А. И. Ситникова

Уголовно-правовая текстология

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.2/.7(075.8)

ББК 67.408я73

С41

Автор:

Ситникова А. И., доктор юридических наук, доцент.

Рецензенты:

Бойко А. И. — доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой уголовно-правовых дисциплин ФГБОУ ВПО «Южно-Российский институт — филиал Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации»;

Назаренко Г. В. — доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры уголовного права ФГБОУ ВПО «Юго-Западный государственный университет».

Работа посвящена перспективному направлению правовых исследований в уголовном праве. В ней сформулированы теоретические и методологические основы законодательной текстологии, выработан понятийно-категориальный аппарат уголовно-правовой текстологии, показана взаимосвязь законодательной техники и законодательной текстологии, рассмотрены модели построения уголовно-правовых предписаний Общей и Особенной частей УК РФ, показаны возможности практического применения законодательно-текстологического подхода в уголовном праве. 

Предназначается студентам, магистрантам, аспирантам, докторантам, преподавателям вузов, научным сотрудникам, юристам-практикам и лицам, занимающимся законотворчеством.

УДК 343.2/.7(075.8)

ББК 67.408я73

© Ситникова А. И., 2016

© ООО «Проспект», 2016

ВВЕДЕНИЕ

Введение в действие Уголовного кодекса Российской Федерации 1996 г. и принятие связанных с ним многочисленных Федеральных законов, вносящих изменения и дополнения в действующее уголовное законодательство России, знаменуют собой наступление эпохи законопроизводства, пришедшей на смену эпохам законописания и законотворчества. Новую эпоху отличает постоянный рост количества законов и внесенных в уголовное законодательство изменений, дополнений и поправок, рационализированный и зачастую рассчитанный на социально-экономические результаты политический диктат, укрепляющийся технологический подход к конструированию уголовно-правовых предписаний, и вместе с тем появление технико-юридического брака, связанного с ускоренным производством законов.

Обращает на себя внимание активность законодателя в сфере создания законов, регулирующих уголовно-правовые отношения. С 1998 по 2013 г. приняты 145 Федеральных законов, которыми внесены тысячи изменений и дополнений в действующий Уголовный кодекс РФ, в том числе 2 Федеральных закона приняты в 1998 г., 7 — в 1999 г., 8 — в 2001 г., 8 — в 2002 г., 7 — в 2003 г., 5 — в 2004 г., 2 — в 2005 г., 4 — в 2006 г., 10 — в 2007 г., 8 — в 2008 г., 13 — в 2009 г., 22 – 2010 г., 12 — в 2011 г., 15 — в 2012 г., 22 — в 2013 г. При этом рост количества нормативных актов не соответствует их качеству: серьезными проблемами являются пробельность, коллизионность, неясность нормативных предписаний, существует ряд проблем, связанных с их содержательной стороной, так как нормативные предписания в ряде случаев не соответствуют Конституции РФ, общепризнанным принципам и нормам международного права.

В этой связи ученые и практикующие юристы все чаще заявляют о необходимости проведения фундаментальных правовых исследований, которые могут служить основанием прикладных разработок, в том числе посвященных проблемам законодательной техники в уголовном праве. Вместо этого, по словам Д. А. Керимова, современная юридическая литература в большинстве случаев освещает отдельные, преимущественно частные вопросы, занимается в основном апологетикой действующего законодательства и комментаторскими обобщениями нередко беспомощной правоприменительной практики¹.

Существенный вклад в целенаправленное развитие и совершенствование Уголовного кодекса РФ вносит деятельность Российского Конгресса уголовного права (РКУП), который является постоянно действующим органом, созданным в МГУ им. М. В. Ломоносова в мае 2006 г. Основная задача Конгресса — системное изучение уголовного законодательства и практики его применения — воплощена в темах, актуальных для современного уголовного законодательства в целях его наиболее эффективного применения в практике борьбы с преступностью. В частности, на I Конгрессе (2006 г.) рассмотрены конституционные основы уголовного законодательства, Вторым РКУП (2007 г.) исследована системность в уголовном праве, III Конгресс (2008 г.) посвящен выработке уголовно-правовых, криминологических и уголовно-исполнительных мер противодействия преступности. Внимание конгрессоров IV РКУП было обращено на категорию «цель» в уголовном, уголовно-исполнительном праве и криминологии. Актуальность заявленной темы вполне обоснованно аргументировал Президент Конгресса В. С. Комиссаров: «С сожалением приходится констатировать, что целевое предназначение закона в настоящее время далеко не всегда в обязательном порядке прописывается в законе. В противном случае многие законопроекты погибали бы на корню, ибо невозможно было бы объяснить ту несуразицу, а нередко и глупость, которую они содержат»². В 2010 г. на V Конгрессе рассмотрены научные основы уголовного права и процессы глобализации. В Резолюциях Конгресса его участники отметили, что системность уголовного закона серьезно подорвана, продолжаются процессы обезнаучивания уголовного нормотворчества, что без серьезного научного обоснования уголовно-правовых предписаний невозможна эффективная борьба с преступностью. В Резолюции V Конгресса участники приняли решение о необходимости немедленного начала работы по подготовке новой редакции Уголовного кодекса и посчитали необходимым проинформировать о своем решении Президента, Правительство и Федеральное Собрание Российской Федерации.

В последние годы как наиболее весомый фактор совершенствования уголовного законодательства рассматривается законодательная техника. Серьезное внимание законодательной технике уделяют санкт-петербургская, нижегородская, ярославская, московские и другие научные школы, которые организовали массированные исследования общих и уголовно-правовых проблем законодательной техники, в том числе на монографическом уровне. Однако, как показывают результаты технико-юридических исследований, арсенал законодательной техники ограничен такими юридическими средствами, как уголовно-правовые понятия, термины, конструкции, аксиомы, презумпции, фикции и юридические символы. Столь же ограниченным (строго очерченным) является и набор технико-юридических приемов. Более того, многие проблемы, которые в уголовном праве традиционно рассматриваются в рамках законодательной техники, являются законодательно-текстологическими проблемами правовой науки, права и закона.

Техноцентрическая парадигма, характерная для эпохи законотворчества, с присущими ей «техницизмами» (юридическая техника, технология законодательства, механизм правового регулирования) постепенно дополняется законодательной (в нашем случае — уголовно-правовой) текстологией, уделяющей внимание тексту уголовного закона, его конструированию и законодательно-текстологической интерпретации с позиций отраслевой законодательной текстологии. Перспектива объединения технико-юридической и законодательно-текстологической парадигм в единую законологическую парадигму уголовного права является важным показателем актуальности данного исследования.

Главным аргументом в защиту актуальности исследования уголовно-правовой текстологии является необходимость формирования законодательной текстологии, направленной на повышение качества конструирования уголовно-правовых предписаний и достижение прагматичных (более эффективных) результатов законодательно-текстологической интерпретации и применения уголовного закона с учетом законодательно-текстологических наработок.

Объект исследования составляет комплекс методологических и теоретических проблем, связанных с формированием законодательно-текстологического подхода к уголовному законодательству, разработкой понятийного аппарата законодательной (уголовно-правовой) текстологии и определением направлений практического применения ее теоретических положений в уголовном праве.

Предмет исследования включает в себя нормативный материал действующего Уголовного кодекса Российской Федерации, Федеральных законов, которыми внесены изменения и дополнения в уголовное законодательство России; тексты ранее действовавших законов, содержащие нормы уголовно-правового характера, тексты зарубежных криминальных кодексов; практику законописания, законодательную технику эпохи законотворчества; практику толкования уголовно-правовых предписаний; теоретические взгляды, касающиеся структурной организации уголовного закона, конструирования уголовно-правовых предписаний; уголовно-правовые концепции, являющиеся основой законодательно-текстологического конструирования и законодательно-текстологической интерпретации нормативного материала в уголовном праве.

Цель исследования заключается в научной разработке концептуальных положений, составляющих в своей совокупности теоретические и методологические основы законодательной текстологии и ее применения в уголовном праве.

Задачи данного исследования включают в себя:

1) формирование теоретических и методологических основ законодательной текстологии уголовного права;

2) рассмотрение законодательной техники и законодательной текстологии в качестве взаимосвязанных и взаимодополняющих теоретических построений;

3) установление текстуальных признаков, характерных для Уголовного кодекса Российской Федерации, и разрешение проблемы качества уголовного закона применительно к компетентности его адресатов;

4) определение структурной организации текстов уголовно-правовых предписаний с учетом их дескриптивных (описательных) признаков и выявление существующих моделей правовых предписаний Общей и Особенной частей УК РФ, а также установление их композиционно-графических особенностей;

5) разработку общего алгоритма законодательно-текстологической интерпретации уголовно-правовых предписаний, пригодного для нужд законодателя, правоприменителя и других адресатов уголовного закона;

6) практическое применение положений законодательной текстологии для разработки теоретических моделей институтов Общей части Уголовного кодекса с последующей интерпретацией уголовно-правовых предписаний с учетом поверхностного (конструктивного) и глубинного (концептуального) уровней нормативного текста;

7) использование теоретических положений законодательной текстологии при конструировании заголовков глав и статей, моделей составов преступлений, нормативных текстов уголовно-правовых предписаний и примечаний.

Научная новизна заключается в том, что данная работа является монографическим исследованием законодательной текстологии уголовного права, в котором разработан законодательно-текстологический подход к нормативному материалу, то есть представлена совокупность методов и теоретических положений, пригодных для конструирования и законодательно-текстологической интерпретации нормативных текстов уголовного закона.

Глава 1. ЗАКОНОДАТЕЛЬНАЯ ТЕКСТОЛОГИЯ УГОЛОВНОГО ПРАВА… : ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ, МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЙ И ПРИКЛАДНОЙ АСПЕКТЫ

§ 1. Законодательная текстология как направление уголовно-правовых исследований

В общей теории права сформировался устойчивый подход к естественному языку как средству письменной объективации права. Несколько поколений отечественных юристов традиционно считают, что «именно язык служит средством передачи информации о содержании правовых предписаний»³, язык закона — единственно возможный способ существования права⁴, право не может жить без языка⁵, «без языка не может быть права»⁶. Достаточно наглядно «языковой» подход к закону отражен в названиях современных публикаций: «Язык закона» (1990), «Язык права» (1997), «Язык и стиль законодательных актов» (2003), «Язык и право» (2004, 2005)⁷, «Язык уголовного закона и его понимание» (2009)⁸.

Специалисты по уголовному праву, как и представители других отраслевых наук, безоговорочно поддерживают традиционный языковой подход, согласно которому языковая детерминированность уголовного закона является неоспоримым фактом, так как «законодатель не имеет (и никогда не имел!) другой формы воплощения своего волеизъявления, нежели через естественный (для УК РФ — русский) язык»⁹. При этом «усовершенствование языка уголовного закона» рассматривается как средство оптимизации уголовного законодательства¹⁰. В соответствии с традиционным подходом ученые-криминалисты ставят в один ряд уголовно-правовые заголовки (предтекстовые образования), уголовно-правовые дефиниции (внутритекстовые образования), термины (языковые единицы) и оценочные понятия (элементы законодательного текста)¹¹ и тем самым отождествляет разные понятия — языковые единицы и уголовно-правовой текст. Юристы-практики фактически имеют дело с текстами уголовно-правовых предписаний, которые построены на языковой основе, а не с языком как таковым. В тех случаях, когда используются словосочетания «язык закона», «язык права», «законодательный язык», имеется в виду разновидность письменной речи, которую характеризуют стилистические особенности, свойственные уголовно-правовым текстам, а не законодательному языку, языку уголовного закона или языку уголовного права, поскольку реально существует естественный, а не законодательный язык.

В юрислингвистике, в которой главенствует понятие «язык закона», вопрос о продуктивности языкового подхода к уголовному закону не ставится, хотя такой подход имеет известные ограничения. К числу особенностей языка закона специалисты по правотворчеству относят точность (по другой терминологии — максимальную точность), ясность (предельную ясность), ясность и простоту, понятность, экономичность (лаконичность), краткость, экспрессивную нейтральность, разумный формализм (унифицированность) языка¹². Специалисты по законодательной технике относят ясность, точность, доступность, краткость, нейтральность законодательного языка к языковым правилам¹³, к требованиям к языку закона¹⁴, либо к правилам (требованиям) юридической техники¹⁵.

В действительности в юридической литературе рассматриваются не языковые, а текстовые феномены, так как авторы всех без исключения публикаций анализируют особенности нормативных текстов. Об этом свидетельствуют постоянные оговорки о ясности и простоте изложения нормативного текста¹⁶, а не языка закона, о точности юридического текста¹⁷, о речевой избыточности и речевой недостаточности законодательных текстов¹⁸, о требованиях, предъявляемых законодателем к тексту закона, о сочетании в тексте закона точности, ясности и полноты предписаний¹⁹.

В уголовно-правовой литературе характеристика языка уголовного закона неизбежно «сочетается» с характеристикой свойств законодательного текста. К числу общих и специальных признаков нормативно-правового текста (не языка — отмечено А.С.) А. И. Бойко относит точность, безличность, простоту и доступность²⁰. Примечательно, что в других работах о языке уголовного закона авторы рассматривают не столько язык закона, сколько полноту, четкость, ясность и простоту нормативных формулировок. При этом отмечается «недостаточно ясное, расплывчатое, двусмысленное или крючкотворное описание… признаков состава преступления»²¹. Б. В. Волженкин пишет, что «реализация принципа законности требует в первую очередь максимально четкого, не допускающего различных толкований описания непосредственно в законе объективных и субъективных криминообразующих признаков деяний, признаваемых преступлениями. Пусть даже текст закона (выделено — А. С.) будет громоздким, не столь стилистически изящным, как хотелось бы, но зато абсолютно понятным и потенциальному правонарушителю, и должностному лицу, применяющему уголовный закон»²². Характерно, что сторонниками повышения понятности действующего Уголовного кодекса считают себя именно те криминалисты, которые занимаются исследованием свойств, особенностей и качеств законодательного языка, хотя речь ведут о тексте уголовного закона²³.

В юридической литературе 1990-х годов отмечается, что проблеме языка закона явно «не повезло» и она изучена в юридической науке слабо²⁴. При этом авторы коллективного труда «Язык закона» (1990) во введении заявляют о своем стремлении подойти с научно-теоретических позиций к исследованию проблем языка закона и дать основные положения о законодательном стиле как самостоятельном стиле литературной речи²⁵. Однако в рассмотрение признаков, присущих законодательным текстам, авторы не вдаются, так как предпочтение отдается языку, а не тексту закона: семь глав из девяти посвящены юридической терминологии, которая рассматривается в качестве совокупности единиц законодательного языка, имеющих точное лексическое значение.

Во многом направленность таких исследований в течение нескольких десятилетий предопределялась зарубежными и отечественными работами, посвященными вопросам унификации терминологии нормативно-правовых актов и теоретическим проблемам создания юридического тезауруса²⁶. Не являются исключением и те публикации, в названиях которых фигурирует словосочетание «текст закона», «юридический текст», «текст права»²⁷. Авторы работ, формально посвященных исследованию законодательного текста, далеки от законодательно-текстологического подхода, так как предметом их интереса выступает юридическая терминология, которая включена в нормативный материал, но не исчерпывает его, поскольку является одним из лексических пластов законодательного текста.

Языковой подход к праву (точнее к юридическим предписаниям) имеет много сторонников, его поддерживают такие авторитетные фигуры как А. С. Пиголкин²⁸, Д. А. Керимов²⁹, Т. В. Губаева³⁰, Т. В. Губарева³¹, В. И. Каминская³², Т. В. Кашанина³³, А. Ф. Черданцев³⁴ и другие. Вместе с тем в современных работах по законодательной технике при описании логики, стиля и языка закона авторы вынуждены обращаться к таким понятиям как «текст закона», «текстовая форма»³⁵, «текстуальные формы», «нормативно-правовой текст», «текст документа»³⁶. При этом Н. А. Власенко справедливо отмечает, что в юридической литературе пока в большей мере исследовано понятие документа, несмотря на практическую важность теоретических знаний о тексте³⁷.

В последние годы нормативные тексты стали объектом внимания представителей общей теории права, специалистов по юридической технике, законодательной технике и нормографии. Учеными филологами Алтайского государственного университета совместно с юристами разрабатывается новое научное направление — юрислингвистика (лингвоюристика)³⁸. Объектом юрислингвистики и лингвоюристики являются взаимоотношения языка и закона: отношения языка к закону изучает юрислингвистика, а закона к языку — лингвоюристика; юридический аспект языка является предметом юрислингвистики, языковые аспекты права интересуют лингвоюристов³⁹.

Наиболее известный юрислингвист современности, Н. А. Власенко в монографии «Язык права» (1997) утверждает, что о «правовом языке можно говорить лишь условно, выделяя (обособляя) часть общей системы русского языка, посредством которой институционально оформляется и функционирует правовая система», он охватывает весь словарный запас юриспруденции, а «язык права» — это лишь лексикон нормативно-правовых актов и актов толкования⁴⁰. В выводах, завершающих первую главу «Взаимосвязи языка и права», Н. А. Власенко пишет, что «язык права (…) неразрывно связан с текстом права, вне его не существует. Текст права есть объединение правового лексикона и его стилевых закономерностей. Это одно из важнейших выражений права, форма его существования»⁴¹. Однако текст закона в данном случае не является объектом исследования, так как автора интересуют языковые единицы, которые дают возможность указать дефекты их использования и сформулировать правила употребления таких единиц в нормативных предписаниях. Языковой подход к тексту закона подтверждают и другие публикации юристов, поскольку речь в них идет о так называемых «нормативных грамматических предложениях»⁴². Следует отметить, что выделение юристами т. н. «нормативных предложений» является неудачным, даже если это понятие соотнести с понятием «нормативное предписание», так как характеристика предложения и особенности его функционирования определяются синтаксическими свойствами текста, а не его нормативным содержанием.

В современной юридической литературе делаются попытки переориентировать внимание исследователей с «языка закона» на «текст». Специалисты по юридической технике справедливо полагают, что юристам «следует обратить внимание на практическую важность теоретических знаний о тексте» (о законодательном тексте — А. С.), так как «правовое регулирование, правовые институты в обществе не существуют … вне текста»⁴³. При этом член-корреспондент Т. Я. Хабриева и ее коллеги отмечают, что нормативные тексты исследованы в меньшей степени, чем объективированные в них нормативно-правовые акты⁴⁴. Действительно, диспропорция между теоретическими исследованиями законодательных текстов и нормативными актами настолько велика, что ее точное обозначение невозможно. Исследования, формально посвященные текстам нормативно-правовых актов⁴⁵, содержат отдельные высказывания о социально-правовой значимости законодательных текстов, а вместо текста рассматриваются языковые особенности нормативно-правовых актов и юридических документов, в том числе их «грамматические основы».

Уголовно-правовые исследования по законодательной технике в методологическом отношении следуют общетеоретическим разработкам: вместо текста уголовного закона основное внимание традиционно уделяется языковым средствам, то есть словам, словосочетаниям, устойчивым грамматическим оборотам и правилам их использования в уголовном законе. При этом методика языкового оформления уголовно-правовых предписаний сторонниками такого подхода рассматривается в рамках внешней законодательной техники⁴⁶. Однако использование языка в сфере уголовно-правового функционирования — это предмет юрислингвистики, а не внешней законодательной техники. Последняя имеет дело с текстами уголовно-правовых предписаний, поэтому любой автор, обратившийся к анализу компонентов законодательной техники или к методике языкового оформления уголовно-правовых предписаний, вынужден оперировать нормативными текстами либо их элементами, а не единицами языковой системы. Формой объективации уголовно-правовых предписаний является не предложение, как это утверждает Н. Л. Радаева, а нормативные тексты⁴⁷. Тем не менее языковая ориентация диссертационных исследований по уголовному праву в настоящее время приобрела гипертрофированно-гротескный характер. Авторы диссертационных работ по уголовно-правовой тематике сочетают несочетаемое: лингвистику и квалификацию преступлений, лингвистические основы и уголовно-правовые нормы⁴⁸. При этом авторы не дифференцируют язык и текст уголовного закона, отождествляют языковые и текстовые феномены, имеющие место в действующем Уголовном кодексе Российской Федерации. В результате в работах, посвященных языку уголовного закона, как правило, рассматривается законодательно-текстологическая проблематика (особенности заголовков, требования, предъявляемые к тексту закона, его стиль, конструирование нормативных текстов, их интерпретация), а не языковая проблематика (термины, терминосистема, синтаксические конструкции уголовно-правовых предписаний). В работах, формально посвященных лингвистическим особенностям уголовно-правовых норм (что следует из названий и содержания этих работ), рассматривается не столько язык уголовного закона, сколько дефекты нормативных текстов либо текстуальные особенности формулировок уголовно-правовых предписаний, примечаний и заголовков.

Отдельные авторы полностью отождествляют законодательную технику с «лингвистическими средствами», а к приемам юридической техники относят исключительно «лингвистические приемы». И. В. Табарин категорически утверждает, что «все юридико-лингвистические приемы банально представляют собой правила по подбору и расстановке слов в текстах нормативно-правовых актов и других разновидностей формы правовых норм»⁴⁹. А. Э. Жалинский и его соавторы справедливо отмечают, что «если следовать логике И. В. Табарина, то для осуществления правотворческой деятельности не нужно никаких специальных юридических знаний, а достаточно знания одного лишь русского языка»⁵⁰. Этот «лингвистический крен», на который обращает внимание А. Э. Жалинский, дает основание оценить «табаринские тезисы» как примитивное упрощение технико-юридических понятий, в том числе касающихся уголовного законодательства, а объемный опус «ценителя филологии и лингвистики» причислить к жанру публицистики, отражающей недостатки юридической науки в искаженном виде.

Существенным недостатком, порождающим представление о гипертрофированной роли языка в праве, является редукционизм, то есть стремление описать юридические явления поверх их сложности и тем самым упростить в научном отношении. Наиболее заметно редукция проявляется в тех случаях, когда юристы рассматривают язык как средство законодательной техники. Отсюда появляется упрощенное представление о том, что язык — источник возникновения, развития и функционирования права⁵¹. С таким же успехом можно утверждать, что язык является источником возникновения, развития и функционирования любого социального явления, поскольку «весь наш опыт … о бытии лингвистичен»⁵². Правовой опыт действительно лингвистичен, но не настолько, чтобы полностью связывать существование права и законодательной техники только с функционированием языка.

Поскольку генезис права вообще и уголовного права в частности не входит в тему данного исследования, мы оставим его в стороне и приступим к рассмотрению генезиса законодательной текстологии, ее объекта, предметной области, цели, задач и других ее аспектов, требующих описания для формирования первичных представлений о законодательной текстологии.

Законодательно-текстологический подход, недостаточно отрефлектированный представителями правовой науки, заключается в рассмотрении в качестве объекта исследований нормативных текстов. Зачатки такого подхода к нормативно-правовым актам прослеживаются в девятитомном издании Российского законодательства Х–ХХ веков⁵³. Есть основания полагать, что авторы-составители многотомного издания Российского законодательства придерживались методологических установок, составляющих основу законодательно-текстологического подхода к нормативно-правовым актам, имеющим уголовно-правовой характер. В предисловии к указанному труду подчеркивается, что «тексты законов даются по первоисточнику… и без перевода, так как перевод навязывает читателю одну какую-то трактовку текста, между тем как при чтении текстов древних законов часто возникают споры при их толковании»⁵⁴. Особенно отметим завершающий фрагмент предисловия, в котором О. И. Чистяков без каких-либо оговорок подтверждает, что в данной работе «дается текстологический и тесно связанный с ним историко-правовой комментарий к каждой статье или группе статей закона»⁵⁵.

В классическом варианте текстология — область науки, которая занимается изучением и комментированием текстов, восстановлением первоначальных рукописей, определением их авторства, даты написания, а также научным изданием (публикацией текстов)⁵⁶. Однако научный потенциал текстологических исследований намного шире, чем принято считать, и не ограничивается историей создания текстов. Соотношение исторического и теоретического в текстологических исследованиях может быть разным, особенно в случае привлечения специальных методов в сочетании с концептуальными подходами. В тех случаях, когда объектом исследования выступают тексты правовых памятников, текстология приобретает историко-правовой характер.

Новое текстологическое направление — законодательная текстология — фактически зарождается в недрах общей текстологии. Первыми текстологическими опытами в России становятся работы по систематизации, редактированию и описанию рукописных книг в XVI–XVII вв. Составляются описи монастырских книг и проводится описание монастырских рукописей конца XV в. Несколько позже в корпус историко-правовых исследований, имеющих текстологическую направленность, вошли Краткая редакция Русской Правды (Авг. Л. Шлецер, 1767), Пространная редакция (В. В. Кристинин, 1788). В 1846 г. Н. В. Колачев издал тексты Правды, в том числе Сокращенную редакцию, которая была осмыслена как особая обработка законодательного текста. При этом тексты были систематизированы в особом порядке и получили деление на статьи. Одновременно Н. В. Колачев составил программу дальнейших действий, которая включала издание всех списков Правды, их реконструкцию и текстологическое исследование⁵⁷. Полное издание известных списков Правды осуществил С. В. Юшков (1935). Академическое издание Русской Правды (1963), включившее 88 списков, фактически реализовало программу, намеченную Н. В. Колачевым. По словам О. И. Чистякова, издание Правды было осуществлено на основе «текстологической классификации», построенной с учетом взаимоотношения текстов Правды, их взаимовлияния и развития. Такого рода классификация позволила объединить все списки по группам и расположить их в текстологическом порядке без учета этапов развития государственного строя и права⁵⁸.

Обращает на себя внимание, что историки права используют термин «текстология» в соответствии с представлениями о текстологии как единой науке, в рамках которой в зависимости от объекта исследования различаются различные отрасли текстологии: литературная, историко-правовая, лингвистическая т. д⁵⁹. Историки права, причастные к текстологическому изданию девятитомного труда по Российскому законодательству Х–ХХ вв., по существу действовали в рамках сложившейся традиции. Историко-правовые исследования правовых памятников проводились с позиций общей текстологии в соответствии с ее принципами, методами и подходами.

