Цели уголовного наказания

Монография

Под редакцией 
доктора юридических наук, заслуженного деятеля науки 
А. В. Наумова,
кандидата юридических наук 
Е. Н. Карабановой

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.2

ББК 67.408

М19

Авторы:
Васильева Я. Ю., кандидат юридических наук, доцент, заведующая кафедрой уголовно-правовых дисциплин Иркутского юридического института (филиала) Университета прокуратуры Российской Федерации – 3.2.1;
Денисова А. В., доктор юридических наук, доцент, главный научный сотрудник отдела научного обеспечения прокурорского надзора и укрепления законности в сфере уголовно-правового регулирования, исполнения уголовных наказаний и иных мер уголовно-правового характера НИИ Университета прокуратуры Российской Федерации – 1.3, 2.3;
Карабанова Е. Н., кандидат юридических наук, заведующая отделом научного обеспечения прокурорского надзора и укрепления законности в сфере уголовно-правового регулирования, исполнения уголовных наказаний и иных мер уголовно-правового характера НИИ Университета прокуратуры Российской Федерации – 2.2, 3.1, 3.2.2;
Наумов А. В., доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки Российской Федерации, главный научный сотрудник отдела научного обеспечения прокурорского надзора и укрепления законности в сфере уголовно-правового регулирования, исполнения уголовных наказаний и иных мер уголовно-правового характера НИИ Университета прокуратуры Российской Федерации – введение, 1.1, 1.2, 2.1.

Рецензенты:
Кибальник А. Г., доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой уголовного права и процесса Северо-Кавказского федерального университета;
Лесников Г. Ю., доктор юридических наук, профессор, главный научный сотрудник отдела по исследованию проблем оперативно-розыскной деятельности Центра исследования проблем обеспечения безопасности в учреждениях уголовно-исполнительной системы НИИ Федеральной службы исполнения наказаний;
Ображиев К. В., доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой уголовно-правовых дисциплин Университета прокуратуры Российской Федерации.

В монографии рассматриваются генезис и эволюция идей о целях уголовного наказания в России и за рубежом, анализируются законодательное содержание целей уголовного наказания по Уголовному кодексу Российской Федерации и их доктринальное содержание. Авторы уделяют особое внимание существующим проблемам реализации целей наказания в отечественной уголовной политике.

Законодательство приведено по состоянию на 1 декабря 2020 г.

Книга предназначена для студентов, аспирантов, преподавателей юридических вузов, научных работников, судей и прокурорских работников.

УДК 343.2

ББК 67.408

© Университет прокуратуры Российской Федерации, 2020

© Оформление. ООО «Проспект», 2020

ВВЕДЕНИЕ

Проблема целей наказания всегда интересовала не только юристов, но и философов, историков, политиков, рядовых граждан. Попытки ее решения содержатся еще в религиозных источниках (например, Ветхий Завет и Евангелие, Коран, Тора). По этим вопросам спорили и философы начиная с древнегреческой философии (например, Аристотель), продолжаемой в трудах классиков немецкой философии XIX века (Кант, Гегель), представителей различных направлений современных философов и юристов (например, Г. Харт). Большой вклад в научную трактовку проблемы внесли и известные труды отечественных криминалистов, в том числе и досоветского и советского времени (Н. С. Таганцева, И. Я. Фойницкого, Н. Д. Сергеевского, С. В. Позднышева, М. Д. Шаргородского, И. И. Карпеца, Н. А. Стручкова и других). Цели наказания были законодательно прописаны как в советском (УК РСФСР 1960 г.), так и в действующем российском (УК РФ 1996 г.) уголовном законодательстве. То есть тема эта достаточно исследована в уголовно-правовой теории. Однако она не может считаться «устаревшей». Проблема эта является одной из вечных проблем, стоящих перед наукой уголовного права, подпитываемой судебной и вообще правоприменительной практикой.

УК РФ сформулировал следующие цели наказания: восстановление социальной справедливости, исправление осужденного и предупреждение совершения преступлений» (ч. 2 ст. 43 УК РФ). Реализация этих целей (как и принципов УК РФ) столкнулась с рядом трудностей. И самая большая из них (и не столько уголовно-юридическая, сколько социальная) заключалась в неоправданно высоком уровне назначения и исполнения наказания в виде лишения свободы. Так, например, даже через пять лет после принятия УК РФ в местах лишения свободы (а также в местах предварительного заключения) ежегодно находилось около миллиона человек (на 01.02.2002–971 831). Во-первых, у государства не было средств на такое исполнение наказания, которое соответствовало бы элементарным требованиям норм международного права о соблюдении прав человека в этой сфере. И во-вторых, ежегодное направление в места лишения свободы такого количества осужденных способно было привести (и уже привело) к криминализации значительной части населения России. Судебная практика пыталась снизить этот уровень, и наш законодатель сделал в этом направлении немало полезного (были установлены известные «ограничители», в т. ч. и законодательные, для назначения наказания в виде лишения свободы). Напомним лишь, что в постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 11 января 2007 г. № 2 «О практике назначения судами Российской Федерации уголовного наказания» он следующим образом конкретизировал положение, сформулированное в ч. 1 ст. 60 УК РФ: «В случае если в санкции уголовного закона наряду с лишением свободы предусмотрены другие виды наказания, решение суда о назначении лишения свободы должно быть мотивировано в приговоре». В итоге по состоянию на 1 марта 2018 г. удалось достигнуть того, что число находящихся в местах лишения свободы и СИЗО достигло своего исторического минимума (600 721 человек — в учреждениях уголовно-исполнительной системы, из которых 106 607 человек — в СИЗО)¹. Все познается в сравнении. Еще на сентябрь 2008 г. приведенная цифра составляла 893 000 человек, т. е. «привычные» для нас ежегодные 900 тысяч — миллион человек, что в расчете на 100 тысяч населения сближало нас (по данному показателю) с США и многократно опережало европейские страны. То есть «тюремное население» нашей страны за последние десять лет сократилось примерно на одну треть, и связанные с этим благоприятные социальные последствия таких изменений трудно переоценить.

Известно, что общество, жизнь в целом меняются, и чем дальше, тем интенсивнее. Разумеется, что это влияет как на право, так и на правоприменение. В этом ключе не может не подвергаться изменению и понимание функции уголовного наказания и его целей. Сегодняшний момент отечественной истории настоятельно (как никогда) требует усиления внимания к реализации социальных задач, стоящих перед уголовным правом. Напомним, что, например, в майском (2018) указе Президент Российской Федерации В. В. Путин поставил небывалые по своему уровню задачи ближайшего развития России, в основе которых лежат перспективы ее социального и экономического развития, в том числе и решение задачи войти в пятерку наиболее развитых экономических стран мира. В своем послании Федеральному Собранию (20 февраля 2019 г.) президент конкретизировал эти задачи, не обойдя вниманием и значение при этом предпринимательской деятельности и нередко отрицательное воздействие правоохранительных органов, порой искусственно возводящих занятие бизнесом в преступление, указав, что последнее превращается в серьезную проблему для экономики и в препятствие для реализации поставленных задач (через месяц с небольшим президент вынужден был об этом сказать и на расширенном заседании коллегии МВД России). Разумеется, что преодоление указанных подходов требует особого отношения к определению роли и места наказания (его содержания) при отправлении правосудия не только по делам об экономических преступлениях, и теория уголовного права должна выработать свои в этом отношении доктринальные предложения.

В процессе подготовки монографии авторы проанализировали законодательство (и не только уголовное) России и зарубежных государств, научную литературу (включая кандидатские и докторские диссертации по теме), судебную и иную правоприменительную практику, статистические данные, содержание докладных записок прокуроров субъектов Российской Федерации, осуществили мониторинг СМИ и иных открытых источников информации.

Глава 1.
НАКАЗАНИЕ И ЕГО ЦЕЛИ: РЕТРОСПЕКТИВА И КОМПАРАТИВИСТИКА

1.1. Онтология и аксиология уголовного наказания

Онтологический и аксиологический аспекты исследования любого, в том числе и правового, феномена означают обращение к философским основам последних. Как известно, первый аспект предполагает рассмотрение сущности, т. е. бытия соответствующей проблемы, а второй — ее ценностного содержания. В принципе, оба этих аспекта есть всегда ответ на вопрос: «Что такое наказание?» Разумеется, что методологически будет верным, если ответ на него начать «издалека», а именно с определения места исследуемой проблемы в уголовном праве как специфической отрасли права.

Любая проблема права (и отрасли, и науки), в том числе и уголовного, обозначена в понятиях (преимущественно законодательных). Понятие же наказания для уголовного права является наряду с понятием преступления ключевым. Это «парные», взаимосвязанные друг с другом понятия, появившиеся в истории общества с появлением государства и права. Раз есть «преступление», то ему соответствует «наказание». На языке нескольких европейских народов уголовное право имеет двойственное название в зависимости от того, какая идея лежит в его основе. Если идея преступления, то эту отрасль права именуют criminal law (англ.), droit criminal (франц.), criminalrecht (нем.) — от лат. сrimen (преступление), т. е. право о преступлении.

Если же на первое место выдвигается идея наказания за преступление, то его называют иначе — penal law (code), droit penal, shtrafrect — от лат. poena (наказание), т. е. право о наказании. В русском языке такой двойственности в названии нет. И в этом смысле понятие «уголовного права» как бы объединяет обе идеи (и преступления, и наказания), не отдавая предпочтения ни одной из них². И тем не менее и применительно к российскому уголовному праву, в том числе и в современном его значении, т. е. исходя из содержания действующего Уголовного кодекса Российской Федерации — УК РФ 1996 г. (в его последней редакции), на первое место по своей значимости однозначно можно поставить все-таки понятие преступления, признав тем самым вторичность понятия наказания. Наказание производно от преступления, зависит от него — в первую очередь при определении вида и размеров назначенного наказания.

Чаще всего национальное уголовное право законодательно не определяет понятия наказания и его целей. Так, например, обстоит дело в УК Франции (такие цели наказания, как ресоциализация, т. е. исправление и социальная реадаптация преступника определены в УПК Франции), УК ФРГ, УК Италии (в конституции этой страны закреплена такая цель наказания, как перевоспитание осужденного), УК Испании, УК КНР, УК Аргентины, УК Республики Корея).

В отличие от перечисленных источников УК РФ содержит специальную статью «Понятие и цели наказания» (ст. 43). В соответствии с ч. 1 этой статьи «наказание есть мера государственного принуждения, назначаемая по приговору суда. Наказание применяется к лицу, признанному виновным в совершении преступления, и заключается в предусмотренном настоящим Кодексом лишении или ограничении прав и свобод этого лица». В этом законодательном определении достаточно отчетливо просматриваются следующие «онтологическо-ценностные» моменты:

1) что наказание есть мера государственного принуждения и

2) что наказание заключается в предусмотренном уголовным законом лишении или ограничении прав и свобод лица, совершившего преступление.

И первое и второе вполне вписываются в доктринальное понимание охранительного уголовно-правового отношения в части определения субъектов такого правоотношения (государство в лице суда и других правоприменительных органов — дознания, следствия), юридического факта, лежащего в основе возникновения этого правоотношения (событие преступления), и содержание прав и обязанностей его субъектов (право суда применить к преступнику наказание и иные меры уголовно-правового характера и обязанности преступника подвергнуться применению таких мер, а для последнего и раскрытие содержания таковых — лишение или ограничение его прав).

По части отнесения наказания к мерам государственного принуждения ч. 1 ст. 43 УК РФ относит наказание к разновидностям мер государственного принуждения, полагающихся за совершение преступлений, различных по своей общественной опасности или причинение иного социального вреда. Но применение мер государственного принуждения предусматриваются не только за совершение преступления, но и за другие правонарушения. Это и меры административного воздействия за административное правонарушение (например, предусмотренные КоАП РФ), и применение гражданско-правовых санкций (например, предусмотренных ГК РФ), и применение мер дисциплинарного воздействия и других мер.

Однако из содержания многих уголовно-правовых норм вытекает, что наказание — это не просто мера государственного принуждения, а особая мера. Она отличается от других мер государственного принуждения тем, что наказание назначается только судом и не за всякое правонарушение, а лишь за те действия, которые предусмотрены уголовным законом в качестве преступления (ч. 1 ст. 3, ст. 14 УК РФ). Основанием применения к лицу наказания может быть только совершение им преступления. Если же лицо не совершило преступления, то наказание не должно к нему применяться ни при каких условиях.

