и искусственную жизнь, не остановится перед коренной переделкой самого себя. Не роботы вместо людей, а новый человек вместо старого! Человек будущего вряд ли останется таким же “натуральным” существом, таким же теплокровным позвоночным, каким он вышел из горнила естественного отбора. Почти наверное, он будет искусственно развивать свой мозг и свое тело, будет по воле лепить и изменять свою физическую оболочку. Ему по силам быть впереди любого возможного робота. Это будет биологическая революция, и если смелые гипотезы оправдаются, она будет означать преобразование всего человеческого существования»⁷⁴. Так за несколько лет до выхода в свет «Эпохи мыслящих машин»⁷⁵ футуролога-трансгуманиста Рэймонда Курцвейла советский кибернетик писал о грядущей информационно-биотехнологической революции, которой предстоит изменить разум и тело человека. Очевидно созвучие этих мыслей широко обсуждаемым в наши дни идеям «постчеловеческого будущего», которые вызывают решительное неприятие одних авторов и восторженное отношение других.

Одна из философских версий трансгуманизма представлена в работах Давида Дубровского, продвигающего идею «кибернетического бессмертия» человека, которое должно быть достигнуто благодаря переносу жизни на небиологический носитель. При этом философ подчеркивает, что усилия в данном направлении не должны препятствовать исследованиям биологических систем и разработке мер, направленных на поддержание условий сохранения жизни на Земле. Путь избавления от негативных свойств биологической природы человека за счет преобразования генома, расшифровки мозговых кодов психических явлений и тому подобного Дубровский считает в принципе возможным, однако чреватым слишком большими рисками и требующим слишком длительного времени. Примечательно, что этот философ видит в недостатках биологической природы человека главное препятствие для улучшения общества. «История свидетельствует, — пишет Дубровский, — что проекты улучшения общественного устройства всегда упирались в проблему изменения природы человека. Самой грандиозной попыткой такого рода в истории человечества был коммунистический проект в СССР. Он потерпел крах в силу того, что противоречил природе человека, ясно обнаружил “нехватку” альтруизма у массового человека, несостоятельность силовых мер и “коммунистического воспитания” для создания “нового человека”»⁷⁶. Неудивительно, что подобные рассуждения вызывают множество вопросов и возражений. Однако предпосылка, на которой они основаны, — разочарование в предпринимавшихся на протяжении истории человечества попытках усовершенствовать социум — не лишена оснований. Очевидно, что данный подход не допускает «постистории» в смысле Фукуямы — благополучного общества, соответствующего человеческой природе.

Как известно, в конце 80-х гг. XX в. Фрэнсис Фукуяма объявил США, страны Западной Европы и Японию находящимися в «постистории», а прочие страны, включая Советский Союз и Китай, движущимися к такому состоянию. «Конец истории», по Фукуяме, означает торжество «либеральной демократии», предполагающей регулярные, свободные, многопартийные выборы и лучше всего соответствующей природе человека. Не вдаваясь здесь в обсуждение вопроса о том, действительно ли подобная система правления наилучшим образом соответствует человеческой природе, заметим, что постисторическое состояние предполагает отказ от высоких целей, двигавших людьми на протяжении тысячелетий. «Конец истории печален, — утверждал Фукуяма. — Борьба за признание, готовность рисковать жизнью ради чисто абстрактной цели, идеологическая борьба, требующая отваги, воображения и идеализма, — вместо этого — экономический расчет, бесконечные технические проблемы, забота об экологии и удовлетворение изощренных запросов потребителя. В постисторический период нет ни искусства, ни философии; есть лишь тщательно оберегаемый музей человеческой истории»⁷⁷. Неудивительно, что перспективы биотехнологического развития были восприняты этим автором как угроза «либеральной демократии», ведь изменение природы человека может привести к возникновению принципиально новых общественных форм и опровергнуть тем самым тезис о завершении истории. Закономерный лингво-концептуальный выход из такой ситуации состоит в том, чтобы считать человечество, выходящее из «постистории», не человечеством как таковым, а «постчеловечеством», лишившимся удобств «либеральной демократии». «Однако постчеловеческий мир, — предупреждал Фукуяма, — может оказаться куда более иерархичным и конкурентным, чем наш сегодняшний, а потому полным социальных конфликтов. Это может быть мир, где утрачено будет любое понятие “общечеловеческого”, потому что мы перемешаем гены человека с генами стольких видов, что уже не будем ясно понимать, что такое человек. …Мы не обязаны принимать любое такое будущее ради фальшивого знамени свободы, будь то свобода ничем не ограниченного размножения или свобода беспрепятственного научного исследования»⁷⁸. Задача «либеральной демократии» представляется с этих позиций как регулирование технологического прогресса с использованием имеющихся институтов, включая организацию соответствующих комитетов и комиссий.

В ранее опубликованных работах мы писали о несостоятельности теорий, в соответствии с которыми переход в «постчеловеческую» стадию является единственной возможностью выхода из «постисторического» состояния⁷⁹. Считая одной из важнейших человеческих ценностей свободу антропософской (и политико-философской) мысли, мы не можем согласиться с необходимостью размещения и удержания человечества в «постисторической резервации». Более того, утверждаем, что пребывание в «либерально-демократической постистории» в смысле Фукуямы вовсе не является необходимым этапом в достижении человеком новой, антропотехнологической стадии развития.

Человеческое будущее за пределами «постистории» мы склонны понимать как будущее человека технологизированого разумного — «техночеловека», принципиально отличного от «постчеловека»⁸⁰. Это будущее мыслится в контексте конвергенции (сближения, «схождения») разных наук и технологий.

Цифровые информационные технологии имеют всепроникающий характер. Без них трудно представить себе сегодня существование и развитие какой-либо из областей науки и техники. Начало XXI в. ознаменовалось дискуссиями, связанными с феноменом НБИК, т. е. конвергентного развития нано-, био-, информационных и когнитивных наук и технологий⁸¹. Оптимистический взгляд на перспективы использования НБИК-конвергенции во благо человека и общества (с оговорками о должном внимании к этическим вопросам и общественным потребностям) был представлен в изданном под редакцией Михаила Роко и Уильяма Бейнбриджа докладе «Конвергентные технологии для улучшения человеческой функциональности. Нанотехнологии, биотехнологии, информационные технологии и когнитивная наука»⁸². Речь шла о радикальном улучшении умственных, физических и социальных возможностей человека. В частности, предполагалось, что уже к началу 20-х гг. нынешнего столетия люди с любым уровнем подготовки и способностей получат возможность более быстро и качественно овладевать необходимыми знаниями и навыками. Прогнозировалось беспрецедентное увеличение творческих возможностей инженеров, художников, архитекторов, и это увеличение должно было быть достигнуто не только за счет появления новых инструментов, но и благодаря познанию неиссякаемых источников человеческого творчества. В докладе утверждалось, что объединение возможностей нанотехнологий, биотехнологий, информационных технологий и когнитивистики «позволит создать новые научные методологии, парадигмы инженерии и промышленные продукты, которые усилят способности человека к умственной деятельности и общению»⁸³. Представлениям о том, что исследования в области когнитивных наук должны быть дополнены тщательным изучением культуры и личности, соответствует дополнение аббревиатуры НБИК (NBIC) буквой C (S), означающей «социальные» (в русском варианте — социо-гуманитарные⁸⁴) науки и технологии. Сегодня разным аспектам феномена НБИКС посвящено много интересных работ⁸⁵.

Если ум человека рассматривается как гибридная структура, чьи внешние периферические устройства (глиняные таблички, книги, магнитные ленты, компьютеры, смартфоны), определяющим образом влияют на содержание и способы мышления, то имеет ли смысл обсуждать перспективы естественного интеллекта как существующего отдельно от технических систем? Ведь НБИКС-революция обещает новый уровень мозгомашинной интеграции, создание не только мощных периферических, но и имплантируемых устройств для усиления способностей ориентироваться в окружающей среде, воспринимать и перерабатывать информацию, реагировать на изменения. Речь идет, в частности, о создании нейронных интерфейсов для получения информации непосредственно мозгом человека.