Понятие «законодательная текстология» историками права не использовалось, так как наработки общей текстологии позволяли достаточно успешно заниматься восстановлением текстов правовых памятников, определять время их написания, изучать имеющиеся списки и опубликованные рукописи и создавать их научно-исследовательское описание.

Обращение историков права к текстологии можно объяснить тем, что ключевыми понятиями этой науки являются «текст», «документально фиксированный текст» («источник»), «история текста», «редакция источника», «список», «критерии подлинности текста» и «принцип историзма» как абсолютно универсальный принцип текстологического исследования⁶⁰. Однако в первую очередь текстологическая ориентация историков права связана с тем, что многовековая деятельность переписчиков нормативно-правовых актов неизбежно вела к тому, что нормативные тексты лишались устойчивости, теряли первоначальный вид и обрастали новыми редакциями. При этом чем дольше правовой памятник находился в юридическом и деловом обороте, тем больше появлялось редакций и списков, в которых отражались социальные потребности законоустановителей и правоприменителей, интересы работодателей, законописцев и мастерство переписчиков.

Практическое применение текстологии позволило авторам-составителям Российского законодательства Х–ХХ веков осуществить научное издание правовых памятников, основанное на всестороннем изучении нормативных текстов, их редакций и многочисленных списков, а также ранее опубликованных историко-правовых и текстологических трудов. Вместе с тем ярко выраженный историзм текстологии, ее обращенность к генезису текста и генезису правовых идей, сыграли негативную роль в использовании текстологического подхода в отношении современного (действующего) законодательства. Применение текстологии в уголовном праве традиционно ограничивается историко-правовыми и словарными комментариями, содержащими пояснения слов и оборотов, которые перешли в разряд архаизмов, диалектизмов и малопонятных современному адресату иноязычных заимствований. Между тем потребность в текстологических исследованиях уголовно-правовых нормативных текстов осознается юристами достаточно остро, но рефлексируется неоднозначно: либо как «язык закона», либо как «законодательный текст». Законодательную текстологию по-прежнему заслоняет историко-правовой текстологический подход. Соответственно, в уголовном праве сложилась прочная традиция уделять внимание языку, а не тексту уголовного закона, хотя последний является не только объектом комментирования, но и законодательного конструирования, то есть объектом производства нормативных текстов, которые выступают в юридическом обороте в качестве уголовно-правовых предписаний.

Законодательно-текстологический подход к нормативно-правовым актам в отличие от традиционного языкового подхода держится на понимании того, что конечным продуктом законотворческой деятельности выступает текст закона, то есть прежде всего нормативный текст, а не его языковые единицы. Законодательная текстология является новым направлением исследований в праве вообще и в уголовном праве в частности. В отличие от текстологии, имеющей историко-правовую направленность, законодательная текстология обладает дискурсивным (социально-ориентированным) потенциалом, так как объектом исследования законодательной текстологии является текстовое поле действующего законодательства, в нашем случае — текст уголовного закона.

Предметную область уголовно-правовой текстологии составляют её исходные теоретические положения, методологические основы и прикладные аспекты (глава 1), текстуальные признаки уголовного закона (заголовки структурных единиц УК РФ, объективированность законодательной воли, завершенность нормативных текстов, связность, целенаправленность и прагматичность), законодательная техника и законодательная текстология как взаимосвязанные и взаимодополняющие теоретические построения (глава 2), уголовно-правовые предписания как нормативные тексты, их структурная организация и композиционно-графические особенности; требования, предъявляемые к тексту уголовного закона, проблемы качества уголовного законодательства, связанные с компетентностью адресатов и наличием в нормативном тексте концептуального уровня (глава 3), практическое применение концептуальных положений законодательной текстологии в уголовном законодательстве и в уголовном праве (главы 4, 5).

Целью законодательной текстологии является реализация возможностей, которые дает текстологический подход к конструированию уголовного закона и его интерпретации для нужд законодателя и правоприменителя.

В качестве задач законодательной текстологии уголовного права выступают проблемные ситуации, требующие разрешения, в том числе:

● создание полезных когнитивных моделей, которые являются теоретическим прообразом текста уголовного закона и структурной организации его текстуальных компонентов;воплощение теоретических моделей уголовно-правовых предписаний в конкретных образцах, сконструированных в соответствии с законодательно-текстологическими требованиями;

● применение законодательно-текстологических моделей в процессе создания нормативных текстов, отвечающих требованиям нормотворческой деятельности в сфере уголовного законодательства;

● интерпретация уголовно-правовых предписаний, обеспечивающая выявление и осмысление двух уровней нормативного текста: поверхностного (конструктивного) и глубинного (концептуального);

● образование законодательно-текстологического алгоритма действий интерпретатора, обеспечивающего толкование уголовного закона, опирающееся на структурное членение уголовно-правовых предписаний;

● совершенствование текстуальной организации уголовного закона с учетом категорий актуального членения, в качестве которых выступают тематические и дескриптивные (описательные) признаки текста уголовно-правовых предписаний;

● создание приемлемых вариантов модификации нормативных текстов уголовно-правовых предписаний, которые в настоящее время не соответствуют структурно-композиционным критериям организации текста уголовного закона;

● выявление и законодательно-текстологическое описание составов преступлений, не подпадающих под признаки имеющихся классификаций, для надлежащей квалификации преступлений, которые не вписываются в рамки известных составов;

● законодательно-текстологическое описание конструктивных особенностей наименований разделов, глав и статей, различных видов примечаний и других текстуальных компонентов уголовного закона для удовлетворения потребностей теории и практики;

● внедрение теоретических положений законодательной текстологии, имеющих прикладное значение, в правовую культуру нормотворцев уголовного закона, ученых и юристов-практиков.

§ 2. Методологические основы законодательной текстологии уголовного права

В юридической литературе широко используются такие термины, как «методология правопознания», «методология правовой науки», «методика научного исследования» и др⁶¹. При этом смысл методологических понятий и соответственно соотношение указанных понятий трактуются неоднозначно. В одних случаях под методологией фактически понимаются любые научные методы, принципы и средства познания⁶², в других — частно-научные методы и методики (процедуры) их использования выводятся за рамки методологии⁶³. Кроме того, само понятие «методология» трактуется по-разному, так как отражает мировоззрение авторов, которые стоят на несовпадающих, нередко противоположных и конкурирующих позициях. Одни авторы понимают под методологией методы познания и преобразования действительности⁶⁴, другие — учение об этих методах в совокупности с приемами и средствами познания⁶⁵. Некоторые считают, что методология — это самостоятельная наука, не совпадающая с философией⁶⁶. Сторонники философского подхода к методологии отождествляют методологию с философией, диалектикой и с историческим материализмом⁶⁷.

В методологии правоведения считается, что методологический статус имеют те средства (способы и приемы научной деятельности), которые задают общее направление этой деятельности, определяют принципы подхода к объекту, служат отправной точкой⁶⁸. Мировоззренческая роль слагаемых методологии правовых исследований подчеркивается многими учеными. С. С. Алексеев в этой связи отмечает, что «положения, имеющие общее методологическое значение, выводят исследователя на исходные позиции при решении данных вопросов, позволяют выработать решение на базе строгих мировоззренческих, философских начал»⁶⁹.

В правоведении метод и теория выступают как взаимообусловленные проявления социально апробированного знания. По образному выражению П. Капицы, теория «сжимается» в метод, а метод, в свою очередь, «расширяется» в систему, то есть способствует углублению и развертыванию теоретического знания⁷⁰. Метод и теория соотносятся между собой как способ получения, построения и обоснования теоретических знаний, объединяющий и как результат процесса познания некоторую предметную область и тем самым отражающий действительность. В литературе справедливо утверждается, что « в прикладной науке именно методологическим значением определяется значимость, цена любой теории, любого теоретического построения или концепции»⁷¹.

Развитие теории и совершенствование методов исследования осуществляются в едином процессе научной деятельности и выступают в качестве взаимосвязанных сторон. Новые методы создаются и совершенствуются в процессе развития теории. Теория по существу продуцирует методы, которые ведут к развертыванию теории, формируют ее содержание. Вместе с тем в литературе справедливо утверждается, что «метод не тождественен прямо и непосредственно теории, а теория не является непосредственным методом, ибо не она есть метод познания, а необходимо вытекающие из нее методологические установки, требования и регулятивы»⁷². Это означает, что теория, категории и другие научные абстракции должны быть преобразованы таким образом, чтобы объяснительные положения теории трансформировались в ориентационно-деятельные, то есть регулятивные предписания, выполняющие методологические функции.

Методологические основы законодательной текстологии тесно связаны с ее теоретическими положениями, полученными в процессе исследования комплекса законодательно-текстологических проблем уголовного права, имеющих непосредственное отношение к уголовному законодательству, Федеральным законам, которыми внесены изменения и дополнения в действующий Уголовный кодекс, а также к актам прецедентного толкования уголовного закона, издаваемым Верховным Судом Российской Федерации.

Законодательная текстология, как и законодательная техника, выросла из потребностей законодательной и правоприменительной практики. По мнению исследователей, источником познания законодательной техники, проблематика которой во многом совпадает с проблематикой законодательной текстологии, является «изучение недостатков законодательства, выявленных при его применении»⁷³. Особенно наглядно этот вид познавательной практики демонстрирует сочинение И. Бентама «Номография», написанная в 1811–1831 гг. Автор дает подробную характеристику недостатков английского законодательства, классифицирует их, а затем рекомендует средства устранения недостатков⁷⁴. «Типичные ошибки, — по словам А. Винавера, — приводятся в стройную схему, которая может быть использована для выработки правил техники законодательствования»⁷⁵. Выявленную закономерность А. А. Ушаков отмечает и в отношении юридической техники, так как «для решения проблем юридической техники необходимо систематическое накопление и изучение технических недостатков права…»⁷⁶ Современные криминалисты отмечают, что метод исследования законодательной техники представляет собой совокупность приемов, к числу которых относятся: 1) выявление, систематизация и обобщение имеющихся недостатков уголовного закона; 2) изучение достижений практики законодательствования; 3) определение тенденций развития законодательной техники; 4) применение достижений правовой науки в области законодательной техники⁷⁷.

На наш взгляд, закон, законодательная техника, законодательная текстология, методы их исследования — это явления разного порядка и как таковые они возникают в разное время. Р. Иеринг справедливо утверждал, что «техника права не появилась на свет с возникновением юриспруденции»⁷⁸. Задолго до появления всякой науки правовая интуиция и представления о справедливости заменяли собой теоретические построения и законодательную технику. В этой связи трудно согласиться с мнением, что «моментом возникновения законодательной техники можно считать момент создания писаных законов»⁷⁹. Со времени появления письменных законов прошли столетия, прежде чем возникла юриспруденция и зародилась законодательная техника как результат теоретического осмысления приемов и средств создания нормативно-правовых актов вообще и уголовных законов в частности.

Законодательная техника в уголовном праве тесно связана с инструментальным пониманием уголовного законодательства, возникновением и широким распространением юридического позитивизма в Новейшей истории, отличительными чертами которой стали не только техника и промышленные технологии, но и формирование технико-гуманитарных парадигм мышления. В соответствие с новой парадигмой уголовный закон стал восприниматься как продукт технологической деятельности законодательного механизма. Средства и способы устранения недостатков закона в этой парадигме неизбежно приобрели очертания законодательной техники.

Законодательная текстология, объектом которой является текст уголовного закона, с самого начала ориентируется не только на выявление, систематизацию и способы устранения недостатков уголовного закона, но и на исследование специфики нормативных текстов, существующих в форме письменных документов, в том числе закрепленных в правовых памятниках. В соответствии с законодательно-текстологическим подходом нормативный текст — это первичная данность, исходная действительность, с которой имеет дело исследователь. С философско-методологических позиций «где нет текста, там нет и объекта для исследования и мышления»⁸⁰ М. Бахтин справедливо утверждает, что «каковы бы ни были цели исследования, исходным пунктом может быть только текст»⁸¹. Текстоцентрический подход в отношении гуманитарных исследований поддерживают и другие авторы. «Непосредственным предметом занятий, — по мысли Г. О. Винокура, — служит не история, не общество или язык, а именно тексты, памятники в их прямой данности»⁸².

В законодательно-текстологическом отношении текст уголовного закона — это запись нормативных предписаний, графическая, в значительной мере условная структура, имеющая строго установленный облик, дающая возможность правоприменителю и другим адресатам воспринимать уголовно-правовые предписания и руководствоваться ими. Основополагающим текстологическим принципом является положение, согласно которому текст — это материально (графически) закрепленное выражение авторского замысла. Это означает, что нормотворец, создающий уголовный закон, воплощает в нормативном тексте законодательную волю, а юрист, имеющий дело с уголовным законом, имеет текстуально-закрепленный нормативный материал и тем самым все условия для выявления смыслового содержания уголовно-правовых предписаний. Уголовный закон, его предписания существуют только в текстовой форме, и любое суждение о нем представляет собой письменный или устный текст, направленный на выявление, интерпретацию и в конечном итоге реализацию воли законодателя.

Методологически законодательная текстология опирается на опыт и научные положения гуманитарных наук⁸³. Это означает, что в уголовно-правовом исследовании следует использовать методы, которые служат достижению целей и задач законодательной текстологии. Одним из таких методов является метод дискурсивного анализа. Дискурс — понятие многозначное. Термин «дискурс» используют три национальные школы: англо-американская, немецко-австрийская и французская. Согласно англо-американской традиции под дискурсом понимается диалог⁸⁴. В немецкой литературе дискурс рассматривается как анализ связной речи⁸⁵. Французские философы трактуют дискурс как текст, взятый в совокупности с социальными, прагматическими и другими факторами⁸⁶, то есть текст рассматривается как явление, имеющее социальное назначение.

В законодательно-текстологическом аспекте действующий Уголовный кодекс РФ представляет собой особый дискурс, так как текст уголовного закона закрепляет нормы, регулирующие реально существующие уголовно-правовые отношения, а Уголовные кодексы РСФСР 1922, 1926, 1960 гг. и другие ранее действовавшие уголовные законы являются текстами-памятниками, утратившими дискурсивность, то есть связь с социальными, политическими, экономическими и культурными факторами, которые обусловили разработку, принятие и реализацию соответствующих законов на практике.

В методологическом отношении категория «дискурс» не подменяет собой понятие «текст». Тексты уголовных законов, представляющие собой формальные конструкции, образуют основу уголовно-правового дискурса, но не исчерпывают его полностью. Уголовно-правовой дискурс включает в себя законопроекты, уголовные законы, комментарии, разъяснения Верховного Суда РФ по уголовным делам, учебную и научную литературу по уголовному праву, то есть все тексты, которые объединяет тематическое единство соответствующего дискурса. Уголовно-правовой дискурс может быть представлен различными текстами, так или иначе (тематически, концептуально и проблемно), соответствующих друг другу. При этом уголовно-правовой дискурс изначально является продуктом коллективного субъекта, в роли которого выступают авторские коллективы законопроектов и законодатель в лице Государственной Думы и Совета Федерации.

Характерным для дискурса является его открытость, так как дискурс не ограничивается одним текстом, а позволяет включить в свое пространство существующие и потенциально возможные тексты. Это означает, что уголовное законодательство представляет собой часть уголовно-правового дискурса, которая должна рассматриваться как нормативный текст, соотнесенный с доктринальными и интерпретационными текстами, образующими уголовно-правовой дискурс, связанный с политическими, экономическими и социальными факторами. Описывая уголовно-правовой дискурс как социально-тематическую общность уголовно-правовых текстов, исследователь должен учитывать социальные условия, в которых функционируют тексты уголовно-правового дискурса, а также общие (коллективные) стратегии, выраженные в таких текстах.

Методологическое значение имеет утверждение, согласно которому «текст существует как соединение многих дискурсов, как точка пересечения дискурсов…»⁸⁷. Весьма показательным в этом отношении является текст уголовного закона. В тексте УК РФ могут быть выделены следы и проекции разных дискурсов: политического, социального, экономического, экологического, медицинского и других. При анализе текста уголовного закона нельзя не заметить, что текстовое целое создается из взаимопереходов, взаимопересечений и взаимосвязей различных дискурсов, которые имеют характерные лексические маркеры (предпринимательская деятельность — ст. 169 УК, сделки с землей — ст. 170 УК, банковская деятельность — ст. 172 УК и так далее), устойчивые словосочетания (ст. 25–27 УК и др.) и типовые критерии (ч. 3 ст. 20, 21, 22, 81 УК) дискурсов, включенных в уголовный закон.

Следующее, не менее важное, положение заключается в том, что дискурс — это система ограничений, накладываемых на текст, относительно устойчивыми типами и формами социальной практики, посредством которых обеспечивается устойчивость связей и отношений в рамках определенной социальной организации общества⁸⁸. Уголовно-правовой дискурс как система ограничений проявляется в нескольких аспектах: 1) в методологическом направлении дискурс выступает как «предзаданный способ мышления», который устанавливает возможности создания и использования уголовно-правовых идей, теорий, взглядов и оценок; 2) в содержательном отношении: одни уголовно-правовые понятия, предписания и концепции включаются в пространство уголовно-правового дискурса как «свои», другие отвергаются как чужеродные; 3) в законодательно-текстологическом (технико-юридическом) аспектах дискурс создает границы, которые возникают в результате системного отбора приемов и компонентов, используемых в тексте уголовного закона.

Вполне закономерно, что уголовно-правовой дискурс 1926–1960 гг. вобрал в себя такие понятия как «меры социальной защиты», «неустойчивые члены общества» (ст. 9 УК РСФСР 1926 г), «враг трудящихся», «исправительно-трудовые лагеря» (ст. 40 УК РСФСР 1926 г.), «изгнание из пределов Союза ССР» (ст. 27 УК РСФСР), «поражение прав» (ст. 31 УК РСФСР). Эти политические эвфемизмы отражали идеологию репрессивного воздействия уголовного законодательства РСФСР. Правовой дискурс Уголовного кодекса РФ 1996 г. отличают принципиально другие маркеры: законность (ст. 3 УК), равенство граждан (ст. 4 УК), справедливость (ст. 6 УК), гуманизм (ст. 6 УК) и так далее.

С позиции законодательной текстологии уголовный закон является средством письменной коммуникации законодателя и адресатов закона. Письменная коммуникация как вид социально-правового общения характеризуется пространственно-временным разрывом контакта участников коммуникации⁸⁹. В структуре такой коммуникации законодатель выступает как отправитель сообщения в форме текста Уголовного кодекса, состоящего из множества уголовно-правовых предписаний. Потенциальными участниками письменной коммуникации являются все граждане Российской Федерации, обязательными — сотрудники правоохранительных органов, студенты юридических факультетов, преподаватели и ученые-юристы. Модель акта письменной коммуникации имеет для юриста важное методологическое значение, так как дает возможность уяснить разницу между языком (кодом) и речью (текстом), в нашем случае между языком и текстом Уголовного кодекса. Методически верно рассматривать текст уголовного закона и уголовно-правовые предписания как речевые (текстовые) единицы сообщения, а не как язык закона. Дихотомия языка и речи (устной и письменной) является непреложным фактором. Вслед за швейцарским ученым Ф. де Соссюром⁹⁰ отечественные исследователи безоговорочно разграничивают эти понятия, находя для такого разграничения достаточные основания⁹¹.

На наш взгляд, внимание юристов-исследователей и практиков должно быть переключено с языка уголовного закона на текст Уголовного кодекса. При этом исследование кодов уголовного закона(цифровых, литерных и вербальных) является составной частью законодательно-текстологической проблематики, но вместе с тем не первоочередной. Языковой подход к Уголовному кодексу, который в настоящее время взят на вооружение специалистами по уголовному праву⁹², должен уступить место законодательно-текстологическому подходу. Первый в определенной степени исчерпал себя, его тематика ограничена требованиями, предъявляемыми к языку закона и терминологии, а в тех случаях, когда речь идет о стиле языка уголовного закона, фактически рассматривается стиль законодательного текста. Законодательно-текстологический подход дает возможность рассмотреть действующий УК РФ как нормативный текст, то есть как организованное особым образом целостное единство, состоящее из различных конструктивных компонентов, наиболее адекватно интерпретируемое именно с позиций законодательной текстологии для решения задач, предусмотренных уголовным законом. Данный подход основан на рассмотрении уголовно-правовых предписаний с позиций актуального членения текста, элементами которого выступают тема предписания (исходная часть нормативного текста) и дескриптивные (описательные) признаки предписания.

Коммуникативный подход дает возможность рассмотреть восприятие, декодирование, интерпретацию текста уголовного закона как активные процессы, которые трансформируют изначальный текст: в одних случаях выявляют волю законодателя, в других случаях невольно субъективируют текст закона, адаптируя его к возможностям интеллекта и компетентности адресатов, тем самым оставляют без внимания концептуальные потенции уголовно-правовых предписаний. В ряде случаев уголовно-правовые предписания интерпретируются тенденциозно, преднамеренно подвергаются кривотолкам, искажающим содержание уголовно-правовых предписаний. Иногда интерпретация уголовного закона приобретает форму конъюктуризации, если интерпретатор озабочен достижением ситуативных целей за счет искаженного толкования.

Наиболее значимой в законодательно-текстологическом аспекте является предложенная автором концепция двухуровневой организации нормативных текстов. Специалисты справедливо считают, что «текст — это некая глобальная структура, включающая в себя глубинную и поверхностную структуру»⁹³. При этом поверхностная структура трактуется как форма, в которую облечена глубинная структура. Под глубинной структурой текста понимаются авторские интенции и прагматические установки⁹⁴. Методологическое значение данной концепции заключается в том, что нормативные тексты в уголовно-правовых предписаниях должны конструироваться и интерпретироваться с учетом глобальной структуры текста, то есть с учетом наличия в нормативным тексте двух уровней: поверхностного (формально-понятийного) и глубинного (интенционально-концептуального).

Освоение методов структурного анализа нормативных текстов в сочетании с текстоцентрическим и коммуникативным подходами создает условия становления, развития и формирования законодательной текстологии, ее успешного применения в законодательной, интерпретационной и правоприменительной деятельности. Законодательно-текстологическая парадигма в отличие от узкоязыковой является более плодотворной в методологическом отношении, так как опирается на конгломерат современных подходов, методов и методик, использование которых в обозримом будущем способно вывести уголовное законодательство и практику его применения на более эффективный уровень.

§ 3. Законодательно-текстологическое конструирование уголовно-правовых предписаний

В литературе, посвященной особенностям текстуального выражения нормативно-правовых предписаний, ряд исследователей (М. И. Земляной, А. Л. Парфентьев) пытались выделить элементы, образующие тексты нормативных предписаний. Указанные авторы предлагали обозначить конструктивные элементы нормативных текстов терминами, заимствованными из логики, которые явно не отражают их специфику: «авторитет», «способ действия», «побудительный оператор», «адресат» и т. п.⁹⁵

В уголовном праве, в отличие от общей теории права, велись постоянные поиски, направленные на выделение и описание законодательно-текстологических элементов уголовно-правовых предписаний, так как научное постижение текста уголовного закона, его доктринальная интерпретация и прикладное толкование не ограничиваются рамками трехчленной (логической) либо двухчленной (фактической) структуры правовой нормы. Поскольку уголовно-правовая наука имеет теоретико-прикладной характер и во многом мотивирована потребностями правовой практики, нуждами юридического образования и перспективами нормотворческой деятельности, ее не могут в полной мере удовлетворить общетеоретические схемы, заимствованные из теории права.

В результате научных поисков в уголовно-правовой доктрине появились теоретические построения, в которых рассматриваются не только структура уголовно-правовых норм, но и конструктивные особенности нормативных текстов уголовно-правовых предписаний⁹⁶. При этом законодательно-текстологический подход к уголовно-правовым предписаниям, находившийся в стадии формирования, остался без внешней рефлексии.

Наличие текстуальной формы, выраженность уголовно-правовых предписаний в тексте уголовного закона, несмотря на их разнообразие, а в ряде случаев нестандартность и отсутствие устойчивой внутренней структуры, позволило исследователям выделить в структуре нормативных текстов конструктивные элементы, которые в настоящее время рассматриваются как инструментальные признаки, критерии, перечни, имеют свои названия и используются при конструировании и толковании уголовно-правовых предписаний⁹⁷.

Следует отметить, что менее всего в плане конструктивных находок «повезло» уголовно-правовым предписаниям, выполняющим функции нормативных деклараций (ст. 1, 2 УК РФ), так как предписания-декларации, закрепляющие цели и задачи уголовного закона, его нормативные и идеологические основы существенно отличаются друг от друга текстуально. В не меньшей степени отличается и внутренняя структура предписаний — принципов (ст. 3–7 УК). Нестандартность уголовно-правовых предписаний, закрепляющих нормативные принципы уголовного законодательства, очевидна. Именно с этой текстуальной особенностью связано отсутствие попыток выделить и рассмотреть конструктивные элементы нормативных текстов, в которых сформулированы уголовно-правовые принципы.

Наиболее успешно доктриной уголовного права освоены элементы и признаки, характеризующие различные виды вины (ст. 25, 26, 27 УК) и невиновное причинение вреда (ст. 28 УК), за счет так называемых интеллектуальных и волевых элементов, включающих в себя ряд маркированных (обозначенных в теории) признаков. В формулах невменяемости (ст. 21 УК) и ограниченной вменяемости (ст. 22 УК) в качестве конструктивных элементов нормативного текста успешно выделены юридические и медицинские критерии, а также психологические (интеллектуально-волевые) и судебно-психиатрические признаки этих критериев.