Правда, в истории советского уголовного права легко найти примеры трагического пренебрежения этим правилом. Так, еще в первом советском уголовном кодексе — УК РСФСР 1922 г. — понятие наказания было заменено понятием «меры социальной защиты». Последние были связаны не с виной за конкретно совершенное лицом преступление, а с так называемым опасным состоянием личности, выдвинутым социологической школой уголовного права. Отказ от понятия наказания и введение в уголовное законодательство понятия «меры социальной защиты» привели на практике к грубым нарушениям законности при отправлении правосудия. Так, например, в соответствии с Основными началами уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1924 г., также предусматривавшими «меры социальной защиты» вместо наказания, применение ссылки и высылки возможно было не только в отношении лиц, осужденных за совершение конкретного преступления, но и в отношении лиц, признанных общественно опасными «по связи с преступной средой в данной местности», независимо от привлечения их к судебной уголовной ответственности за совершение определенного преступления, а также и в том случае, когда их обвинение в совершении определенного преступления будет судом отвергнуто, но само поведение будет признано социально опасным.

На деле же практика применения мер социальной защиты к лицам, не виновным в совершении конкретного преступления, была гораздо более широкой, чем предусматривалось сперва Основными началами уголовного законодательства. Так, Постановление ЦИК и СНК СССР от 10 июля 1934 г. «Об особом совещании при Народном комиссаре внутренних дел СССР» предусмотрело возможность применения в отношении лиц, признанных социально опасными, даже такой меры, как заключение в исправительно-трудовые лагеря на срок до пяти лет, а также ссылку и высылку на тот же срок или выдворение за пределы СССР. Чуть раньше Постановлением ЦИК СССР от 8 июня 1934 г. совершеннолетние члены семьи осужденного за измену Родине, даже не знавшие об измене, но совместно с ним проживавшие, подлежали лишению избирательных прав и ссылке в отдаленные районы Сибири на пять лет. Следует отметить, что на практике этот «состав преступления» превратился в аббревиатуру ЧСИР (член семьи изменника Родины) и был едва ли не обязательным последствием осуждения за измену Родине (обычно всего мнимую), чаще всего — отца семейства. Внесудебное применение мер социальной защиты, а фактически — уголовного наказания было прекращено лишь в 1953 г., а само понятие уголовного наказания (вместо мер социальной защиты) было восстановлено в уголовном законодательстве лишь в 1958 г. — в Основах уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик³.

В не столь давние времена существовала еще одна проблема необоснованного расширения фактического применения уголовного наказания, заключающаяся в превращении административно-правовых санкций в уголовно-правовые (ее мы поднимаем ввиду того, что у нас нет абсолютной уверенности в невозможности ее будущего «воскрешения»). В 1967 г. в одну из очередных кампаний борьбы с пьянством (советская власть с завидным упорством, хотя и безуспешно, боролась с этим будто бы исконно российским злом) Президиум Верховного Совета РСФСР принял Указ (а по советской правотворческой традиции после утверждения на сессии Верховного Совета указ приобрел силу закона) «О принудительном лечении и трудовом перевоспитании злостных пьяниц (алкоголиков)»⁴. В соответствии с ним так называемые злостные пьяницы (алкоголики), систематически злоупотребляющие спиртными напитками, уклоняющиеся от добровольного лечения или продолжающие пьянствовать после лечения, нарушающие трудовую дисциплину, общественный порядок и правила социалистического общежития, несмотря на принятые к ним меры общественного или административного воздействия, подлежали направлению в лечебно-трудовые профилактории для принудительного лечения на срок от одного до двух лет.

Фактически «лечащиеся» попадали в условия самой что ни на есть исправительно-трудовой колонии (а в некоторых лечебно-трудовых профилакториях условия содержания были еще хуже, чем в колонии). Фактически это было наказание в виде лишения свободы, применявшееся к человеку, который не совершал никакого преступления. Однако формально это не считалось наказанием, так как направление в лечебно-трудовой профилакторий было административно-правовой санкцией. Разумеется, что и ее применение осуществлялось в порядке административного судопроизводства (донельзя упрощенного). А вот уклонение от принудительного лечения рассматривалось уже как настоящее преступление. И после рассматриваемого указа ст. 196 УК РСФСР 1960 г. об ответственности за побег с места ссылки, а равно с пути следования в ссылку, была дополнена ответственностью за побег из лечебно-трудового профилактория, а равно с пути следования в профилакторий (наказывалось лишением свободы на срок до одного года).

В дальнейшем в названный указ о принудительном лечении вносились изменения (в 1974, 1982, 1985 гг. — опять во время очередных кампаний по борьбе с пьянством), но все они ничего принципиального на этот счет не меняли, если не считать еще более облегченных поводов и причин для лишения свободы действительно несчастных и больных людей путем их направления в лечебно-трудовой профилакторий.

Спустя пять лет действие этого указа показалось законодателю столь эффективным, что подобными методами он решил бороться и с наркоманией. 25 августа 1972 г. тот же Президиум Верховного Совета РСФСР принял Указ «О принудительном лечении и трудовом перевоспитании больных наркоманией»⁵, в соответствии с которым лица, больные наркоманией, уклоняющиеся от лечения в лечебно-трудовых учреждениях органов здравоохранения, подлежат направлению по постановлению районного (городского) народного суда в лечебно-трудовые профилактории, а несовершеннолетние, достигшие 16-летнего возраста, — в лечебно-воспитательные профилактории для принудительного лечения. То есть, по сути дела, та же колония, та же колючая проволока, та же лагерная охрана из МВД РСФСР, то же лишение свободы. В дальнейшем и этот указ незначительно изменялся, но также не в лучшую сторону⁶.

В настоящее время таких лечебно-трудовых профилакториев в России не существует. Однако они не упразднены «сверху» по решению новой демократической власти по мотивам защиты прав человека, а упразднялись сами собой теневыми последствиями не совсем удачных способов перехода к рыночным отношениям в экономике. У государства не оказалось средств для содержания таких «лечебных» учреждений, и они тихо, естественной смертью отжили свой век и перестали существовать.

Рассматриваемая проблема не кажется нам навсегда ушедшей в прошлое. Да, сейчас у государства нет средств для содержания таких «лечебных» учреждений, фактически являвшихся разновидностью обычных исправительных колоний для отбывания лишения свободы. Однако, окажись у него (у государства) такие средства, оно, конечно же, может восстановить (разумеется, с очевидного «благословления» общества) эти не по его воле упраздненные учреждения.

Другое дело, что в России сейчас совсем другие времена. И случись вдруг, что эти учреждения стали бы вновь функционировать, правовые основания и средства для признания их существования как нарушения конституционных прав и свобод граждан в настоящее время уже есть. Они появились в связи с созданием и существованием в Российской Федерации Конституционного Суда Российской Федерации как части судебной системы и конституционного судопроизводства как разновидности последнего. В соответствии с ч. 4 ст. 125 Конституции Российской Федерации Конституционный Суд Российской Федерации по жалобам на нарушение конституционных прав и свобод граждан и по запросам судов проверяет конституционность закона, примененного или подлежащего применению в конкретном деле, в порядке, установленном федеральным законом (в основном Федеральным конституционным законом от 21 июля 1994 г. № 1-ФКЗ «О Конституционном Суде Российской Федерации»⁷).

В этом случае гипотетический пострадавший от указанного административного законодательства о принудительном лечении, реализуемого посредством административного судопроизводства, может, по нашему мнению, ссылаться на то, что, поскольку фактически он приговаривается к такому уголовному наказанию, как лишение свободы, это делается с нарушением хотя бы ст. 48 Конституции Российской Федерации, предусматривающей процессуальные гарантии лица, к которому может быть применено уголовное наказание, реализуемое в порядке уголовного судопроизводства (ч. 2 ст. 48: «Каждый задержанный, заключенный под стражу, обвиняемый в совершении преступления, имеет право пользоваться помощью адвоката (защитника) с момента соответственно задержания, заключения под стражу или предъявления обвинения», чего, конечно же, «приговоренный» к принудительному лечению был лишен). И Конституционный Суд Российской Федерации будет вправе признать неконституционными как сам закон о фактическом (хотя и в административном праве) лишении свободы на срок, допустим, как было прежде, до двух лет в административном порядке, так и судебную практику по таким делам. Но этот оптимизм автора будет оправдан только в случае, если Конституционный Суд Российской Федерации подойдет к решению этого вопроса с чисто правовых позиций (увы, иногда в правовую материю примешиваются и важные политические мотивы).

Есть и другой пример подобного рода из недавней российской истории. Так, еще в советском уголовном праве, в том числе и в УК РСФСР 1960 г., в системе наказаний наряду с другими их видами было и такое наказание, как ссылка. Она состояла в удалении осужденного из места его жительства на срок, указанный в приговоре суда.

Ссылка преследовала цель изоляции осужденных от неблагоприятной среды и создание условий для их исправления и перевоспитания. Соответствующие местности, куда направлялись ссыльные, как правило, находились вдали от областных и крупных промышленных центров (обычно это отдаленные районы Сибири и Дальнего Востока). Ссылка объявлялась в уголовном законе наказанием, не связанным с лишением свободы. Но как происходило направление в ссылку, исполнение судебного приговора об исполнении этого наказания? В соответствии с Исправительно-трудовым кодексом РСФСР осужденные к ссылке направлялись к месту отбывания наказания без конвоя или под конвоем.

Приведем классический вариант такого конвойного сопровождения. Допустим, лицо, осужденное к ссылке, проживает в Московской области. Местом же ссылки определен Приморский край. Что же означало в этом случае, что ссыльный будет добираться до места ссылки «под конвоем»? А это означало, что он арестовывался и помещался в вагон (знаменитый «столыпинский») железнодорожного состава для перевозки заключенных, осужденных к лишению свободы (в том числе и на длительные сроки — убийц, насильников, воров и других опасных преступников). И не только в такой же вагон, но и вместе с этими преступниками. Условия его содержания в пути следования — обычные условия содержания опасных преступников при их перевозке. Составы эти шли неспешно (торопиться особенно незачем), и бывало, что иной ссыльный добирался до места ссылки и через месяц. К тому же были и нюансы режима такой перевозки. У охраны возникали проблемы с конвоированием перевозимых в туалет для отправления ими естественных надобностей. И это было действительно проблемой — на двести, допустим, человек один туалет. А каждого осужденного надо вести туда одного под конвоем. А ночью? Конвоиры, как говорится, тоже люди, причем смекалистые.

Обычно эта проблема решалась просто — перевозимых держали на голодном «водном» пайке, т. е. практически их серьезно ограничивали в питье. Учитывая же, что чуть ли не в обязательный рацион их питания входила селедка, можно представить, на какие муки и страдания был обречен каждый перевозимый, в том числе и ссыльный, в содержание наказания которого такое ограничение его прав и свобод не входило. Таким образом, и в этом случае к осужденному применялась не просто уголовно-правовая санкция, а санкция чисто «тюремного» характера, и он лишался незаконно свободы.

Следует отметить, что ссылка была исконно российским изобретением. Обычно до революции на Север или в Сибирь ссылались противники царского режима либо туда направлялись после отбытия каторги опасные преступники. Через ссылку прошли едва ли не все известные русские революционеры, в том числе В. И. Ленин и И. В. Сталин. Так вот, к слову говоря, вождь мирового пролетариата ехал в сибирскую ссылку с комфортом и, разумеется, без конвоя. Останавливаясь, например, по пути ненадолго в Уфе и чуть не на месяц в Томске — для занятий в библиотеке (!). Большевики очень хорошо понимали, чем для царского правительства окончились игры с гуманизмом исполнения наказания. Поэтому-то они и изменили порядок направления в ссылку, сделав его «конвойным».

Вторая особенность уголовного наказания, отличающая ее от других мер государственного принуждения, состоит в том, что оно назначается только по приговору суда и от имени государства. Так, в соответствии с ч. 1 ст. 49 Конституции Российской Федерации «каждый обвиняемый в совершении преступления считается невиновным, пока его виновность не будет доказана в предусмотренном федеральным законом порядке и установлена вступившим в законную силу приговором суда». Согласно же ч. 1 ст. 118 Конституции Российской Федерации: «Правосудие в Российской Федерации осуществляется только судом».

Обвинительный приговор, вынесенный от имени государства и определяющий наказание лицу, виновному в совершении преступления, означает официальную государственную оценку совершенного преступления и самого преступника. В связи с этим наказание есть государственное порицание лица, совершившего преступление.