В ранее опубликованных работах мы отмечали, что независимо от того, сбудутся ли содержащиеся в упомянутом докладе прогнозы (в указанные сроки, или позже, или раньше), заботы, связанные с естественным интеллектом, не могут быть отложены до появления таких мозговых имплантов или методов стимулирующего магнитного воздействия на мозг через черепную коробку, которые обеспечат человека мощной памятью и необыкновенными мыслительными способностями⁸⁶. К тому же следует иметь в виду, что само по себе применение подобных средств и методов связано с рисками, на которые обращали внимание многие авторы. Показательная в этом отношении позиция Виталия Горохова и Михаэля Декера, утверждающих, что развитие технологий вовсе не обязательно должно вести к преобразованию человеком своей собственной природы: «Вопрос заключается в том, что станет с личностью, как ее психика будет сочетаться с этой новой телесностью и не приведет ли эта корректировка “божественного замысла” к самоуничтожению человечества. Однако перспектива, возникающая в связи с вышесказанным, — не отказ от техники вообще, от технического отношения к миру, без которого невозможно существование человеческой цивилизации, а поиск новых, более гуманных форм этого отношения»⁸⁷. Солидаризируясь с этой позицией, мы полагаем, что ответом на трансгуманизм могли бы стать новые формы гуманизма, соответствующие современному уровню развития наук и технологий, позволяющие делать прогнозы и создавать планы на будущее.

Так или иначе, идея «неочеловека» или «постчеловека», который должен возникнуть благодаря изменению биологии человека или замене биологического тела кибернетическим, встречает понятное и оправданное сопротивление, а поддержка трансгуманистического движения со стороны бизнеса дает повод говорить о заинтересованности глобального правящего класса в новых формах контроля над человечеством.

Не стало случайностью появление такого выражения как «апокалиптический искусственный интеллект» («апокалиптический ИИ»). Роберт Гераци⁸⁸, использующий это выражение, относит его не к собственно исследованиям и разработкам в области искусственного интеллекта, а к футурологии, развиваемой некоторыми учеными и инженерами, приобретшими известность благодаря достижением в сфере информационных технологий, ИИ и робототехники. Научная репутация этих авторов способствует доверию читателей к их предсказаниям относительно будущего технологий. «Апокалиптический ИИ» связан с именами Ханса Моравека, Рэймонда Курцвейла и других авторов, предрекающих возможность копирования сознательного «я» человека в машину. Такое копирование, осуществленное на основе робототехники, искусственного интеллекта и нейробиологии, мыслится как позволяющее человеку обрести невероятную власть и бессмертие в новом совершенном мире. Гераци подчеркивает связь подобных пророчеств с апокалиптическими традициями иудаизма и христианства.

Порой бывает трудно определить, где проходят границы между философией искусственного интеллекта, футурологией искусственного интеллекта и формирующейся религией искусственного интеллекта. Не последнюю роль в формировании представлений о «божественности» грядущего искусственного сверхинтеллекта играет нейрофизиологический редукционизм, связывающий возможность «демистификации» разума и души с созданием точной карты мозга и совершенствованием средств параллельной обработки информации высокоскоростными компьютерами. Примечательно, что эта разновидность редукционизма порой сочетается с вульгарно-позитивистскими интерпретациями традиционных религий.

В августе 2018 г. журнал «Форбс» опубликовал статью с замечательным названием: «Искусственный интеллект или Бог: кому уйти, кому остаться?»⁸⁹. Это пример обсуждения в публицистике перспектив создания искусственного разума и искусственной души путем воспроизведения in cilico многообразия связей между нейронами мозга и комбинаций электрических сигналов, обеспечивающих не только протекание мыслительных процессов, но и порождение всей гаммы человеческих чувств. Автор статьи небезосновательно утверждает, что создание искусственной души и подлинного разума означало бы успешное прохождение даже не теста Тьюринга, а теста на божественность. Действительно, с одной стороны, это означало бы, что способностью наделения тех или иных существ душой и разумом обладает не только Бог, но и люди, производящие и применяющие технологии искусственного интеллекта. В этом смысле «тест на божественность» прошел бы искусственный интеллект как область науки и инженерной деятельности. С другой стороны, появление искусственно созданных разумных систем, так называемого общего, универсального искусственного интеллекта (AGI, Artificial General Intelligence), означало бы утрату человеком его особого положения в мире в качестве единственного существа, наделенного подлинным разумом. Продолжая рассуждения подобного рода, можно представить искусственный интеллект будущего как техническую систему, создающую и наделяющую душой и разумом другие системы, а потому претендующую на божественный статус.

Не разделяя позиции нейрофизиологического редукционизма и не вдаваясь здесь в обсуждение его сильных и слабых сторон, согласимся с тем, что в XXI в. восприятие и оценка человеком возможностей искусственного интеллекта все чаще напоминает отношение к некому божеству. Пожалуй, в наиболее отчетливой форме эта тенденция проявилась в идее «церкви искусственного интеллекта», связанной с именем бывшего инженера компании Google (и бывшего руководителя одного из подразделений компании Uber) Энтони Левандовски.

В 2017 г. Левандовски рассказал в интервью журналу Wired о созданной им организации «Путь в будущее», где работа по привлечению инвестиций в создание технологий должна быть основана на вере в божественность грядущего искусственного «сверхинтеллекта» и идти рука об руку с распространением такой веры. «То, что будет создано, действительно будет богом, — заявил Левандовски. — Это не тот бог, который мечет молнии и посылает ураганы. Но как еще можно назвать того, кто в миллиард раз умнее самого умного человека?»⁹⁰. Уникальность «сверхинтеллекта» как божества обусловлена, по мнению Левандовски, тем, что это божество создается и воспитывается человеком подобно тому, как воспитывается родителями талантливый ребенок. Если в какой-то ситуации ребенок плохо себя повел, его не запирают на замок, но учат вести себя правильно. В свою очередь, выросший ребенок с благодарностью относится к старшим родственникам, а не стремится их уничтожить.

Попытка создания «церкви искусственного интеллекта» может быть понята и как бессмысленное чудачество, и как осознанное лукавство, имеющее целью получение денег от адептов очередной квазирелигии. Сомнения в искренности основателя «церкви» подкрепляются сообщениями о том, что в августе 2020 г. он был приговорен к более чем полутора годам лишения свободы за кражу интеллектуальной собственности (исполнение приговора отложено в связи с распространением коронавирусной инфекции). Идея божественного искусственного интеллекта в изложении Левандовски — смесь искаженных в вульгарно-позитивистском духе представлений о Сыне человеческом с примитивизированным пониманием доказательства божественного бытия. Существенным достоинством искусственного интеллекта как божества, отличающим его от всех других божеств, будет, по Левандовски, именно возможность для человека лично увидеть это божество и поговорить с ним. Следует отметить, что возникновение подобных вульгарно-позитивистских представлений о важных явлениях и сферах жизни — характерная черта переживаемой нами эпохи.

Феномен искусственного интеллекта стал предметом внимания религиоведов, изучающих так называемые неявные религии. Журнал «Неявная религия» (Implicit Religion) посвятил специальный выпуск теме «Искусственный интеллект и религия». Приглашенный редактор выпуска приводит следующие доводы в пользу того, что взаимодействие таких, на первый взгляд весьма далеких друг от друга вещей, как искусственный интеллект и религия, может быть интересно для ученого-религиоведа⁹¹. Во-первых, возможные нарушения в работе важных систем искусственного интеллекта будут оказывать влияние на общество и опосредованным образом на религию, которая не существует вне общества. Во-вторых, прогресс в области искусственного интеллекта может непосредственно влиять на религиозные представления и вызывать к жизни новые религиозные движения. Наконец, неопределенный статус искусственного интеллекта как нового интеллектуального существа побуждает по-новому взглянуть на вопросы о человеке, которые религии традиционно пытались решить, основываясь на теологическом понимании человека.