На первый взгляд может показаться, что в теоретических работах по уголовному праву идет речь о юридических конструкциях. Тем более, что в юридической литературе в свое время высказывалось мнение о том, что юридическая конструкция представляет собой разновидность нетипичного нормативного предписания, то есть предписания, которое не имеет трехэлементной структуры⁹⁸. Эта позиция подвергнута справедливой критике⁹⁹, но воспроизводится в отдельных работах до настоящего времени¹⁰⁰. На наш взгляд, отождествление указанных уголовно-правовых предписаний с юридическими конструкциями является неверным, так как любая юридическая конструкция представляет собой идеальную модель, которая является предметом доктрины, в то время как правовые предписания объективированы в тексте уголовного закона и представляют собой правовые веления. М. Л. Давыдова справедливо отмечает, что «нормативно-правовые предписания содержатся непосредственно в тексте закона, являясь его элементарными частицами»¹⁰¹. Что касается юридических конструкций, С. С. Алексеев вполне обоснованно включает их в идеальную структуру права¹⁰².

Немецкая уголовно-правовая доктрина выделяет в законодательных формулировках дескриптивные (описательные) признаки, посредством которых характеризуются юридически значимые элементы уголовно-правовых явлений¹⁰³. Однако для характеристики конструктивных элементов нормативного текста уголовно-правовых предписаний дескриптивных признаков недостаточно, так как тексты уголовно-правовых предписаний наряду с описательными признаками содержат тему высказывания, которая является исходным компонентом уголовно-правового предписания. Соответственно, универсальными конструктивными компонентами уголовно-правовых предписаний, позволяющими преодолеть их текстуальную неоднородность, являются дескриптивно-тематические признаки, то есть тема уголовно-правового предписания и ее комментарий, состоящий из набора описательных признаков. Тема и ее комментарий являются компонентами актуального членения нормативного текста, элементы которых будучи маркированными, т. е. получившими наименования, могут использоваться в качестве инструментов конструирования и интерпретации текстов уголовного закона.

Проиллюстрируем данные теоретические выкладки на примере законодательно-текстологического анализа нормативных текстов, сформулированных законодателем в предписаниях Общей и Особенной частей Уголовного кодекса Российской Федерации.

В ч. 1 ст. 14 УК РФ состав темы образует словосочетание «преступлением признается», в котором термин «преступление» выступает в качестве темы, а понятие «признается» является ориентирующим элементом, который входит в ее состав. Остальная часть уголовно-правового предписания содержит дескриптивные признаки, которые характеризуют преступление: 1) виновно совершенное, 2) общественно опасное деяние, 3) запрещенное настоящим Кодексом, 4) под угрозой наказания.

В уголовно-правовой доктрине советского периода к признакам преступления отнесены: 1) общественная опасность, 2) противоправность, 3) виновность, 4) наказуемость деяния (действие, бездействие)¹⁰⁴. При этом отмечается, что доктринальная дефиниция опирается на законодательное определение. В действительности законодательное определение понятия преступления, которое дано в ст. 7 УК РСФСР 1960 г., содержит два описательных признака. Часть первая указанной статьи гласит: «Преступлением признается предусмотренное уголовным законом общественно опасное деяние (действие или бездействие), посягающее на общественный строй СССР, его политическую или экономическую системы, собственность, личность, политические, трудовые, имущественные и другие права и свободы граждан, а равно иное, посягающее на социалистический правопорядок общественно-опасное деяние, предусмотренное уголовным законом».

В тексте указанной статьи дескриптивные признаки меняются местами: в начальной позиции указаны противоправность и общественная опасность («предусмотренное уголовным законом общественно опасное деяние (действие или бездействие»), в завершающей позиции — общественная опасность и противоправность («общественно опасное деяние, предусмотренное уголовным законом»). Кроме того, в число описательных признаков включены охраняемые уголовным законом объекты (общественный строй СССР, его политическая и экономическая системы и др.), которые раскрывают содержание общественной опасности. В этой связи в литературе подчеркивается, что советское уголовное право важнейшим признаком преступления считает материальный признак — его общественную опасность, а не формальный признак — запрещенность законом¹⁰⁵. Соответственно, понятие преступления, сформулированное в ст. 7 УК РСФСР, именуется материальным. В более поздних комментариях авторы отмечают, что в ст. 7 УК РСФСР дано формально-материальное определение¹⁰⁶.

В действующем Уголовном кодексе РФ «Преступлением признается виновно совершенное деяние, запрещенное настоящим Кодексом под угрозой наказания». Обращает на себя внимание, что количество признаков в материальном определении понятия преступления и в современном легальном определении (ч. 1 ст. 14 УК РФ) осталось прежним, несколько видоизменился порядок их изложения: нормативный признак (виновность) предшествует общественной опасности, противоправности и наказуемости.

Попытаемся разобраться в сути законодательных изменений с позиций законодательной текстологии с учетом таких признаков нормативного текста как связность и цельность. Интерпретатор, правоприменитель, как и любой пользователь, при восприятии законодательного текста опирается на его связность¹⁰⁷. Это неотъемлемое свойство законодательного текста не задерживает внимание рядового пользователя, так как адресат сосредоточен на заложенной в нормативном тексте информации. В результате содержание (цельность) усваивается благодаря связности текста. Цельность законодательного текста тесно связана с интенцией (волевым намерением) законодателя, находит воплощение (объективируется) в правовых предписаниях, предназначенных для реализации.

Связность текста уголовно-правовых предписаний не является гарантией правильного осмысления, так как цельность нормативного текста в силу его концептуальности лишь отчасти присутствует в самом тексте. В этой связи в литературе отмечается, что за связностью текста, который собран из понятных знаков, не всегда видны его содержание и смысл¹⁰⁸. Следует отметить, что осмысление целостности (содержания) уголовно-правовых предписаний достигается не только благодаря наличию связности, но и за счет постижения концептуальности нормативных текстов.

В доктрине уголовного права сформировались три концептуальных подхода к определению понятия преступления: 1) формальный (он же — нормативный), 2) материальный (социологический); 3) формально-материальный (по другой терминологии — материально-формальный). Формальными определениями считаются дефиниции, в которых доминируют нормативные признаки. Соответственно, преступлением признается деяние, запрещенное уголовным законом под угрозой наказания. Материальными определениями принято считать дефиниции, которые раскрывают сущность преступного деяния. Отсюда — преступлением признается общественно опасное деяние, посягающее на социально значимые, с точки зрения господствующего класса, общественные отношения (объекты)¹⁰⁹. Такого рода определения оперируют понятиями общественной опасности (материальный признак) и формальными (нормативными) признаками. При этом предпочтение в одних случаях отдается общественной опасности, в других — нормативным признакам.

Авторы доктринального проекта УК РФ 1993 г. и официального проекта УК РФ 1994 г. пытались отказаться от материального признака преступления. В доктринальном проекте преступление дефинировалось с формальных позиций как действие или бездействие, запрещенное уголовным законом. Исключение общественной опасности из признаков преступления мотивировалось тем, что общественная опасность — декларативный признак, который не является правовым¹¹⁰. В официальном проекте 1994 г., подготовленом Минюстом РФ и ГПУ при Президенте РФ, предлагалось исключить общественную опасность из признаков преступления, так как уголовный закон охраняет не только интересы общества, но и права, и законные интересы каждого отдельного человека. В соответствии с «неполитизированной» концепцией авторы проекта сформулировали дефиницию, в которой общественная опасность заменена признаками «вред» и «угроза причинения вреда»: «Преступлением признается запрещенное Уголовным кодексом деяние (действие или бездействие), причиняющее вред или создающее угрозу причинения вреда личности, обществу или государству»¹¹¹.

Автор модельного Уголовного кодекса, Н. Г. Иванов, предлагает рассматривать «вредоносность» в качестве определителя общественной опасности с учетом «не только концептуальной, но и грамматической составляющей»¹¹². Указанный автор наиболее близок к пониманию текстовой природы уголовного законодательства и свойственной законодательному тексту концептуальной целостности, так как целостность (содержание) нормативных предписаний обнаруживается в контексте концептуальных положений. Нормативный текст, взятый сам по себе, вне уголовно-правовых концепций, использованных законодателем, лишается целостности, необходимой для понимания и правильной интерпретации уголовного закона.

Попытки изменить концепцию понятия преступления в Уголовном кодексе РФ 1996 г. отразились на составе и порядке описательных признаков преступления: 1) под влиянием доктрины увеличилось их количество (с двух до четырех), 2) изменился их порядок: виновность с третьей позиции в доктрине переместилась на место главенствующего признака (первая позиция), 3) главенствующий признак — общественная опасность деяния — перемещен законодателем во вторую позицию, 4) нормативные признаки преступления (противоправность и наказуемость) указаны вслед за материальным признаком преступления (третья и четвертая позиции). Рассмотренные изменения свидетельствуют о том, что легальное определение понятия преступления приведено в соответствие с доктринальными представлениями, согласно которым преступление характеризуют четыре признака: «общественная опасность, противоправность, виновность, наказуемость»¹¹³. Вместе с тем в легальном определении «фокус внимания» искусственно смещен на нормативный признак — виновность. В юридической литературе такой подход к законодательному определению понятия преступления обозначен как «материально-формальный»¹¹⁴ либо как формально-материальный¹¹⁵, а по количеству формальных признаков (виновность, противоправность, наказуемость) данное определение можно рассматривать как нормативное.

Однако текстуальный анализ предписания, сформулированного в ч. 2 ст. 14 УК РФ, показывает, что общественная опасность в иерархии признаков преступления по-прежнему занимает доминирующую позицию независимо от расположения этого признака в тексте статьи. В ч. 2 ст. 14 УК РФ тема представлена словосочетанием «не является преступлением», затем указано действие (бездействие), формально содержащее признаки преступного деяния (без их конкретного обозначения) и признак малозначительности, критерием которого является отсутствие общественной опасности. Таким образом, общественная опасность выступает главенствующим признаком: наличие общественной опасности является фактором, в силу которого содеянное признается преступлением, и, напротив, отсутствие общественной опасности при наличии формальных признаков преступления исключает содеянное из числа преступных деяний.

Обращает на себя внимание, что ст. 7 УК РФ в переводе Уильяма Э. Батлера сформулирована таким образом, что в наиболее сильной позиции (в начале статьи) находится материальный признак преступления «a cociality dangerous’ (общественная опасность). Затем следуют такие описательные признаки, как виновность, противоправность и наказуемость. Тема «a crime» (преступление) также находится в сильной позиции, так как завершает уголовно-правовое предписание¹¹⁶. Перевод англоязычного автора показывает, что общественная опасность представляет собой доминирующий признак преступления, который существует объективно. Нормативные признаки выступают в качестве производных признаков преступления. Противоправность является юридическим выражением общественной опасности, а наказуемость — нормативным подтверждением общественной опасности противоправного деяния. Виновность в контексте указанных признаков представляет собой субъективное отношение к общественной опасности, которая осознается лицом, совершившим преступление. Таким образом, первичным и доминирующим признаком преступления является его социальное свойство — общественная опасность; нормативные признаки (противоправность, наказуемость и виновность) производны и зависимы от общественной опасности деяния.

Общественная опасность используется законодателем в качестве доминирующего признака при конструировании ст. 15 «Категории преступлений». Часть первая указанной статьи сформулирована следующим образом: «В зависимости от характера и степени общественной опасности деяния, предусмотренные настоящим Кодексом, подразделяются на преступления небольшой тяжести, преступления средней тяжести, тяжкие преступления и особо тяжкие преступления».

Вполне закономерно, что в ст. 15 УК РФ характер (качественный показатель) и степень (количественный показатель) общественной опасности выступают в качестве критериев дифференциации преступлений на преступления небольшой тяжести, средней тяжести, тяжкие и особо тяжкие. Описательные признаки «характер и степень общественной опасности» помещены в сильную позицию. Это означает, что законодатель при конструировании указанной статьи исходит из примата материального признака преступления. Тема уголовно-правового предписания, сформулированная в ч. 1 ст. 15 УК РФ, следует за дескриптивным компонентом, в котором указаны критерии дифференциации преступлений. Эта тема выражена словосочетанием «деяния, предусмотренные настоящим Кодексом» (во множественном числе). В число описательных признаков включены четыре категории преступлений, расположенные в порядке возрастания их тяжести, то есть в порядке усиления их общественной опасности.

Анализ конструктивных особенностей уголовно-правовых предписаний показывает, что законодатель в зависимости от их целевой направленности может по-разному конструировать нормативный текст: обозначить тему в наиболее сильной позиции (ч. 1 ст. 14, ч. 2 ст. 14 УК и др.) либо обозначить тему в постпозиции (ч. 1 ст. 15 УК) между описательными признаками, чтобы сместить фокус внимания на признак, имеющий принципиальное значение. Поскольку сильной позицией является не только начало, но и конец высказывания, ничто не мешает законодателю поместить тему в последнюю позицию. Такого рода построение текста имеет место в ч. 1 ст. 20 УК РФ, в которой указан возраст наступления уголовной ответственности. Данное предписание начинает дескриптивный компонент — «уголовной ответственности подлежит», а завершает нормативный текст тема — «лицо, достигшее ко времени совершения преступления шестнадцатилетнего возраста». В обратном порядке расположены компоненты текста в ст. 23 УК РФ «Уголовная ответственность лиц, совершивших преступление в состоянии опьянения». В начале предписания находится тематический компонент — «лицо, совершившее преступление в состоянии опьянения». В качестве остатка темы обозначен перечень одурманивающих веществ, вызвавших состояние опьянения. Завершает текст статьи описательный компонент — «подлежит уголовной ответственности». В целом статья 23 УК имеет следующий вид: «Лицо, совершившее преступление в состоянии опьянения, вызванном употреблением алкоголя, наркотических средств или других одурманивающих веществ, подлежит уголовной ответственности».

В ч. 1 ст. 20 УК РФ законодатель умело смещает смысловой фокус с описания на тему, в которой обозначен возраст наступления уголовной ответственности, за счет необычного расположения темы в конце нормативного текста. Указанное предписание гласит: «Уголовной ответственности подлежит лицо, достигшее ко времени совершения преступления шестнадцатилетнего возраста». Название ст. 20 «Возраст, с которого наступает уголовная ответственность», выступающее в качестве темы нормативного предписания, занимает абсолютную по силе восприятия позицию и эффективно контрастирует с темой нормативного текста, которая расположена в завершающей его части. В случае иного построения нормативного текста тема-заголовок и тема уголовно-правового предписания теряют способность контрастировать и обнаруживают тавтологичность тематических единиц.

Статья 23 УК РФ также имеет контрастное строение: тематический заголовок статьи «Уголовная ответственность лиц, совершивших преступление в состоянии опьянения» и тема статьи отзеркаливают друг друга: заголовок начинается словосочетанием «уголовная ответственность», а статью завершает описательный компонент — «подлежит уголовной ответственности». В заголовке словосочетание «лица, совершившие преступление в состоянии опьянения» находится в постпозиции, а в тексте статьи этот тематический компонент занимает первую позицию. В данном предписании законодатель добивается контрастного построения нормативного текста не в результате необычного расположения темы нормативного предписания (тема, как обычно, — в первой позиции), а за счет композиционного отзеркаливания заголовка в тексте нормы. Такой композиционный прием обеспечивает идеальное смысловое единство заголовка и следующего за ним уголовно-правового предписания.

Законодательно-текстологический подход к уголовно-правовым предписаниям дает возможность выделять в конкретных нормативных текстах тему (тематические признаки) и описательные признаки, которые присутствуют в тексте в качестве взаимосвязанных структурных компонентов. В методологическом отношении чрезвычайно важно, что тема и дескриптивные признаки являются категориями текста, а не языковой системы. Это означает, что вне текста, в том числе законодательного, выделение компонентов, являющихся структурными носителями уголовно-правовой нормативной информации, невозможно. В языковой системе в качестве единицы, сравнимой с текстом, выделяется предложение, но в отличие от текста, в котором можно выделить смысловые компоненты, предложение имеет грамматическое членение, основными элементами которого являются подлежащее (субъект) и сказуемое (предикат)¹¹⁷.

Разумеется, узкограмматический подход к нормативным предписаниям для юриста неприемлем, так как фиксирует внимание на языковой форме безотносительно к смысловому содержанию. Чтобы преодолеть узкие рамки чисто грамматического подхода, обратимся к концепции «позиционная схема высказывания». Позиционная схема как таковая монтируется в процессе текстопроизводства и опирается на существующие в языке структурные схемы. Позиционная схема состоит из набора элементов, последовательность которых образует пропозицию высказывания, то есть очередность элементов, из которых состоит текстуальное высказывание. Элементами позиционной схемы считаются деятель (agens), действие (act), способ (modus), орудие действия (instr), место (loc), время (temp), цель (int), объект (obj), бытие (exit), начало (insep) и другие элементы¹¹⁸. Обращает на себя внимание сходство позиционной схемы с общей схемой состава преступления. Обе схемы включают в свой состав набор элементов, посредством которых осуществляется характеристика актантов (участников ситуации) и ситуантов (обстоятельств, в которых ситуация развертывается).

В юридической литературе позиционная (текстовая) схема состава преступления рассматривается как «законодательная модель», «научная абстракция»¹¹⁹, «логическая конструкция»¹²⁰, «юридическая конструкция»¹²¹, «информационная модель». Такого рода трактовки состава преступления считаются нормативистскими, оторванными от социальной действительности¹²². Сторонники нормативистского подхода считают, что «целесообразно пользоваться понятием состава преступления только в одном — нормативном смысле»¹²³. Противники такого подхода считают, что «состав преступления и само преступление являются одновременно и фактическим явлением, и правовой категорией»¹²⁴. С точки зрения «реалистов», состав преступления рассматривается как реально существующее явление — преступное деяние, общественная опасность которого имеет структурированное содержание¹²⁵, включающее объект, объективную сторону, субъект и субъективную сторону¹²⁶. Наиболее последовательные нормативисты подчеркивают, что термин «преступление» обозначает материальный, реальный объект, существующий в действительности. Термин «состав преступления» обозначает идеальный, абстрактный объект, его логическую конструкцию¹²⁷.

В дореволюционной литературе авторы учебников различали общий и специальный составы преступления¹²⁸. В учебниках по уголовному праву советского периода также проводится дифференциация составов на общий и специальный, так как «общий состав преступления предусматривает такие признаки — элементы, которые являются необходимыми в любом преступлении, будь то диверсия или бандитизм, кража или убийство; специальный состав преступления предусматривает те признаки, которые определяют лишь данный вид преступления»¹²⁹. А. Н. Трайнин возражал против расчленения состава преступления на общий (абстрактный) и конкретный (специальный), поскольку считал, что «состав преступления всегда реален, всегда конкретен»¹³⁰. По А. Н. Трайнину, за термином «общий» (или «абстрактный») состав скрывается не классификация составов, не отдельные виды составов преступления, но — общее понятие состава; подобно тому как преступление может быть определено в общей форме как общеопасное, противоправное и виновное действие и в конкретной форме как кража, убийство и т. д., (так, состав преступления может быть определен в общей форме как совокупность элементов преступного действия и в конкретной — как совокупность элементов убийства, кражи и т. д.)¹³¹.

На наш взгляд, этот давний спор между «реалистами» и «нормативистами» может быть решен с позиции законодательной текстологии. В работе с законодательными текстами следует оперировать научными категориями, имеющими высокий уровень абстрагирования, такими как объект, действие, орудия, способ, место, время и другими единицами, которые образуют позиционную схему высказывания¹³². Теоретические обобщения нормативных текстов, закономерно монтируются как позиционные схемы, соответствующие теме теоретического обобщения. В нашем случае таким теоретическим обобщением является состав преступления (его элементы и признаки). Для наглядности в качестве примера позиционной схемы, использованной для описания объективной стороны преступления, приведем высказывания криминалистов, которые убедительно показывают наличие позиционных схем в теоретических обобщениях:1)«к ней (объективной стороне — А. С.) относятся такие атрибуты внешних актов деяния, как место, способ, обстановка, орудия, средства совершения преступления»¹³³; 2) объективная сторона характеризуется одним обязательным признаком — деянием (действием или бездействием) — и восемью факультативными: последствие, причинная связь, место, время, обстановка (условие), способ, орудия, средства совершения преступления»¹³⁴.

В конкретном составе преступления, как и в любом конкретном письменном описании, указанные категории, имеющие уголовно-правовое значение, законодатель выстраивает в том наборе и в том порядке, который характеризует признаки конкретного преступления — кражи, грабежа или разбоя. Набор и порядок соответствующих признаков в конкретном нормативном тексте (в нашем случае — в диспозициях статей Особенной части УК РФ) образуют его пропозицию. Пропозиция выступает как результат обозначения конкретной позиционной схемы, например, диспозицию, сформулированную в ч. 1 ст. 158 УК РФ, кражу, то есть тайное хищение чужого имущества, можно представить в виде схемы: тема — «кража», описательные признаки — способ (тайный), действие (хищение), предмет (чужое имущество). В диспозиции такого преступления как разбой имеет место более сложная пропозиция, которая состоит из большего набора элементов, расположенных в ином порядке: тема — «разбой», описательные признаки — действие (нападение), цель (хищение чужого имущества), способ (опасное насилие), объект (жизнь или здоровье).

Разногласия между «нормативистами» и «реалистами» показывают, что доктрина уголовного права, которая имеет дело с уголовно-правовыми предписаниями и особенностями их построения, выявила в сфере уголовного права наличие сложных уголовно-правовых феноменов, получивших названия общих и специальных составов преступлений, которые объективированы как доктринальные тексты (общий состав преступления) и как нормативные тексты (конкретные составы преступлений).

С позиций законодательной текстологии, общий состав преступления (его элементы и признаки) укладываются в позиционную схему, в соответствии с которой проводится описание объективных и субъективных признаков, а конкретные составы преступлений, признаки которых в определенном количестве и наборе представлены в диспозициях статей Особенной части УК, представляют собой пропозиции (схемы конкретных составов преступлений). Состав преступления как текстовый феномен имеет в качестве референтов общественно опасные деяния, которые в соответствии с законом квалифицируются как преступления. Понятие преступления, признаки которого даны в ст. 14 УК РФ, представляет собой концепт, который служит для обозначения действий (бездействия), подпадающих под признаки преступления. Диспозиции норм Особенной части УК РФ, закрепляющие признаки конкретных составов преступлений, по существу являются пропозициями, отражающими конкретные денотативные (реально существующие) ситуации, которые в тексте уголовного закона представлены как составы тех или иных преступлений.

§ 4. Законодательно-текстологическая интерпретация уголовного закона

Толкование (или интерпретация) уголовного закона — это специальный вид юридической деятельности, который представляет собой раскрытие смыслового содержания уголовно-правовых предписаний. Как таковое толкование имеет универсальное значение, поскольку с необходимостью осуществляется во всех видах юридической деятельности. С толкованием тесно связаны правоприменительная деятельность, правотворчество, систематизация нормативных актов, а также научное творчество правоведов и обучение юристов. Особое значение толкование уголовного закона имеет в правоприменительной деятельности, поскольку применение уголовно-правовых предписаний порождает изменение либо прекращение прав и обязанностей участников уголовно-правовых отношений, определяет их правовой статус и тем самым существенно влияет на фактическое положение конкретных лиц.

В теории права сложилось прочное мнение, что необходимость толкования нормативных предписаний обусловлена: а) словесно-документальным изложением правовых предписаний в нормативном акте; б) особым (нормативным, специально-юридическим) выражением правовых предписаний; в) способностью толкования смягчать недостатки нормативно-правовых актов¹³⁵. С. С. Алексеев поясняет, что основания, (точнее причины — А. С.), вызывающие необходимость толкования, имеют, так сказать, естественный характер. При уяснении любого нормативного акта интерпретатор имеет дело с определенной знаковой системой — со словесно-документальной формой изложения воли законодателя, которая к тому же получила особое юридическое выражение. Кроме этих естественных оснований в ряде случаев необходимость толкования обусловлена известным несовершенством изложения воли законодателя, в результате чего иногда создаются неясные, расплывчатые либо двусмысленные формулировки¹³⁶.

На наш взгляд, необходимость толкования нормативных предписаний, прежде всего, обусловлена их текстуальностью. Толкование по своей природе универсально, поскольку восприятие и осмысление текста требуют определенной мыслительной деятельности. Соответственно, толкование широко используется представителями различных гуманитарных наук, объектом которых выступает текст. Нормативный текст в отношении толкования не является исключением. Более того, интерпретация текста уголовного закона требует специальных усилий, направленных на уяснение его содержания, то есть подлинного смысла правовых предписаний, и разъяснение его смысла другим субъектам права. Потребность в толковании текста уголовного закона связана со специфическими чертами его текстуальности, такими как концептуальность, сложная структура, бланкетность, наличие терминов и оценочных понятий.

С позиций интерпретирующей законодательной текстологии, адресат уголовного закона является одновременно объектом законодательного воздействия и субъектом интерпретации. С одной стороны, текст уголовного закона предстает как система нормативных средств, форм и структур, объединенных политико-правовой стратегией законодателя, создавшего предписания, способные оказать воздействие на адресата. С другой стороны, адресат является интерпретатором текста уголовного закона, его законодательной воли. Смысл уголовно-правовых предписаний, хотя и задается законодателем в процессе текстопроизводства уголовного закона, но постигается адресатом в процессе текстовосприятия, осмысления и интерпретации законодательного текста. Это означает, что адресат уголовного закона «воспринимает текст, исходя из презумпции его целостности, и, следуя интерпретативным стратегиям и тактикам (в нашем случае — различным приемам и методам толкования — А. С.)«собирает» его смысл»¹³⁷.

Зависимость текста уголовного закона от интерпретатора является непреложным и вполне осознаваемым фактом, отношение к которому определяется позицией автора: негативной или позитивной. Иеремия Бентам выразил отрицательное отношение к интерпретации нормативных текстов, так как считал, что «если право толкования законов предоставить какому-либо человеку, то этот человек станет законодателем, при том таким, который имеет равные права с тем, который издал закон»¹³⁸. В другой работе «Общий обзор полного кодекса законов» Иеремия Бентам пишет: «Необходимо предписать, чтобы единственным мерилом был текст закона (…). Если какое-либо место окажется неясным, то лучше выделить его путем нового законодательства, чем путем толкования»¹³⁹. В рукописях Екатерины II имеются указания на крайний вред доктринальных комментариев, а в § 151 «Наказа» содержится прямой запрет на судебное толкование: «Судьи, судящие о преступлениях, потому только что они не законодавцы, не могут иметь права толковать законы о наказаниях»¹⁴⁰.