УК РФ единственным источником уголовного права провозглашает именно и только сам Уголовный кодекс. В первую очередь для определения преступности и наказуемости соответствующих деяний. В части 1 ст. 3 УК РФ утверждается: «Преступность деяния, а также его наказуемость и иные уголовно-правовые последствия определяются только настоящим Кодексом». Однако это не соответствует действительному положению, сложившемуся в сфере правотворчества и судопроизводства по уголовным делам.

Известно, например, что и Конституция Российской Федерации (ст. 20) и УК РФ (п. «н» ст. 44, ст. 59, ч. 2 ст. 105, ст. 277, 295, 317, 357) предусматривают такое наказание, как смертная казнь. Но никакой суд, судья в России не в праве вынести подсудимому такое наказание. Последнее «отменил» Конституционный Суд Российской Федерации своими постановлениями от 2 февраля 1999 г. № 3-П и от 19 ноября 2009 г. № 1344-О-Р, и сделал это в рамках своей компетенции, определенной Конституцией Российской Федерации. Последняя статья 125, в числе других его полномочий «разрешает дела о соответствии Конституции Российской Федерации» федеральных законов (Российской Федерации).

Более того, Конституционный Суд превратил свои решения (постановления) в источник уголовного права не только в плане определения наказуемости, но и (что особенно важно) для установления преступности общественно опасных деяний, запрещаемых Уголовным кодексом. Таких решений, которые касаются необходимости уточнения уголовно-правового запрета, установленного в определенной статье Уголовного кодекса, было принято немало. Ограничимся Постановлением Конституционного Суда по делу о проверки конституционности положений ст. 2121 УК РФ в связи с жалобой гражданина И. И. Дадина, осужденного по ст. 2121 УК к двум с половиной годам лишения свободы (№ 2-П).

Конституционный Суд Российской Федерации справедливо отметил: статья 2121 УК РФ (в ее толковании в совокупности со ст. 20.2 КоАП РФ) «подразумевает возможность назначения лицу наказания в виде лишения свободы лишь при условии, что нарушение им установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования повлекло за собой утрату публичным мероприятием мирного характера… или причинение либо реальную угрозу причинения существенного вреда здоровью граждан, имуществу физических или юридических лиц, окружающей среде, общественному порядку, общественной безопасности или иным конституционно охраняемым ценностям, притом что без назначения данного вида наказания невозможно обеспечить достижение целей уголовной ответственности за преступление, предусмотренное данной статьей» (последние слова выделены нами, так как в них вся суть конкретного уголовного дела, в связи с чем и был рассмотрен вопрос о конституционности уголовно-правовой нормы).

Конституционный Суд убедительно высветил причины необоснованного (чрезмерного) осуждения подсудимого к лишению свободы, но в качестве выхода из такого толкования рассматриваемой им уголовно-правовой нормы обратился к федеральному законодателю: «Федеральный законодатель правомочен, исходя из требований Конституции Российской Федерации и с учетом правовых позиций Конституционного Суда, выраженной в настоящем постановлении, — внести в статью 2121 УК РФ изменения, направленные на уточнение нормативных оснований привлечения к уголовной ответственности за предусмотренное данной статьей преступление и мер наказания за его совершение». При этом Конституционный Суд оценил судебные акты, вынесенные в отношении гражданина Дадина И. И., «как расходящиеся с их конституционным смыслом»⁸.

В ряде случаев Конституционный Суд РФ не ограничился конкретизацией уголовно-правового запрета, установленного в той или иной статье Особенной части УК РФ, а сформулировал новое, очень важное содержание принципа законности— определенность уголовно-правовых норм (в первую очередь — уголовно-правового запрета)⁹. Так, например, в постановлении Конституционного Суда РФ от 16.07.2015 № 22-П по делу о проверке конституционности положения статьи 2261 УК РФ констатируется: «Требования определенности правовых норм и их согласованности в общей системе правового регулирования, как неоднократно указывал Конституционный Суд Российской Федерации, приобретают особую значимость применительно к уголовному законодательству, являющемуся по своей природе крайним (исключительным) средством, с помощью которого государство реагирует на факты противоправного поведения в целях охраны общественных отношений, если она не может быть обеспечена должным образом только с помощью правовых норм иной отраслевой принадлежности: в силу этого любое преступление, а равно наказание за его совершение должны быть четко определены в законе, причем таким образом, чтобы исходя непосредственно из текста соответствующей нормы — в случае необходимости с помощью толкования, данного ей судами, — каждый мог предвидеть уголовно-правовые последствия своих действий (бездействия)».

При определении содержания данного принципа Конституционный Суд отметил, что формулировка в ч. 1 ст. 3 УК РФ принципа законности (преступность деяния, «определенного только» самим Уголовным кодексом) распространяется и на случаи, когда соответствующий запрет установлен в бланкетных диспозициях уголовного закона. Конституционный Суд (в указанном же постановлении) признал, что принцип правовой определенности «не исключает введения в уголовный закон юридических конструкций бланкетного характера, которые для уяснения используемых в нем терминов и понятий требуют обращения к нормативному материалу иных правовых актов», однако при этом «степень определенности нормативно-правового регулирования, как вытекает из ранее выраженной правовой позиции Конституционного Суда РФ… должна оцениваться путем всей системы взаимосвязи правовых предписаний».

Следует отметить, что в конкретном случае применения уголовно-правовых норм бланкетного характера Конституционный Суд пришел к выводу: «Признать положение статьи 2261 УК Российской Федерации, устанавливающее уголовную ответственность за контрабанду сильнодействующих веществ, не соответствующим Конституции Российской Федерации, ее статьям 19 (часть 1), 54 (часть 2) и 55 (часть 3) в той мере, в какой данное положение — при наличии приводящей к его произвольному толкованию и применению неопределенности правового регулирования порядка и условий перемещения физическими лицами через Государственную границу Российской Федерации с государствами — членами Таможенного союза в рамках ЕврАзЭС сильнодействующих веществ, входящих в состав лекарственных средств и не являющихся наркотическими средствами, психотропными веществами, их прекурсорами или аналогами, — не предполагает возможность учета специфики их перемещения, осуществляемого физическими лицами в целях личного использования, и не позволяет этим лицам сознавать общественно опасный и противоправный характер своих действий и предвидеть их уголовно-правовые последствия», — и обязал федерального законодателя «определить порядок перемещения физическими лицами через Государственную границу Российской Федерации с государствами — членами Таможенного союза в рамках ЕврАзЭС лекарственных средств, в состав которых входят сильнодействующие вещества, не являющиеся наркотическими средствами, психотропными веществами, их прекурсорами или аналогами в целях личного использования».

Конституционный Суд определил и то, чем должен руководствоваться правоприменитель до того времени, как федеральный законодатель устранит указанный пробел: он (правоприменитель) должен принимать решение «с учетом условий, установленных в соответствии с Федеральным законом «Об обращении лекарственных средств» (постановление КС РФ от 16.07.2015 № 22-П).

Обратим при этом внимание на определение Конституционным Судом юридической природы бланкетных диспозиций уголовного закона. По сути дела, из этого вытекает признание еще одного формального источника уголовного права и уголовно-правовых запретов, установленных в статьях Особенной части Уголовного кодекса (о чем последний не упоминает). Это нормы других отраслей права. Бланкетные диспозиции представляют собой специфический способ формулирования уголовно-правовых предписаний. Они являются свидетельством взаимосвязи уголовного права с другими отраслями права. Анализ действующего УК РФ позволяет утверждать, что нет такой отрасли права, отдельные нормы которой органически не входили бы в уголовно-правовые. И в этих случаях условия уголовной ответственности за совершение общественно опасных деяний содержатся в нормах не только уголовного права, но и других отраслей. Несмотря на всю необычность такого явления, все же ничего противоречащего самостоятельности уголовно-правового запрета в нем нет: нормы иных отраслей права включаются законодателем в диспозицию статей уголовного закона, и состав соответствующего преступления конструируется в этих случаях путем включения указанных норм в «ткань» уголовного закона. При этом указание на нормы других отраслей права дается обычно в общей форме, чаще всего путем упоминания соответствующих нормативных актов и правил. Это делается, во-первых, для того чтобы не загромождать УК РФ нормативными актами других отраслей права, а во-вторых, для обеспечения стабильности уголовного закона, чтобы его содержание не ставилось в прямую зависимость от изменения нормативных актов другой отрасли права.

Указанные обстоятельства наглядно характеризуют как достоинства и недостатки бланкетных диспозиций уголовного закона, так и невозможность избежать их применения. К основному их недостатку следует отнести то, что круг нормативных актов, к которым отсылают эти диспозиции, подчас очень широк. Следует отметить, что высокий уровень бланкетности уголовно-правовых диспозиций иногда существенно затрудняет деятельность суда, следствия, прокурора или органа дознания по квалификации преступлений. Это связано с необходимостью обращаться к нормативным актам самых различных отраслей права, которые, в отличие от УК РФ, издаются самыми различными органами и в огромном количестве.

Бланкетность уголовного закона возможно представить и как своего рода разновидность определенного договора, существующего в качестве одного из основополагающих принципов его (закона) построения. О двух из них говорится уже в ст. 1 УК РФ. Это соответствие Кодекса Конституции РФ и общепризнанным принципам и нормам международного права. В силу этого Уголовный кодекс обязан соответствовать указанной нормативной базе. Любое противоречие же или несогласованность с ней делают уголовный закон «незаконным» и подлежащим его изменению или даже отмене. Однако в действительности конвенционность уголовного закона вовсе этим не ограничивается. И с точки зрения практического правоприменения наиболее важным в этом отношении является его конвенционность, вытекающая из межотраслевых связей уголовного закона, т. е. связей с нормами других отраслей права. В этом смысле бланкетность уголовного закона есть проявление действительно своеобразного договора между соответствующими отраслями права, означающего как «уступку» своего отраслевого «суверенитета», так и ее пределы.

При этом надо иметь в виду, что бланкетность уголовного закона не сводится, так сказать, к ее «открытой» форме (форме классического толкования соответствующих диспозиций статей его Особенной части в свете соответствия признаков состава определенного преступления нормативным актам какой-то отрасли права). Она может быть и «скрытой», неявной, обнаруженной при толковании той либо другой статьи УК в связи с ее применением. Ограничимся на этот счет одним примером. Напомним еще раз содержание части 2 ст. 3 УК РФ, которая провозглашает, что «Преступность деяния, а также его наказуемость и иные уголовно-правовые последствия определяются только (выделено нами. — А. Н.) настоящим Кодексом». Последнее утверждение законодателя легко опровергнуть. Является ли уголовно наказуемой кража на сумму, допустим, 500 рублей? И вообще решается ли этот вопрос в Уголовном кодексе? Установлен ли там какой-то нижний предел уголовно наказуемой кражи? В самом УК — нет, но он есть, и сделано это при помощи заключенного «договора» с нормами административного права (ст. 7.27 КоАП РФ).

Вспомним при этом, как на протяжении всего лишь нескольких лет основания уголовной ответственности кардинально менялись в зависимости от решения соответствующего вопроса в административном праве и состав уголовно наказуемой кражи колебался (в точном соответствии с колебаниями парламентского большинства в Государственной Думе) в размерах от 100 рублей (!!!) до одной тысячи рублей. Вот вам и зависимость и ограничение уголовно-правового «суверенитета». Однако договор предполагает взаимную уступку своих «прав». И в этом смысле КоАП РФ также зависит от УК РФ, о чем делается прямое указание в той же статье 7.27. Очевидно, что формулировка рассматриваемого уголовно-правового запрета «ограничивает» возможность отраслевого (в данном случае административно-правового) закона в определении содержания отраслевого же запрета и соответственно оснований юридической ответственности за его нарушение. Тот же КоАП не может относить к административному правонарушению, например, мелкое хищение чужого имущества, совершенное путем грабежа, уступая такое право уголовному закону. Это так сказать «узаконенный брак» двух смежных отраслей права.