В современных футурологических дискуссиях представлены разные взгляды на будущее искусственного и естественного интеллекта. Например, Александр Разин утверждает, что одним из возможных последствий имитации в технических системах человеческих способностей может стать перенос в искусственные системы недостатков биологического носителя жизни, притом как раз тех недостатков, для преодоления которых искусственные интеллектуальные системы и создавались. В качестве наиболее вероятного сценария будущего этот философ представляет «параллельное развитие двух цивилизаций: построенной на естественном биологическом носителе и цивилизации технической, в чем-то — более совершенной, но неспособной полностью заменить естественно развивающуюся цивилизацию»⁹². Это лишь один из многочисленных сценариев будущего, содержащихся в обширной литературе. Что же касается перспективы переноса на искусственный носитель сомнительных установок биологического (биосоциального) носителя интеллекта, то здесь значим и вопрос о ценностях, определяющих поведение современного человека⁹³.

Одна из базовых предпосылок «апокалиптического» направления в футурологии искусственного интеллекта состоит в том, что более мощный интеллект обеспечивает его обладателю власть над носителями менее мощного интеллекта. Однако данная предпосылка отнюдь не является бесспорной. Опыт человеческого общества скорее опровергает, чем подтверждает утверждение «Кто умнее, у того и власти больше». Власть в обществе, как правило, находится в руках не самых умных людей, и эти люди вовсе не стремятся передать ее тем, кто умнее их. Что же касается реальной власти обладающего разумом человека над «неразумной» природой, то она имеет весьма ограниченный характер⁹⁴. Более того, современное человечество остро осознает необходимость сохранения тех частей флоры и фауны, которые избежали воздействия со стороны людей. Особая тема — интеллектуальные качества «мегамашины» государственной власти, сложные отношения «государственного интеллекта», «общественного интеллекта», «организационного интеллекта» и интеллекта отдельного человека.

Соглашаясь с Вячеславом Халиповым в том, что самого серьезного изучения заслуживают вопросы взаимодействия «антропоса» и «кратоса», «человека и его порождения — власти, его союзника и его оппонента и соперника»⁹⁵, мы полагаем, что частью «кратологии» как системы наук о власти могла бы стать кратология интеллекта, включающая в область своего рассмотрения естественные и искусственные интеллектуальные системы. Вопросы власти здесь тесно переплетаются с вопросами морально-этическими.

В 1976 г. Джозеф Вейценбаум, известный работами в области искусственного интеллекта, опубликовал книгу с названием «Власть компьютера и человеческий разум. От суждений к вычислениям»⁹⁶. В вышедшем несколько лет спустя русском издании выражение «Computer power» в названии книги было переведено как «Возможности вычислительных машин»⁹⁷, однако в контексте проблем кратологии важно то обстоятельство, что Вейценбаум поставил вопросы о власти и ответственности, возникающие в связи с созданием искусственных интеллектуальных систем. Вейценбаум настаивал, что многие из проблем развития вычислительной техники, обычно воспринимаемые в качестве технических, математических или эпистемологических, имеют на самом деле этическую природу. Он утверждал, что пределы применимости интеллектуальных машин должны определяться не только технической осуществимостью тех или иных идей, но, прежде всего, императивами нравственной допустимости и долженствования. Замена психиатра или судьи вычислительной системой была бы, по мнению Вейценбаума, аморальной, как и подобная замена в любой другой сфере, где важную роль играет гуманное отношение к людям и понимание людей. Позиция этого ученого состояла в том, что компьютер является лишь инструментом в руках человека и не должен рассматриваться иначе.

Позиция Вейценбаума вызвала определенное недовольство тех из ученых и инженеров, работавших в сфере информационных технологий, кто увидел в его выступлениях попытку затормозить научно-технический прогресс, исходя из абстрактных соображений нравственного порядка. Однако эта позиция встретила критику и со стороны философов. Так, Джеймс Мур возражал Вейценбауму, настаивая, что не следует заранее ограничивать статус компьютера статусом инструмента. В некоторых контекстах практически полезно рассматривать искусственную интеллектуальную систему в качестве автономного агента, принимающего решения. В статье с названием «Существуют ли решения, которые никогда не следует принимать компьютеру?»⁹⁸ этот философ обосновывал нравственную неправомерность отказа от применения искусственного интеллекта там, где это может принести пользу людям. Тем не менее Мур полагал, что круг задач, решаемых компьютером, должен быть ограничен таким образом, чтобы вне данного круга оставались вопросы о базисных целях и ценностях человека и о приоритетах среди них.

Следует обратить внимание на то обстоятельство, что в интеллектуально-технологических контекстах власти, ответственности, целесообразности и допустимости действий укоренившееся в русском философском языке понятие субъекта (прежде всего, субъекта познания и деятельности) дополняется понятием агента как некой действующей сущности⁹⁹. При этом агент (от лат. agens, agentis, означающих «действующий») рассматривается не только как представитель или посредник, действующий в чьих-либо интересах, но и как действующий независимо, обладающий той или иной степенью автономии. Автономность агента может иметь принципиальный характер и отождествляться с суверенностью, например, когда речь идет о личности, но может быть ограничена определенными условиями функционирования, например, в случае с техническими системами. Примером могут служить автономные роботы, обладающие интеллектуальной информационно-управляющей системой, которая решает задачи анализа обстановки и выработки команд для движения и манипулирования объектами¹⁰⁰.

Как таковые исследования и разработки в области искусственного интеллекта и робототехники, конечно же, не относятся к сфере футурологии¹⁰¹. Однако вопросы власти, ответственности и правил поведения со временем переходят из футурологических сюжетов в область профессиональных дискуссий, пусть и видоизменяясь в процессе такого перехода. Показательна в данном отношении оценка ситуации разработчиками робототехнических систем Валерием Карповым, Павлом Готовцевым и Григорием Ройзензоном. Эти ученые пишут: «В последние годы активно если не развиваются, то по крайней мере широко обсуждаются темы этики в искусственном интеллекте (ИИ), угроз, происходящих от ИИ, различного рода гуманитарных аспектов создания систем ИИ. Будучи очень давней темой, появившейся задолго до того, как было сформулировано само понятие ИИ, и в большинстве сводящейся к пресловутому “бунту машин”, эти вопросы сегодня получают новое звучание. Притом, несмотря на множество спекуляций, а зачастую — безграмотность рассуждений, в этом звучании появляются вполне здравые высказывания, связанные с некоторыми аспектами проектирования и применения технических систем, поведение которых является значимым для человека. В первую очередь эта тенденция связана, разумеется, с ростом числа критически важных, потенциально опасных систем, работающих автономно»¹⁰². Авторы обращают внимание на то обстоятельство, что проектирование таких искусственных систем включает разработку эвристик, аналогичных этическим нормам, регулирующим поведение человека в ситуациях целеполагания, планирования, выбора того или иного действия. Что же касается практической значимости исследований в области этики искусственных интеллектуальных систем, то они в конечном счете вносят вклад в создание технических стандартов и сертификацию систем. Заметим, что работа подобного рода не предусматривает передачи искусственному интеллекту власти над человеком и «перемещения» моральной и юридической ответственности с человека на машину.