Основатель исторической школы права, К. Савиньи обосновал необходимость толкования законов в соответствии с обычаями и выделил несколько видов доктринального толкования. При этом Савиньи ограничил грамматическое толкование выявлением значения слов, логическое — установлением логических связей между словосочетаниями, историческое — выявлением внутренней связи юридических норм и институтов, а также их отношений к целому¹⁴¹. Со времен К. Ф. Савиньи в отечественной юридической литературе появилось немало работ, посвященных толкованию, часть которых написана российскими правоведами в дореволюционном периоде¹⁴², другие принадлежат советскому периоду¹⁴³, третьи созданы российскими учеными¹⁴⁴. Большинство авторов сходятся во мнении, что следует выделять такие виды (способы) толкования правовых норм как грамматический, логический, систематический и исторический. Некоторые авторы считают необходимым выделить телеологическое (целевое) толкование¹⁴⁵ и функциональное (социологическое) толкование¹⁴⁶. С. С. Алексеев в качестве самостоятельного вида толкования рассматривает специально-юридическое (технико-юридическое) толкование, требующее специальных юридических знаний¹⁴⁷.

Весьма близкий к законодательно-текстологическому толкованию подход выражен в работах А. С. Пиголкина, особенно в его труде «Толкование нормативных актов в СССР». Указанный автор считает определяющим элементом толкования текст, так как именно в тексте выражена государственная воля, представленная объективно и закрепленная в нормативных актах¹⁴⁸. В соответствии с текстовым подходом автор выделяет три вида толкования: 1) текстовое толкование, предполагающее смысловой и грамматический анализ структуры текста с учетом технико-юридических средств, используемых в конкретной норме; 2) систематическое толкование, предполагающее рассмотрение текста каждой нормы в системных связях с другими нормами; 3) историко-политическое толкование, согласно которому каждую норму следует рассматривать с учетом общественно-политической обстановки, чтобы точнее уяснить ее смысл и назначение¹⁴⁹.

Прежде чем изложить собственную позицию отметим, что в специальной литературе наибольшее количество названий имеет так называемый грамматический способ (вид) толкования: его именуют языковым, словесным, филологическим и текстовым¹⁵⁰. Эти названия не отражают сути толкования, которое они обозначают. Название «грамматическое толкование» является неточным, так как грамматика — это раздел языкознания, объектом исследования которого является грамматический строй языка: морфология и синтаксис. Термин «словесное толкование» ограничивает интерпретацию нормативных предписаний набором слов, в лучшем случае — словосочетаний. Термин «филологическое толкование» неудачен, так как филология включает в себя лингвистику, литературоведение, семиотику, другие гуманитарные науки, изучающие духовную культуру, выраженную в языке и литературном творчестве. В термине «текстовое толкование» отражается объект интерпретации, а не способ (вид) толкования.

Неточность рассмотренных названий осознается теми авторами, которые пытаются смягчить терминологическую некорректность за счет дефиниций, вносящих уточнения в понимание грамматического (словесного, филологического, языкового, текстового) толкования. При этом в такого рода корректирующих дефинициях в качестве ключевого понятия используется слово «текст». В частности, А. В. Поляков, который отдает предпочтение термину «филологический способ толкования», пишет: «Объектом филологического толкования права являются тексты различных правовых актов и, в первую очередь, актов, содержащих нормы права (нормативно-правовых актов)»¹⁵¹. А. С. Пиголкин, характеризуя виды толкования по объему, отмечает, что буквальное толкование имеет место в тех случаях, когда смысл нормы полностью соответствует ее тексту, а распространительное — когда смысл толкуемой нормы шире ее текстуального выражения. Соответственно, ограничительное толкование является более узким, чем текстуальное содержание нормы¹⁵².

В свое время философ и юрист Е. Н. Трубецкой (1863–1920) высказал критические замечания в адрес ученых, которые противопоставляли грамматическое токование логическому, а систематическое историческому. Е. Н. Трубецкой справедливо полагал, что грамматическое толкование не может обойтись без логики, а логика — без грамматических знаний. Равным образом историческое толкование не может быть бессистемным, а систематическое толкование — внеисторическим. Отсюда все виды толкования являются разными сторонами толкования, которые дополняют друг друга¹⁵³. П. И. Люблинский считал деление толкования на несколько самостоятельных видов неудачным, поскольку для усвоения мысли законодателя путем грамматического или словесного толкования столь же необходима логическая деятельность, как и для толкования «логического», а также приходится пользоваться историческим и систематическим методами¹⁵⁴.

На наш взгляд, уголовно-правовые предписания нуждаются в законодательно-текстологическом толковании, так как все виды толкования имеют в качестве общего объекта законодательный текст. При этом исчерпывающее (всестороннее и полное) толкование опирается на законодательно-текстологический анализ, учитывающий технико-юридические особенности и логику изложения нормативных предписаний, их системные связи, социальный и исторический контекст. Б. А. Минин, автор концепции возвратного (по нашей версии — новоуголовного) права справедливо отмечает, что «формальная», пороговая логика привела «к быстрому размножению норм права (кодов) и быстрому распуханию кодифицированного законодательства…»¹⁵⁵. В данном высказывании важны два момента: 1) нормы права являются текстами, состоящими из вербальных знаков (кодов), нуждающихся в декодировании путем толкования; 2) наблюдается тенденция быстрого количественного роста норм права и текстуального объема кодексов. В таблице, составленной А. В. Наумовым в 2004 г., указано более 600 изменений, внесенных в УК РФ¹⁵⁶, по состоянию на 1.01.2013 г. количество таких изменений — более тысячи трехсот. Отождествление нормативных текстов с кодами не является голословным утверждением. Немецкий автор Р. Рознер отмечает, что явление, понимаемое как текст, должно отвечать трем требованиям: во-первых, текст должен быть артефактом, то есть результатом целенаправленной деятельности субъекта; во-вторых, текст должен иметь определенное назначение; в-третьих, текст должен иметь кодированный характер, то есть состоять из знаков, имеющий некие значения¹⁵⁷.

Все имеющиеся уголовно-правовые знания имеют текстовый (кодированный) характер. Эти знания представлены в действующем уголовном законодательстве, зафиксированы в его нормативных текстах и проявляются в процессе декодирования уголовно-правовых предписаний путем их интерпретации. Тексты нормативных предписаний Уголовного кодекса являются генератором интерпретационных текстов, так как законодательный текст подвергается неизбежной переработке в сознании адресата. Результатом такой рецептивной переработки является создание других текстов — комментирующих, интерпретирующих либо парафразирующих тексты уголовно-правовых предписаний. Толкование не только проясняет законодательную волю, но и выявляет те смыслы, которые могут быть обнаружены и актуализированы интерпретатором в пределах нормативного текста в соответствии с социальным контекстом либо выявлены за счет исследования системных текстовых связей в процессе законодательно-текстологического анализа действующих предписаний.

Доктринальное толкование обычно ставится в один ряд с профессиональным (юридическим) и обыденным (непрофессиональным) толкованием уголовного закона на том основании, что эти разновидности составляют неофициальное толкование¹⁵⁸. При этом доктринальное (научное) толкование в уголовно-правовой литературе характеризуется довольно скупо как «теоретический анализ норм уголовного права»¹⁵⁹. В теории права доктринальное (научно-теоретическое) толкование рассматривается с тех же позиций как анализ конкретного содержания и общего смысла законодательной воли¹⁶⁰. В специальной литературе, посвященной неофициальному толкованию, обоснованно утверждается, что доктринальное толкование является результатом научного поиска, характеризуется использованием научных методов, теорий либо дается в процессе разработки и обоснования новых концепций и, следовательно, отличается достаточной глубиной проникновения в объект познания¹⁶¹. Концептуальный характер доктринального толкования по существу отличает научно-теоретический уровень толкования от профессионального юридического толкования. Учение о толковании возникло, прошло этапы становления и развивается в процессе научных поисков, направленных на уяснение действительного смысла нормативных предписаний, то есть того смысла, который заложен законодателем в тексты нормативно-правовых актов. Имеющийся набор видов, способов и уровней толкования разработан юристами-теоретиками и является достижением теоретической мысли.

С позиций законодательной текстологии уголовный закон как объект толкования представляет собой первичный нормативный текст, включающий в себя множество уголовно-правовых предписаний, нуждающихся в силу своей текстуальности в интерпретации. Результатом законодательно-текстологической интерпретации уголовно-правовых предписаний являются вторичные тексты, имеющие разъяснительный характер. Уяснение в процессе интерпретации представляет собой внутренний мыслительный процесс, направленный на постижение подлинного смысла правовых предписаний. На этапе уяснения вторичные тексты, разъясняющие смысловое содержание правовых предписаний, отсутствуют. Разъяснение в отличие от уяснения, напротив, предполагает наличие устных или письменных текстов, имеющих интерпретационный характер.

В юридической литературе утверждается, что «субъект права разъясняет не норму права, а то, как он ее понимает»¹⁶². В. Г. Беляев отмечает, что «Верховный Суд Российской Федерации разъясняет в своих постановлениях не сам закон непосредственно, а только свое понимание закона»¹⁶³. В. Ф. Щепельков полагает, что при толковании уясняется не смысл уголовно-правовых норм, а разъясняется результат этого уяснения, поэтому уяснение и разъяснение «исходит из разных источников»¹⁶⁴. Если следовать логике указанных авторов, то придется признать, что уяснение создает вторичный текст, соответствующий нормативному тексту, источником которого является законодатель. В таком случае получается, что разъяснение создает третичный текст. Соответственно, разъяснение уголовного закона, исходящее от любого лица, кроме законодателя, при таком подходе есть не что иное как интерпретация интерпретации уголовного закона.

Трудно согласиться и с бытующим в ученой среде мнением, что уяснение и разъяснение — объективно неразделимые элементы интерпретации закона¹⁶⁵. Уяснение как акт толкования — это интерпретация закона в широком, то есть институциональном смысле, в ходе которой нормативный текст опознается субъектом, иначе говоря, истолковывается как система предписаний, имеющих правовое содержание. Разъяснение — это интерпретация закона в узком (прикладном) смысле, направленная на создание вторичных интерпретационных текстов в процессе правоприменения правовых предписаний либо в процессе подготовки или повышения квалификации лиц, занимающихся правоприменением.

Формально теоретики права признают, что «объектом толкования выступают различные знаки правовой действительности — правовые тексты»¹⁶⁶. В этой связи С. С. Алексеев отмечает, что «толкование — это такого рода деятельность, при которой интерпретатор слой за слоем вскрывает то, что юридически выражено и изложено в тексте нормативного акта»¹⁶⁷. В современной уголовно-правовой литературе утверждается, что «предметом толкования уголовного закона должен быть его текст»¹⁶⁸. Формальное признание текста уголовного закона предметом толкования нашло свое отражение в Модельном уголовном кодексе, где сформулировано положение, согласно которому «содержание уголовного закона следует понимать в точном соответствии с его текстом»¹⁶⁹. Однако законодательно-текстологическая потенция толкования как в общей теории права, так и в уголовном праве в основном декларируется: объектом толкования провозглашаются нормативно-правовые тексты, текстуальные источники правовых предписаний и текстуальные аспекты правовых отношений¹⁷⁰. Реально в теории права, уголовно-правовой науке и практике доминирует грамматический (языковой) подход к толкованию нормативно-правовых актов, так как считается, что «без грамматического анализа в принципе невозможно понять смысл закона»¹⁷¹. В грамматическое толкование традиционно включают такие элементы, как лексическое, синтаксическое и стилистическое толкование. При этом лексическое толкование сводится к выявлению смысла отдельных слов, в первую очередь терминов, синтаксическое толкование ограничивается выявлением смысла словосочетаний и предложений в соответствии с правилами языка и с учетом знаков препинания, а стилистическое толкование не идет дальше рассмотрения стилистических погрешностей языковых конструкций.

В литературе отмечается, что доктриной выработаны не только приемы толкования уголовного закона, но и последовательность применения этих приемов¹⁷². При этом грамматическое толкование и его приемы считаются первым этапом толкования, а систематическое (системное) толкование, в ходе которого определяется место правовых предписаний в институте, отрасли и системе права, выделяется в качестве второго этапа толкования. Применение других способов толкования (логического, исторического, телеологического) ставится в зависимость от усмотрения толкователя, исходящего из целесообразности либо нецелесообразности использования этих способов. Что касается ограничительного, буквального и расширительного толкования, эти виды, выделяемые по объему, противопоставляются грамматическому толкованию, поскольку считается, что объем толкуемой нормы определяется ее системными связями. Однако такого рода противопоставление грамматического и системного способов толкования является искусственным. Реально при расширительном толковании используются лексические, то есть языковые маркеры. В уголовно-правовых предписаниях они выражены словосочетаниями: «в отношении какой-либо социальной группы» (п. «л» ч. 2 ст. 105 УК и др.), «иные тяжкие последствия» (п. «б» ч. 3 ст. 131, п. «б» ч. 3 ст. 132, п. «в» ч. 2 ст. 205, ч. 3 ст. 206 УК) и тому подобное. В уголовном праве указанные лексические обороты входят в открытые перечни и подлежат распространительному токованию. В юридической практике, которая ориентируется на текст уголовно-правовых предписаний, сложились правила, в соответствии с которыми ограничительному толкованию подлежат специальные нормы, и не допускается ограничительное толкование открытых перечней. Равным образом не допускается расширительное толкование закрытых перечней и санкций, а также небуквальное толкование терминов и дефиниций, которые даны в действующем Уголовном кодексе РФ.

Грамматическое и систематическое толкование уголовного закона по существу являются способами толкования, находящимися в определенной зависимости: грамматическое толкование позволяет устанавливать буквальный смысл правовых предписаний, а посредством систематического анализа выявляется их специально-юридический смысл. Это означает, что в действительности грамматическое и систематическое толкование, равно как и другие способы толкования, не являются этапами интерпретации уголовного закона и не образуют общий алгоритм толкования. Выделяемые доктриной способы толкования являются разными сторонами или элементами толкования уголовного закона, взаимодополняющими друг друга. На эту особенность в свое время обращали внимание Н. М. Коркунов, П. И. Люблинский и другие авторы. В дальнейшем, благодаря классификаторским усилиям теоретиков права, взаимосвязанные элементы толкования стали рассматриваться как самостоятельные способы толкования норм права¹⁷³. Отдельные представители общей теории права в качестве связующего звена толкования выделяют специально-юридическое толкование¹⁷⁴. Однако положение об интегративном характере специально юридического толкования ничем не аргументируется. Изолированный подход к различным способам толкования свидетельствует о том, что общий алгоритм толкования в теории уголовного права до настоящего времени не выработан. Уголовно-правовая практика опирается не столько на теорию толкования уголовного закона, сколько на добротные комментарии к Уголовному кодексу.

Комментарии как таковые являются пояснениями к тексту, имеющими научно-справочный характер, и в этом качестве предназначены для лучшего понимания текста. Отличительными чертами любого комментария считаются: 1) вспомогательная роль пояснений, 2) справочно-осведомительный характер статей, 3) экономное изложение материала. Комментарии к Уголовному кодексу способствуют понимаю уголовно-правовых предписаний, хотя комментирование в его классическом понимании в отличие от толкования уголовного закона не предполагает научной интерпретации. Комментарий должен пояснять те фрагменты нормативного текста, которые вызывают трудности для понимания правоприменителя и предоставлять в необходимых случаях сведения о разъяснениях Верховного Суда Российской Федерации и решениях Конституционного Суда Российской Федерации. Соответственно, комментарии не могут содержать описания текстуальных свойств нормативных текстов, давать разъяснения, касающиеся законодательной интенции, и, тем более, интерпретировать законодательный материал с концептуальных позиций. Классическим образцом научно-справочного комментария является комментарий к Уголовному кодексу РСФСР 1984 г. (под редакцией А. И. Северина). Это издание содержит многочисленные пояснения уголовно-правовых предписаний без концептуальной интерпретации уголовного закона.

Современные комментарии к Уголовному кодексу Российской Федерации имеют более продвинутый уровень: их отличает наличие множества интерпретационных материалов. Комментарии к УК Российской Федерации 1997 г. (под ред. Н. Ф. Кузнецовой), Комментарий 1996 г. (отв. ред. А. И. Бойко) и комментарий 2005 г. (под ред. Л. Л. Кругликова) подробно излагают концептуальные взгляды, касающиеся различных институтов Общей части Уголовного кодекса, интерпретируют статьи Особенной части УК, не ограничиваясь пояснениями справочного характера. Учебно-практический комментарий 2005 г. (под общ. ред. А. Э. Жалинского), наряду с концептуальной интерпретацией уголовно-правовых предписаний содержит обширный материал в виде структурированных вступительных замечаний. Характерной особенностью указанных изданий является их новаторский характер, который проявился в выходе за рамки традиционного комментирования, поскольку авторы стремились интерпретировать уголовно-правовые предписания с концептуальных позиций и тем самым показать глубинный уровень законодательного текста. Формально такого рода интерпретация является специально-юридической, а по существу законодательно-текстологической.

Законодательно-текстологическая интерпретация — это применение операций, способов и приемов анализа текста закона, базирующихся на теоретических положениях законодательной текстологии, результаты которых могут быть использованы для нужд законодателя, правоприменителя и других заинтересованных лиц. Законодательно-текстологическая интерпретация уголовного закона заключается в анализе свойств нормативного текста, имеющих уголовно-правовое значение, включая его структурные, конструктивные, интенционально-целевые и концептуальные особенности, трактуемые с позиций уголовного права. Алгоритм законодательно-текстологической интерпретации уголовно-правовых предписаний влключает в себя последовательность действий интерпретатора, обеспечивающих правильное толкование нормативного текста. К числу таких действий следует отнести:

1. Установление подлинности текста уголовно-правовых предписаний (по другой терминологии — критика подлинности норм). Операция по установлению подлинности текста уголовно-правовых предписаний является обязательной в связи с тем, что, начиная с 1998 г. Федеральные законы регулярно вносят в действующий УК Российской Федерации изменения и дополнения, которые касаются наименования статей, содержания уголовно-правовых предписаний и нормативных примечаний. При этом законодатель одни статьи, части статей вводит в действие, другие признает утратившими силу, включает в уголовный закон новые примечания, устаревшие примечания исключает, заменяет слова в наименованиях статей, текстов статей и примечаний, дополняет их и редактирует, в том числе и неоднократно. В результате тексты Уголовного кодекса, публикуемые различными издательствами, нередко воспроизводят устаревшие редакции уголовного закона, не содержат последних изменений, внесенных Федеральными законами, и не имеют указаний, в редакции каких Федеральных законов опубликованы заголовки, статьи, их части, пункты и примечания. Кроме того, вместо полного перечня Федеральных законов, внесших изменения и дополнения в Уголовный кодекс Российской Федерации, ряд изданий действующего Кодекса содержат перечень Федеральных законов, вступивших в силу только в год издания¹⁷⁵ либо вообще не содержат такого перечня¹⁷⁶. Такого рода недостаточно информативные и неполные тексты затрудняют законодательно-текстологическую интерпретацию уголовного закона и требуют обращения к таким официальным источникам как «Российская газета», «Парламентская газета», «Собрание законодательства Российской Федерации». Для установления подлинности содержания уголовно-правовых предписаний, выявления устаревших редакций полезно использовать информационно-поисковые системы «Гарант», «Консультант Плюс» и «Кодекс».

Проверка подлинности текста уголовно-правовых предписаний — это не техническая сверка двух текстов (подлинного и копии), а законодательно-текстологическая операция, в ходе которой путем интерпретации уголовного закона выявляется тождество нормативных текстов либо их расхождение и тем самым устанавливается подлинное содержание уголовно-правовых предписаний.

2. Анализ текстологических свойств уголовного закона, имеющих значение для уяснения содержания уголовно-правовых предписаний. Такими свойствами нормативного текста являются: а) наименования уголовного закона и его частей, б) объективированность уголовно-правовых предписаний в нормативно-правовом акте, в) завершенность уголовно-правовых предписаний, г) их целенаправленность, д) прагматичность, е) структурность. Обращение к указанным свойствам нормативного текста позволяет:

во-первых, интерпретировать заголовочный комплекс Уголовного кодекса как информацию, которая дает полное представление о структуре уголовного закона, рассматривать заголовки как номинативно-информационные единицы уголовного закона, выступающие в качестве смысловых и структурных доминант, подлежащих законодательно-текстологической интерпретации, позволяющей судить о месте и значении уголовно-правовых предписаний в уголовном законе, а также о внутриотраслевых и межотраслевых связях интерпретируемых предписаний;

во-вторых, выявить волю законодателя путем рецептивной переработки первичных нормативных текстов и создания вторичных интерпретационных текстов, описывающих смысловое содержание законодательных установлений посредством актуализации концептов и концепций, использованных законодателем в пределах нормативного текста с учетом его связей с социальным контекстом;

в-третьих, текстологическая завершенность уголовно-правовых предписаний, достигаемая в ряде случаев за счет их бланкетности и дискурсивности, обязывает интерпретатора учитывать межотраслевые связи и наличие в уголовном законе различных социально ориентированных дискурсов, имеющих значимость для интерпретации уголовно-правовых предписаний;

в-четвертых, целенаправленность уголовно-правовых предписаний предполагает необходимость их законодательно-текстологической интерпретации в соответствии с целями, задачами и принципами уголовного законодательства, провозглашенными в главе 1 Уголовного кодекса Российской Федерации;

в-пятых, прагматичность уголовно-правовых предписаний, то есть их направленность на достижение общественно полезных результатов, обусловливает использование в уголовном законе текстуально выраженных конвенциональных предписаний, презумпций, фикций и конструктивных элементов уголовно-правовых предписаний, влияющих на достижение социально значимых результатов. При этом наличие прагматической установки в уголовном законе, его предписаниях и правовых институтах обязывает интерпретатора выявлять и описывать законодательно-технические средства и приемы, использованные законодателем для достижения практически полезных результатов. Например, использование в институте рецидива фикций несудимости: а) лиц, судимых за умышленные преступления небольшой тяжести (п. «а» ч. 4 ст. 18 УК), б) лиц, судимых за преступления, совершенные в несовершеннолетнем возрасте (п. «б» ч. 4 ст. 18 УК), в) условно осужденных; лиц, имеющих отсрочку исполнения приговора, а также лиц, имеющих снятую или погашенную судимость (п. «в» ч. 4 ст. 18 УК), предполагает обязательное толкование прагматической установки законодателя, так как в ней присутствует стремление исключить из рецидива преступлений криминальные признаки, не имеющие высокой общественной опасности;

в-шестых, структурность как свойство нормативного текста диктует необходимость обращения к структуре текста уголовно-правовых предписаний, их описательно-тематическому членению и анализу смысловой нагрузки строевых единиц, то есть к тем элементам, которые задают алгоритм пошаговой интерпретации уголовно-правовых предписаний и нормативных примечаний.

3. Сегментация (членение) уголовно-правовых предписаний в процессе интерпретации. Эта операция осуществляется с разных позиций: а) специально юридических, б) доктринальных, в) законодательно-текстологических. Первый вид сегментации уголовно-правовых предписаний с последующим толкованием выделенных элементов осуществляется в комментариях к УК Российской Федерации и разъяснениях Пленума Верховного Суда Российской Федерации в отношении тех или иных составов преступлений. Доктринальная сегментация с последующей интерпретацией выделенных признаков (например, квалифицирующих и особоквалифицирующих признаков, дифференцирующих уголовную ответственность) осуществляется в научных публикациях и учебной литературе.

Законодательно-текстологическая сегментация нормативных текстов с последующей интерпретацией выделенных сегментов проводится в нескольких направлениях: 1) текст уголовного закона рассматривается как иерархически организованное разноуровневое нормативное пространство, расчлененное (сегментированное) законодателем на части, разделы, главы, статьи, части статей и пункты, которые следует интерпретировать в качестве, обусловленном структурной организацией уголовного закона; 2) тексты статей Уголовного кодекса рассматриваются с позиций их композиционно-графического членения с последующей интерпретацией композиционных средств выделения юридически значимых фрагментов уголовно-правовых предписаний; 3) нормативные тексты уголовно-правовых предписаний анализируются с учетом их тематических и описательных элементов, типовых схем построения различных нормативных моделей, в которых в качестве элементов, подлежащих интерпретации, выступают различные наборы тематических и описательных признаков, требующие законодательно-текстологического анализа.

Законодательно-текстологическая интерпретация уголовного закона, его предписаний имеет универсальное значение, так как может осуществляться во всех видах юридически значимой деятельности. Результаты законодательно-текстологического толкования уголовно-правовых предписаний могут быть использованы в законодательной, правоприменительной, научной и учебной деятельности, связанной с подготовкой юристов и научных кадров. Значение предлагаемой интерпретации уголовного закона не исчерпывается правоприменительным толкованием, так как интерпретация закона наряду с практической направленностью имеет идеологическое значение, формирует общий тренд изменений уголовного законодательства и показывает направление развития уголовного права. Вот почему так важна и необходима законодательно-текстологическая направленность исследований уголовного закона, признающих существование и выявляемость законодательной воли, а не приписывание тексту закона новых, внетекстовых, смыслов под предлогом творения права в правоприменительной деятельности.

Выводы

1. В современной юридической литературе, посвященной исследованию особенностей уголовно-правовых предписаний, доминирует языковой подход. При этом авторы не дифференцируют язык и текст уголовного закона, отождествляют языковые и текстовые феномены, имеющие место в действующем Уголовном кодексе РФ. В результате в работах, посвященных языку уголовного закона, рассматривается законодательно-текстологическая проблематика (особенности заголовков, требования, предъявляемые к тексту закона, его стиль, конструирование и интерпретация нормативного текста), а не языковая проблематика (термины, терминосистема, синтаксические конструкции уголовно-правовых предписаний).