Куда большее значение имеют «невидимые» договоры. Так, вся суть уголовно-правовых запретов, образующих преступления против собственности, базируется (должна базироваться) на соответствующих нормах гражданского права (например, понятие «безвозмездности» хищения чужого имущества). Еще большее значение приобретает определение понятий и терминов гражданского права и других отраслей законодательства Российской Федерации (например, налогового), используемых в УК РФ в том же значении, в каком они используются в этих отраслях законодательства при квалификации преступлений в сфере экономической деятельности (например, соотношение дохода от ведения предпринимательской деятельности и ущерба как криминообразующих или квалифицирующих признаков преступного деяния). Обобщение судебной практики свидетельствует, что последняя часто это игнорирует, и единственным способом, позволяющим устранить такой существенный недостаток, является формулирование соответствующих правил правоприменения непосредственно в Уголовном кодексе, как это сделано в отношении норм Конституции РФ и общепризнанных принципов и норм международного права¹⁰.

Анализ решений Конституционного Суда, формулирующий необходимость конкретизации принципа законности в направлении уточнения определенности уголовно-правовых запретов, установленных в Особенной части УК РФ, и в особенности в случае бланкетности, свидетельствует о том, что постановления Конституционного Суда РФ являются и источниками уголовного права как специфической отрасли права в том числе и при определении наказуемости соответствующих деяний как обязательного последствия совершенного преступления (и возможности непризнания его таковым).

Третья особенность уголовного наказания заключается в том, что оно в отличие от других мер государственного принуждения влечет за собой особое правовое последствие — судимость, которая погашается или может быть снята при определенных условиях, указанных в уголовном законе (ст. 86 УК РФ).

Четвертое свойство уголовного наказания состоит в его строго личном характере. Оно применяется лишь в отношении самого преступника и ни при каких обстоятельствах не может быть переложено на других лиц (например, на родителей несовершеннолетнего преступника); увы, ч. 2 ст. 88 УК РФ, устанавливая возможность взыскания штрафа не с самого несовершеннолетнего преступника, а с его родителей или иных законных представителей, противоречит указанному требованию ст. 43 УК РФ о личном характере наказания.

Наконец, наказание всегда связано с ограничением прав и свобод лица, совершившего преступление, причиняет (или по крайней мере способно причинить) ему определенные моральные страдания и лишает его определенных благ (свободы, имущественных прав и т. д.). То есть по своему объективному содержанию наказание — это всегда кара. Любое наказание в той или иной степени должно иметь карательное содержание. В связи с этим УК РФ справедливо отказался, например, от такого наказания, известного прежнему УК РСФСР 1960 г., как общественное порицание. Оно заключалось в публичном выражении судом порицания виновному с доведением об этом в необходимых случаях до сведения общественности через печать или иным способом (ст. 33 УК РСФСР 1960 г.). Очевидно, что эта мера по своему содержанию больше соответствует не уголовному наказанию, а мерам общественного воздействия (хотя и исходит от имени государства), поскольку права и свободы лица, совершившего преступление и подвергшегося общественному порицанию, фактически никак не ограничивались.

Тяжесть наказания должна соответствовать тяжести совершенного преступления, а в связи с этим — и личности виновного. При этом лишения и тяготы наказания, испытываемые осужденным, в определенной мере являются искуплением его вины. Без кары наказание потеряло бы всякое предупредительное значение.

Указанные признаки позволяют отличать наказание от иных мер государственного принуждения. Так, наказание имеет сходство с принудительным исполнением решения по гражданским делам (последние также выносятся судом от имени государства и реализуются в принудительном порядке). Однако взыскание по гражданскому делу выносится, во-первых, не в связи с совершением преступления, а по поводу споров имущественного или личного неимущественного характера и, во-вторых, не влечет уголовно-правовых последствий (например, судимости).

Наказание отличается и от таких мер государственного принуждения, как административное взыскание. Виды последнего предусмотрены в административном законодательстве. Некоторые из них весьма схожи с наказанием (например, арест, исправительные работы, штраф), однако как по своему карательному содержанию, так и по процедуре применения они существенно отличаются от аналогичных видов уголовного наказания. Меры административного воздействия (взыскания) применяются за совершение деяний, являющихся административным правонарушением, и выносятся не от имени государства, а от имени государственного органа или должностного лица. Отличается наказание и от мер дисциплинарного взыскания, которые назначаются в порядке служебной подчиненности за нарушение обязанностей по службе. Наказание следует отличать и от иных мер уголовно-правового характера — принудительных мер воспитательного и медицинского характера, конфискации имущества, судебного штрафа (ст. 90, 91, 97–1041 УК РФ).

Аксиологический (ценностный) аспект проблемы наказания, пожалуй, меньше всего обсуждался в теории уголовного права. Это вполне понятно, так как его содержание выходит за пределы (рамки) охранительных уголовно-правовых отношений, а следовательно, и непосредственно отраслевых, т. е. стоящих перед отраслью уголовного права задач (целей). Но тем не менее он тесно связан с общесоциальными последствиями наказания как особой меры государственного принуждения относительно лица, совершившего преступление. И здесь нас ожидает интереснейший парадокс. Чем дальше мы отдаляемся от указанных в уголовном законе непосредственных задач наказания, тем большую значимость приобретает воздействие наказания на жизнь государства, общества и человека. Поясним это на связи наказания и экономики, на их обоюдном влиянии друг на друга. В статье 43 УК РФ об этом ни полслова, и, разумеется, правильно. А в действительности? В жизни?

В истории российского государства с эпохи его существования как государства советского это выглядело примерно следующим образом. Окончание гражданской войны позволило большевистской власти сосредоточить усилие на борьбе с общеуголовной преступностью. Это вызвало значительный рост «тюремного» населения, а вместе с тем создавало трудность и в его размещении, ввиду чего НКВД стал широко практиковать условно-досрочное освобождение заключенных. Так, если на 1 января 1926 г. в местах лишения свободы находился каждый второй осужденный к такому виду наказания в течение 1925 г., то на 1 января 1927 г. в заключении оказался лишь каждый третий из осужденных к лишению свободы в 1926 г., а на 1 января 1929 г. — каждый четвертый, осужденный к лишению свободы в 1928 г¹¹. Вместе с тем вал уголовных дел, с которым не могла справиться новая юстиция, был вызван и низким качеством работы органов милиции, и присущим им ярко выраженным обвинительным уклоном. Следователи и суды вынуждены были 70–80% дел прекращать за отсутствием состава или события преступления¹². Хотим мы или не хотим, но надо признать, что перед властью уже тогда встал вопрос о цене преступности и платы за борьбу с ней.

30-е годы ХХ столетия многократно усилили остроту вопроса об этой цене. Ускоренная индустриализация страны, коллективизация сельского хозяйства, обусловленные подготовкой к предстоящему участию государства в новой мировой войне, привели в том числе и к резкому росту общеуголовной преступности. Так, в 1939 г. осужденных за совершение таких преступлений насчитывалось 772 329 человек (т. е. примерно в 40 раз больше, чем за политически-контрреволюционные преступления). Из них на первом месте оказались осужденные за хищение государственного и общественного имущества, затем следовали осужденные за хулиганство, кражи личного имущества граждан, должностные преступления, преступления против личности. В 1940 году и в последующие годы на первое место выходят осужденные за самовольный уход с предприятий и учреждений (321 648) и прогул по неуважительным причинам (1 769 790), что связано с принятием Указа Президиума Верховного Суда СССР от 26 июня 1940 г., устанавливающего уголовную ответственность за указанные деяния. Судебный итог всего этого? На первом месте — наказания, не связанные с лишением свободы (примерно 43%)¹³. Повторяем, что приводятся данные о видах наказания за общеуголовные преступления и не включают наказания за политические (контрреволюционные) преступления, где, разумеется, такой расклад выглядит по-другому. Какова причина столь расходящегося отношения к изоляции преступников от общества у обвинения (непримиримое) и суда (по сравнению с первым — достаточно «либерального»)? Она одна — экономически-политическая.

В годы Великой Отечественной войны в основе преступности также лежала преступность общеуголовная, и основное население ГУЛАГа трудно отнести к политическим преступникам (действительным или мнимым). Тем не менее война (интересы обороны страны, сосредоточение всех сил на фронтах) привела к количественному и качественному изменению ГУЛАГа. Его численность стала заметно снижаться. Так, за три года количество заключенных в исправительно-трудовых лагерях и колониях уменьшилось с 2 300 000 человек до 1 200 000 (на 1 июля 1944 г.). В ГУЛАГе начался процесс консолидации заключенных по политическим, этническим и сугубо уголовным (например, лагерные авторитеты) признакам. Лагерная администрация была поставлена в трудное положение.

С одной стороны, она обязана добиваться выполнения любыми средствами поставленных перед лагерем (колонией) производственных задач, невыполнение которых грозило ей самой превратиться в лагерную пыль. С другой стороны, по-прежнему было необходимо поддерживать «порядок» и дисциплину. И в этом отношении старые порядки, основанные на сотрудничестве лагерной администрации с уголовными авторитетами, стали давать сбой. Новый контингент все сильнее противостоял этим авторитетам, и в связи с этим лагерная администрация утрачивала рычаги управления. Производственный потенциал ГУЛАГа заметно снижался в этих условиях. Одновременно снижался и уровень управления, что вызывало нарастающие в лагерях волны насильственных преступлений.

К 1953 году «архипелаг» по сути дела погряз в забастовках, протестах и массовых беспорядках, включая вооруженные нападения на администрацию. Производственные планы ГУЛАГа трещали по швам. Властям было понятно, что необходимо что-то предпринимать. И первый удар по сложившейся системе был нанесен сверху — амнистией 1953 г., беспрецедентной по своим масштабам. Вследствие ее из лагерей и колоний было освобождено 1 201 738 человек, что составило 53,8% общей численности заключенных на 1 апреля 1953 г. В связи с этим было ликвидировано 104 лагеря и 1567 колоний и лагерных подразделений. Количество исправительно-трудовых лагерей в связи с освобождением по амнистии более 50% заключенных сократилось в три раза. Соответственно, общее число управленческих аппаратов, непосредственно подчиненных ГУЛАГу, уменьшилось на 118, или на 44,5%. На 1 апреля 1954 г. в лагерях и колониях содержалось 1 360 903 заключенных, с июля 1953 г. по сентябрь 1954 г. на заседаниях Президиума ЦК КПСС пять раз (!) рассматривались вопросы о положении дел в лагерях и по ним принимались специальные решения¹⁴.

Судьба ГУЛАГа в его сталинском оформлении была обречена на распад и кардинальное реформирование всей пенитенциарной системы страны. Следует согласиться с историком В. А. Козловым: «ГУЛАГ в том виде, как он сложился при Сталине, больше существовать не мог. Механизм совмещения пенитенциарной и производственной функций (узилище и «стройка коммунизма» в одном месте) окончательно разладился… Неповиновения заключенных были напрямую связаны с нарушениями их гражданских прав: неправильное водворение на строгий режим, неправомерное применение оружия охраной, пытки и издевательства, неспособность администрации обеспечить личную безопасность заключенных и противостоять «разгулу уголовно-бандитствующего элемента», случаи морального разложения и «сращивания» представителей администрации с преступными группировками, лагерный рэкет.

Все это было не только результатом халатности, низкой дисциплины и/или морального разложения лагерного персонала сталинского ГУЛАГа, но и выражением производственной необходимости, заставлявшей надсмотрщиков добиваться выполнения спущенных сверху планов любой ценой, прежде всего путем нарушения инструкций по режиму содержания и порядку организации работ. Важнейшие отрасли промышленности зависели от принудительного труда, и до тех пор, пока власть не видела ему альтернативы, ГУЛАГ был обречен гнить и разлагаться как государственный институт и бунтовать как специфический социум, создавая попутно проблемы то в снабжении углем Ленинграда (Воркута), то в добыче стратегически важного сырья (Норильск, Караганда), то в строительстве военных объектов. Лишь в середине 1950-х годов в правоохранительных органах появились люди, способные понять системные предпосылки массовых неповиновений, роста преступности и дезорганизации лагерей»¹⁵. В конце концов ГУЛАГ рухнул, так как государство не могло его содержать, и наказание как мера государственного принуждения, применяемая к преступнику (в прежнем виде), было экономически невыгодным.