1.7. Интеллект как сущность и ценность

Обсуждая здесь характеристики интеллекта как сущности, мы понимаем под сущностью не только, и даже не столько, то, что принято противопоставлять явлению или существованию, сколько само существующее, сущее, а также присущее. При этом мы учитываем отличие подхода к интеллекту как сущему (и сущности) от взгляда на интеллект как ценность, значимую для человека и общества, связанную с ценностями блага, истины, свободы, безопасности и другими.

Осознание значимости интеллекта для судьбы человека и культуры — не в последнюю очередь в связи с прогрессом искусственного интеллекта — ставит в повестку дня вопрос о целенаправленной разработке понятия «интеллект» как самостоятельного философского понятия, не «растворяемого» в смежных (или более широких, или более узких, или пересекающихся) понятиях теории познания и сознания. В эпоху конвергентного развития наук и технологий, демонстрирующего примеры конвергенции биологии и физики, вряд ли возможно «чистое» философское исследование интеллекта, избегающее обращения к психологической науке, кстати, не так уж давно, по историческим меркам, дивергировавшей с философией. Возможно, наша приверженность рубинштейновской теории интеллекта (ее содержание подробно рассмотрено в первом параграфе данной главы) не в последнюю очередь обусловлена тем, что Сергей Рубинштейн был не только выдающимся психологом, но и философом.

В книге Марины Холодной «Психология интеллекта» дан широкий обзор подходов и концепций, из которых едва ли ни каждую мы можем понять как результат сосредоточения на одной или некоторых из отмеченных Рубинштейном черт интеллекта (как правило, при отвлечении от других). Например, составляющая «ядро» интеллекта, по Рубинштейну, способность выделять в наличной ситуации то, что существенно для соответствующего ситуации действия, «преломляется» в теории Жана Пиаже как форма адаптации организма в среде, включающая создание и изменение когнитивных схем, воспроизводящих элементы среды.

Что же касается тестологических теорий интеллекта, то они характеризуются радикальным упрощением ситуации (в то время как у Рубинштейна «ситуация» трактуется весьма широко) и, соответственно, упрощенным пониманием задачи. По Рубинштейну, ориентированность на решение задачи — одна из основных черт интеллекта, однако при этом речь идет о задачах, возникающих в конкретных жизненных ситуациях, в определенных природных и социальных условиях, в профессиональной или иной деятельности. Такие ситуации и условия существенным образом отличаются от «заданных тестовых ситуаций», когда испытуемый должен продемонстрировать интеллект как «продуктивную способность» выявления связей и отношений в предлагаемых предметах.

Отмечая влиятельность тенденции рассмотрения интеллекта как некой «частной способности, имеющей весьма слабое отношение к реальным проблемам человеческой жизни», Холодная пишет: «Так, в западной психологии, несмотря на огромное количество работ, посвященных интеллекту, нарастает волна критики этого понятия со ссылкой на отсутствие у него каких-либо объяснительных возможностей. Это неудивительно. Ибо принятый взгляд на интеллект как на способность решать задачи (как правило, в виде определения — “интеллект — это то, что измеряют тесты интеллекта”) привел к тому, что интеллект оказался противопоставлен естественным проявлениям интеллектуальной активности (обыденному интеллекту), творческим интеллектуальным возможностям (креативности), эффективности социального познания (социальной компетентности) и т. д. Исследования интеллекта, отождествляемого с IQ, все в большей степени напоминали “игру в бисер”. В итоге назначение интеллекта оказалось представленным в столь усеченном и обедненном виде, что его роль в психологической жизни человека начинала просматриваться все более проблематично»¹⁰³. Холодная ставит под сомнение предпосылку тестологии и психометрии интеллекта, состоящую в том, что «хороший интеллект — это быстрый интеллект». В частности, исследовательница отмечает, что при таком подходе не учитывается «феномен паузы», необходимой для ориентировки в ситуации.

В рубинштейновской теории интеллекта существенное значение придается интеллектуальным операциям, включающим образование понятий, анализ, синтез, обобщение. Эти операции выполняются с помощью знаков языка и речи. Рассуждения, построение теорий, вычисления в широком и узком смысле являются необходимым аспектом интеллектуальной деятельности, однако в конечном счете, пусть даже через сложнейшую систему посредствующих звеньев, соотносятся с «действием, проникающим в действительность». На этом фоне подходы, сводящие интеллектуальный процесс к процессу рассуждения, трактуемого как вычисление демонстрируют ограниченный взгляд интеллект и мышление, однако подобная ограниченность может стать предпосылкой исследований, обнаруживающих важные стороны и детали рассматриваемых феноменов.

Во втором параграфе данной главы мы писали об информационно-вычислительном походе к мышлению, представленном в «Кибернетике» Винера. К настоящему времени существует множество вариантов вычислительного подхода, так или иначе связанных с философскими идеями и традициями.

Уместно вспомнить, что еще в XVII в. Томас Гоббс рассматривал интеллектуальный процесс как рассуждение, а рассуждение уподоблял арифметическим операциям. Утверждая, что операции сложения и вычитания не ограничиваются числами, и что к этим операциям сводится всякое рассуждение (ratiocinatio), Гоббс писал: «Нет, складывать и вычитать можно и величины, тела, движения, времена, степени, качества, действия, понятия, отношения, предложения и слова (в которых содержится всякого рода философия). Прибавляя или отнимая, т. е. производя вычисление, мы обозначаем это глаголом мыслить, что означает также исчислять, или умозаключать»¹⁰⁴.

В XX в. Джон Хогеланд, назвавший Гоббса «дедушкой искусственного интеллекта», предложил реконструкцию философской традиции отождествления мышления с вычислением и понимания интеллектуальной деятельности как рациональной манипуляции ментальными символами¹⁰⁵. Именно эта традиция, по мнению Хогеланда, может служить метафизическим основанием идеи подлинного искусственного интеллекта (genuine AI). Трактовка интеллектуальной деятельности как манипулирования символами предполагает, что интеллект зависит только от организации системы и ее функционирования как манипулятора. Спецификации более низкого уровня, такие как материал, из которого сделаны символы и их конкретная форма, не имеют значения для решения вопроса о том, является ли система интеллектуальной. Не важно также, будет ли лежащая в основе структура электронной, психической, гидравлической, волоконно-оптической или какой-либо еще. С этих позиций современная компьютерная технология видится как предпочтительная только по экономическим причинам: электронные схемы оказались в настоящий момент наиболее дешевым средством для построения гибких систем, манипулирующих символами.

В качестве основных вех на пути к «современному», по мнению Хогеланда, пониманию интеллектуальной деятельности как манипулирования символами в соответствии с достаточно точно определенными правилами представлены учения Коперника, Галилея, Гоббса, Декарта и Юма. Заслугу Коперника Хогеланд видит в «решительном разделении разума и мира», отказе от платоновских представлений о том, что воспринимаемые человеком вещи подобны подлинной реальности, ведь представление, что Солнце восходит на востоке, не является подобием действительного вращения Земли. Вклад Галилея в формирование «современного понимания разума» усматривается в том, что этот ученый продемонстрировал возможность «абстрагирования» дедуктивной системы Евклида от ее геометрической формы и применения этой системы в изучении движения тел. Что же касается Гоббса, «дедушки искусственного интеллекта», то его заявление о том, что рациональное рассуждение есть вычисление, было, как утверждает Хогеланд, пророческим предвидением искусственного интеллекта в 1650 г. Особое значение имеют две фундаментальные идеи Гоббса. Во-первых, поскольку мышление есть «мысленное рассуждение», оно состоит из операций, каковыми являются и произнесение слов, и подсчеты цифр с использованием пера и бумаги. Это — внешняя сторона мышления, однако имеется и внутренняя. Мысли сами по себе выражаются не в произнесенных или написанных знаках, а в особых знаках в мозге, которые Гоббс называл «фантазмами» или «частицами» мышления. Во-вторых, рациональное мышление следует определенным правилам, подобным тем, в соответствии с которыми выполняются математические вычисления. Другими словами, логическое рассуждение понимается как «механический» процесс, подобный оперированию «умственными счетами»¹⁰⁶. К вычислительной традиции в трактовке мышления Хогеланд относит и Декарта, представляя (не без оснований!) последнего распространяющим требования математики на действия рассудка. Хогеланд связывает с философией Декарта возникновение «парадокса механического рассудка», обусловленного трудностями согласования между собой двух компонент Декартовой теории знаков: отрицательной, состоящей в разделении знака и обозначаемого объекта, и положительной, предполагающей соединение, согласование знака и обозначаемого.