2. Законодательно-текстологический подход к исследованию уголовно-правовых предписаний, недостаточно отрефлектированный в уголовном праве, заключается в рассмотрении текста уголовного закона в качестве объекта исследования, что дает возможность оценить текст УК РФ как целостное единство, выделить текстуальные признаки уголовного закона, провести анализ структурной организации нормативного текста, рассмотреть композиционно-графическое особенности УК РФ, дать практические рекомендации по конструированию и интерпретации уголовно-правовых предписаний с новых позиций.

3. Законодательно-текстологический подход к уголовному закону в отличие от традиционного подхода держится на понимании того, что конечным продуктом законодательной деятельности выступает текст уголовного закона, а не языковые единицы, имеющие различное грамматическое качество.

4. Методологические основы законодательной текстологии уголовного права заключаются в том, что в уголовно-правовой оборот введены новые подходы исследования: дискурсивный, текстоцентрический и коммуникативный. Дискурсивный подход позволяет выделить в тексте УК РФ следы и проекции различных социально-значимых, в том числе в нормативном отношении, дискурсов и представить уголовно-правовой дискурс как отраслевую общность уголовно-правовых (нормативных и научных) текстов.

Текстоцентрический подход дает возможность выделить в уголовном законе текстуальные признаки, позволяющие выявить структурные особенности нормативных текстов и сформулировать практические рекомендации по конструированию и модификации уголовно-правовых предписаний.

Коммуникативный подход способствует рассмотрению, декодированию и интерпретации уголовно-правовых предписаний в качестве активных процессов, которые так или иначе трансформируют первичный нормативный текст в зависимости от компетентности различных адресатов.

5. Универсальными конструктивными компонентами уголовно-правовых предписаний, позволяющими преодолеть их текстуальную неоднородность, являются описательно-тематические признаки, то есть тема уголовно-правового предписания и ее комментарий, состоящий их набора описательных признаков. Тема и ее комментарий могут использоваться в качестве инструментов конструирования и интерпретации текста уголовного закона.

6. Анализ конструктивных особенностей уголовно-правовых предписаний свидетельствует о том, что законодатель в зависимости от целевой направленности может по-разному конструировать нормативный текст: обозначить тему в наиболее сильной позиции, либо в постпозиции между описательными признаками, чтобы сместить фокус внимания на признак, имеющий принципиальное значение.

7. С позиций законодательной текстологии понятие преступления является уголовно-правовым концептом, признаки которого даны в законе. Общий состав преступления представляет собой доктринальную (позиционную) схему, элементами которой выступают дескриптивные признаки, с помощью которых в нормативном тексте может быть описан любой состав преступления. Конструирование текстов уголовно-правовых предписаний Особенной части УК РФ осуществляется законодателем с учетом концепции общего состава преступления и двухэлементной структуры предписаний (диспозиция, санкция). Конкретные составы преступлений соответствуют пропозиционным схемам и включают в себя определенный набор дескриптивных признаков, с помощью которых законодатель описывает конкретные преступления.

8. Не менее значимым направлением применения законодательной текстологии в уголовном праве является интерпретация уголовно-правовых предписаний, под которой понимается применение операций, способов и приемов анализа текста уголовного закона, результаты которого могут быть использованы для нужд законодателя, правоприменителя и других заинтересованных лиц.

9. С позиций законодательной текстологии уголовный закон как объект толкования представляет собой нормативный текст, включающий в себя множество уголовно-правовых предписаний, которые нуждаются в анализе структурных, конструктивных, интенционально-целевых и концептуальных особенностей с использованием в качестве обязательной схемы законодательно-текстологической парадигмы.

10. Алгоритм законодательно-текстологической интерпретации уголовно-правовых предписаний включает в себя последовательность действий интерпретатора, обеспечивающих адекватное толкование нормативного текста. К таким действиям следует отнести установление подлинности текста, анализ текстуальных признаков уголовного закона, сегментирование уголовно-правовых предписаний в процессе интерпретации и выявление концептуального уровня предписаний для их правильной реализации.

Примечания к главе 1

<<¹>> См.: Керимов Д. А. Проблемы законодательной техники // Международное и национальное уголовное законодательство: проблемы юридической техники. Материалы III МНПК 29–30 мая 2003 г. М., 2004. С. 24, 27.

<<²>> Комиссаров В. С. Предисловие // Категория «цель» в уголовном, уголовно-исполнительном праве и криминологии. Материалы IV Российского Конгресса уголовного права (28–29 мая 2009 г.). М., 2009. С. 3.

<<³>> Язык закона / под ред. А. С. Пиголкина. М., 1990. С. 7.

<<⁴>> См.: Петрова И. Л. Правовой синтаксис: дис. … канд. юрид. наук. Владимир, 2006. С. 48.

<<⁵>> См.: Губарева Т. В. Язык и право. Искусство владения словом в профессиональной юридической деятельности. М., 2007. С. 1.

<<⁶>> Савицкий В. М. Язык процессуального закона. Вопросы терминологии. М., 1987. С. 1.

<<⁷>> См.: Язык закона / под ред. А. С. Пиголкина. М., 1990; Власенко Н. А. Язык права: монография. Иркутск, 1997; Крюкова Е. А. Язык и стиль законодательных актов. М., 2003.

<<⁸>> См.: Бойко А. И. Язык уголовного закона и его понимание. Ростов н/Д., 2009.

<<⁹>> Кострова М. Б. Языковая детерминированность уголовного закона. Саратов, 2002. С. 64.

<<¹⁰>> См.: Панченко П. Н. Оптимизация уголовной политики и проблемы правопорядка в экономике: монография. Н. Новгород, 2004. С. 34–35.

<<¹¹>> Бойко А. И. Система и структура уголовного права. В 3 т. Т. 2. Системная среда уголовного права. Ростов н/Д., 2007. С. 569, 612.

<<¹²>> См.: Язык закона / под ред. А. С. Пиголкина. М., 1990. С. 18–33.

<<¹³>> См.: Кашанина Т. В. Юридическая техника: учебник. М., 2007. С. 119–123.

<<¹⁴>> См.: Чухвичев Д. В. Законодательная техника: учеб. пособие. М., 2008. С. 175–183.

<<¹⁵>> См.: Нормография: теория и методология нормотворчества / под ред. Ю. Г. Арзамасова. М., 2007. С. 115–132.

<<¹⁶>> См.: Язык закона / под ред. А. С. Пиголкина. М., 1990. С. 17.

<<¹⁷>> См.: Кашанина Т. В. Указ. раб. С. 120.

<<¹⁸>> См.: Калинина Н. А. Лингвистическая экспертиза законопроектов: опыт, проблемы, перспективы. М., 1997. С. 17–34.

<<¹⁹>> Чухвичев Д. В. Указ. раб. С. 179–180.

<<²⁰>> Бойко А. И. Указ. раб. С. 559.

<<²¹>> Кострова М. Б. Теория языка и стиля уголовного закона: от М. Д. Шаргородского до современности // Российское уголовное право: традиции, современность, будущее. Материалы НПК, посвященной памяти М. Д. Шаргородского. СПб., 2005. С. 147.

<<²²>> Волженкин Б. В. Оценка состояния Уголовного кодекса Российской Федерации и перспективная характеристика законодательной деятельности // Международное и национальное уголовное законодательство: проблемы юридической техники. Материалы III МНПК, состоявшейся в МГУ им. М. В. Ломоносова 29–30 мая 2003 г. М., 2004. С. 10.

<<²³>> См.: Волженкин Б. В. Указ. раб. С. 10; Бойко А. И. Указ. раб. С. 554–555.

<<²⁴>> См.: Язык закона / под ред. А. С. Пиголкина. М., 1990. С. 3.

<<²⁵>> Там же. С. 6.

<<²⁶>> См.: Спасов Б. П. Закон и его толкование / пер. с болг. М., 1986. С. 85–86; Сильдмяэ И. Я., Нигол Р. Н. Юридический тезаурус // Советское государство и право. 1976. № 3. С. 23–29; Квитко И. С. Термин в научном документе. Киев, 1976. С. 21.

<<²⁷>> См.: Прянишников Е. А. Опыт лингво-статистического исследования текста закона: Всесоюзная НТК «Проблема автоматизированной обработки научно-технической информации». М., 1976. С. 7–11; Горбачева Е. В. Юридический текст как вид связного текста и возможности его формализации // Труды ВНИИСЗ. Вып. 13. 1978. С. 59–67.

<<²⁸>> См.: Язык закона / под ред. А. С. Пиголкина. М., 1990.

<<²⁹>> См.: Керимов Д. А. Законодательная техника: научно-методическое пособие. М., 1998.

<<³⁰>> См.: Губаева. Т. В. Словесность в юриспруденции: учебник. Казань, 1995.

<<³¹>> См.: Губарева Т. В. Язык и право. М., 2007.

<<³²>> См.: Каминская В. И. Учение о правовых презумпциях в уголовном процессе. М.; Л., 1948.

<<³³>> См.: Кашанина Т. В. Правовые понятия как средство выражения содержания права // Советское государство и право. 1981. № 1. С. 36–44; Кашанина Т. В. Юридическая техника: учебник. М., 2007.

<<³⁴>> См.: Черданцев А. Ф. Логико-языковые феномены в праве, юридической науке и практике. Екатеринбург, 1993.

<<³⁵>> См.: Чухвичев Д. В. Законодательная техника. М., 2007. С. 162–163.

<<³⁶>> Юридическая техника: учебное пособие / под ред. Т. Я. Хабриевой, Н. А. Власенко. М., 2010. С. 47.

<<³⁷>> См.: Власенко Н. А. Текст юридических документов: методология исследования // Современные методы исследования в правоведении / под ред. Н. И. Матузова, А. В. Малько. Саратов, 2007. С. 485–506.

<<³⁸>> См.: Ивакина Н. Н. Профессиональная речь юриста: учеб. пособие. М., 2008. С. 29.

<<³⁹>> См.: Юрислингвистика: проблемы и перспективы: межвузовский сборник научных трудов / под ред. Н. Д. Голева: Барнаул, 2000.

<<⁴⁰>> См.: Власенко Н. А. Язык права: монография. Иркутск. 1997. С. 15.

<<⁴¹>> Власенко Н. А. Указ. раб. С. 32.

<<⁴²>> См.: Лызлов Д. Н., Картухин Ю. В. Юридическая техника: учеб. пособие. М., 2009. С. 57.

<<⁴³>> Юридическая техника: учебное пособие / под ред. Т. Я. Хабриевой, Н. А. Власенко. М., 2010. С. 46.

<<⁴⁴>> Юридическая техника. С. 46–47.

<<⁴⁵>> См.: Власенко Н. А. Текст юридических документов: методология исследования // Современные методы исследования в правоведении / под ред. Н. И. Матузова, А. В. Малько. Саратов, 2007. С. 485–506; Москальская Т. Н. Нормотворчество: научно-практическое пособие. М., 2013. С. 246–274.

<<⁴⁶>> Иванчин А. В. Законодательная техника и ее роль в российском уголовном правотворчестве: монография. М., 2013. С. 144–166.

<<⁴⁷>> Радаева Н. Л. Лингвистические основания толкования уголовного закона и квалификации преступлений: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Волгоград, 2004. С. 11.

<<⁴⁸>> Радаева Н. Л. Указ. раб. С. 8–30; Третьякова Н. С. Лингвистические особенности уголовно-правовых норм об ответственности за хищения: автореф. … канд. юрид. наук. Омск, 2008. 19 с.

<<⁴⁹>> Табарин И. В. Современная теория права: новый научный курс: научная монография. М., 2008. С. 266–267.

<<⁵⁰>> Баранов В. М., Жалинский А. Э., Исаев В. Б. Техника юридической неграмотности. Рецензия на книгу Табарина И. В. «Современная теория права. М., 2008. // Ежегодник «Юридическая техника». № 2. Н. Новгород, 2008. С. 163.

<<⁵¹>> Давыдова М. Л. Юридическая техника: проблемы жизни и методологии. Волгоград, 2009. С. 122.

<<⁵²>> Юрислингвистика — 5: юридические аспекты языка и лингвистические аспекты права. Барнаул, 2004. С. 357.

<<⁵³>> См.: Российское законодательство Х–ХХ веков: В 9 т. Т. 1–9 / под общ. ред. О. И. Чистякова. М., 1984–1994.

<<⁵⁴>> Российское законодательство Х–ХХ веков: В 9 т. Т. 1. Законодательство Древней Руси. М., 1984. С. 8.

<<⁵⁵>> Российское законодательство Х–ХХ веков: В 9 т. Т. 1. М., 1984. С. 8.

<<⁵⁶>> См.: Рейсер С. А. Основы текстологии: учеб. пособие. М., 1978. С. 13–22.

<<⁵⁷>> См.: Калачев Н. В. Предварительные юридические сведения для полного объяснения Русской Правды. Вып. 1. 2-е изд. СПб., 1880. С. 25–74.

<<⁵⁸>> См.: Российское законодательство Х–ХХ вв.: В 9 т. Т. 1. Законодательство Древней Руси. М., 1984. С. 32.

<<⁵⁹>> См.: Гришунин А. Л. Исследовательские аспекты текстологии. М., 1998. С. 68–70; Введение в литературоведение / под общ. ред. Л. М. Крупчанова. М., 2007. С. 97.

<<⁶⁰>> См.: Лихачев Д. С. Текстология. М.; Л., 1964. С. 35 и далее; Рейсер С. А. Основы текстологии. 2-е изд. Л., 1978. С. 8–21.

<<⁶¹>> См.: Фатктуллин Ф. Н. Проблемы теории государства и права. Казань, 1987. С. 8; Назаренко Г. В. Методология правопознания. Орел, 2002. С. 4.

<<⁶²>> См.: Алексеев С. С. Общая теория права. М. 1981. Т. 1. С. 23–26; Сырых В. М. Метод правовой науки (основные элементы, структура). М., 1980. С. 6–10; Теория государства и права / под ред. А. И. Королева и Л. С. Явича. М., 1987. С. 16.

<<⁶³>> См.: Проблемы теории государства и права. М., 1987. С. 7–37.

<<⁶⁴>> См.: Марксистско-ленинская философия. София, 1978. С. 385.

<<⁶⁵>> См.: Халфина Р. О. Общее учение о правоотношении. М., 1974. С. 12; Фельдман Д. И., Курдюков Г. И., Лазарев В. В. Теоретические проблемы методологии исследований государства и права. Казань, 1975. С. 7.

<<⁶⁶>> См.: Алексеев Н. Г. Конструктивно-инновационный смысл методологии // Методология: вчера, сегодня, завтра. М., 2005. С. 270, 375–390.

<<⁶⁷>> Казимирчук В. П. Право и методы его изучения. М., 1965. С. 7; Руткевич М. Н., Лойфман И. Я. Диалектика и теория познания. М., 1994. С. 9–33.

<<⁶⁸>> Фаткуллин Ф. Н. Указ. раб. Казань, 1987. С. 9; Сырых В. М. Метод правовой науки. М., 1980. С. 45 и далее.

<<⁶⁹>> См.: Капица П. А. Эксперимент. Теория. Практика. М., 1987. С. 314.

<<⁷⁰>> См.: Капица П. А. Указ. раб. С. 314.

<<⁷¹>> Колдин В. Я. Методология криминалистики // Криминалистика: учебник / oтв. ред. Н. П. Яблоков. М., 2005. С. 78 и далее.

<<⁷²>> Кохановский В. П. и др. Основы философии науки. Ростов н/Д., 2005. С. 312.

<<⁷³>> Панько К. К. Методология и теория законодательной техники уголовного права России. Воронеж, 2004. С. 8–9.

<<⁷⁴>> См. об этом: Люблинский П. И. Техника, толкование и казуистика Уголовного кодекса. М., 2004. С. 2–6.

<<⁷⁵>> Винавер А. Законодательная техника // Право и жизнь. 1926. Кн. 2–3. С. 6.

<<⁷⁶>> Ушаков А. А. О методике юридической техники: к вопросу о принципах и приемах изучения // Учен. зап. Перм. гос. ун-та. Пермь, 1966. № 104. С. 102.

<<⁷⁷>> Панько К. К. Указ. раб. С. 10.

<<⁷⁸>> Иеринг Р. Юридическая техника / пер. с нем. Ф. С. Шендорфа. СПб., 1905. С. 23–24.

<<⁷⁹>> Панько К. К. Указ. раб. С. 9.

<<⁸⁰>> Бахтин М. Проблемы текста. Опыт философского анализа // Вопросы литературы. 1976. № 10. С. 123.

<<⁸¹>> Бахтин М. Указ. раб. С. 124.

<<⁸²>> Винокур Г. О. Собрание трудов. Введение в изучение филологических наук. М., 2000.

<<⁸³>> См.: Керимов Д. А. Основы философии права. М., 1992; Кохановский В. П. и др. Основы философии науки. Ростов н/Д., 2005; Томпсон М. Философия науки. М., 2003; Философия уголовного права. СПб., 2004.

<<⁸⁴>> См.: Carlson L. Dialogue. Games: an Approach to Discours Analisis. — Dordrecht, Holland and Boston: D. Reider, 1982. P. 3–5.

<<⁸⁵>> Link J., Link-Hear U. Diskurs / Interdiskurs und Literaturanalyze. Zeitschrift für Literaturwissenschaft und Linguistik, 20.1990. S. 88–89.

<<⁸⁶>> См.: Степанов Ю.С. Альтернативный мир. Дискурс. Факт и принцип причинности // Язык и наука конца ХХ в. М., 1996. С. 38–39, 44; Фуко (Foucauly) Мишель (Поль-Мишель) // Новейший философский словарь. Постмодернизм / сост. А. А. Грицанов. Мн., 1994. С. 687, 699–701.

<<⁸⁷>> Чернявская В. Е. Поликодовость, интертекстуальность, интердискурсивность. М., 2009. С. 157.

<<⁸⁸>> Чернявская В. Е. Лингвистика текста. С. 157.

<<⁸⁹>> Сидоров Е. В. Онтология дискурса. М., 2009. С. 13.

<<⁹⁰>> Фердинанд де Соссюр. Курс общей лингвистики. Екатеринбург, 1999. С. 27.

<<⁹¹>> Марчук Ю. Н. Компьютерная лингвистика. М., 2007. С. 235; Гальперин И. Р. Текст как объект лингвистического исследования. М., 2009. С. 3.

<<⁹²>> Бойко А. И. Язык уголовного закона и его понимание. Ростов н/Д., 2009.

<<⁹³>> Тураева З. Я. Лингвистика текста. Текст: структура и семантика. М., 2009. С. 56.

<<⁹⁴>> Тураева З. Я. Указ. раб. С. 56–57.

<<⁹⁵>> См.: Земляной М. И. Некоторые проблемы современной логики в праве: автореф. дис. … канд. философ. наук. Одесса, 1979. С. 18; Парфентьев А. Л. Нормативно-правовое предписание и его виды: дис. … канд. юрид. наук. М., 1980.

<<⁹⁶>> См.: Парфентьев А. Л. Указ. раб.

<<⁹⁷>> См., например: Щепельков В. Ф. Уголовный закон: преодоление противоречий и неполноты. М., 2003. С. 31–35, 61–74; Энциклопедический учебник уголовного права (Общая часть). Т. 1. СПб., 2011. С. 234–242; 282–288; 415–419.

<<⁹⁸>> См.: Горшенев В. М. Нетипичные нормативные предписания в праве. С. 113–118.

<<⁹⁹>> См.: Алексеев С. С. Общая теория права. Т. 2. С. 38.

<<¹⁰⁰>> См., например: Мирошниченко Т. Н. Нетипичные явления в советском праве: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Харьков, 1985. С. 5.

<<¹⁰¹>> Давыдова М. Л. Юридическая техника: проблемы теории и методологии: монография. Волгоград, 2009. С. 182.

<<¹⁰²>> См.: Алексеев С. С. Право: опыт комплексного исследования. М., 1999. С. 108.

<<¹⁰³>> Müller. Strafrecht Algemeiner Teil. Heidelberg. 2008. S. 45.

<<¹⁰⁴>> Владимиров В. В. Учение о преступлении // Уголовное право. Часть Общая: учебник. М., 1996. С. 99.

<<¹⁰⁵>> См.: Владимиров В. В. Указ. раб. С. 98.

<<¹⁰⁶>> См.: Комментарий к УК РСФСР. М., 1994. С. 15.

<<¹⁰⁷>> См.: Лукин В. А. Художественный текст. Основы лингвистической теории и элементы анализа. М., 1999. С. 41–58.

<<¹⁰⁸>> См.: Лукин В. А. Художественный текст. М., 1999. С. 41–48.

<<¹⁰⁹>> См.: Уголовное право. Часть Общая. М., 1996. С. 98.

<<¹¹⁰>> См.: Уголовное уложение России. Общая часть. Проект // Записки криминалистов. 1993. № 1.

<<¹¹¹>> См.: Уголовный кодекс Российской Федерации. Общая часть. Проект. М., 1994.

<<¹¹²>> См.: Иванов Н. Г. Модельный Уголовный кодекс. Общая часть. Опус № 1. М., 2003. С. 50.

<<¹¹³>> Иванов Н. Г. Уголовное право России. Общая и Особенная часть. М., 2003. С. 100.

<<¹¹⁴>> См.: Кругликов Л. Л. Практикум по уголовному праву: учеб. пособие. М., 2002. С. 14.

<<¹¹⁵>> См.: Наумов А. В. Преступление // Комментарий к Уголовному кодексу РФ / отв. ред. А. И. Радченко. М., 2000. С. 23.

<<¹¹⁶>> Уголовный кодекс РФ / пер. на англ. яз. У. Э. Батлера. М., 2008. С. 15.

<<¹¹⁷>> См.: Словарь-справочник лингвистических терминов. М., 1985. С. 227–228.

<<¹¹⁸>> См.: Попова З. Д. Позиционная схема высказывания. Ростов н/Д., 1981. С. 77.

<<¹¹⁹>> См. подробнее: Кузнецова Н. Ф. Преступление и преступность. М., 1969; Она же. Состав преступления: спорные вопросы // Вестник Моск. ун-та, Серия 11. Право. 1987. № 4. С. 21–29.

<<¹²⁰>> См.: Курс российского уголовного права. Общая часть / под ред. Н. Ф. Кузнецовой и А. В. Наумова. М., 2001. С. 165.

<<¹²¹>> См.: Панько К. К. Методология и теория законодательной техники уголовного права России. Воронеж, 2004. С. 143.

<<¹²²>> См.: Гонтарь И. Я. Преступление и состав преступления как явление и понятие в уголовном праве. М., 1997. С. 102–103.

<<¹²³>> Энциклопедия уголовного права. Т. 4. СПб., 2005. С. 11.

<<¹²⁴>> Полный курс уголовного права: В 5 т. / под ред. А. И. Коробеева. Т. 1. Преступление и наказание. СПб., 2008. С. 309.

<<¹²⁵>> См.: Ляпунов Ю. Состав преступления: гносеологический и социально-правовой аспекты // Уголовное право. 2005. № 5. С. 44–48.

<<¹²⁶>> См.: Полный курс уголовного права. С. 307–309.

<<¹²⁷>> См.: Панько К. К. Указ. раб. С. 153.

<<¹²⁸>> Кистяковский А. Ф. Элементарный учебник уголовного права. Общая часть. Вып. II. Киев, 1891. С. 388; Белогриц-Котляревский Л. С. Учебник русского уголовного права. Общая и Особенная части. Киев; СПб.; Харьков, 1903. С. 105.

<<¹²⁹>> Герцензон А. А. Уголовное право. Часть Общая. М., 1948. С. 284.

<<¹³⁰>> Трайнин А. Н. Состав преступления по советскому уголовному праву. М., 1951. С. 136.

<<¹³¹>> Трайнин А. Н. Указ. раб. С. 136.

<<¹³²>> См.: Попова З. Д., Стернин И. А. Общее языкознание. М., 2007. С. 297.

<<¹³³>> Полный курс уголовного права. СПб., 2008. С. 310.

<<¹³⁴>> Панько К. К. Указ. раб. С. 154.

<<¹³⁵>> См.: Алексеев С. С. Общая теория права: курс в 2 т. Т. 2. М., 1992. С. 290–293.

<<¹³⁶>> См.: Алексеев С. С. Указ. раб. С. 292–293.

<<¹³⁷>> Чернявская В. Е. Лингвистика текста: поликодовость, интертекстуальность, интердискурсивность. М., 2009. С. 34.

<<¹³⁸>> Bentham J. Draught of cоde for the organization of judicial esteblishments in France March 1790 / Works of Bentham ed. Bowring. 1843. N.-Y. P. 13–14.

<<¹³⁹>> Bentam J. A General View of a Complete code of Laws. Edinburg, 1843. Vol. 3. P. 209–210.

<<¹⁴⁰>> Цит. по: Люблинский П.И. Указ. раб. С. 100.

<<¹⁴¹>> Savigny F. System des heutigen römischen Rechts. Berlin, 1840. B. 1. S. 211.

<<¹⁴²>> См.: Васьковский Е. В. Руководство к толкованию и применению законов. Одесса, 1901; Люблинский П. И. Техника, толкование и казуистика Уголовного кодекса // Записки юридического факультета Петроградского ун-та. Вып. 5. Пг., 1917.

<<¹⁴³>> См.: Черданцев А. Ф. Толкование советского права. М., 1979; Шаргородский М. Д. Толкование уголовного закона // Ученые записки. ЛГУ. Серия юрид. наук. 1948. Вып. 1.; Шляпочников А. С. Толкование уголовного закона. М., 1960; Пиголкин А. С. Толкование нормативных актов в СССР. М., 1962; Вопленко Н. Н. Официальное толкование норм права. М., 1976.

<<¹⁴⁴>> См.: Соцуро Л. В. Неофициальное толкование норм российского права. М., 1996; Петрушев В. А. Проблема толкования права в Российской Федерации. М., 2003; Смирнов А. В., Манукян А. Г. Толкование норм права: учебно-практическое пособие. М., 2008; Green T. Liberal Legislation and Freedom of contact // Library. N. -Y.: Oxford University Press. 1971. P. 120–121.

<<¹⁴⁵>> См.: Насырова Т. Я. Телеологическое (целевое) толкование советского закона. Казань, 1998.