Свой исторический обзор связи уголовного наказания с экономической политикой закончим эпохой так называемого развитого социализма и смыслом и содержанием Указа Президиума Верховного Совета СССР от 12 июня 1970 г. «Об условном осуждении к лишению свободы с обязательным привлечением осужденного к труду»¹⁶. В соответствии с ним при назначении наказания совершеннолетнему трудоспособному лицу, впервые осужденному к лишению свободы на срок от одного года до трех лет (кроме лиц, осужденных за ряд особо тяжких преступлений, перечисленных в Указе, а также лиц, к которым наряду с наказанием применяются меры принудительного лечения от алкоголизма и наркомании, к совершившим преступление военнослужащим и осужденным иностранцам и лицам без гражданства), суд, учитывая обстоятельства и личность виновного, а также возможность его перевоспитания без изоляции от общества, но в условиях осуществления за ним надзора, может постановить об условном осуждении этого лица к лишению свободы с обязательным привлечением его на срок назначенного наказания к труду в местах, определяемых органами, ведающими исполнением приговора с указанием в приговоре мотивов такого решения.

Одновременно Постановлением Президиума Верховного Совета СССР от 12 июня 1970 г.¹⁷ в порядке легального толкования Указа от 12 июня 1970 г. давалась его конкретизация. Его действие не распространялось на лиц, признанных инвалидами, беременных женщин, женщин, имеющих на иждивении детей в возрасте до двух лет, а равно женщин в возрасте свыше 55 лет и мужчин свыше 60 лет. Конкретизировались и ограничения, применяемые к лицам, осужденным к лишению свободы с обязательным привлечением к труду. Во-первых, они были обязаны в течение всего определенного приговором суда срока наказания работать там, куда они будут направлены органами, ведающими исполнением приговора, а в случае производственной необходимости могут переводиться без их согласия на другую работу, в том числе и на работу в другую местность. Во-вторых, они обязаны являться в органы внутренних дел от одного до четырех раз в месяц для регистрации. В-третьих, им запрещено в этот период покидать пределы административного района по месту их работы без специального на то разрешения органа, осуществляющего надзор за осужденным.

Положение Указа от 12 июня 1970 г. было продублировано в уголовных кодексах союзных республик (в частности, соответствующие изменения были внесены в ст. 24 УК РСФСР). В народе этот новый вид условного осуждения получил название «направление на химию», что в основном соответствовало истине. Это были времена, когда ленинская формула социализма — «советская власть плюс электрофикация всей страны» — дополнялась указанием еще на один плюс — «химизации народного хозяйства». В стране развернулось строительство химических заводов и комбинатов, и для обеспечения этого одних комсомольских путевок не хватало. Руководство сообразило, что осужденных за нетяжкие преступления гораздо экономически выгоднее использовать на «полусвободных» работах, чем загонять в исправительно-трудовые колонии. Заодно в определенной степени нейтрализовались и отрицательные последствия наказания в виде лишения свободы (например, неизбежный отрыв осужденных от семьи¹⁸, попадания осужденного в криминальную среду, и т. д., и т. п.).

То были иные времена. А как теперь? Сохранилась ли эта проблема для новой, постсоветской России? Конечно же да.

Особенно это проявляется в судебной практике по делам в сфере предпринимательской деятельности. В майском (2018) указе Президент Российской Федерации В. В. Путин поставил небывалые по своему уровню задачи ближайшего развития России, в основе которых лежат перспективы ее социального и экономического развития, в том числе и задача войти в пятерку самых экономически развитых стран мира. В Послании Федеральному Собранию (20 февраля 2019 г.) президент конкретизировал эти задачи, не обойдя вниманием и значение при этом предпринимательской деятельности и нередко отрицательное воздействие правоохранительных органов, порой искусственно возводящих занятие бизнесом в преступление. Президент напомнил, что и в прежних своих Посланиях он обращал внимание на эту проблему, но, к сожалению, безуспешно. Он сказал: «Сегодня почти половина дел (45%), возбужденных в отношении предпринимателей, прекращается не доходя до суда. Что это значит? Это значит, что возбуждали кое-как или по непонятным соображениям. А что это значит на практике? В результате на одного предпринимателя, бизнес которого разваливается в этой связи, в среднем приходится 130 сотрудников, потерявших работу. Давайте вдумаемся в эту цифру, это становится серьезной проблемой для экономики. Бизнес указывает на целый ряд проблем в законодательстве и правоприменительной практике. Согласен с тем, что нужно внимательно посмотреть на критерии, по которым все сотрудники той или иной компании только по факту совместной работы могут попасть под такой квалифицирующий признак, как группа лиц по предварительному сговору. Это вообще ерунда какая-то, но такое бывает, к сожалению. И это влечет за собой более строгую меру пресечения на этапе следствия и более тяжкое наказание позднее».

Прошел месяц с небольшим, и вот 28 февраля 2019 г. Президент России, выступая на расширенном заседании коллегии МВД РФ, вновь призвал силовиков к тому, что добросовестный бизнес в России не должен постоянно «ходить под статьей» (Уголовного кодекса), и заявил, что ждет от МВД участия в совместной работе по смягчению давления на бизнес, в том числе по смягчению мер пресечения по экономическим преступлениям (Московский комсомолец. 2019. 1–6 марта). Прошел еще месяц, и Президиум Совета по стратегическому развитию и национальным проектам рассмотрел ход реализации нацпроекта «Малое и среднее предпринимательство и поддержка индивидуальной предпринимательской инициативы». При этом премьер-министр Д. А. Медведев привел следующие цифры: «Сегодня в России действуют около шести миллионов малых предприятий, которые дают экономике более 19 миллионов рабочих мест. Вклад малого и среднего предпринимательства в валовый продукт оценивают в 22 с лишним процента. Это, конечно, не те цифры, которые нас должны устроить. Есть задача увеличить долю малого и среднего бизнеса в экономике, выйти на сопоставимый с развитыми странами уровень». Премьер-министр напомнил, что президентом поставлена задача к концу 2024 года увеличить этот показатель до 32,5%. Число занятых в сфере малого и среднего предпринимательства с учетом индивидуальных предпринимателей должно вырасти минимум до 25 миллионов человек¹⁹.

В свете указанных важнейших социальных задач, стоящих перед бизнесом и соответственно перед правоохранительными органами, осуществляющими борьбу с экономическими преступлениями, необходимо сделать твердый вывод о жесткой связи уголовного наказания и его реализации с осуществлением важнейших социальных функций государства, в том числе и социально-экономических.

Онтологический и аксиологический обзор современного состояния проблемы наказания (законодательного и правоприменительного) хотелось бы завершить характеристикой ее «бытия» в России на сегодняшний день. Известно, что действующий УК РФ подвергся за свою не столь уж длительную историю многочисленным изменениям, в том числе и в плане определения видов наказания, их сроков и порядка назначения. Волнует ли это, однако, людей (большинство населения)? Само по себе, как явление, нет. Человеку в общем безразлично, как часто законодатель вносит изменения в уголовный кодекс. Ему важно то, в какую сторону направлено соответствующее изменение: расширяет или сужает законодатель основание уголовной ответственности за те или другие деяния, усиливает или смягчает наказание за их совершение. И больше всего этот интерес обращен к проблеме назначения наказания в виде лишения свободы, к тому, насколько часто суды избирают именно этот вид наказания.

Когда принимался первый постсоветский уголовный кодекс (действующий УК РФ 1996 г.), предполагалось, что советское уголовное законодательство неоправданно часто прибегало к такому наказанию, как лишение свободы²⁰, и что первоначальная задача заключалась именно в смягчении доли этого наказания в общей массе назначаемых наказаний. В ч. 1 ст. 60 УК был сформулирован и определенный «идеал» достижения указанной цели: «Более строгий вид наказания из числа предусмотренных за совершенное преступление назначается только в случае, если менее строгий вид наказания не сможет обеспечить достижения целей наказания».

Прошло пять лет, и выяснилось, что задуманного снижения контингента «тюремного населения» (речь идет не о тюрьме как виде исправительного учреждения, а о всех лицах, отбывающих наказание в виде лишения свободы) не произошло. Так, например, на 1 февраля 2002 г. в местах лишения свободы, а также в местах предварительного заключения находилось около миллиона человек (971 831 человек). Очевидно, что это приводило по крайней мере к двум негативным для государства и общества последствиям. Во-первых, у государства не было достаточных средств на исполнение этого вида наказания в таких размерах, чтобы оно соответствовало элементарным требованиям международного уголовного права о соблюдении прав человека в этой сфере (например, не все отбывающие наказание обеспечивались спальным местом, определенные недостатки были и в обеспечении осужденных необходимым питанием, и в части соблюдения таковых же санитарно-гигиенических норм, и т. д.). И во-вторых, ежегодное направление в места лишения свободы такого количества осужденных способно было привести (и уже приводило) к криминализации значительной части населения России.

Судебная практика пыталась снизить этот уровень, что соответствовало заложенным в УК РФ возможностям. Так, в 1998 г. последовательно увеличивается число осужденных, которым назначалось наказание, не связанное с лишением свободы (1998 г. — 67,8%; 1999 г. — 68,2%; 2000 г. — 70,1%; 2001 г. — 69,0%), и соответственно уменьшалось назначение наказания в виде лишения свободы. И все-таки в абсолютных цифрах, приведенных в качестве показателей на 1 февраля 2000 г., это выглядело удручающе. Прошло еще более шести лет. Наступил 2008 г., и оказалось, что проблема перенасыщения в местах лишения свободы и в местах предварительного заключения сохранилось. Так, на 1 сентября 2008 г. «тюремное население», а если обозначить его юридически более точно — количество лиц, отбывающих наказание в исправительных учреждениях, а также находящихся до суда под стражей — в следственных изоляторах и других учреждениях, выполняющих их функции, — составило 893 тысячи человек. В расчете на 100 тысяч населения это сближало нас (по данному показателю) с США и многократно опережало европейские страны.

Следует отметить, что Верховный Суд Российской Федерации (в постановлениях своего Пленума) пытался, и, на наш взгляд, достаточно успешно, нащупать пути ограничения вынесения обвинительного приговора в виде лишения свободы. В постановлении Пленума от 11 января 2007 г. № 2 «О практике назначения судами Российской Федерации уголовного наказания» он следующих образом конкретизировал положение, сформулированное в ч. 1 ст. 60 УК РФ: «В случае если в санкции уголовного закона наряду с лишением свободы предусмотрены другие виды наказания, решение суда о назначении лишении свободы должно быть мотивированно в приговоре».

Эти и другие меры снижения доли лишения свободы в системе наказаний не сразу, но постепенно привели к процессу действительного снижения роли рассматриваемого наказания. И наконец, данный процесс пришел к следующему результату. Наступил 2018 год. По данным ФСИН России, по состоянию на 1 марта 2018 г. в учреждениях уголовно-исполнительной системы содержался 600 721 человек (из них в следственных изоляторах и помещениях, функционирующих в режиме следственного изолятора при колониях,— 106 007 человек)²¹. Представляется, что такой результат претендует на то, чтобы его именовать историческим событием в жизни России. «Тюремное население» нашей страны за последние десять лет сократилось примерно на одну треть, и связанные с этим благоприятные социальные последствия такого изменения трудно переоценить.

Зададимся, однако, вопросом: «А нынешние на этот счет показатели являются пределом?» Думается, что ответ может быть и отрицательным. В связи с этим остановимся на различии понимания «жесткости-мягкости» уголовного наказания в европейском (например, ФРГ) и отечественном (российском) уголовном законодательстве и зададимся вопросом, почему Россия не Германия (в этом смысле).

В ФРГ ежегодно регистрируется примерно 6–7 миллионов совершенных преступлений²². Цифра эта хотя и значительно превышает количество преступлений, регистрируемых в Российской Федерации, однако вполне сопоставима с отечественным на этот счет показателем. Бросается в глаза другое, а именно явное различие в мерах наказания за совершаемые преступления (сопоставляемые, как уже отмечалось, по их количеству). У «них», т. е. в Германии, в местах лишения свободы обычно находится примерно 40–50 тысяч человек²³. В России число лишенных свободы (как отбывающих эти наказания по приговору суда, так и находящихся под стражей в качестве меры пресечения) уже называлось. Получается, что такое наказание наши суды назначают примерно в десять раз чаще, нежели немецкие. Чем вызвано такое различие? Тем более известно, что и наш законодатель прилагает вполне видимые усилия по снижению «тюремного населения» (под последним мы понимаем всех осужденных, отбывающих наказание в местах лишения свободы). Так, он установил, что за впервые совершенное преступление небольшой тяжести лицо может быть осуждено к лишению свободы только при наличии отягчающих обстоятельств (за очень редким исключением) или только в случае, если лишение свободы предусматривается как единственный вид наказания (ФЗ от 09.03.2001 № 25-ФЗ и от 07.12.2011 № 420-ФЗ). К тому же и Верховный Суд Российской Федерации предпринимает для этого немало усилий, в том числе и в соответствующих разъяснениях Пленума Верховного Суда Российской Федерации. Однако кардинально количество находящихся «за решеткой» остается в разы (в прежней пропорции) больше, чем в Германии.