«Парадокс механического рассудка» (Paradox of mechanical reason)¹⁰⁷ состоит в следующем. Рассуждение — это манипуляция знаками некоторой связной системы в соответствии с определенными правилами. Рассудок — это манипулятор, который может принимать или не принимать во внимание смыслы знаков и правил. Если манипулятор обращает внимание на смыслы, то он не является полностью механическим, ведь смысл не может быть объектом механического (и вообще физического) воздействия. Если же манипулятор не обращает внимания на смысл, то его манипуляции не являются рассуждениями, поскольку рассудок не может не зависеть от смысла. Таким образом, исполнитель механического процесса не может быть рассудком, а рассудок не может быть механическим.

Хогеланд считает, что разрешение парадокса может быть найдено, если механический рассудок рассматривать как компьютер. Компьютер в этом случае представляется как автоматическая формальная система, имеющая интерпретацию. Автоматическая формальная система в определенных отношениях сходна с «ручными» формальными системами. Любую формальную систему можно рассматривать как игру, состоящую в манипулировании некоторыми значками по заранее установленным правилам. Формальной игре свойственно следующее: а) игра представляет собой манипулирование значками; б) игра дискретна; в) игра может быть сыграна в конечное число шагов. Формальная система не зависит от материала, в котором она воплощена, хотя это не значит, что любой материал подойдет для ее воплощения. Интерпретация формальной системы — это придание ей значения (смысла), в результате чего значки становятся знаками (символами). Обычно вначале указываются значения простых символов, а затем — способы определения значений сложных символов, представляющих собой сочетания простых. Знаки интерпретированной формальной системы ведут одновременно две жизни — синтаксическую жизнь, в которой они не имеют значений и передвигаются в соответствии с синтаксическими правилами игры, и семантическую жизнь, в которой они имеют значения и являются символами внешнего мира. Парадокс механического рассудка теперь принимает следующий, «драматический», по Хогеланду, вид: каким образом могут знаки совмещать эти две жизни? Автор находит ответ на этот вопрос, обращаясь к условиям использования интерпретированных формальных систем. Условия же таковы, что игра в соответствии с синтаксическими правилами становится безошибочным способом получения нового смысла. Например, если вы манипулируете цифрами согласно правилам арифметики, то ваши ответы на вопросы о результатах операций с числами, несомненно, будут истинными. Здесь работает «девиз формалиста»: если вы позаботились о синтаксисе, то семантика автоматически позаботится о себе сама.

Исходя из изложенных соображений, Хогеланд рассматривает компьютер как интерпретированную автоматическую формальную систему, которая в буквальном смысле слова «берет на себя заботу о синтаксисе» в то время, как семантика автоматически заботится о себе сама. «Парадокс механического рассудка» решается за счет того, что интерпретация формальной системы воспринимается как «новое описание» этой системы, которое является правильным, если и только если формальные связи должным образом соответствуют связям смыслов¹⁰⁸. Хогеланд признавал, что применение такого подхода к разным видам систем с искусственным интеллектом связано с трудностями конкретно-научного и практического характера, однако настаивал, что с принципиальной философской точки зрения «парадокс механического рассудка» таким образом преодолевается.

Мы не являемся приверженцами вычислительной парадигмы мышления, однако стремимся объективно рассматривать ее сильные и слабые стороны. Значимость работы Хогеланда мы связываем не только с проведенной этим философом реконструкцией традиции вычислительного подхода к мышлению, но и с возможностями использования метафоры автоматической формальной системы и сложностей соотношения ее синтаксиса и семантики для описания и понимания современных проблем управления интеллектуальной сферой общества.

Что касается истории вычислительного подхода к интеллекту, то было бы несправедливо обойти вниманием фигуру Готфрида Лейбница, младшего современника Гоббса. Именно Лейбниц выдвинул проект «философского исчисления», целенаправленно применял математические методы в логике, создавая логические исчисления, и, кроме того, усовершенствовал арифметическую машину Паскаля; на принципе арифмометра Лейбница была основана первая в мире промышленно изготовлявшаяся машина Томаса¹⁰⁹.

Современные философы рассматривают вычислительный подход к интеллекту с разных позиций и в различных контекстах. Речь может идти о методологической роли «теоретико-технологического метафоротворчества»¹¹⁰, о специфическом переплетении достижений вычислительной техники, математики и логики с традициями философии прагматизма и бихевиористской психологии, а также о множестве других аспектов и вопросов.

Движением от радикальных упрощений в понимании мыслительной деятельности к формированию более сложных представлений о мышлении и познавательных процессах можно объяснить постановку многих из проблем, обсуждаемых в рамках такого интеллектуального направления как когнитивная наука (cognitive science). Владислав Лекторский следующим образом характеризует своеобразие этого направления. «В середине 70-х гг. в США возникает междисциплинарное движение, получившее название когнитивной науки. Последняя в качестве своих частей включила исследования в области искусственного интеллекта, когнитивную лингвистику (обязанную своим возникновением идеям выдающегося американского психолингвиста Хомского…) и те философские исследования, которые давали в рамках нового направления теоретическое понимание ряда проблем познания и сознания. Важно при этом отметить, что объединение разных дисциплин в единую науку было связано не только с наличием единого для всех предмета изучения — познавательных процессов, — но и с тем, что все участники когнитивной науки исходили из некоторых общих идей. Это по крайней мере следующие: 1) познавательные процессы были поняты как вычислительные в широком смысле, в этой связи было предположено существование в сознании процедур, аналогичных вычислительным алгоритмам; 2) было предположено, что в сознании существуют ментальные репрезентации, аналогичные компьютерным структурам данных; к ним относятся, в частности, логические пропозиции, схемы, понятия, правила и т. д. Ментальные репрезентации являются средствами хранения информации в сознании и той основой, которая обеспечивает использование вычислительных процедур в познавательных процессах. В рамках такого понимания когнитивной науки философия в тех ее разделах, которые имели дело с исследованиями познания и сознания (эпистемология и философия сознания), входят в новую науку как ее часть и приобретают тем самым новый статус»¹¹¹. Лекторский обращает внимание на такое проявление тенденции к усложнению объекта когнитивной науки как включение в когнитивную систему не только мозга и тела, но также внешнего окружения, содержащего как естественные объекты, так и культурные артефакты. При этом в качестве «интегратора» когнитивной системы («расширенного субъекта») выступает деятельность; принимается во внимание взаимодействие «познающих агентов» между собой и с окружением; познавательные процессы могут рассматриваться как осуществляемые коллективными организованными системами.

Очевидно, что подобные тенденции, представленные зарубежными авторами на исходе XX в.¹¹², повторяют некоторые мотивы культурно-исторической психологии Выготского¹¹³, рубинштейновской процессуально-деятельностной теории интеллекта, а также предложенной Лекторским в 70-е гг. XX в. концепции коллективного субъекта познания.