<<¹⁴⁶>> См.: Поляков А. В. Общая теория права: курс лекций. СПб., 2001. С. 594.

<<¹⁴⁷>> См.: Алексеев С. С. Общая теория государства и права. М., 1971. С. 255.

<<¹⁴⁸>> См.: Общая теория права / под ред. А. С. Пиголкина. М., 1994. С. 281.

<<¹⁴⁹>> См.: Пиголкин А. С. Толкование нормативных актов в СССР. М., 1962. С. 47.

<<¹⁵⁰>> См.: Петрушев В. А. Проблема толкования права в Российской Федерации: монография. М., 2003; Общая теория права / под ред. А. С. Пиголкина. М., 1994.

<<¹⁵¹>> Поляков А. В. Указ. раб. С. 591.

<<¹⁵²>> См.: Пиголкин А. С. Указ. раб. С. 47.

<<¹⁵³>> См.: Трубецкой Е. Н. Энциклопедия права. СПб., 1998. С. 109–110.

<<¹⁵⁴>> См.: Люблинский П. И. Указ. раб. С. 108.

<<¹⁵⁵>> Минин Б. А. Возвратное право: правосудие, социальная безопасность и социальное развитие. М., 2007. С. 49.

<<¹⁵⁶>> См.: Наумов А. В. Практика применения Уголовного кодекса Российской Федерации: комментарий судебной практики и доктринальное толкование. М., 2005. С. XCI.

<<¹⁵⁷>> Rosner R. Kultur als Zeichensystem. Zur semiotischen Explication Kulturwissenchaftlicher Grundbegriffe // A. Assman / D. Haith. Kultur als Lebewesen und Monument. F/M, 1991. S. 5–46.

<<¹⁵⁸>> См.: Полный курс уголовного права. В 5 т. / под ред. А. И. Коробеева. Т. 1. Преступление и наказание. СПб., 2008. С. 240.

<<¹⁵⁹>> Полный курс уголовного права. Там же.

<<¹⁶⁰>> См.: Теория государства и права: учебник / под ред. В. К. Бабаева. М., 2006. С. 490.

<<¹⁶¹>> См.: Соцуро Л. В. Неофициальное толкование норм права: учеб. пособие. М., 2000. С. 54.

<<¹⁶²>> Щепельков В. Ф. Толкование уголовного закона // Энциклопедия уголовного права. Т. 2. Уголовный закон. Изд. проф. Малинина. СПб., 2005. С. 266.

<<¹⁶³>> Беляев В. Г. Применение уголовного закона. Волгоград, 1998. С. 16.

<<¹⁶⁴>> Щепельков В. Ф. Указ. раб. С. 266.

<<¹⁶⁵>> Лазарев В. В. Применение советского права. Казань, 1972. С. 65; Брайнин Я. М. Уголовный закон и его применение. М., 1967. С. 214.

<<¹⁶⁶>> Поляков А. В. Общая теория права: курс лекций. СПб., 2001. С. 588.

<<¹⁶⁷>> Щепельков В. Ф. Указ. раб. С. 278.

<<¹⁶⁸>> Щепельков В. Ф. Указ. раб. С. 278.

<<¹⁶⁹>> Келина С. Г. Принципы уголовного кодекса // Уголовный закон: опыт теоретического моделирования. М., 1987. С. 27.

<<¹⁷⁰>> Поляков А. В. Указ. раб. С. 588–589.

<<¹⁷¹>> Щепельков В. Ф. Указ. раб. С. 487; Комаров С. А., Малько А. В. Теория государства и права. М., 2004. С. 348.

<<¹⁷²>> Щепельков В. Ф. Указ. раб. С. 283–284.

<<¹⁷³>> См.: Теория права и государства: учебник / под ред. В. В. Лазарева. М., 1996. С. 203.

<<¹⁷⁴>> См.: Теория государства и права: курс лекций / под ред. Н. И. Матузова, А. В. Малько. М., 2001. С. 447.

<<¹⁷⁵>> См., например: Уголовный кодекс Российской Федерации (по состоянию на 1 марта 2011 г.). М., 2011.

<<¹⁷⁶>> См., например: Уголовный кодекс Российской Федерации (текст с изменениями и дополнениями на 1 апреля 2011 г.). М., 2011.

Глава 2. ЗАКОНОДАТЕЛЬНАЯ ТЕХНИКА И ЗАКОНОДАТЕЛЬНАЯ ТЕКСТОЛОГИЯ КАК ВЗАИМОСВЯЗАННЫЕ И ВЗАИМОДОПОЛНЯЮЩИЕ ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПОСТРОЕНИЯ

§ 1. Законодательная техника и законодательная текстология в контексте развития уголовного права

Первые теоретические представления о конструировании нормативного текста. Философия науки к числу основных закономерностей развития естественных, социально-гуманитарных и технических наук относит их дифференциацию — выделение новых научных дисциплин — и интеграцию — объединение ранее разнородных частей и элементов¹. Юриспруденция в целом и отраслевые юридические науки не являются в этом отношении исключением. В процессе развития естественных, технических и социально-ориентированных наук происходит их неизбежное взаимодействие, в процессе которого «ход мыслей, развитый в одной ветви науки, часто может быть применен к описанию явлений, с виду совершенно отличных»².

Успехи естествознания в XVIII веке, а затем рост машинной индустрии в первой половине XIX века с последующим развитием технических наук привели к заимствованию технических понятий и видоизменению правовых наук, продвинувших понимание юридических явлений с новых позиций, ранее не используемых юриспруденцией. Весьма показательным в этом отношении является труд Рудольфа Иеринга «Юридическая техника», опубликованный в России в переводе с немецкого в 1905 г. С одной стороны, Р. Иеринг заимствует понятийный аппарат технической науки — «техника» и «механизм», посредством которых образует новые юридические понятия: «юридическая техника», «техника права», «техническая обработка материала», «механизм права»³. С другой стороны, автор пользуется понятиями естественных наук и рассматривает институты права как «юридические существа», «юридические тела», имеющие анатомическое строение, элементами которого выступают субъект, объект, содержание, действие, иск⁴.

К числу технических проблем (целей и задач) Р. Иеринг относит количественное и качественное упрощение права за счет экономии законодательного материала («закон бережливости») и повышения качества нормативного материала (совершенствование юридических конструкций)⁵, ибо «юриспруденция…, не умеющая экономно обходится с материалом, будет задавлена все увеличивающейся массой последнего и погибнет от собственного богатства»⁶.

Позитивный (законодательный) материал автор воспринимает не в качестве законодательного текста, а в качестве «технического языка», в котором «юридическая терминология» обеспечивает быстроту и безошибочность юридического мышления, так как «технические выражения» заменяют сотни слов⁷. В условиях взаимодействия наук «юридическое искусство», по мысли автора, трансформируется в юридическую технику, предмет которой составляют закономерности («законы») юридической техники, теория техники, техническая обработка материала, усовершенствование техники и, наконец, технический язык. Таким образом, юридическое искусство берет на вооружение технико-юридические понятия, тем самым преображаясь в технику, в юридическое ремесло, для которого законодательная техника становится исходным началом юридической техники.

Русский правовед П. И. Люблинский (1882–1938 гг.) первой научной разработкой законодательной техники считает труд Иеремии Бентама «Номография», опубликованный в Англии в 1843 г. По словам английского автора, номография — это часть законодательного искусства, которая касается формы законодательства. По Бентаму, совокупность действующих законов (панномион) требует изучения их формы в плане выражения законодательного материала и в плане метода. Юридические выражения образуются из слов и комбинации слов, посредством которых строится материал закона, а метод определяет порядок их образования. Основным требованием к форме закона является доступность для понимания. Автор выступает против юридического рококо, признаками которого считает многословие и использование бесполезных фраз и многочисленных оговорок, загадок, обратившихся в целые тома⁸.

К числу недостатков, затемняющих мысль законодателя, автор относит двусмысленность, темноту, громоздкость и производные от них недостатки: непостоянство в отношении выражений, непостоянство в отношении смысла, многословие, растянутость, стеснение, отсутствие вспомогательных указаний в виде заголовков, нумерации и ссылок. И. Бентам не только перечисляет типичные недостатки законодательства, но и рекомендует средства устранения громоздкости и двусмысленности, на которые современники автора, по словам П. И. Люблинского, совершенно не обратили внимания. Эти правила имели достаточно простой характер и не заинтересовали юристов-практиков. И. Бентам обратил внимание на необходимость правильного структурирования кодексов, деления их на части, обозначения этих частей цифрами и снабжение заголовками. В отличие от немецких авторов И. Бентам считал, что законы должны заботиться не только о правильной форме, но и о простоте юридического языка, так как граждане при наличии искусственных терминов не могут получить правильное представление о смысле законов, а юристы пользуются своим пониманием для извлечения выгоды. Поэтому общим правилом должно быть полное воздержание от неясных выражений в тексте закона⁹.

Как истинный утилитарист И. Бентам считал, что законы отражают рациональные начала, следование которым ведет к общей пользе и потому видел в качественном улучшении языка законов залог общественного счастья¹⁰. Кажущаяся простота законописания (номографии) не ввела в заблуждение его современников, имевших дело с реальной юридической практикой в отличие от Бентама, признававшего юридические факты в качестве «фактора, посредством которого закон приводится в гармонию с потребностями общества»¹¹. Противники И. Бентама не только игнорировали номографию, но и при каждом удобном случае критиковали его теоретические взгляды и призывали не поддаваться его влиянию¹².

В современной правовой литературе освещаются различные аспекты законодательной техники: понятие законодательной техники, ее роль, задачи, основные приемы и средства, правила, теоретические концепции, недостатки и связанные с ними законодательные ошибки, пути повышения ее эффективности. Научной разработке указанных аспектов посвящены диссертации, монографии, учебники и учебные пособия, научные статьи, научно-практические конференции¹³. Теоретической разработкой различных аспектов законодательной техники занимаются такие ученые как С. С. Алексеев, В. М. Баранов, Н. А. Власенко, Д. А. Керимов, В. А. Куроптев, Т. В. Кашанина, Л. А. Морозова, Д. Н. Лызлов, А. Нашиц, А. С. Пиголкин, Ю. А. Тихомиров, Д. В. Чухвичев, А. Ф. Черданцев и другие. Актуальность проблем законодательной техники обусловлена различными факторами: во-первых, создание совершенного законодательства требует владения системой определенных правил, предъявляемых к созданию законов; во-вторых, минимизация стихийности и бессистемности законотворческой работы возможна путем создания целостной концепции нормотворчества; в-третьих, законодательная техника представляет собой достаточно сложную систему требований к официальным реквизитам, структуре, содержанию нормативных актов, системным связям между нормативными предписаниями; в-четвертых, несоблюдение правил конструирования нормативных предписаний неизбежно порождает пробелы, противоречия, правоприменительные ошибки, «мертвые» нормативные предписания и другие недостатки.

Наряду с теоретиками права понятие законодательной техники разрабатывают представители уголовно-правовой отрасли. Л. Л. Кругликов выступает против включения в понятие законодательной техники процедурных правил подготовки и принятия законов, с одной стороны, и ограничения понятия законодательной техники правилами структурирования законов и словесного выражения нормативных предписаний, с другой стороны¹⁴. Законодательную технику как средство ограничения судейского усмотрения рассматривают А. И. Рарог и Ю. В. Грачева¹⁵. По мнению К. К. Панько, «законодательная техника — это обусловленная закономерностями развития правовой системы совокупность определенных средств, приемов, правил, используемых в законотворческой деятельности с целью обеспечения высокого качества ее результатов»¹⁶. Законодательной техникой Я. Семенов считает «систему исторически сложившихся, основанных на достижениях теории права и проверенных практикой нормотворчества правил, приемов и средств, применяемых государственными органами в процессе построения кодексов, отдельных законов, статей и их элементов, в целях дальнейшего совершенствования их формы»¹⁷.

Средства законодательной техники. Теоретики-правоведы к средствам законодательной техники относят юридические конструкции, дефиниции, презумпции, фикции, аксиомы. Л. А. Морозова средствами законодательной техники наряду с указанным набором считает преюдиции¹⁸.

Общепризнано, что в качестве базового средства законодательной техники выступает юридическая конструкция. Основоположник законодательно-технической школы Р. Иеринг под юридической конструкцией понимал «обработку правового материала в смысле естественного исторического метода… Юридическая конструкция … является пластическим искусством юриспруденции, предмет и цель ее — юридическое тело»¹⁹. В XIX веке проблемами юридических конструкций занимались отечественные теоретики Н. М. Коркунов и П. И. Люблинский. Н. М. Коркунов юридические конструкции считал пригодной формой для наглядного и точного воспроизведения всех свойств правовых явлений и их взаимного соотношения²⁰. П. И. Люблинский выделял два методологических аспекта юридических конструкций, к числу которых относил конструкцию как метод теоретического обобщения и конструкцию как метод правотворчества²¹. Теоретик права А. Ф. Черданцев рассматривает юридическую конструкцию в теоретико-методологическом плане и определяет ее как идеальную модель, отражающую сложное структурное строение урегулированных правом общественных отношений, юридических фактов и их элементов²². В более поздней работе указанный автор выделяет три аспекта понимания юридической конструкции: во-первых, как метод познания права, то есть гносеологический инструмент науки; во-вторых, как средство юридической техники, то есть как орудие построения нормативного материала; в-третьих, как средство толкования и установления юридически значимых фактов в процессе реализации норм права²³.

Исследователь законодательной техники уголовного права, К. К. Панько считает, что «юридические конструкции представляют собой комплексы правовых средств, которые образуют типизированные модели, соответствующие разновидностям общественных отношений»²⁴. Г. В. Назаренко отмечает, что «юридические конструкции представляют собой правовые формулы со строго определенным набором элементов и определенным типом связи между ними»²⁵. Другие авторы под юридической конструкцией понимают «созданную с помощью абстрактного мышления модель общественного отношения (его типовая схема), элементы которой жестко увязаны между собой»²⁶.

Наше исследование показывает, что в большинстве случаев между законодательными и доктринальными конструкциями отсутствует существенная разница, они обогащают друг друга, способствуют более полному урегулированию общественных отношений: законодательные конструкции находят свое описание в комментариях нормативных предписаний, а доктринальные конструкции воплощаются в нормативные предписания в ходе законотворческого процесса. О трансформации доктринальных моделей в законодательные конструкции УК РФ свидетельствуют сформированные законодателем уголовно-правовые институты уголовной ответственности, вины, неоконченного преступления, соучастия в преступлении, наказания, принудительных мер медицинского характера и др. Вместе с тем в уголовном праве в ряде случаев имеет место расхождение между теоретическими моделями и законодательными конструкциями. В частности, концепция стадий преступления не соответствует законодательной конструкции главы 6 УК РФ, нормативные предписания которой выделяют виды неоконченных преступлений, а не стадии совершения преступления. Другой пример: законодательная конструкция главы 15.1 «Конфискация имущества» противоречит многолетним научным разработкам ученых различных школ уголовного права²⁷.

К числу доктринальных конструкций ученые-криминалисты относят конструкцию состава преступления²⁸. Главным показателем совершенства уголовного права К. К. Панько признает научную конструкцию понятия преступления²⁹. А. В. Иванчин делит законодательные конструкции на две группы: построенные на базе уголовно-правовых конструкций и сконструированные без их применения. К первой группе автор относит четыре вида уголовно-правовых конструкций: конструкцию деяния, совершенного при обстоятельствах, исключающих преступность; конструкцию наказания; конструкцию освобождения от уголовной ответственности; конструкцию освобождения от отбывания наказания. Во вторую группу включены структурные элементы нормы (диспозиции и санкции)³⁰.

Опираясь на научные достижения специалистов по законодательной технике и результаты собственных теоретико-прикладных исследований считаем, что юридические конструкции отражены в доктрине уголовного права и закреплены в уголовном законе. Доктринальные конструкции представлены в таких научных концепциях, как состав преступления, психологическая теория вины, неоконченные виды преступления, акцессорная ответственность соучастников и индивидуальная ответственность исполнителей, составы необходимой обороны и правомерного причинения вреда при наличии исключительных ситуаций, дифференциация уголовной ответственности, индивидуализация наказания и в других теоретических построениях. Законодательные конструкции закреплены в уголовно-правовых институтах Общей части и нормативных предписаниях Особенной части УК РФ.

Одним из самых распространенных приемов (средств) законодательной техники теоретики права считают дефиницию, под которой понимают «краткое определение какого-либо понятия, отражающее существенные, качественные признаки предмета или явления»³¹. Согласно точке зрения Д. А. Керимова, «правовое понятие — лишь средство законодательной техники, с помощью которого выражаются предписания закона»³². Нормы-дефиниции, — как считают авторы учебного пособия по нормографии, — не регулируют общественные отношения, а раскрывают содержание каких-либо понятий³³.

В уголовном праве дефинициям уделяется недостаточное внимание. В этой связи на заседании уголовно-правовой секции Совета по правоведению УМО университетов России в 2001 г. обсужден вопрос о необходимости разработки самостоятельного раздела Уголовного кодекса РФ с названием «Толкование терминов». Необходимость разработки нового раздела Кодекса обусловлена стремлением ученых достичь стабильности и единообразного применения уголовно-правовых предписаний. Для достижения указанной цели участники заседания по инициативе председателя секции, профессора Н. Ф. Кузнецовой, выработали основные задачи: во-первых, сгруппировать термины Кодекса, которые имеют разную смысловую интерпретацию; во-вторых, на законодательном уровне выработать и закрепить максимально точное значение этих терминов³⁴.

М. Б. Кострова, проведя сравнительный уголовно-правовой анализ дефинирования понятий и терминов в отечественном и зарубежном законодательстве, отмечает, что в Общей части УК РФ отсутствуют дефиниции таких понятий как «уголовная ответственность», «деяние», «действие», «бездействие», «вменяемость», «обстоятельства, исключающие преступность деяния»³⁵. Отсутствие дефиниций, как полагает указанный автор, ведет к нарушению единообразия правоприменительной практики, искажает истину и способствует назначению несправедливого наказания виновным лицам.

С позиций законодательной текстологии дефиниция должна иметь определенные особенности, которые проявляются: во-первых, в наличии темы и описательных признаков определяемого понятия; во-вторых, тематический элемент дефиниции должен содержать однозначный юридический термин, используемый в научном обороте и включенный в словарный фонд закона; в-третьих, описательный компонент служит для раскрытия содержания тематического элемента, и тем самым обеспечивается смысловое единство дефиниции; в-четвертых, дефиниция должна содержать признаки феномена, которые отражают его правовую природу; в-пятых, дефиниция предназначена для активного использования и однозначного толкования связанных с ней уголовно-правовых предписаний. На наш взгляд, дефиниция как часть законодательного текста Уголовного кодекса должна раскрывать суть определяемого понятия путем выделения его характерологических признаков. С законодательно-текстологических позиций наличие легальных дефиниций является необходимым условием обеспечения единства уголовно-правовых предписаний, единообразного понимания текста уголовного закона и показателем технико-юридической культуры его оформления.

С учетом структуры Уголовного кодекса РФ, который подразделяется на Общую и Особенную части, следует выделить следующие виды дефиниций: во-первых, дефиниции основных уголовно-правовых понятий — «преступление» (ч. 1 ст. 14 УК) и «наказание» (ч. 1 ст. 43 УК); во-вторых, дефиниции вспомогательных понятий, которые применимы к любым нормативным предписаниям Особенной части УК РФ («совокупность преступлений» (ч. 1 ст. 17 УК), «рецидив преступлений» (ч. 1 ст. 18 УК), «приготовление к преступлению» (ч. 1 ст. 30 УК), «покушение на преступление» (ч. 3 ст. 30 УК), «соучастие в преступлении» (ст. 32 УК) и так далее; в-третьих, дефиниции-примечания, которые распространяются на конкретные статьи или главы Кодекса (прим. к ст. 139 УК прим. 2 к ст. 158 УК и т. д.).

Юридическая фикция как средство (прием, категория) законодательной техники является предметом пристального внимания зарубежных и отечественных правоведов. Исследование феномена фикций имеет длительную историю. Родоначальниками признания фикций в учении о юридических лицах являются германские ученые. По Ф. К. фон Савиньи, юридические лица создаются для достижения целей, которые не могут быть осуществлены разрозненными индивидами, наделяются имущественными и иными правами, оставаясь при этом вымышленными (фиктивными) лицами³⁶. В современной зарубежной теории права фикция представлена как технический прием, способ разработки юридических предписаний, противоречащих реальности. Французский ученый П. Сандевуар считает, что фикции являются юридическими образованиями, не соответствующими действительности, которые ведут к закреплению вымысла в праве, но дают возможность достичь желаемых юридических последствий, в том числе в форме судебных решений³⁷. Русские ученые XIX века (Е. Н. Трубецкой, Н. М. Коркунов, С. А. Муромцев, Г. Ф. Дормидонтов, Г. Ф. Шершеневич и другие) рассматривали фикцию как предположение, которое заменяет отсутствующий факт³⁸, необходимое явление права³⁹, прием юридической конструкции⁴⁰. При этом описывали механизм действия правовой фикции⁴¹, разрабатывали фикциональный подход в учении о юридическом лице⁴², связывали существование фикций с формальной определенностью права⁴³.

Правовая наука советского периода к фикциям относилась негативно, поскольку ученые считали, что фикции присущи буржуазному праву. По этому поводу З. М. Черниловский отмечал, что «история законодательства о буржуазных акционерных обществах испытывала на себе влияние представлений о юридических фикциях как законоустановленной неправде»⁴⁴. В то же время указанный автор отмечал значимость фикций в качестве технико-юридического приема: «Суть юридической фикции, как бы ее не интерпретировали, в том, чтобы через очевидную «неправду» защитить те частные и общественные интересы, без удовлетворения которых ставится под вопрос существование той или иной системы институтов или одного из них»⁴⁵. В ряде работ фикции рассматривались как специфические нормативные предписания⁴⁶, как несуществующие положения, признаваемые законодателем в качестве существующих⁴⁷, как нормы права, регулирующие отношения объективной действительности⁴⁸, как презумпции⁴⁹, как связки в нормативном материале, обеспечивающие нормальное функционирование правовой системы⁵⁰, как искусственные юридические факты, создаваемые правоприменителем на основе норм закона⁵¹. В философской энциклопедии того периода дана образная формулировка фикций: «Фикция, пользуясь образом Г. Честертена, направляет свои усилия на «соскабливание позолоты» с «золотых слитков»⁵².

Типичный подход к фикциям в советском праве отражен в статье В. М. Горшенева, который отнес юридические фикции к средствам законодательной техники и определил их как нетипичные нормативные предписания, которые содержат долю допущений и относительность состояния⁵³. Подобный взгляд на фикции отразил исследователь фикций Е. В. Ильюк в кандидатской диссертации по уголовному праву⁵⁴. В последние годы исследованию юридических фикций посвящены диссертации, монографии, научные статьи представителей разных отраслей права⁵⁵. В этой связи в юридической литературе имеют место различные определения понятия юридической фикции. Ученые-теоретики рассматривают фикции как категории законодательной техники в качестве «положений, изначально лишенных истинности, однако признанные законодательством в качестве существующих и ставшие в силу такого признания общеобязательными»⁵⁶. А. В. Поляков признает фикции своеобразными юридическими фактами, которые «представляют собой искусственные юридические факты, чаще всего создаваемые правоприменителями на основе норм закона в интересах разрешения конкретных юридических дел»⁵⁷. К особым средствам обеспечения формальной определенности права С. С. Алексеев относит презумпции и юридические фикции, которые имеют особенности изложения воли в индивидуальных актах⁵⁸.

В теоретических исследованиях последних лет проблеме фикций уделяется внимание в связи с предложениями по совершенствованию уголовного законодательства. Заметный вклад в развитие теории фикций в уголовном праве внес К. К. Панько, который рассмотрел сущность и значение фикций в праве, а также исследовал фикции, имеющие место в законодательных определениях понятий преступления, неоднократности, вины, в конструкциях составов преступлений, в институтах освобождения от уголовной ответственности и от наказания. Указанный автор считает фикцию технико-юридическим приемом, создающим специфические нормы. Кроме того, под фикцией он понимает свойство нормы права не соответствовать потребностям общества в процессе правотворчества или правоприменительной деятельности⁵⁹. Определение фикции, сформулированное К. К. Панько, подверглось критике со стороны ученых, специализирующихся на исследовании феномена фикций в праве. В частности, Л. А. Душакова отмечает, что К. К. Панько в определении юридической фикции соединил два различных явления: фикцию, закрепленную в норме права, и фиктивность самих норм права⁶⁰. Подобная точка зрения ранее была высказана исследователем уголовного законодательства Ю. Г. Зуевым, который отмечает, что «юридические фикции …представляют собой своеобразные формы права»⁶¹.

С противниками точки зрения К. К. Панько в отношении фикций (О. А. Кузнецова, Н. А. Никиташина, Л. А. Душакова и другие) трудно согласиться по следующим основаниям: во-первых, в данном определении удачно сочетается двойственная природа фикций как средства законодательной техники и как антипода закона; во-вторых, соединение в одной формулировке двух разных характеристик фикций инициировало выработку критериев отграничения фикции как технико-юридического средства от фиктивных норм; в-третьих, выявление фиктивных норм способствует сокращению в тексте закона предписаний, которые формально содержатся в законе, но не реализуются на практике вследствие их непригодности. На необходимость осторожного исследования нормативных предписаний через призму законодательной техники, ее средств и приемов указывает Л. Л. Кругликов, который на примере автореферата А. П. Козлова отмечает, что «чуть ли не в каждом абзаце встречается слово «фикция», имеется в виду, что затрагиваемое законоположение не соответствует жизни, искажено»⁶².