Почему существуют такие разные показатели наполняемости мест лишения свободы в наших странах, т. е. в Германии и Российской Федерации? Если сравнить представление законодателей о тяжести запрещенных уголовным законом преступлений, нашедших свое отражение в установленных санкциях за их совершение, то какой-либо кричащей разницы мы не обнаружим. Наш уголовный кодекс ничуть не либеральнее немецкого. Уголовно-правовые санкции при их определенном различии вполне сопоставимы. Почему же такое различие в наполняемости исправительных учреждений для отбывания лишения свободы все-таки существует?

Ответ на этот вопрос зависит от многих обстоятельств, но представляется, что наиболее значимыми на этот счет являются два. Во-первых, сроки лишения свободы, назначаемые судом за совершение тех или других преступлений (т. е. сроки нахождения в таких учреждениях, определенных судом же). И во-вторых, сроки фактического пребывания в указанных исправительных учреждениях, связанные с досрочным (условно-досрочным) освобождением от наказания. Наибольшее различие мы обнаружим при подсчете «тюремного населения» в зависимости от первого обстоятельства. И здесь мы можем обнаружить самую существенную причину отставания контингента осужденных к лишению свободы в Германии от такового же в России. Это проявляется в том, насколько часто суды прибегают к назначению краткосрочных сроков лишения свободы.

Уголовный закон (и немецкий и российский) представляет за совершение краж (а последние являются самыми распространенными преступлениями и у нас, и у них) назначение краткосрочных сроков наказания в виде лишения свободы, исчисляемых месяцами (в ФРГ от одного месяца, в Российской Федерации — от двух месяцев). Как это выглядит в реальной действительности, т. е. в судебной практике? По данным Судебного департамента при Верховном Суде Российской Федерации, приговоры с наказанием до одного года лишения свободы, например по ч. 1 ст. 158 УК РФ, составляют примерно половину от всех приговоров к лишению свободы. Для немецких судов эта цифра увеличивается примерно до 80%. Разница не такая уж большая. Но, как говорится, дьявол кроется в деталях. Немецкая статистика свидетельствует, что примерно половину приговоров лишения свободы на срок до одного года составляют приговоры к назначенным наказаниям в виде лишения свободы на срок до шесть месяцев²⁴. У нас такие приговоры достаточно редки. Последнее вполне согласуется и с тем, что у нас (по данным того же Судебного департамента при Верховном Суде за 2015 г.) доля осужденных вообще к лишению свободы составляла 28,5% от всех осужденных; в Германии же этот показатель измеряется примерно 19%²⁵. Вот и получается, что места в немецких исправительных учреждениях освобождаются гораздо чаще, чем в отечественных, и затем опять заполняются на меньшие, чем у нас, сроки. Так и образуется разница в наполняемости указанных исправительных учреждений. Вот почему Россия не Германия (разумеется, это полушутя-полусерьезно, как одно из далеко не единственных объяснений глобального, т. е. вовсе не уголовно-правового характера)²⁶.

Так что законодательных резервов и возможностей для решения поставленной задачи снижения «тюремного населения» в наших исправительных учреждениях вполне достаточно. Другое дело перестройка правосознания судей: как за преступление ограничиться месяцами, а не годами уголовного наказания в виде лишения свободы.

1.2. Генезис и эволюция целей уголовного наказания.
Понятие и виды целей уголовного наказания

А. Философские основы проблемы

Вопрос о целях наказания не только и не столько юридический, сколько философский, так как веками он занимал умы крупнейших философов.

Правда, следует оговориться, что в истории философской и правовой мысли существовали и ортодоксальные взгляды, отрицавшие какую-либо целесообразность наказания. Отрицал его, например, Л. Н. Толстой («В чем моя вера?»). В полном соответствии со своим учением о непротивлении злу насилием он говорил, что наказание есть зло и нельзя посредством зла бороться со злом (в данном случае с преступлениями)²⁷. Отрицали наказание и анархисты (например, П. Кропоткин), исходившие из того, что наказание есть необходимый атрибут государства, которое по основной идее анархизма не должно существовать. «Отмена» (упразднение государства и законов) приведет к отмене и наказания как такового²⁸. Наконец, отрицали наказание и некоторые утописты, например, социалист-утопист Р. Оуэн, считавший, что поскольку государство само виновно в том, что человек совершил преступление, значит, оно не имеет права наказывать человека (преступника). Однако подобные взгляды всегда выглядели анахронизмом и выбивались из русла возможных философских течений, конечно, признававших необходимость наказания и по-своему обосновывавших цели его применения.

Существует несколько концептуальных подходов к пониманию целей наказания.

1. Наказание — возмездие (кара) преступнику за совершенное им преступление.

Своими истоками философские учения о наказании уходят в религию, и первые попытки решения поставленной проблемы мы находим именно в религиозных источниках.

Так, в книге «Бытие» Ветхого Завета сказано: «Я взыщу кровь вашу за вас, от всякого зверя взыщу ее и от руки человека, от руки всякого брата его взыщу душу человека. Кто прольет человеческую кровь, того кровь прольется человеческая». В Евангелии эта же мысль выражена словами: «Мне отмщение — аз воздам». То же самое, по сути дела, и в Коране: «Правоверные, закон возмездия установлен вами за убийство: свободный должен умереть за свободного и слуга за слугу… женщина за женщину». Таким образом, во многих религиях, несмотря на их различия, наказание связывалось с идеей возмездия (кары) преступнику за совершенное им преступление. Эта же идея очень долго господствовала и в философии.

Так, в Древней Греции идею возмездия наказания разделяли такие философы, как Пифагор и Аристотель (правда, в последние годы своей жизни он изменил свои взгляды на этот счет). Во времена Средневековья идею наказания как возмездия развивал итальянский утопист Т. Кампанелла, выступая сторонником соответствия между преступлением и наказанием в форме талиона («око за око, зуб за зуб»). В придуманном им городе Солнца к насильникам применялись смертная казнь или наказание — око за око, нос за нос, зуб за зуб и т. д.

Особенно сильное развитие теория наказания как возмездия получила в трудах немецких философов — И. Канта и Г. Гегеля²⁹, по-своему обосновавших ее содержание.

Иммануил Кант (1724–1804) определял уголовное право как право на наказание, под которым он понимал причинение страдания лицу, совершившему преступление. В осуществлении абстрактной (всеобщей) справедливости Кант видел единственный смысл уголовного наказания. Исходя из этого единственно разумной теорией наказания Кант считал теорию возмездия по принципу талиона. Никаких других, в том числе утилитарных (устрашение, исправление), целей Кант за наказанием не признавал.

Наказание как возмездие за преступление по-своему обосновывалось и Гегелем (1770–1831), вошедшим в историю как создатель диалектического метода мышления. Главное в наказании — это то, что оно есть неизбежное последствие преступления. Это принуждение (насилие) преступника, возмездие, следующее за совершенным им насилием. Это отрицание отрицания права и восстановление последнего. При этом Гегель считал наказание даже правом преступника. Он выводил это из трактуемой им общей философской идеи права как свободы. Применительно к преступлению и наказанию это сложное философское обоснование интерпретируется так. Преступление — акт воли преступника, отрицающего право. Фактом своего преступления преступник, по Гегелю, дает согласие на применение к нему наказания. Последнее, следовательно, выступает также проявлением свободы преступника: «Наказание, карающее преступника… есть вместе с тем его в себе сущая воля, начальное бытие его свободы, его право, — но есть также право, положенное в самом преступнике, т. е. в его налично сущей воле, в его поступке. Ибо в его поступке разумного существа заключено, что он нечто всеобщее, что им устанавливается закон, который преступник в том поступке признал для себя, под который он, следовательно, может быть подведен как под свое право»³⁰. Таким образом, гегелевская трактовка наказания как возмездия отличается от трактовки его предшественников тем, что у него речь шла не о чистом возмездии, а о возмездии как восстановлении права, нарушенного преступником.

2. Наказание — устрашение.

Несмотря на распространенность взгляда на наказание как на возмездие (кару), некоторые ученые еще в древности стали сомневаться в том, достаточно ли видеть в наказании одно лишь возмездие, и стали связывать его с достижением утилитарных, т. е. полезных для общества целей. И пожалуй, первым с этими идеями выступил древнегреческий философ Протагор (V в. до н. э.) — глава и основатель школы софистов. От утверждал, что «никто не наказывает нарушающих право за то и потому, что они нарушили право, это делают только те, кто, подобно животному, бессмысленно мстят; кто хочет разумно наказать, наказывает не за совершенное преступление — так как совершенное он не может сделать несовершенным, — а чтобы в результате наказания в будущем никто не нарушал право, ни тот, кто уже это сделал, ни другой, кто видел виновного наказанным… наказывают для устрашения»³¹. Кроме того, Протагор выдвигал еще цели исправления виновных и обезвреживания неисправимых преступников (путем изгнания последних или причинения им смерти).

За признание целью наказания устрашения (а также исправления преступника) выступал (в свои зрелые годы) и древнегреческий философ Платон (IV в. до н. э.), хотя вначале полагал, что цель наказания — это «очищение души, запятнавшей себя преступлением»³².

Древнегреческий философ Аристотель, как уже отмечалось, вначале разделявший идею наказания как возмездия, впоследствии (например, в своей «Риторике») проводил отличие наказания от мести (возмездия). Он считал, что месть — это всегда результат раздражения и гнева. Наказывать же во гневе нельзя, и следует применять наказание для исправления виновного и для предупреждения преступлений. При этом Аристотель считал, что общее предупреждение достигается реальностью наказания. Что же касается воздействия наказания на конкретного преступника, то он полагал, что если на него не подействовала угроза наказания, то страдание, причиняемое наказанием, должно быть средством предупреждения совершения им нового преступления и исправления виновного. В случае же, если это также не принесет положительного результата, размер наказания (его тяжесть) следует увеличить³³.

В Средние века против идеи наказания как возмездия выступали голландский юрист (один из основателей науки международного права) Гуго Гроций (1583–1645) и английский юрист (один из предтечей естественной школы права) Томас Гоббс (1588–1679). Первый из них отрицал наказание само по себе, а считал его пользой для будущего (для преступника — искупление путем устрашения; для потерпевшего и общества — охрана от повторения преступления преступником или другими лицами). Второй также видел цель наказания не в возмездии, а в устрашении и исправлении как преступников, так и других лиц.

Решающий вклад в отрицание наказания как возмездия и постановку перед ним позитивных целей внес итальянский просветитель-гуманист Чезаре Беккариа (1738–1794). В своей книге «О преступлениях и наказаниях», вышедшей в свет в 1764 г.³⁴, Беккариа сформулировал основные положения просветительно-гуманистического направления в уголовном праве, в том числе и в области наказания. «Цель наказания, — считал Беккариа, — заключается не в истязании и мучении человека и не в том, чтобы сделать несуществующим уже совершенное преступление», а в том, «чтобы воспрепятствовать виновному вновь нанести вред обществу и удержать других от совершения того же. Поэтому следует употреблять только такое наказание, которое при сохранении соразмерности с преступлением производило бы наиболее сильное впечатление на душу людей и было бы наименее мучительным для тела преступника»³⁵. При этом Беккариа сформулировал принцип, который оказал значительное влияние на все дальнейшее развитие уголовного права и продолжает оказывать такое влияние и в настоящее время — «впечатление производит не столько строгость наказания, сколько его неизбежность»³⁶. Принцип, столь же актуальный в наше время, как и более 200 лет назад, при его формулировании. Таким образом, основную цель наказания Беккариа видел в предупреждении преступлений.

Идеи Ч. Беккариа наиболее последовательно развиты немецким криминалистом А. Фейербахом. Фейербах, так же как и Беккариа, считал, что цель наказания заключается в предупреждении преступлений. Однако это предупреждение он связывал с устрашением. Он считал, что содержащаяся в уголовном законе угроза наказанием должна воздействовать на возможного (потенциального) преступника в том направлении, чтобы устрашить его грозящим наказанием и тем самым предотвратить преступление. При этом большее значение Фейербах придавал именно устрашению через уголовный закон, через угрозу наказанием, а не практическому применению наказания к конкретному лицу. Последнее лишь призвано повысить силу устрашения уголовного закона, укрепить в сознании граждан мысль о неминуемом использовании наказания в случае нарушения ими уголовно-правового запрета. Таким образом, в предупреждении преступлений путем наказания Фейербах на первое место ставил общее предупреждение³⁷.