Вычислительный подход к интеллекту человека, применяемый не для создания все более совершенных искусственных интеллектуальных систем, а для лучшего понимания человеческого мышления и познавательных процессов, породил сомнения, касающиеся и принципиальных возможностей математического моделирования, и статуса интеллекта как ценности. Так, Маргарет Боден, высоко оценивая плодотворность компьютерного моделирования в постановке новых вопросов о человеческом мышлении, настаивала, вместе с тем, на необходимости осторожного отношения к аналогиям между человеком и компьютером, способным изменить взгляд человека на самого себя. В книге «Искусственный интеллект и естественный человек» она писала: «Те, кто работает в ИИ, должны отдавать себе отчет в том, что технологические аналогии, глубоко проникая в личность и самосознание людей, в их культуру, могут иметь коварные последствия, игнорировать которые было бы весьма рискованно»¹¹⁴. В книге «ИИ, его природа и будущее»¹¹⁵, изданной много лет спустя, когда существенно возросшие вычислительные мощности машин в сочетании с наработками в области ИИ позволили достичь впечатляющих успехов в развитии интеллектуальных технологий, Боден методически рассматривает сильные стороны и ограничения свойственного ИИ взгляда на изучаемый объект как на «виртуальную машину». Речь идет, в числе прочего, о моделировании эмоций, искусственных нейронных сетях, роботах как форме искусственной жизни. При этом вопрос «Имеем ли мы здесь дело с действительным интеллектом?» остается открытым.

Влиятельность вычислительного подхода к человеческому интеллекту объясняется не в последнюю очередь открываемыми этим подходом возможностями построения новых моделей человека как «виртуальной машины». Марвин Минский, внесший значительный вклад в развитие ИИ, включая такой раздел, как представление знаний, опубликовал в 1986 г. книгу с названием «Общество ума» (“Society of Mind”¹¹⁶, в русском издании — «Сообщество разума»¹¹⁷), впоследствии многократно переизданную на разных языках. Само по себе название этой книги позволяет предположить, что речь в ней пойдет о сообществе людей, объединенных идеей изучения и развития умственных способностей. Однако под «обществом ума» (или «разума») автор понимает интеллект отдельного человека. Минский разъясняет в самом начале книги: «“Обществом разума” я буду впредь именовать такую схему, в которой каждое сознание представляется состоящим из множества мелких процессов. Указанные процессы мы будем называть агентами. Каждый ментальный агент по отдельности выполняет некое простое действие, для чего не требуется ни разум, ни мышление вообще. Тем не менее, когда мы объединяем указанных агентов в сообщества — посредством весьма своеобразных способов, — это ведет к возникновению подлинного интеллекта»¹¹⁸. Чтобы у читателя не возникало сомнений в точности перевода, приведем соответствующую цитату из английского издания: «I’ll call “Society of Mind” this scheme in which each mind is made of many smaller processes. These we’ll call agents. Each mental agent by itself can only do some simple thing that needs no mind or thought at all. Yet when we join these agents in societies-in certain very special ways-this leads to true intelligence»¹¹⁹. Согласно схеме Минского, подлинный интеллект человека состоит из разного рода агентов, которые определенным образом коммуницируют между собой.

Нежелание читателя русского перевода осознавать собственный ум как населенный агентами вряд ли может быть объяснено различиями в значениях русского слова «агент» и английского “agent”. Подобное нежелание проявили и англоязычные читатели, что побудило Минского, в конце концов, переименовать «агентов» в «ресурсы». В книге «Машина эмоций» (“The Emotion Machine”¹²⁰) он пишет: «В этой книге термин “ресурс” используется для описания того, что в моей предыдущей книге The Society of Mind называлось “агентом”. Я внес это изменение, потому что слишком многие читатели предполагали, что “агент” — это нечто персонифицированное (как, например, туристический агент), нечто способное действовать независимо, и что ментальные агенты могут сотрудничать почти так же, как это делают люди. Однако все обстоит совсем иначе: чаще всего ресурсы заточены под то, чтобы выполнять определенные функции для некоторых других, и неспособны напрямую взаимодействовать с большинством остальных ресурсов человека»¹²¹. Представленное в этой книге изображение машины эмоций — своего рода ответ на «доводы к эмоциональности», заявленные еще в дискуссиях «осевого времени» теми участниками, кто отрицал подлинность машинного мышления. «Машина может играть в шахматы, но ей совершенно не интересно играть в шахматы» — характерный довод тех, кто отстаивал неразрывную связь интеллекта с эмоциональной сферой человека. Версия Минского, описывающая человеческие эмоции как процессы, протекающие в виртуальной машине, побуждает вспомнить североамериканскую поговорку: «С точки зрения молотка все предметы выглядят как гвозди».

Анализ, синтез, обобщение, осуществляемые в ходе интеллектуальных (мыслительных) процессов, позволяют выдвигать предположения, догадки, формировать мнения, вырабатывать знания. Продукты одних интеллектуальных процессов становятся материалом других интеллектуальных процессов, осуществляемых в разных формах и на разных уровнях познания и деятельности. Как известно, в классической философской традиции, восходящей к Платону, знание рассматривается как отличное от мнения и веры, которые могут ошибочно быть приняты за знание. Характерными свойствами знания в этой традиции считаются, во-первых, истинность (мнения, как и вера, могут быть ложными), а во-вторых, надежные способы получения и проверки (и вера, и мнение, и догадка могут оказаться истинными, однако способы их получения этого не гарантируют). Классической традиции придерживался, например, Рубинштейн, рассматривавший в философских трудах¹²² феномен теоретического знания. К этой традиции мы будем так или иначе возвращаться в последующих главах данной книги. Здесь же отметим, что классическая трактовка знания может считаться узкой в соотнесении с широкими трактовками знания как некоторым образом связанной совокупности представлений о мире и о действиях в мире, охватывающей разного рода сведения, мнения, предположения, рецепты и схемы деятельности. То, что называют «базой познания», или «базой знаний», представляет знание в широком смысле слова. Выражение «база знаний» пришло в русский язык во второй половине XX в. как перевод с английского «knowledge base», а английское «knowledge» означает и «знание», и «познание».

В педагогической психологии можно найти примеры описания качественных изменений в понимании учащимся проблемной ситуации как обусловленных изменениями в семантических структурах вследствие определенных воздействий на некоторые «узловые точки» или «ключевые элементы» индивидуальной базы знаний¹²³. Марина Холодная дает следующую характеристику базы знаний как психологического феномена: «База знаний — это существующие семантические сети и структура семантических данных, посредством которых субъект строит свои собственные представления о происходящем, а также правила (процедуры), посредством которых субъект использует имеющиеся у него сведения»¹²⁴. Как бы то ни было, термин «база знаний» сегодня употребляется как относящийся не столько к собственно психологии, сколько к информатике и искусственному интеллекту.

В ИИ создание баз знаний было связано с разработкой экспертных систем, предназначенных для использования в таких областях, как, например, медицина, геология, химия. Разработчики столкнулись с необходимостью выявить, упорядочить разнообразные данные, сведения эмпирического характера, теоретические положения и эвристические соображения из соответствующей области науки или иной профессиональной деятельности и задать способы их обработки с помощью компьютера таким образом, чтобы система могла успешно использоваться в решении задач, для которых она предназначается (поиск информации, постановка диагноза и т. д.). Это привело к изменениям в характере данных, находящихся в памяти системы, — они стали усложняться, появились структурированные данные, списки, документы, семантические сети, фреймы. Для элементарной обработки данных, их поиска, записи в отведенное место и ряда других операций стали использоваться специальные вспомогательные программы. Процедуры, связанные с обработкой данных, усложнялись, становились самодовлеющими. Появился такой компонент интеллектуальной системы, как база знаний¹²⁵. Для того чтобы представить в компьютерной системе накопленные в подобных областях знания, требовались соответствующие языки и модели, способы извлечения знаний из разного рода источников. Деятельность, направленная на решение подобного рода задач, получила название инженерии знаний. Ирина Сидоркина так описывает отличие знаний от данных: «Если данные существуют на жестком носителе в БД [базе данных], то знания существуют только в рабочей области памяти в момент функционирования системы. В базе знаний представлены описания знаний (каркасы знаний) — модели, которые, попав в рабочую область памяти, заполняются текущими данными из БД прикладной системы или информационного приложения (ИП). Таким образом, осуществляется наполнение блока логического вывода для формирования рекомендаций и комментариев пользователю»¹²⁶.