Наряду с традиционным подходом к фикциям как к средству (приему) законодательной техники в уголовно-правовой литературе формируется новый подход. В частности, З. А. Незнамова рассматривает юридическую фикцию наряду с принципами уголовного права, преюдициями, презумпциями, пробелами и коллизионными правилами как элемент системосохраняющего механизма⁶³. Это означает, что юридические фикции наряду с презумпциями и другими элементами выполняют роль связок, обеспечивающих устойчивость правовой системы. О влиянии юридических фикций на устойчивость правовой системы в целом свидетельствует выказывание В. Ф. Щепелькова, выделившего фикцию тождества, под которой понимается отсутствие тождества между аутентичным толкованием и нормотворческой деятельностью. При этом указанный автор отмечает, что если такой фикции нет, то «… законодатель вправе своим толкованием «установить новые нормы», которые в любом случае будут иметь обратную силу, что противоречит конституционным принципам»⁶⁴.

Вместе с тем в литературе недостаточное внимание уделяется классификации фикций, использованию фикций при конструировании и применении нормативных предписаний. Т. В. Кашанина классифицирует фикции по общему критерию как материально-правовые и процессуально-правовые, а затем проводит отраслевую классификацию⁶⁵. О. А. Курсова классифицирует фикции по следующим основаниям: во-первых, по принадлежности к источнику права — на конституциональные, содержащиеся в законе и подзаконных актах; во-вторых, по способу выражения — в виде суждений (отрицательных или утвердительных) и неопровержимых предположений; в-третьих, по характеру правовых ситуаций — на фиктивные факты и фиктивные состояния⁶⁶.

Проведенное нами исследование сферы использования фикций позволяет выделить доктринальные, законодательные и правоприменительные фикции. В основе этой классификации лежит сложная природа фикции: во-первых, фикция выступает как технико-юридический прием конструирования уголовно-правовых норм; во-вторых, фикция в уголовном праве является средством научной разработки; в-третьих, фикция используется как правоприменительный прием.

1. Доктринальной фикцией является теоретическое построение, которое не соответствует действительности и как таковое способствует либо препятствует развитию научного познания и достижению научно значимых результатов. Доктринальные фикции могут быть классифицированы следующим образом: по характеру влияния на научное познание — на позитивные (преимущественно позитивные) и негативные (преимущественно негативные).

Позитивная фикция — это научное положение, которое не соответствует изучаемому явлению, но позволяет приблизиться к постижению истины и обеспечить поступательное развитие науки за счет расширения сведений о предмете исследования.

В качестве позитивной фикции выступает концепция стадий совершения преступления, сложившаяся в уголовном праве. Сторонники данной концепции выработали такие категории как «стадии совершения преступления», «стадии развития преступления», «предварительная преступная деятельность». Довольно распространенной в науке советского уголовного права являлась традиция считать стадиями совершения преступления приготовление к преступлению, покушение на преступление и оконченное преступление⁶⁷. Наряду с этим подходом существует научное воззрение, относящее к стадиям, помимо перечисленных, и обнаружение умысла⁶⁸. Против выделения в качестве стадии обнаружение умысла выступали Н. И. Загородников. Б. А. Куринов и другие ученые⁶⁹. Однако уже в этот период Н. Ф. Кузнецова предлагала различать стадии развития преступной деятельности и виды неоконченного преступления⁷⁰.

Доктринальная концепция стадийности, созданная и развитая учеными советской школы уголовного права, хотя и имела недостаток, выразившийся в отождествлении стадий совершения преступления с неоконченными видами преступлений, тем не менее дала толчок развитию концепции видов неоконченного преступления. В ходе полемики и дискуссий был выработан понятийный аппарат института неоконченного преступления, раскрыта сущность и содержание приготовления, покушения и добровольного отказа от преступления, уточнены признаки видов неоконченных преступлений, исследованы критерии отграничения приготовления от покушения, покушения от оконченного преступления, установлены основания исключения уголовной ответственности при добровольном отказе от совершения преступления, раскрыта сущность правовых последствий добровольного отказа соучастников, разработаны принципы наказуемости приготовления и покушения.

Многолетний труд многих ученых, посвященный развитию теории приготовления и покушения, учтен при разработке теоретической модели Уголовного кодекса. Создание модельного кодекса было подчинено одной цели — «… обслуживанию и формулированию новой научной концепции уголовного права»⁷¹. Авторы теоретической модели Уголовного кодекса аккумулировали научные представления о неоконченном преступлении и предложили рекомендации законодательным органам по многим вопросам уголовного законодательства, в частности, в отношении приготовления, покушения и добровольного отказа. Таким образом, доктринальная концепция о стадиях совершения преступления дала существенный импульс развитию отечественного уголовного законодательства, в результате чего институт неоконченного преступления в качестве отдельной главы закреплен в Уголовном кодексе РФ 1996 г.

Кроме позитивных доктринальных фикций в уголовном праве имеют место и негативные фикции. Негативная фикция — это теоретическое построение, которое не только не соответствует действительности, но и содержит в себе формально-логические противоречия, создающие определенные трудности в понимании и восприятии уголовно-правовых категорий, что ведет к негативным последствиям в доктрине и законодательстве. В качестве таковой мы считаем так называемую «концепцию стадийности преступного намерения»⁷². Указанная концепция усугубляет противоречия во взглядах на приготовление и покушение. Об этом свидетельствуют предложения, носящие явно фиктивный характер: во-первых, приготовительные действия выведены за рамки неоконченного преступления; во-вторых, к объективным признакам приготовления отнесено «нападение на объект преступления»; в-третьих, в понятие покушения включена стадия умышленного создания условий для исполнения преступления; в-четвертых, покушением предлагается считать умышленные действия (бездействие), последовавшие после нападения на объект. На наличие дефектов предлагаемой концепции ранее указывали и другие исследователи института неоконченного преступления⁷³.

В ранее проведенном нами исследовании были предложены частные классификации позитивных и негативных фикций. По наличию референта позитивные фикции классифицированы на два вида: содержательные (предметные) и бессодержательные (беспредметные). Негативные фикции по характеру авторского отношения могут быть дифференцированы на интенциональные (преднамеренные) и неинтенциональные (непреднамеренные)⁷⁴.

2. Законодательные фикции — это технико-юридический прием, применение которого ведет к созданию нормативных предписаний, содержащих заведомо условные, не соответствующие действительности, законодательные формулы. По результатам воздействия законодательные фикции можно классифицировать на два вида: фикции с положительной направленностью и фикции с отрицательной направленностью⁷⁵.

Фикции с положительной направленностью — это уголовно-правовые предписания, имеющие социально оправданный характер и выступающие в роли правового регулятора для разрешения проблемных ситуаций. Например, оправданность предписания, сформулированного в ч. 5 ст. 35 УК РФ, заключается в признании организации и руководства преступным формированием оконченными преступлениями, в то время как в действительности эти действия являются приготовлением к совершению последующих преступлений. Социально оправданный характер этой нормы-фикции позволяет подвергнуть уголовно-правовой репрессии за приготовление к преступлению как совершение оконченного деяния и тем самым максимально учесть общественную опасность организационных действий, имеющих криминальный характер.

Фикции с отрицательной направленностью — это нормативные предписания, фиктивность которых создает неблагоприятные социальные и юридические последствия. В таком качестве в действующем Уголовном кодексе выступает норма, сформулированная в ч. 2 ст. 30 УК РФ, дифференцирующая приготовительные действия на наказуемые и ненаказуемые⁷⁶. Данная норма-фикция признает реально существующие приготовительные действия к совершению преступлений небольшой и средней тяжести несуществующими. Подобный законодательный прием устраняет уголовно-правовую оценку вредоносных деяний в качестве преступлений. В результате остаются безнаказанными приготовления к наиболее распространенным преступлениям, таким как кража (ч. 1 ст. 158 УК), грабеж (ч. 1 ст. 161 УК), вымогательство (ч. 1 ст. 163 УК), незаконное изготовление оружия или взрывных устройств (ч. 1 ст. 223 УК) и другие (всего более 280 видов преступлений). В свое время М. С. Строгович указывал, что «… объявление в Уголовном кодексе приготовления ненаказуемым было неувязкой между законом и действительностью»⁷⁷. Отрицательная направленность фикции как технико-юридического приема имеет место в норме, содержащейся в ч. 5 ст. 34 УК РФ. Норма-фикция признает оконченные действия подстрекателя приготовлением к преступлению. В данном случае оценка действий подстрекателя, совершившего оконченное, но неудавшееся подстрекательство, проводится по той же модели, что и квалификация поведения исполнителя, который совершил приготовительные действия, но не приступил к совершению готовящегося преступления.

3. Правоприменительные (квалификационные) фикции — это правоприменительный прием, позволяющий логически обосновать юридический вывод, вытекающий из правовой нормы, но не соответствующий фактическим обстоятельствам дела. Правоприменительные фикции можно классифицировать по различным основаниям:

1. По степени соответствия фактическим обстоятельствам можно выделить простые (однозначные) и сложные (двойные) правоприменительные фикции.

Простая правоприменительная фикция — это правило, применение которого минимизирует несоответствие правовой оценки фактическим признакам совершенного деяния. Например, в случае кражи обычных лекарственных препаратов вместо наркотиков содеянное квалифицируется как покушение на хищение наркотиков по ч. 3 ст. 30 и ч. 1 ст. 229 УК РФ (при отсутствии отягчающих признаков).

Сложная (двойная) фикция — это правило, которое отчуждает правоприменителя от правомерных интересов граждан и создает искусственную правовую среду, не соответствующую действительности. В качестве двойной фикции выступает квалификация действий виновного, совершившего убийство мнимобеременной женщины, как покушение на жизнь (фикция первого порядка) заведомо беременной женщины (фикция второго порядка)⁷⁸.

2. По степени адекватности правоприменительные фикции можно разделить на более адекватные и менее адекватные.

Более адекватная правоприменительная фикция — это правило, применение которого позволяет отразить юридически значимые последствия, минимально не соответствующие действительности. Например, при ошибке в личности, связанной с ошибкой в объекте, квалификация осуществляется как покушение на преступление, которое охватывалось умыслом, и как оконченное преступление, при совершении которого объекту реально причинен вред.

Менее адекватная правоприменительная фикция — это правило, применение которого не позволяет достаточно адекватно отразить юридически значимые последствия, несмотря на старания правоприменителя. Типичным примером является квалификация убийства одного лица и причинение телесных повреждений другому лицу по ч. 1 ст. 105 УК РФ (убийство) и ч. 3 ст. 30 и п. «а» ч. 2 ст. 105 УК РФ (покушение на убийство двух лиц), если умысел виновного лица был направлен на убийство двух лиц. По существу постановление Пленума Верховного Суда РФ рекомендует использовать при квалификации совершенного преступления фикцию, которая создает несуществующую совокупность преступлений и увеличивает количество потерпевших (de facto — два, de jure — три)⁷⁹.

3. По практической значимости можно выделить приемлемые и неприемлемые правоприменительные фикции.

Приемлемые правоприменительные фикции — это правоположения, которые не соответствуют реальной действительности, но в той или иной степени отвечают потребностям практики и как таковые играют положительную роль в действующем законодательстве в качестве регулятивных средств.

Неприемлемые правоприменительные фикции — это правоположения, которые не соответствуют реальной действительности, не отвечают потребностям практики и должны быть устранены из действующего законодательства и правоприменения⁸⁰.

Проведенное нами исследование показывает, что в общей теории права юридические фикции имеют статус правовых связок (С. С. Алексеев), нетипичных правовых средств (В. М. Горшенев), категорий законодательной техники (Л. А. Морозова), средств юридической техники (Л. Л. Кругликов, Т. В. Кашанина, О. А. Курсова), технико-юридического приема (К. К. Панько, О. А. Кузнецова), своеобразного юридического факта (А. В. Поляков). Однако юридические (уголовно-правовые) фикции играют более значительную роль, так как в уголовном праве они являются актуальным способом разработки теоретических проблем, эффективным средством конструирования и не менее актуальным приемом применения уголовно-правовых норм. В этом качестве фикции выступают в уголовном праве как системообразующий правовой фактор⁸¹.

Уголовно-правовые презумпции вызывают повышенный интерес у современных исследователей. Актуальность этого уголовно-правового феномена, на наш взгляд, обусловлена рядом обстоятельств: во-первых, презумпция вменяемости, характеризующая осознанно-волевое поведение лица при совершении преступного посягательства, презумпция признания вменяемыми лиц, находящихся в состоянии физиологического опьянения, значительно сокращают процесс доказывания в силу исключения презюмированных фактов из предмета доказывания; во-вторых, уголовно-правовая презумпция, сформулированная в ч. 3 ст. 17 УК РФ, облегчает процесс квалификации преступлений, составы которых содержат признаки общей и специальной норм, поскольку наличие указанной презумпции обязывает квалифицировать действия виновного по специальной норме; в-третьих, презумпции, закрепленные, например, в ст. 20, 21, 22, 23 УК РФ, требуют повышенного внимания правоприменителя, так как связаны с необходимостью учета результатов судебно-психологической либо комплексной психолого-психиатрической экспертиз; в-четвертых, презумпции, закрепляющие повышенную общественную опасность деяния и лица, его совершившего, которые содержатся в нормативных предписаниях института соучастия (ст. 32–35 УК), совокупности преступлений (ст. 17 УК), рецидива (ст. 18 УК), отягчающих обстоятельств (ст. 63 УК), квалифицирующих признаков (ч. 2 ст. 105, ч. 2–4 ст. 158 УК и др.), усиливают превентивный потенциал уголовно-правовых норм; в-пятых, презумпции, закрепляющие пониженную общественную опасность преступного деяния при наличии смягчающих обстоятельств дают возможность выбрать из альтернативных наказаний более мягкое, назначить его в минимальных пределах, предусмотренных санкцией соответствующей статьи, а в некоторых случаях определить более мягкое наказание, чем предусмотрено за данное преступление.

В современной уголовно-правовой литературе презумпции рассматриваются двояко: во-первых, как правовая категория, во-вторых, как средство законодательной техники. В этой связи ученые-криминалисты (Л. Л. Кругликов, К. К. Панько, Ю. Зуев и другие) определяют понятие уголовно-правовой презумпции, выделяют виды презумпций в уголовном праве, дают их характеристику и классифицируют, указывают роль и значение презюмированных фактов в правоприменительной деятельности.

Л. Л. Кругликов и его сторонники под правовой презумпцией подразумевают «закрепленное законодательное предположение о наличии факта, основанное на закономерности связи между сходными предполагаемому и наличному фактами, подтвержденное правоприменительной практикой и влекущее правовые последствия»⁸². Презумпцию в арсенале законодательной техники указанный автор считает «приемом (правилом), используемым законодателем при создании нормативных предписаний для облегчения их совершенства»⁸³. К. К. Панько полагает, что презумпция как средство законодательной техники «… имеет собственно регулятивное значение типа правовых предписаний «общих начал», «отправных нормативных установлений», норм-целей или норм-принципов»⁸⁴. Теоретиками уголовного права предпринята попытка классифицировать презумпции по различным основаниям. Л. Л. Кругликов и его последователи разработали несколько классификаций презумпций: во-первых, по способу закрепления презумпции делятся — на прямо зафиксированные в законе и косвенно закрепленные в нормах права; во-вторых, по сфере действия — на общеправовые, общеотраслевые и межотраслевые; в-третьих, по сущности — на позитивные и негативные; в-четвертых, по месту закрепления выделяются презумпции, закрепленные в статьях Общей, Общей и Особенной частях, только в статьях Особенной части⁸⁵.

Рассмотренные классификации подвергнуты критической оценке К. К. Панько, который свою точку зрения аргументировал тем, что «… речь идет не о классификации, а о простом делении, при котором в качестве основания взят определенный признак»⁸⁶. Как полагает указанный автор, основанием классификации должен быть универсальный признак, от которого зависит природа изучаемого явления. Таким признаком классификации К. К. Панько считает закрепленность презумпций в законе, обладание качеством оспоримости, распространенность на всю систему права, несколько отраслей или одну отрасль.

Вместе с тем, несмотря на разные критерии классификации, указанные ученые выделяют следующие виды презумпций: презумпцию знания закона, презумпцию невиновности, презумпцию истинности судебного решения, презумпцию вменяемости, презумпцию непонимания малолетним общественной опасности совершенного им деяния, презумпцию осознания лицом в возрасте 14–16 лет опасности совершаемых им действий, презумпцию усиления общественной опасности деяния и лица, его совершившего, презумпцию снижения общественной опасности содеянного и виновного, презумпцию утраты лицом общественной опасности⁸⁷.

Уголовно-правовые предписания, основанные на презюмированном факте, свидетельствуют о высокой востребованности презумпций в качестве средства законодательной техники в уголовном праве. На наш взгляд, уголовно-правовые презумпции представляют собой предположения о конвенционально-достоверных обстоятельствах, создающих уголовно-правовые последствия, отвечающие целям законодателя. Нормативные предписания, которые сформулированы с учетом презумпций, можно классифицировать по следующим основаниям:

1. По форме существования можно выделить конвенциональные и достоверные презумпции. Достоверная презумпция — это законодательное предположение о существующих обстоятельствах, которые являются достаточно достоверными, чтобы считаться фактами. Например, закон презюмирует в отношении субъекта преступления общие и специальные признаки; исключает влияние физиологического опьянения в случае привлечения к уголовной ответственности лиц, совершивших преступление в состоянии опьянения, признает правомерность причинения вреда правоохраняемым интересам при наличии обстоятельств, исключающих преступность деяния. Конвенциональная презумпция — это законодательное предположение о существующих обстоятельствах, которые считаются достоверными в силу законодательного установления, например, презумпция непонимания малолетним опасности совершаемых действий, презумпция понимания характера и общественной опасности своих действий с 14 лет (в 20 случаях) и с 16 лет — в остальных случаях, предусмотренных УК РФ.

2. По сфере действия нормативные предписания, содержащие презумпции, можно разделить на монофункциональные и полифункциональные. Монофункциональные презумпции — это нормативные предписания, действие которых ограничено конкретными законоположениями, например, презумпция эксцесса обороны учитывается только при квалификации действий лица, превысившего пределы обороны, по ч. 1 ст. 108 и ч. 1 ст. 114 УК РФ. Полифункциональные презумпции — это нормативные предписания, действие которых распространяется на все положения уголовного закона, например, основание уголовной ответственности (ст. 8 УК), время совершения преступления (ч. 2 ст. 9 УК), квалификация действий виновного по специальной статье при ее конкуренции с общей (ч. 3 ст. 17 УК), возраст наступления уголовной ответственности (ст. 20 УК).

3. По градиенту, то есть по мере возрастания или убывания общественной опасности деяния, презумпции, выраженные в нормативных предписаниях, можно дифференцировать на презумпции, фиксирующие повышение, снижение или устранение общественной опасности деяния и лица, его совершившего.

Повышение общественной опасности деяния и лица, его совершившего, презюмировано нормативными предписаниями, сформулированными в статьях об отягчающих обстоятельствах (ст. 63 УК), в специальных правилах, усиливающих наказание (ст. 67, 68, 69, 70 УК), в статьях Особенной части УК РФ с квалифицирующими признаками. Снижение общественной опасности в виде презюмированного факта зафиксировано в ч. 5 ст. 31, 61, 64, 65 УК, в предписаниях института освобождения от наказания (глава 12 УК), ст. 84, 85, ч. 2 ст. 92, 93 УК РФ. Презумпции исключения общественной опасности деяния и лица, его совершившего, содержатся в нормативных предписаниях ч. 2, 4 ст. 31, ч. 1, 2.1 ст. 37, ч. 1 ст. 38–42, нормативных предписаниях института освобождения от уголовной ответственности (гл. 11 УК), ст. 84, ч. 1 ст. 92 УК РФ, в примечаниях, предусматривающих специальные правила освобождения виновного от уголовной ответственности.

На наш взгляд, следует принять во внимание предложенные классификации уголовно-правовых презумпций по указанным основаниям, что позволит продолжить дискуссию об общих и частных видах презумпций и в перспективе создать целостную и достаточно разработанную классификацию уголовно-правовых презумпций, пригодную для достижения целей, стоящих перед уголовным правом.

Современная уголовно-правовая наука развивается по законам нужды и необходимости, поскольку испытывает на себе прессинг нерешенных проблем, которые проявляются в неэффективности действующего уголовного законодательства, в неудачных попытках его реформирования и, как итог, в перманентном росте преступности, угрожающим всеобщим коллапсом.

Решение существующих проблем многие авторы связывают с активизацией исследований уголовного правотворчества, основ законодательной техники в их преломлении к уголовному законодательству, ее средств, приемов и правил⁸⁸. Юридическая техника рассматривается как «фактор совершенствования уголовного законодательства»⁸⁹, а «законодательно-техническое совершенствование УК РФ признается одним из главных направлений развития российского уголовного законодательства»⁹⁰ и, напротив, недостатки законодательной техники Уголовного кодекса РФ оцениваются как препятствие для его эффективного применения⁹¹.

В этой связи проблемы законодательной техники в российском уголовном правотворчестве более десяти лет являются бюджетной темой НИР кафедры уголовного права и криминологии Ярославского государственного университета им. П. Г. Демидова, возглавляемой заслуженным деятелем науки профессором Л. Л. Кругликовым⁹². В Нижнем Новгороде создан Нижегородский исследовательский прикладной центр «Юридическая техника» (рук. — проф. В. М. Баранов), сотрудниками которого проводятся исследования по законодательной технике и ее роли в уголовном праве, появились научные труды, в которых отражены различные аспекты законодательно-технической проблематики⁹³. Ряд актуальных диссертаций по законодательной технике, применительно к действующему Уголовному кодексу РФ, защищен в других регионах, что является свидетельством той значимости, которая придается законодательной технике, ее средствам, приемам, и правилам⁹⁴. В результате коллективных усилий в 2011 г. в Санкт-Петербурге издана монография, имеющая структуру учебника по Общей части уголовного права, в содержание которой наряду с традиционными темами в главу «Уголовный закон» (авторы — М. В. Феоктистов, А. В. Иванчин) включен параграф «Законодательная техника в уголовном правотворчестве»⁹⁵. Включение законодательной техники в издание по Общей части уголовного права, с одной стороны, свидетельствует о расширении предмета уголовно-правовой науки, с другой стороны, обращение криминалистов к проблемам, которые длительное время считались общеправовыми, показывает необходимость их рассмотрения применительно к уголовному законодательству не только в аспекте его совершенствования, но и познания его законодательно-технических особенностей и перспектив дальнейшего развития.

Именно по законам нужды и необходимости в уголовно-правовой науке совершаются попытки выйти в новую, законодательно-текстологическую область познания, которую большинство криминалистов отождествляют с юридической либо законодательной техникой. В целом законодательно-текстологические исследования, о которых идет речь, воспринимаются неоднозначно, поскольку законодательно-техническая тематика зачастую пересекается и в ряде случаев совпадает с законодательно-текстологической тематикой. Причем законодательно-текстологическая проблематика в уголовно-правовой науке не получила устойчивого наименования. П. Н. Панченко в этой связи отмечает, что «текстологическая проблематика правовой науки, права, закона характеризуется многообразными терминами. Весьма распространенными среди них являются, например, такие термины как «юридическая техника», «законодательная техника», «правовой язык», «язык права», «язык закона»⁹⁶.

«Если говорить об уголовно-правовой текстологии, — пишет П. Н. Панченко, — то прежде всего следует отметить, что изучением ее проблематики пока никто из многоопытных специалистов науки уголовного права всерьез не занимался»⁹⁷. Далее автор отмечает, что «уголовно-правовая текстология должна занять свое достойное место в системе науки уголовного права. Тогда и уголовное законодательство будет совершенным и эффективным»⁹⁸. Однако несмотря на создание в Нижнем Новгороде научно-исследовательского центра «Юридическая техника», с которым связывались надежды на появление солидных исследований по уголовно-правовой текстологии, немногочисленные публикации П. Н. Панченко об уголовно-правовой текстологии, имеющие постановочный и фрагментарный характер, не получили дальнейшего развития в рамках нижегородской школы.

Существующие научные школы, занимающиеся исследованиями законодательно-технической проблематики применительно к отраслям криминального цикла, сосредоточили свое внимание на таких базовых вопросах законодательной техники как понятие законодательной техники, ее структура, взаимосвязь с законодательной технологией, юридической техникой и другими смежными категориями, место законодательной техники в механизме уголовного правотворчества, приемы, средства и правила законодательной техники, методики структуризации уголовного закона и других вопросах законодательной техники в уголовном праве⁹⁹.

Характерно, что наряду с широким и узким пониманием законодательной техники криминалисты различают внешнюю и внутреннюю законодательную технику. При этом термин «внешняя законодательная техника» предлагается использовать для обозначения процесса внешнего оформления законодательных актов, а термин «внутренняя законодательная техника» — для обозначения механизма образования содержания и структуры нормативных актов¹⁰⁰. В работах по законодательной технике прослеживается стремление включить в законодательную технику естественный язык как средство внешней законодательной техники¹⁰¹. В этой связи в уголовно-правовой литературе отмечается, что «воля правотворца в любом случае объективируется с помощью языка (т. е. внешней техники)»¹⁰². Соответственно, законодательно-технический подход к языковым средствам уголовного закона в своей основе является техноцентрическим, поскольку развивается по логике существования идей и представлений о технике и технологии. В рамках техноцентрического подхода все явления, имеющие отношение к уголовному закону, неизбежно включаются в юридическую (законодательную) техносферу, будь то компоненты законодательной техники, естественный язык, текст уголовного закона либо вторичные (интерпретационные) тексты. Вполне закономерно, что в рамках такого подхода даже языковые нормы понимаются как категория технико-юридическая¹⁰³, а внешняя форма права отождествляется с его языковой оболочкой¹⁰⁴. Техноцентрический подход не предполагает рассмотрения уголовного закона с позиций законодательной текстологии, так как теоретические построения законодательной техники охватывают как специальные юридические средства (юридические конструкции, презумпции, фикции и т. п. ), так и общесоциальные средства (естественный язык и его элементы). При этом естественному языку придается законодательно-технический статус: естественный язык, используемый законодателем, рассматривается как язык закона. Последний отождествляется со стилем законодательного текста и в большинстве работ его исследование ограничивается рассмотрением юридических терминов, уголовно-правовых понятий и словосочетаний, используемых законодателем.