Обзор философских концепций, обосновывающих значение утилитарных целей, стоящих перед наказанием, следует завершить изложением взглядов Иеремии Бентама (1748–1832) — английского ученого, занимавшегося исследованиями в области не только права, но и этики и экономики. И именно он, пожалуй, наиболее полно развил идею полезности наказания, доведя ее едва ли не до абсурдной попытки оценить позитивное воздействие наказания в его денежном выражении (в денежных затратах). Бентам исходил из того, что в принципе любое наказание есть само по себе зло. И в таком случае оно может быть допущено только тогда и в той степени, когда и поскольку оно (наказание) способно устранить (загладить) большее зло. Бентам выдвигал три условия возможного применения наказания:

1) оно не может применяться, если оно не способно предотвратить вред от преступления;

2) чтобы наказание не было слишком дорогим (чтобы не оказалось, что наказание стало дороже причиненного преступлением вреда);

3) наказание не нужно, если вред от преступления может быть предотвращен не наказанием, а каким-либо другим, более дешевым способом. Этим самым Бентам ратовал за дешевую уголовную репрессию, которая не требовала бы больших расходов для государства.

Хотя, как ни странно для таких взглядов, Бентам стоял за применение самых жестоких мер, направленных на устрашение преступников, предлагал сохранить такие средневековые наказания, как, например, клеймение и бичевание³⁸.

Б. Проблема целей наказания в отечественной доктрине уголовного права

Российская наука уголовного права также исходила из признания утилитарных целей наказания. В отечественной науке уголовного права понятие целей наказания впервые было сделано Г. Солнцевым в его рукописном курсе «Российское уголовное право» (Казань, 1820 г.), опубликованном в Ярославле в 1907 г.: «Наказание имеет целью своей удовлетворить закону правосудия, угрожающему злом за нарушение онаго, а с тем вместе самого преступника привести в раскаяние в учиненном им преступлении и поселить во всех других гражданах отвращение к содеянию подобных преступлений, посредством физической или психологической боли, с наказанием сопрягаемой к чувственности преступника поражающей… Конечная цель уголовными законами определяемых наказаний, есть соблюдение в государстве общественного порядка и обеспечение как внутреннего благоденствия, так и внешней безопасности государства и его граждан и всех обитающих в оном государстве людей какого-бы закона и нации они не были…»³⁹ Автор, профессор Казанского университета, разделяет цели, стоящие перед наказанием, на ближние, т. е. по отношению к самому преступнику, и отдаленные, т. е. по отношению к государству в целом и его населению. К ближним он относит наступление вредных для преступника последствий совершения им преступления («удовлетворение» правосудия, закона) и, главное, добытие раскаяния преступника в совершении преступления и воспитание его осуждением «отвращения» других граждан от подобного поведения. При этом Г. Солнцев предупреждает о ненужности излишней жестокости при избрании наказания (что, несомненно, восходит к известным ему идеям Ч. Беккариа, пропущенными через «Наказ» Екатерины II). Отдаленные цели наказания предполагают, по Солнцеву, позитивное влияние наказания на осуществление внутренних и внешних функций государства и защиту его населения (т. е., по-современному говоря, их безопасности).

Н. С. Таганцев в своем знаменитом курсе после подробного анализа существовавших в истории целей наказания (теорий наказания) в заключение вопроса формулирует краткое совокупное содержание указанных целей. Это цель «охраны правового порядка», преследуемая государством «в своей карательной деятельности»⁴⁰.

Н. Д. Сергеевский развивает подход Солнцева к разделению утилитарных целей наказания на ближайшие (для преступника) и отдаленные (для государства), хотя сам Сергеевский не мог ознакомиться с взглядами Солнцева ввиду их более позднего опубликования. Ближняя цель — «создание у преступника мотивов, препятствующих совершению преступных деяний», а именно — «исправление» преступника, опять-таки, как и у Беккариа, «не столько тяжестью наказания, сколько неизбежностью его за каждое преступное деяние». Отдаленная цель для государства — изъятие опасного преступника из общества путем его наказания — изоляции — и использование его в качестве «рабочей силы»⁴¹.

В советском уголовном праве эти подходы к целям наказания как утилитарным были также восприняты и осовременены. Так, профессор Ленинградского университета М. Д. Шаргородский полагал: «Цели наказания… это те конечные практические результаты, которых стремится достичь государство, устанавливая уголовную ответственность, осуждая виновного в совершении преступлений к той или другой мере уголовного наказания и применяя эту меру»⁴².

В постсоветской науке уголовного права взгляд на цели наказания как на его утилитарные цели был еще больше уточнен и сведен к социальным целям наказания: «Под целями наказания в уголовном праве понимаются конечные социальные результаты, достижение которых преследуется установлением наказаний в условиях закона»⁴³.

Цели уголовного наказания, а также средства и способы их достижения явились предметом рассмотрения в последние годы многих диссертаций: докторской В. Н. Орлова (2015), кандидатских диссертаций — А. Алтанзула (2005), Я. А. Махарамова (2009), З. С. Тайфурова (2012), М. А. Темирханова (2014), Ф. Ф. Мамедовой (2015) и других. В целом эти исследования соответствовали содержанию уголовного закона о целях наказания. Особую позицию (отличную от того, как она отражена в УК РФ) высказал в своей кандидатской диссертации «Цели уголовного наказания: понятие, виды, механизмы достижения» В. В. Крюков⁴⁴. Цель уголовного наказания (по его мнению) — это «предвосхищаемый, идеальный, конечный результат, достижение которого государство ставит перед собой и всеми своими гражданами, руководствуясь сложившейся социально-экономической обстановкой и уголовно-правовой политикой, устанавливая, назначая и используя уголовное наказание». При этом он считает, что «единовременно перед наказанием может быть поставлена только одна цель, что позволяет отличать цель от задач, коих может быть несколько». И такой целью «является возмездие, то есть восстановление той части социальной справедливости, которая может быть восстановлена только путем реальной трансформации вреда (зла), причиненного преступлением, в предусмотренные уголовным кодексом лишения или ограничения прав и свобод лица, совершившего это деяние». Отдавая дань оригинальности такого подхода, следует сказать, что объявление возмездия единственной целью и возвращение ее чуть ли не из Средневековья вряд ли может быть положительно воспринято и законодателем, и правоприменителем (что касается общества, здесь дело обстоит сложнее и очевидно, что в таких вопросах, следует больше полагаться на мнение профессионалов, а не на «глас народа», который не может быть «одноцветным»).

Проблема целей наказания и средств их достижения обострилась в последние годы в связи с наметившимся противостоянием официального Запада (США, Европейский Союз) и России, вызванного вхождением Крыма в Российскую Федерацию. Последнее является самым большим геополитическим событием постсоветского времени, осуществленным путем волеизъявления большинства населения полуострова (референдум). Его следует рассматривать как устранение исторической несправедливости и исправление нелепой ошибки, допущенной одним из коммунистических правителей Советского Союза. Разумеется, что официальный Запад в лице первых лиц США и стран Евросоюза, во-первых, был удивлен таким последствиям киевской «майдано-демократической» революции, а во-вторых, независимой позицией, занятой руководством России, отказавшимся от роли нейтрального наблюдателя срежиссированных Западом же так называемых демократических перемен на Украине. При этом России были объявлены всевозможные санкции как экономического, так и политического характера, преследующие цели ее изоляции на международной арене, в том числе исключение России из престижных международных организаций.

Как относиться к этим санкциям? Как относиться к так называемым европейским ценностям, что однозначно подразумевает и общечеловеческие ценности, провозглашенные общепризнанными принципами и нормами международного права, зафиксированными и в Конституции Российской Федерации? Хуже всего при этом встать в позу, заявляя, что мы проживем и без этого — и даже будто бы лучше проживем. Например, из СМИ известно, что прозвучали голоса некоторых парламентариев о том, что в этих условиях мы можем вернуть смертную казнь. Этого делать нельзя не в коем случае, и не только в отношении смертной казни, но и вообще в отношении указанных общечеловеческих ценностей. Именно на них основана наша конституция. То же самое касается и нашего отношения к международному праву и международному правосудию (при всей их известной политизированности). Уходить оттуда также не следует. Наоборот, надо всячески использовать этот рычаг превращения в жизнь указанных принципов и норм международного права, в том числе и в направлении совершенствования нашей информационной политики относительно трактовки событий на Украине.

В связи с этим особого внимания заслуживает анализ возможностей использования средств международного уголовного права, к основным задачам которого относятся общая превенция (предупреждение совершения неопределенным кругом субъектов преступлений, предусмотренных международным уголовным правом) и репрессия (установление и реализация ответственности за совершение преступления), включающая в себя помимо всего прочего и частную превенцию (недопущение повторения совершения лицом преступлений посредством применения мер уголовно-правового воздействия)⁴⁵.

Отметим, что уголовная политика России в области исполнения наказаний основана именно на основополагающих принципах и нормах международного права, приоритет которых зафиксирован в Конституции Российской Федерации (ч. 4 ст. 15). Это и Всеобщая декларация прав человека 1948 г., и Конвенция о защите прав человека и основных свобод 1950 г., и Международный пакт о гражданских и политических правах 1966 г., и Декларация о защите всех лиц от пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания 1984 г., и Европейская конвенция по предупреждению пыток и бесчеловечного или унижающего достоинство обращения и наказания 1987 г., и Минимальные стандартные правила обращения с заключенными 1955 г., и Европейские стандартные правила 1987 г., и Основные принципы обращения с заключенными 1990 г., и некоторые другие. Международные нормы касаются всех сторон жизни (особенно бытовых) осужденных, например, к лишению свободы (включая нравственно-физическую сферу).

Справедливости ради следует признать, что в этом отношении (особенно в бытовом аспекте) Российская Федерация сделала большой шаг в сторону приближения условий исполнения наказания в виде лишения свободы к международным стандартам (что не раз отмечалось и международными наблюдателями). В связи с этим необходимо отмести любые попытки принижения значения указанных «европейских ценностей» в связи с наметившимся противодействием официального Запада и России в свете происходящих на Украине событий (тем более что это, как отмечалось, соответствует и Конституции РФ). Разногласия эти в перспективе, будем надеяться, временные (хотя и на неопределенно длительный срок), а значение соблюдения международных принципов и стандартов исполнения наказания — непреходящее. Тем более что проблему эту нельзя считать и для нашей страны и нашей исполнительной системы наказаний раз и навсегда решенной. Например, в ежегодных докладах Уполномоченного по правам человека в Российской Федерации ставился вопрос о встречающихся до сих пор отступлениях от указанных стандартов в местах предварительного заключения, в частности в следственных изоляторах (в этом же ключе надо помнить и о прозвучавшей в СМИ истории с пытками заключенного Макарова в Ярославской области, со льготными условиями исполнения наказания члена банды известного Цапка из Кущевки⁴⁶).

1.3. Сравнительно-правовой анализ целей современного уголовного наказания

Осуществление сравнительно-правового исследования предполагает анализ законодательства различных государств с целью сравнения отдельных правовых институтов, явлений, норм, выявления степени их сходства и различий, а также определение результатов соответствующей деятельности и возможностей их использования в отечественной нормотворческой и правоприменительной практике. Поэтому для сравнительно-правового анализа целей уголовного наказания следует обратиться к современному законодательству ряда стран ближнего и дальнего зарубежья.

В первую очередь необходимо проанализировать положения Модельного Уголовного кодекса, принятого на седьмом пленарном заседании Межпарламентской Ассамблеи государств — участников Содружества Независимых Государств 17 февраля 1996 года в качестве рекомендательного законодательного акта для стран СНГ. В части 2 ст. 45 данного акта («Понятие и цели наказания») указано, что наказание применяется в целях восстановления социальной справедливости, а также исправления осужденного и предупреждения совершения новых преступлений как осужденными, так и другими лицами. То есть, так же как и в российском уголовном законодательстве, закреплена множественность целей уголовного наказания и предусмотрен практически идентичный их перечень. Однако есть и одно немаловажное различие, заключающееся в том, что в Модельном УК указываются объекты профилактического воздействия, акцентировано, что цель предупреждения совершения новых преступлений распространяется как на осужденных, так и на других лиц. В российском уголовном законодательстве при поиске ответа на данный вопрос можно обнаружить лишь квалифицированное молчание законодателя, которое в свою очередь породило многочисленные дискуссии среди теоретиков права⁴⁷.