В середине 80-х гг. XX в. Дмитрий Поспелов характеризовал теорию искусственного интеллекта как «науку о знаниях, о том, как их добывать, представлять в искусственных системах, перерабатывать внутри системы и использовать для решения задач»¹²⁷ . Данная характеристика не предполагала замены эпистемологии как таковой искусственным интеллектом. Под знаниями в ИИ понималась форма представления информации в системе, обладающая следующими особенностями: а) внутренняя интерпретируемость (когда каждая информационная единица должна иметь уникальное имя, по которому система находит ее, а также отвечает на запросы, в которых это имя упомянуто); б) структурированность (включенность одних информационных единиц в состав других); в) связность (возможность задания временных, каузальных, пространственных или иного рода отношений); г) семантическая метрика (возможность задания отношений, характеризующих ситуационную близость); д) активность (возможность инициировать выполнение программ текущим состоянием информационной базы). Именно эти характеристики отличают знания, понимались как определяющие ту грань, за которой данные превращаются в знания, а базы данных перерастают в базы знаний¹²⁸.

В ранее опубликованных работах¹²⁹, рассматривая с метафизико-эпистемологических позиций подобные подходы к знанию, мы обращали внимание на специфический характер «языковой игры», в которую вовлекается понятие знания в ИИ. Невозможно было не заметить, что в этой «игре» появляются формулировки, способные вызвать недоумение человека, пытающегося оценить их с точки зрения привычных философских интерпретаций знания. Вместе с тем было очевидно, что характеристика знаний в ИИ не является изолированной от того, что мы обычно понимаем под знанием. Такие черты, как внутренняя интерпретируемость, структурированность, связность, семантическая метрика и активность присущи любым более или менее крупным блокам человеческих знаний. Знания в искусственной интеллектуальной системе можно рассматривать как модель того или иного фрагмента человеческого знания, «не переработанного» искусственным интеллектом. Более того, интеллектуальный процесс, осуществляемый человеком (естественной интеллектуальной системой), может в определенных контекстах рассматриваться как процесс добывания знаний, их сохранения, переработки и использования для решения задач.

Искусственный интеллект стал той областью, где наиболее отчетливо проявились особенности технологического подхода к знанию. Что же касается значимости технологического подхода, то сегодня мы можем уверенно утверждать, что со временем она лишь возрастает, чему способствуют процессы цифровизации разных областей деятельности, включая образование и науку.

Во втором параграфе данной главы мы отмечали, что технологический подход к интеллекту имеет глубокие корни в истории философии и, прежде всего, в истории такого ее раздела, как логика. Здесь можем добавить, что в этом отношении показателен не только «Органон» Аристотеля, но и «Новый органон» Фрэнсиса Бэкона. Как известно, Аристотель стремился выявить все правильные способы умозаключения, гарантирующие истинность заключения при истинности посылок, и показать ошибочные способы, применение которых может привести к ложным выводам из истинных положений. Решение этой задачи должно было предоставить инструментарий для организации научного знания в соответствии с дедуктивным идеалом Аристотеля. Речь шла о том, что все содержание науки должно быть выведено посредством правильных силлогизмов из наиболее общих положений и дефиниций, которые являются недоказуемыми и вместе с тем самыми достоверными и необходимыми принципами знания. За многие столетия, прошедшие со времен Аристотеля, этот идеал не был достигнут. «Новый органон наук», содержащий методы индуктивной логики, должен был стать, по замыслу Бэкона, инструментом и методом научных открытий, позволяющим производить последние систематически и даже механически, без затрат значительных умственных усилий. Бэкон высоко ценил уравнительный эффект наборов правил выполнения интеллектуальных операций. Подобно тому, как применение циркуля и линейки нивелирует глазомер и твердость руки (которые различаются у разных людей), использование нового органона должно было, по Бэкону, практически уравнять умы и способности, поскольку оно потребует лишь действий в соответствии с подробно разработанными правилами, которые следует методически применять. В данном случае выражение «механический рассудок» выглядело бы вполне уместным.

Неудивительно, что индуктивистские идеи Бэкона нашли применение в искусственном интеллекте. Виктором Финном была проведена машинно-ориентированная формализация правдоподобных рассуждений «в стиле» Фрэнсиса Бэкона и Джона Стюарта Милля, разработавшего методы обнаружения причинно-следственных связей¹³⁰. Позже под руководством Финна был создан метод автоматического порождения гипотез, названный ДСМ-методом в честь Джона Стюарта Милля. ДСМ-метод, объединяющий возможности индуктивных рассуждений, аналогии, абдукции и дедукции, используется для автоматизированной поддержки исследований в разных областях, включая медицину¹³¹.

Предложенное Финном уточнение понятия естественного интеллекта очевидным образом связано с опытом работы автора в области искусственного интеллекта. «Для понимания задач, решаемых в системах ИИ, — пишет этот ученый, — следует уточнить феномен естественного интеллекта (ЕИ), ибо ИИ как направление исследований занимается аппроксимацией ЕИ, точнее, совокупности способностей, образующих реальный феномен»¹³². Перечисление способностей, составляющих сложную способность интеллекта, содержит 13 пунктов. Мы не будем воспроизводить здесь все эти пункты, отсылая читателя к статье Финна в журнале «Вопросы философии»¹³³. Отличительная особенность данной концепции интеллекта видится нам в том, что последняя охватывает практически все аспекты, рассмотренные в теории Рубинштейна. Что же касается проводимых уточнений, то они делаются с использованием логической терминологии и выглядят в известной мере обусловленными задачами представления знаний в искусственных интеллектуальных системах.

Так, первым пунктом Финн отмечает способность выделять существенное в наличной ситуации («ядро» интеллекта, по Рубинштейну). При этом ситуация представляется как «наличные данные и знания», а выделение в них существенного и их упорядочение квалифицируется как необходимый аспект интуиции. Вторым пунктом идет целеполагание (очевидным образом соответствующее рубинштейновской трактовке интеллектуального процесса как целесообразной деятельности, направленной на решение задачи). При этом Финн связывает целеполагание с планированием поведения и возникновением последовательности «цель — план — действие». В пункте 5 отмечается такое свойство носителя интеллекта, как способность к аргументированному принятию решений с использованием знаний и рассуждений, соответствующих поставленной цели. Осознанности как необходимому свойству интеллекта в теории Рубинштейна (проявляющемуся, в частности, в контроле мыслительного процесса) соответствуют пункт 6 (способность к рефлексии, оценке знаний и действий). Наибольшее внимание в характеристике интеллекта Финн уделяет способности выполнять интеллектуальные операции. Речь идет, кроме прочего, о «способности извлекать следствия из имеющихся фактов и знаний, т. е. способности к рассуждению, которое может содержать как правдоподобные выводы, используемые для выдвижения гипотез, так и достоверные выводы» (пункт 4), способности к рационализации идей, стремлению и умению уточнять их как понятия (пункт 11), способности к синтезу познавательных процедур, фальсификации выдвигаемых гипотез (пункт 9). Тема практической деятельности, ключевая для рубинштейновской теории интеллекта, не игнорируется в концепции Финна, хоть и не представлена здесь столь же подробно, как тема «процессуальная». У Финна речь идет и о связи цели с действием (пункт 1), и об оценке действий (пункт 6), и об адаптации при изменении жизненных ситуаций (пункт 12). Здесь же (в пункте 12) предусмотрена коррекция взглядов («теории») и поведения, соответствующая способности осознавать ошибки. Подчеркиваемая Рубинштейном связь интеллекта с эмоциональной сферой не занимает значительного места в трактовке Финна, хотя к эмоциональной сфере может быть отнесено «познавательное любопытство» как способность носителя интеллекта задавать вопрос «что такое?» и искать на него ответ (пункт 7). Указанные соответствия можно рассматривать как подтверждение актуальности теории Рубинштейна в современных контекстах разработки искусственных интеллектуальных систем.