Таким образом, обращение представителей различных научных школ к проблемам законодательной текстологии не произошло в силу техноцентрической ориентации, которая проявилась в исследовании существующих проблем с позиций законодательной техники, присваивающей статус законодательно-технических категорий всем средствам, которые использует законодатель при создании законов и других нормативно-правовых актов.

Теоретические построения законодательной текстологии имеют свою специфику, дополняют законодательно-технические построения, зачастую базируются на них и расширяют предмет уголовно-правовой науки, так как отвечают на вопросы, нерешенные законодательной техникой в части конструирования различных компонентов уголовного закона и интерпретации текстов уголовно-правовых предписаний. Законодательная текстология, хотя и опирается на теоретические построения законодательной техники, но при этом исключает возможность расширения сферы законодательной текстологии за счет описания языковых единиц, включая уголовно-правовые термины, оценочные признаки и другие лексические элементы языка, так как единтсвенным средством объективации воли правотворца выступает нормативный текст. Именно текст уголовного закона (не язык и его единицы) дает представление о структуре и содержании закона, достоинствах и недостатках законодательной техники, относимых к внешней стороне техники. Язык закона, если его не отождествлять с текстом закона, не может претендовать на роль носителя структуры и содержания уголовного закона.

Теоретические построения уголовно-правовой текстологии по своей сути являются продолжением и дополнением законодательной техники, так как уголовно-правовые конструкции, презумпции, фикции, дефиниции, примечания и другие категории объективированы в уголовно-правовых предписаниях текстуально и как таковые подлежат рассмотрению, интерпретации и конструированию с позиций законодательной текстологии, поскольку именно законодательная текстология, а не технология отвечает на вопросы, как конструируются нормативные тексты уголовного закона, из каких структурных единиц состоят и каким образом их декодировать, чтобы выявить и должным образом интерпретировать концептуальные основы тех или иных нормативных текстов. Использование законодательной текстологии в уголовном праве дает дополнительные познавательные возможности, связанные с использованием теоретических достижений законодательной техники, которые до настоящего времени не реализованы в отношении новых составов преступлений и других уголовно-правовых категорий. Это означает, что законодательная текстология уголовного права является средством выявления познавательной потенции законодательной техники, то есть представляет собой alter ego законодательной техники применительно к уголовному закону.

§ 2. Уголовно-правовые предписания различных эпох с позиций законодательной текстологии

Законописание как предпосылка возникновения и становления законодательной техники. Законодательная техника как система методов и приемов создания нормативных актов в течение многих веков не существовала. Процесс становления юридического быта древних племен и народов осуществлялся в процессе правовой практики, продуктом которой является обычное право. С дальнейшим движением истории правовые обычаи отдельных племен объединяются. Практика такого объединения продиктована исторически обусловленным усложнением социального, экономического и политического взаимодействия племен. «Вся жизнь древних княжений, — отмечает В. И. Сергеевич, — определялась обычаем… Все было основано на обычае»¹⁰⁵. Закон как продукт законодательной деятельности в эпоху действия обычного права отсутствует. Другим источником права выступают княжеские уставы, которые в отличие от обычаев имеют такие названия как устав (установление князя), урок (речение князя), указ (указание князя), уложение (сборник установлений).

Важным источником формирования права в Древней Руси являлись договоры русских князей с другими народами, договоры между русскими князьями разных волостей и договоры князей с местным населением. Эти договоры исключали конкуренцию неписаных обычаев и письменных соглашений. В необходимых случаях договоры выходили за пределы обычного права и тем самым создавали новые нормы, которые определяли правомочия сторон соглашения. Первые письменные юридические памятники Х века — договоры Киевской Руси с греками (Византией) 911, 944, 971 гг. — закрепили нормы обычного права. В эти договоры включены отдельные нормы, имеющие уголовно-правовой характер, Современные исследователи указанных договоров отмечают, что в них закреплены «исходные начала уголовно-правового регулирования, предопределявшие нормы материального права, в том числе условия их применения, границы запрещаемого поведения и последствия нарушения таковых… Так, ст. 5 договора 911 г. гласила «аще ли ударить мечем или бьет кацем либо сосудом, то ударение или бьенье да вдасть литр пять серебра по закону Русскому»¹⁰⁶.

В юридическом отношении договоры далеки от совершенства. Оригинальные тексты договоров не делятся на статьи. Их оцифровка и деление произведены исследователями правовых памятников. Такого рода деление чуждо составителям договоров, как и технико-юридические понятия «статья», «норма». Способ изложения текста имеет подражательных характер. Например, в тексте Договора 944 г. говорится об ответственности за кражу по закону греческому и по уставу и закону Русскому¹⁰⁷. Благодаря более развитому византийскому праву в договорах использованы термины, посредством которых составители пытались обобщить различные виды запрещенных деяний, давая им такие названия как «проказа» и «согрешение». В целом договоры содержат немногочисленные юридические термины, например, «казнь». Последние в количественном отношении явно уступают религиозным и бытовым понятиям «епитимья» и «месть» в значении наказаний.

Законодательный памятник ХI века древнерусского государства Русская Правда, известная в трех редакциях, — краткой, пространной и сокращенной — включает в себя нормы гражданского, уголовного и процессуального права. В технико-юридическом отношении этот памятник значительно отличается от современных нормативных актов. Русская правда представляет собой рукописный текст, многочисленные списки которого находятся в Новгородских летописях, кормчих книгах и других сборниках ХII и последующих веков. Название этого памятника имеет несколько вариантов. Общим и отправным заголовком во всех рукописях является словосочетание «Суд Ярослава князя». В других заголовках в качестве ключевых дополнений фигурируют такие обозначения как «устав» и «указ». Тексты Русской Правды от начала и до конца написаны в одну строку без абзацев. Русская Правда не имеет деления на статьи с нумерацией. Отраслевая дифференциация законодательства составителям древнерусского нормативного акта неизвестна. Позднейшее деление на статьи с нумерацией и даже приведение текста в системно-отраслевой порядок осуществлено исследователями для удобства пользования и анализа содержания Русской Правды.

Древнее право, зафиксированное в этом своеобразном своде правил, имеет примитивно-практический уровень. Нормативное построение предписаний лишено однообразия. Вместо конструктивного элемента, которым начинается большинство норм, «аще» (если) используются слова «аже», «оже», «а иже» либо этот элемент не используется вовсе, например, в ст. 1: «Убьет муж мужа, то мстить брат брата…»¹⁰⁸. В пространной редакции имеются заголовки статей. Так, ст. 3 имеет заголовок «Об убийстве», а за ней помещены статьи, относящиеся к этому виду преступления. В отличие от Краткой редакции, где такие статьи разбросаны (ст. 4, 19–27, 38), в Пространной редакции статьи об убийстве сгруппированы. Имеются заголовки и в других частях текста, например, «О челяди», «О татьбе», «О своде» и др. Этот прием организации текста был настолько нов и непривычен, что заголовки повторяются дважды: «О своде» и « О татьбе». Содержание Пространной редакции, как и других редакций Русской Правды, имеет многослойный характер: наряду с нормами уголовного права и процесса в нее включены нормы гражданского, в том числе и наследственного права.

Нормативно-правовые акты Древней и Средневековой Руси, такие как Русская Правда, судные грамоты, Судебник 1497 г.. Царский судебник 1550 г., Соборное Уложение 1649 г. не выходили за пределы повседневной судебной практики. Отсутствие какой-либо научной рефлексии в сфере права, зачатков законоведения и попыток создания теоретических положений, направленных на развитие законодательства — вполне закономерное явление в эпоху господства обычного права. Самые древние институты обычного права — месть, выкуп, суд послухов — создавались обычным путем, а не деятельностью законодателя¹⁰⁹. Соответственно, первоначальным источником Русской Правды являются древнейшие обычаи, в качестве последующих источников выступают княжеские уставы и судебные решения¹¹⁰. Русская Правда по существу является сборником, в котором путем судебной практики переработаны многочисленные источники. Несовершенство ее норм, их судебно-казуальный характер свидетельствуют об отсутствии правовых доктрин и научной переработки использованных источников.

Законодательные акты Русского централизованного государства конца XV —середины XVI века — Судебник 1497 г. Великого князя Ивана III и царский Судебник 1550 г. Ивана IV не отличались высоким качеством законописания. Рукопись Судебника 1497 г. не имеет постатейной нумерации. Деление текста на 36 разделов осуществляется с помощью киноварных заголовков. Внутри разделов имеются более мелкие подразделения, которые обозначены киноварными инициалами. В этой связи в литературе отмечается, что «рукопись не имела никаких подразделений на статьи»¹¹¹. В дальнейшем при опубликовании Судебника текст разделен на 68 статей¹¹². Дореволюционная историография невысоко оценивает Судебник, отмечая «бедность и сумбур» его содержания¹¹³ «казуистическую форму закона, вышедшего из сферы московской практики…»¹¹⁴. Судебник по своему содержанию являлся многоотраслевым нормативным актом. Уголовно-правовые предписания сгруппированы в немногочисленных нормах о преступлениях против личности и собственности (ст. 8–14). Уголовно-правовая терминология Судебника отличается некоторой новизной. В Судебнике используется выражение «лихое дело» вместо «обида», виды лихих дел обозначены как «татба», «разбой», «душегубство», «ябедничество» (ст. 8), выделены в качестве лиходеев господский убийца, коромольник, церковный тать, головной тать, подметчик, зажигальник (ст. 9). В число наказаний включены смертная казнь (ст. 8, 3, 11), торговая казнь, битье кнутом, выдача истцу (ст. 11).

В литературе Судебник 1497 г. оценивается неоднозначно. Одни авторы отмечают, что первый Судебник «составлен на скорую руку» (М. Михайлов), нуждается в исправлениях и дополнениях (В. Латкин), является односторонним и неполным¹¹⁵. Другие исследователи оценивают Судебник как явление уникальное, выгодно отличающее русское право XV века от права западноевропейских стран¹¹⁶. От предшествоваших актов Судебник отличает простота нормативных предписаний, новизна — 3/5 (сорок статей) его содержания, кодифицированность и многоотраслевой характер. Вместе с тем ряд уголовно-правовых понятий являются темными, так как не имеют ясных аналогов в общежитейском языке (например, головная татба, церковная татба, подметчик). Содержание норм в большинстве своем имеет смешанный характер: материальные и процессуальные предписания формулировались как единое целое. В результате разбойники, душегубы, ябедники и процессуальные фигуры (истцы, судьи, тиуны) фигурируют в одной статье (ст. 39 Судебника). Составы преступлений в их современном понимании в Судебнике отсутствуют: в статьях даны перечни наказуемых деяний (татба, разбой, душегубство, ябедничество, иное лихое дело) либо перечислены лица, совершившие наказуемые деяния (государский убойца, коромольник, церковный тать и головной, подметчик, зажигальник).

Судебник 1550 г., составленный по указанию царя Ивана IV, имеет заголовок, аналогичный тексту заголовка первого Судебника. Новый Судебник составлен из 100 статей. Ряд исследователей (В. Латкин, В. М. Грибовский) рассматривают царский Судебник 1550 г. как исправленный и дополненный княжеский Судебник 1497 г., обладающий значительным сходством с первым Судебником¹¹⁷. Внимательное сопоставление Судебников показывает, что составители второго Судебника переработали, изменили и дополнили постановления предыдущего Судебника в соответствии с новыми условиями жизни¹¹⁸. По словам Г. С. Фельдштейна, «… и здесь мы имеем дело с памятником, возникшим и построенным на тех же началах», то есть без научной подготовки и технико-юридической обработки нормативного материала¹¹⁹. Уголовно-правовые предписания в Судебнике сгруппированы достаточно компактно (ст. 2–7, 25–26, 28, 32, 34, 52–71). Ряд этих норм (ст. 52–61) воспринимаются отдельными исследователями в качестве уложения о наказаниях по уголовным делам¹²⁰. В качестве фрагментов различных отраслей законодательства в Судебнике закреплены нормы о суде (ст. 1–75), гражданско-правовые и процессуальные нормы (ст. 76–97), а также дополнительные предписания процессуального характера (ст. 98–100).

Содержание норм Царского судебника имело смешанный характер: уголовно-правовые и процессуальные предписания даны в нераздельном единстве: статьи 2–5 регламентируют порядок отправления правосудия и одновременно устанавливают материальную и уголовную ответственность судебных чинов (бояр, дворецких, дьяков, подъячих, казначеев, окольничих) за взятки (посулы), обвинение не по суду, составление подложных списков, записи без разрешения вышестоящих лиц.

В ст. 25 сделана попытка разграничить сходные преступления: «бой и грабеж» (грабеж, связанный с насилием), «грабил, а не бил» (грабеж), «бил, а не грабил» (бесчестие). Эта попытка показывает, что судебная практика различала разбой и грабеж, но не различала разбой без завладения имуществом от бесчестия. Законодательная терминология находилась в стадии становления. Об этом свидетельствует использование бытовых глаголов «бил», «грабил» вместо термина «разбой». В законописном отношении Судебник 1550 г. находится на уровне первого Судебника. При этом его статьи более объемны, громоздки и трудоемки в плане их применения из-за отсутствия дифференциации материальных и процессуальных норм, регулировавших уголовно-правовые, гражданско-правовые отношения и судопроизводство как таковое.

Соборное Уложение 1649 г. — нормативно-правовой акт сословно-представительной монархии — является первым печатным памятником общероссийского права. Работа над Уложением (сбор источников, их переработка, составление новых норм и приведение нормативного материала в порядок) проводилась в течение двух с половиной месяцев, обсуждение и редактирование проекта Земским Собором длилось несколько месяцев — до конца января 1649 г. 20 мая 1649 г. Уложение было опубликовано тиражом 1200 экземпляров.

Соборное Уложение по своему содержанию является многоотраслевым нормативным актом, который включает в себя постановления государственного, судопроизводственного, вещного, уголовного, процессуального и статусного права. Как систематизированный закон Уложение в литературе иногда называется кодексом¹²¹, отмечается высокий уровень его законодательной техники, выгодно отличающий этот нормативный акт от западно-европейских законов¹²², как достоинство подчеркивается отсутствие архаизмов и заимствованных терминов, искажающих смысл закона. Считается, что Соборное Уложение 1649 г. является новым этапом в развитии законодательной техники¹²³.

На наш взгляд, уровень систематизации Уложения не настолько высок, чтобы обработку включенного в него материала считать кодификацией. Соборное Уложение — это сборник законов с разной отраслевой направленностью, то есть по своей сути Свод законов. Его технико-юридическая оценка советскими авторами в качестве беспрецедентного законодательного акта в истории России является тенденциозной и преувеличенной. Внимательное изучение Соборного Уложения показывает, что множество статей взято из судебников, литовского статута и указных книг разных приказов. Вместе с тем Уложение не является типичным сводом различных источников, ставших основой простого заимствования. Заимствование, проведенное составителями Уложения, имеет творческий характер, который проявляется в отборе, редактировании, обновлении законодательного материала и придании ему более упорядоченной формы и нового содержания.

Нормы уголовно-правового характера сгруппированы составителями Уложения в главах I–VII, IX–X, XXI–XXV. Причем две главы имеют исключительно уголовно-правовое содержание: глава XXI «О разбойных и татебных делах», глава XXII «За какие вины кому чинить смертную казнь и за какие вины смертью не казнить, а чинить наказание» (26 статей). Соборное Уложение расширяет круг наказуемых деяний и проводит их группировку. Критериями этой группировки, как правило, выступают категории лиц, совершивших наказуемые деяния. Например, в главе 1 — богохульники и церковные мятежники, в главе IV — подписчики и подделыватели печатей, в главе V — денежные мастера (фальшивомонетчики), в главе XII — ратные люди (лица, совершившие воинские преступления). В ряде глав статьи сгруппированы в соответствии с охраняемым благом — государская честь и государское здоровье (глава II), государев двор (глава III). Единый критерий группировки в Соборном Уложении отсутствует: в главе XXI говорится «о разбойных и татебных делах», в главах XXII, XXIV в качестве криминальных лиц фигурируют стрельцы, атаманы и казаки.

Иногда в научной литературе делаются попытки «осовременить» законописный строй Уложения. При этом утверждается, что технико-юридические достижения Соборного Уложения проявляются в появлении тематических глав, имеющих конкретный объект нормирования, в делении глав на отдельные статьи с цифровым обозначением, а также в наличии классификации преступлений в зависимости от ценности объекта посягательства¹²⁴. В другом источнике авторы пишут, что в Уложении имеют место многочисленные составы преступлений¹²⁵.

В действительности законописный арсенал Соборного Уложения не столь совершенен: деление на главы с указанием количества статей и наличие названия у каждой главы имеется. Однако этот прием не является чисто тематическим, поскольку кроме названия в большинстве пронумерованных глав указано общее количество статей. Соответственно, глава I имеет своеобразный заголовок «А в ней девять статей о богохульниках и о церковных мятежниках». Причем этот принцип составления заголовков последовательно не выдержан: в двух заголовках обозначение общего количества статей предшествует названию главы (глава I, XXII), в других главах вслед за названием главы указано количество статей (Главы II, XI, XII, XIV, XV, XVI, XVII, XVII, XIX, XX, XXI, XXIII, XIV), ряд глав имеет только название без указания количества статей (глава II, IV, V, VI, VII, VIII, IX, X). Одна глава «О третейском суде» (между XV и XVI главами) не имеет собственного номера. Кроме того, в оригинале Соборного Уложения 1649 г. отсутствуют как римские, так и арабские цифры. Нумерация статей в тексте Уложения имеет буквенные обозначения.

Классификация статей по объекту посягательства составителям Уложения неизвестна. Законописцам XV11 века доступно наглядно-предметное восприятие обозначаемых социально-правовых явлений. В соответствии с таким подходом-мировосприятием в названиях главы указаны богохульники, мятежники, подельщики и другие учинители наказуемых дел. Определенное исключение в законописном отношении составляют заголовки II и III глав: в них указаны в качестве охраняемых (а тексте — «оберегаемых») благ: государская честь, государское здоровье и государев двор. Эти блага по своей сути являются прототипами объектов уголовно-правовой охраны, которые в современной концепции состава преступления имеют значение объекта преступления.

Необоснованным является и утверждение о существовании в Соборном Уложении составов преступлений. Составители Уложения не знают понятий «преступление» и «состав преступления». Они оперируют понятиями наказуемых деяний, чинимых богохульниками, мятежниками, убойцами, бесчинниками (глава I), изменниками, зажигальщиками, изветчиками (глава II), убойцами, татями (глава III), подписчиками, подделывателями печатей (глава IV), делателями воровских денег (глава V) и так далее. Составители Уложения обозначают виновных лиц чаще, чем наказуемые деяния. В главах Уложения в качестве «казнимых» деяний указаны злое умышление, измена, извет, заговор, самовольство, убойство и воровство (главы I–V). Предпочтение отдается фиксации действий, выражаемых глаголами в сочетании с существительными либо без таковых: возложит хулу, не дает совершить литургии, ранит, ударит, обесчестит словом (глава I), начнет рать собирать, с недругами станет дружить, город сдаст изменою, учтет грабить, побивать (глава II), задерет, ударит рукой, украдет (глава III) и так далее и тому подобное.

Приведенные примеры показывают, что наказуемое (казнимое) деяние воспринимается носителями правового сознания, законниками XVII века, в рамках имевших место казусов, судебных решений и правовых обычаев, поэтому статьи представляют собой «правовые сюжеты», которые напоминают составы преступлений, но таковыми не являются. Привычка к современной терминологии, парадигма современного юридического мышления искажают формальную и содержательную ретроспективу уголовно-правовых предписаний прошлых веков, схематизируют известным образом и делают восприятие архаичного права более удобным, но менее точным. При оценке нормативного качества юридических памятников минувших веков следует исходить из того, что понятие «юридическая техника» и первые представления о законодательной технике появляются в научном обороте в XIX столетии. Составители нормативно-правовых актов Древней и Средневековой Руси занимались законописанием, которое не опиралось на средства и приемы законодательной техники. Опорой законописцам служила практика регулирования социально значимых связей, которая облекалась в правовые обычаи, судебные решения, княжеские указы и другие нормативно-правовые формы. Качество законописания юридических памятников имеет разный уровень, во многом соответствующий уровню социального развития и государственности Руси в разные периоды ее исторического бытия. Соответственно, анализу и оценке подлежит не уровень законодательной техники юридических памятников, а качество законописания ранее действовавших нормативно-правовых актов, их законописный уровень, который в определенной степени зависит от уровня правовых знаний, умений и навыков, обусловленных потребностями укрепления государственной власти, в том числе за счет нормативного закрепления запрещенных деяний, установления наказаний, а также лиц, подлежащих казни и опале.

Стереотипное восприятие юридических памятников через призму законодательной техники и современных концептуальных положений дает неожиданные результаты: научные выводы об уровне законодательной техники не соответствуют характеру законописания этих памятников. При этом стираются грани между достижениями прошлого и настоящего в сфере права, хотя эти достижения разделены хронологически рамками нескольких веков. Современные историки права приходят к необоснованному выводу, что «в Соборном Уложении проводится различие между понятиями преступление и правонарушение»¹²⁶. В научных работах имеет место констатация несуществующих категорий уголовного права без какой-либо аргументации. Специалисты по уголовному праву вполне корректно понятие «преступление» ставят в кавычки, так как в Уложении наказуемые дела обозначены как «лихое дело», «головщина», «вина» и «воровство»¹²⁷. Эти понятия имеют более узкий смысл, чем понятие «преступление», которое неизвестно составителям Уложения: последние пользуются законописными понятиями своего времени, которые включают в правовой оборот понятие «наказание», но не содержат такого обобщающего понятия как «преступление».

Отсутствие понятия «преступление» в Соборном Уложении — явление вполне закономерное: главная фигура Уложения — бесчинник (ст. 2, 3, 6 главы I) его деяние воспринимается составителями Уложения как «бесчинство» в пространстве «церкви» (ст. 2 главы I), как «дерзость» в пространстве «государева двора» (ст. 2 и др. главы II), а в ином социальном пространстве — как «воровство» (главы IV, V). Для представителей Средневековой Руси XVII века социальное пространство, в котором совершается любое деяние, является показателем наказуемого поведения, определяет его название, зависит от этого социального пространства, локализуется в конкретном социальном пространстве как дело бесчинное, дерзкое либо воровское. При таком подходе каждое обозначение «лихого дела» остается в своем социально-понятийном пространстве: трансформации понятия «вина», которая мыслится как причинение вреда, в понятие «преступление» не происходит. Концепт «преступление», обобщающий набор злодеяний, описанных в Соборном Уложении, в таких условиях закономерно отсутствует. Зарубежные и отечественные историографы достаточно давно осознали необходимость так называемого «критического отношения» к текстам, которые зафиксированы в исторических памятниках¹²⁸. Прочтение текста и установление его смысла (по выражению А. Л. Шлецера, грамматическое и историческое толкование источника) представляют собой «высшую критику» или установление достоверности текста¹²⁹. Критическое отношение к юридическим памятникам заключается в установлении подлинного смысла нормативных предписаний. Этот смысл непрост, изменчив и находится в историческом прошлом источника. Зарубежные историографы в начале ХХ века опровергли тезис о простоте, очевидности и стабильности исторического факта. Французский историк Ш. Сеньобаз доказал, что исследователи исторического материала зачастую имеют дело с собственными субъективными построениями, основанными на субъективных образах прошлого¹³⁰.

Проиллюстрируем справедливость этого критического вывода применительно к уголовно-правовым интерпретациям Соборного Уложения 1649 г. В современной юридической литературе утверждается, что в Уложении «виновность стала пониматься как психическое отношение субъекта к своему деянию»¹³¹. В другом источнике отмечается, что в этом нормативно-правовом акте «свое развитие получают понятия умысла, неосторожности, случайности, но четкого разграничения между ними не проводится»¹³². Далее авторы выделяют «обстоятельства, влияющие на вменяемость», и причисляют к ним необоснованную оборону, крайнюю необходимость, детский возраст до 7 лет и умалишенность¹³³. В другом источнике возраст и «простота ума» отнесены к обстоятельствам, смягчающим наказание, а предварительный сговор, особая жестокость и другие факторы обозначены как обстоятельства, отягчающие наказание лица, совершившего преступление¹³⁴.

Пристрастие авторов к современной терминологии при описании данного юридического памятника, его нормативного содержания и особенностей препятствует его реальному осмыслению, лишают текст исторической достоверности и той хронотипичности, которые ему присущи и составляют отличительные признаки этого акта. Субъективные представления комментаторов Соборного Уложения «приблизили» законописцев-практиков XVII века к законотворцам-концептуалам XXI века настолько, что юридический памятник приобрел черты современного Уголовного кодекса с институтами вины, вменяемости, невменяемости, соучастия, неоконченного преступления и так далее. Между тем, наши предшественники мыслили другими категориями: вина не рассматривалась как психическое отношение к содеянному, так как отсутствовали понятия психики и науки, объектом которой является этот антропологический феномен. Лица, которых имеет в виду Соборное Уложение, действовали с точки зрения законописцев «хитростно» либо «без хитрости», либо «грешным делом». Вменяемость, вменение и другие уголовно-правовые понятия, с позиций которых рассуждают комментаторы Уложения, появились намного позже. Правовые нормы сгруппировались в институты соучастия, неоконченного преступления, обстоятельств, исключающих уголовную ответственность, только с появлением научных представлений об уголовно-правовых институтах и субинститутах. Равным образом уголовная ответственность является юридической конструкцией, которая не существовала во времена Соборного Уложения 1649 г. и законописных представлений.

Категориальный строй Уложения иной. Его инаковость воспринимается современными исследователями как «повторяемость, запутанность и громоздкость уголовного закона»¹³⁵ и одновременно как развитое, обобщенное и унифицированное право¹³⁶. В Соборном Уложении представлен иной практикализованный способ законописания, который не опирается на доктрину (таковая отсутствует) и технико-юридические приемы (используются приемы практические). Это означает, что оценка нормативно-правовых