Соглашаясь с Мариной Холодной в том, что интеллект является сложным объектом¹³⁴, мы стремимся рассматривать интеллект с позиций философии сложности — направления, фундаментальные установки которого были сформулированы Владимиром Аршиновым¹³⁵. Принципиальное значение имеют здесь такие смысловые конструкции, как «сложность наблюдаемого» и «сложность наблюдателя сложности». Обозначая объект познания как объект наблюдения, мы вступаем тем самым в область «коммуникации смыслов», где встречаются и взаимодействуют разные варианты понимания слов «наблюдение» и «наблюдаемое», представленные в методологиях различных наук, как естественных, так и гуманитарных. В ранее опубликованных работах¹³⁶ мы отмечали, что если в естествознании и некоторых гуманитарных науках (например, психологии) наблюдение имеет статус одного из основных методов исследования, то выражение «философское наблюдение» выглядит непривычно. Отношение к объекту познания как к «наблюдаемому» предполагает учет таких факторов, как временной интервал в существовании и рассмотрении объекта, цели и задачи субъекта, меняющиеся условия восприятия и ракурсы рассмотрения. Закономерным образом «сложность наблюдаемого» предполагает, что любые явления (системы, процессы, свойства) понимаются как сложные, т. е. включающие в себя другие системы, процессы и свойства. При этом субъект познания принимает во внимание других «наблюдателей» и включается в процессы коммуникации, где формируются «сложные наблюдатели сложности», соотносимые с коллективными субъектами познания.

С таких позиций разнообразие подходов к интеллекту и трактовок интеллекта определяется сложностью интеллекта как объекта наблюдения и сложностью наблюдателя сложности, располагающего теми или иными инструментами, имеющего интересы и ценности, так или иначе принимающего во внимание других наблюдателей. Семейство смыслов слова «интеллект» и содержаний соответствующих понятий становится все более многочисленным, а члены семейства могут не только конкурировать, но и мирно уживаться друг с другом, и даже обнаруживать способность к продуктивному взаимодействию. Развиваются концепции видов интеллекта, концентрирующиеся на отдельных сторонах и сферах жизни и деятельности, например, концепции эмоционального интеллекта, художественного интеллекта, коммуникативного интеллекта. Интеллект отдельного человека — «психический», естественный интеллект — пока сохраняет статус если не единственной, то исходной реальности, с которой так или иначе соотносятся искусственный интеллект, интеллектоподобные свойства биологических систем и систем в неживой природе, представления об организациях и обществах как интеллектуальных системах.

«Картина» интеллекта не в последнюю очередь зависит от того, имеются ли в инструментарии наблюдателя средства, позволяющие рассматривать интеллект как ценность, различать ценность технической системы и ценность человека. Вид существ, к которому мы принадлежим, называется homo sapience, т. е. «человек разумный», а разум в любом из смыслов этого слова невозможен без интеллекта. В ранее опубликованных работах мы ставили вопрос об интеллекте как ценности¹³⁷, а в предыдущих параграфах данной книги отмечали, что надежды, связанные с прогрессом цифровых технологий и искусственного интеллекта, парадоксальным образом сочетаются сегодня с фаталистическим взглядом на перспективы естественного интеллекта, которые порой представляются безрадостными.

Цифровые технологии предоставляют человеку беспрецедентные возможности получения и передачи информации, дистанционного взаимодействия с другими людьми в образовательных целях, объединения исследовательских усилий. Казалось бы, все это должно способствовать развитию интеллекта человека. Однако уже в 90-е гг. XX в. психологи выражали тревогу по поводу так называемой экзуции (от лат. exutio — иммобилизация) в связи с развитием цифровых технологий. Стало очевидным, что использование электронных калькуляторов ведет к экзуции способности устного счета, а легкость доступа к информации вытесняет потребность в самостоятельном производстве новых знаний¹³⁸. Чрезмерная визуализация и символизация знаний становится препятствием для развития аналитических способностей и абстрактного мышления, без которого невозможно научное познание — ведь базисные категории познания и понятия науки принципиально несводимы к чувственно воспринимаемым объектам и не могут быть визуализированы¹³⁹.

С распространением Интернета ставятся под вопрос не только перспективы абстрактного мышления, но и перспективы памяти. Происходит экстернализация («овнешвление») и транзактивизация памяти, снижаются объемы информации, которую человек считает нужным хранить «в собственной голове», меняется качество хранимой информации. Эксперименты с запоминанием показывают, что испытуемые, заранее предупрежденные о том, что предлагаемая им информация не будет в дальнейшем доступна, запоминали ее гораздо лучше, чем те, кто надеялся впоследствии найти ту же информацию с помощью веб-поисковиков¹⁴⁰. Получила экспериментальное подтверждение гипотеза, согласно которой постоянный доступ к Интернету ведет к перестройке памяти — все больше места в памяти занимает информация о том, как найти те или иные данные, а не сами эти данные.

Подчеркивая остроту современных проблем, связанных с естественным интеллектом, Холодная пишет: «С одной стороны, растет признание исключительно важной роли интеллектуального ресурса людей, с другой — многие аспекты социальной, культурной и информационной политики, особенно в сфере школьного образования, оказались направленными на его разрушение. Естественный интеллект все в большей мере заменяется его суррогатом (клиповым или сетевым мышлением, “функциональной грамотностью”, изощренной способностью к социальной адаптации, “успешным интеллектом” или “командным интеллектом” и прочим). Деструкция естественных интеллектуальных способностей человека под влиянием объективных факторов (снижения качества образования, негативного влияния интернета, социальных стрессов и т. д.) — явление чрезвычайно опасное»¹⁴¹.

Опираясь на сформулированную Вячеславом Степиным концепцию культуры как системы надбиологических программ деятельности, поведения и общения, включающую программы реликтовые («осколки программ прошлого»), современные и новаторские¹⁴², мы рассматриваем тенденции «деструкции», деградации естественного интеллекта как происходящие не в культурном вакууме, а на фоне сложных процессов, в которых новые программы культуры переплетаются с реактивацией архаики таким причудливым образом, что порой не представляется возможным отделить новаторство от архаизации.

В силу целого комплекса экономических, социальных, политических и, конечно же, технологических факторов усиливаются тенденции перемещения внимания субъекта с духовной, интеллектуальной сферы на материальную, телесно-вещную, трансформации культа знания и просвещения в культ удовольствия и естественности, освобождения от стремления к идеалу в пользу прагматизма и утилитаризма, подмены творчества потреблением, жизни — игрой, реальных отношений виртуальными¹⁴³. Происходит девальвация идеалов рациональности. «Успешность», эффективность (притом в решении сиюминутных задач) выдвигается в качестве основного критерия рациональности, подвергается сомнению статус истины как высшей познавательной ценности, мышление «освобождается от гнета» логических правил, вследствие чего стираются различия между независимостью мышления и интеллектуальным капризом.

Если необходимость программ развития человеческого интеллекта требует для своего обоснования каких-либо экономических расчетов, то любые расчеты такого рода могут быть встречены «контррасчетами», доказывающими невыгодность затрат на интеллектуальное развитие человека вообще или, по крайней мере, на интеллектуальное развитие определенных групп людей. Соответствующие споры между высококвалифицированными экономистами, принимающими ту или другую из противоположных сторон, могут продолжаться до тех пор, пока существуют экономисты и экономика.

Между тем отношение к интеллекту