Логично предположить, что в большинстве стран СНГ в национальном уголовном законодательстве восприняты положения Модельного Уголовного кодекса. Так, в Уголовных кодексах Азербайджанской Республики и Республики Казахстан положения упомянутого выше рекомендательного законодательного акта для стран СНГ цитируются дословно. Часть стран предпочли российский вариант изложения предупредительной цели наказания в уголовном законодательстве без конкретизации, на кого она распространяется (Армения, Таджикистан, Туркменистан). В уголовных кодексах Республики Молдова (ч. 2 ст. 61) и Кыргызской Республики (ч. 2 ст. 63) помимо трех уже известных целей наказания заявлена еще одна цель — ресоциализации осужденного. В Уголовном кодексе Республики Узбекистан (ст. 42) не упоминается такая цель наказания, как восстановление социальной справедливости, однако указано, что наказание применяется в целях воспрепятствования продолжению преступной деятельности. Также отсутствует восстановительная цель и в уголовном законодательстве Украины. В части 2 ст. 50 УК Украины указано, что наказание имеет целью не только кару, но и исправление осужденных, а также предупреждение совершения новых преступлений как осужденными, так и другими лицами. Следом закреплено, что наказание не имеет целью причинение физических страданий или унижение человеческого достоинства (ч. 3 ст. 50 УК Украины). Отметим тот факт, что, указав кару в качестве цели уголовного наказания, украинский законодатель в какой-то мере воспроизвел положения ст. 20 УК РСФСР «Цели наказания», однако даже в более репрессивном варианте. В советском уголовном законе карательная сущность наказания («Наказание не только является карой за совершенное преступление…») указывалась не в качестве его цели, а как средство, используемое для достижения общественно полезных целей в перспективе («…но и имеет целью исправление и перевоспитание осужденных…»).

Особого внимания среди стран — участниц СНГ применительно к данному вопросу заслуживает уголовное законодательство Республики Беларусь. Статья 44 Уголовного кодекса РБ именуется «Уголовная ответственность и ее цели», в ней разъяснено, что уголовная ответственность выражается не только в применении наказания, но и в осуждении лица от имени Республики Беларусь, а также в применении иных мер уголовной ответственности. Следовательно, уголовное наказание, являясь мерой уголовной ответственности, подпадает под цели последней. Далее в законе перечислены цели уголовной ответственности: исправление лица, совершившего преступление, и предупреждение совершения новых преступлений как осужденным, так и другими лицами. Кроме того, особо указано, что уголовная ответственность призвана способствовать восстановлению социальной справедливости (ч. 3 ст. 44 УК РБ). То есть все три цели наказания, перечисленные в Модельном Уголовном кодексе, в белорусском уголовном законе обозначены. Вызывает интерес тот факт, что по УК РБ в иерархии целей главное (первостепенное) место отводится исправлению лица, совершившего преступление. Данный вывод следует из системного анализа положений уголовного закона: например, ч. 7 ст. 3 УК РБ гласит, что лицу, совершившему преступление, должны быть назначены наказание или иная мера уголовной ответственности, необходимые и достаточные для его исправления; ст. 79 УК РБ «Осуждение без назначения наказания» предусмотрено, что если в процессе судебного рассмотрения уголовного дела будет доказано, что дальнейшее исправление лица возможно без применения наказания, то может быть вынесен обвинительный приговор без назначения наказания; ст. 86 УК РБ «Освобождение от уголовной ответственности с привлечением лица к административной ответственности» содержит правило, согласно которому лицо, впервые совершившее преступление определенной категории и загладившее причиненный вред, может быть освобождено от уголовной ответственности с привлечением к административной ответственности, если будет признано, что для его исправления достаточно применения мер административного взыскания (курсив мой. — А. Д.).

Проанализировав уголовное законодательство государств — участников СНГ, можно сделать вывод о том, что все эти страны в своей нормотворческой практике опирались на Модельный Уголовный кодекс и сложившиеся еще в советские времена законодательные традиции. Влиянием прогрессивных идей передовых стран Запада можно объяснить появление в уголовном законодательстве Республики Молдова и Кыргызской Республики дополнительной цели наказания в виде ресоциализации осужденного. Содержание и сущность данной цели будут исследованы далее по тексту.

В связи с наличием в прошлом единого правового пространства, каковым являлся Союз Советских Социалистических Республик, вызывает интерес регламентация вопроса о целях наказания в уголовных законах стран Прибалтики и Грузии. Согласно ч. 1 ст. 56 Уголовного кодекса Эстонии 2001 г. при назначении наказания учитывается возможность оказания на виновного воздействия с целью его отказа от совершения виновных деяний в дальнейшем, и интересы охраны правопорядка. В части 3 этой же статьи закреплено главное правило назначения наказания несовершеннолетнему лицу — оно заключается в том, что уголовное наказание является крайним средством воздействия, то есть иными мерами невозможно побудить несовершеннолетнего преступника воздерживаться от совершения новых преступлений. Согласно ст. 35 УК Латвии 1998 г. уголовное наказание имеет главную цель, заключающуюся в покарании виновного лица за совершенное преступное деяние. В качестве дополнительных подцелей указано соблюдение законодательства и воздержание от совершения преступных деяний со стороны осужденного и других лиц. Несмотря на то что ст. 41 УК Литвы 2000 г. называется «Наказание и его назначение», фактически в ней закреплены именно цели наказания. Всего их пять, и они перечислены законодателем в определенной последовательности: 1) удержание лица от совершения преступных деяний; 2) наказание лица за совершенное преступное деяние; 3) лишение или ограничение возможности осужденному лицу совершить новое преступное деяние; 4) воздействие на отбывших наказание лиц, чтобы они соблюдали законы и воздерживались от совершения новых преступных деяний; 5) гарантирование осуществления принципа справедливости. В части 1 ст. 39 УК Грузии «Цели наказания» содержится следующий их перечень: восстановление справедливости, предупреждение совершения новых преступлений и ресоциализация виновного. Также указано, что цель наказания достигается путем воздействия на осужденного и иных лиц, с тем чтобы они прониклись чувством ответственности за соблюдение правопорядка и закона; а само наказание не имеет целью причинение физических страданий человеку или унижение его достоинства (ч. 2 и 3 ст. 39 УК Грузии).

Проанализировав цели наказания по уголовному законодательству стран Прибалтики и Грузии, можно прийти к следующим выводам: несмотря на политическое и юридическое дистанцирование от государств — участников СНГ, в уголовных кодексах первых достаточно четко проявляется наследие советской уголовно-правовой науки (идеи покарания и исправления преступников, общее и специальное предупреждение преступлений). Однако одновременно наблюдается и существенное влияние правовых систем стран дальнего зарубежья (например, имплементация идей лишения возможности совершать преступления (incapacitation) и ресоциализации преступников).

Справедливости ради отметим, что до конца прошлого века действие советских законодательных традиций и правовой доктрины испытывали на себе страны, входившие в социалистическую правовую семью, так называемые страны социалистического лагеря. Вызывает интерес регламентация целей уголовного наказания по их современному законодательству с учетом произошедших реформ и преобразований.

Непосредственный перечень целей наказания дан в уголовных кодексах Боснии и Герцеговины, Венгрии, Словакии, Хорватии, Черногории. Чаще всего среди целей упоминается общая и специальная превенция (УК Венгрии, Словакии, Хорватии). Также достаточно часто упоминается цель защиты общества: например, в ст. 7 УК Боснии и Герцеговины 2003 г. на первом месте среди целей наказания указана защита общества от преступных актов посредством общей и специальной превенции, а также побуждения преступников к исправлению. В разделе 34 УК Словакии 2005 г. в ч. 1 предусмотрено, что наказание служит цели защиты общества от преступника посредством предупреждения совершения им новых преступлений и создания условий для его перевоспитания, а также демотивирования других людей к совершению преступлений.

Отметим, что в уголовном законодательстве тех стран, которые все еще остаются социалистическими (Куба, Лаос), как правило, провозглашается цель исправления осужденного, причем в идеологическом смысле. Так, ст. 27 УК Кубы 1979 г. предусматривает в качестве целей наказания «перевоспитание осужденных на принципах честного отношения к труду, строгого соблюдения законов и уважения норм социалистического общежития». Почти дословно повторяется эта формулировка и в ст. 25 УК Лаоса 1989 г.

Нередко в законодательном перечне целей содержатся самобытные варианты предназначения уголовного наказания. Так, в упомянутом выше УК Боснии и Герцеговины 2003 г. на втором месте указана цель защиты и удовлетворения интересов потерпевших от преступлений. В УК Словакии 2005 г. в разделе 34 закреплено, что наказание выражает моральное осуждение преступника обществом, однако при его назначении учитываются, помимо всего прочего, и возможности реабилитации лица, совершившего преступление. Следовательно, из положений данного уголовного закона можно опосредованно сделать вывод, что цель реабилитации лица, создания условий для его последующего возвращения в общество законопослушных граждан также должна приниматься судьями во внимание в процессе назначения наказания.

Очень схожий перечень целей наказания содержится и в ст. 41 УК Хорватии 2011 г. Там сказано, что целью наказания является публичное осуждение совершенного преступления, укрепление веры в законность и правопорядок среди граждан, оказание предупредительного воздействия как на преступника, так и на иных лиц путем повышения их осведомленности о последствиях совершения преступлений и неотвратимости наказания, а также создание условий для социальной реадаптации преступника (ресоциализации). В данном случае особо следует выделить цель ресоциализации бывшего преступника, его повторной интеграции в состав законопослушных граждан общества. Косвенно эта же цель упоминается и в уголовном законодательстве Венгрии. Так, в разделе 67 УК Венгрии 2012 г. предусмотрена возможность отсрочки приговора, если будут установлены разумные основания полагать, что это послужит цели социальной реабилитации лица, совершившего преступление. Идеи ресоциализации и социальной реабилитации преступников получили достаточно широкое распространение среди западной научной общественности еще в 1970-е гг. прошлого века. Так, в 1974 г. в Резолюции VIII конгресса Международной ассоциации уголовного права было заявлено, что традиционная система репрессий и воздаяния все более устаревает и постепенно вытесняется другой системой, в которой первостепенными социальными целями уголовного права признаются ресоциализация и перевоспитание, предполагающие активное применение к лицам, совершившим преступления, в том числе методов и средств неуголовного характера.

Отметим, что в последнее время данные термины активно внедряются и в российскую правовую систему. Ресоциализация уже получила определение на законодательном уровне — в ст. 25 Федерального закона от 23 июня 2016 г. № 182-ФЗ «Об основах системы профилактики правонарушений в Российской Федерации» сказано, что она представляет собой комплекс мер социально-экономического, педагогического, правового характера, осуществляемых субъектами профилактики правонарушений в соответствии с их компетенцией и лицами, участвующими в профилактике правонарушений, в целях реинтеграции в общество лиц, отбывших уголовное наказание в виде лишения свободы и (или) подвергшихся иным мерам уголовно-правового характера.

В процитированном определении внимание привлекают два обстоятельства: во-первых, что ресоциализация имеет не только правовое содержание, это комплекс разнообразных мер; во-вторых, что она, согласно логике российского законодателя, распространяется лишь на лиц, уже отбывших уголовное наказание. Вторая характеристика ресоциализации представляется весьма дискуссионной. Как верно отмечает Ю. Е. Пудовочкин, ресоциализация является процессом более глубоким и всеохватным, не ограниченным лишь постпенитенциарным периодом, включает в себя и процессы, связанные с исполнением уголовного наказания⁴⁸. Учитывая то обстоятельство, что в словарях данный термин толкуется как некий процесс, направленный на повторную интеграцию индивидуума в социум, усвоение новых социальных ценностей, ролей, навыков взамен прежних, то, по нашему мнению, он должен начинаться еще раньше — с момента признания соответствующего лица виновным в совершении преступления, официального осуждения его государством и порицания его поступка; в тот момент, когда социальные установки лица, имевшиеся на момент совершения преступления, объявляются негативными (отрицательными), приведшими к совершению преступления.

Важно охарактеризовать ожидаемый результат данного процесса — формирование у осужденных способности и готовности к включению после отбытия наказания в нормальные условия жизни законопослушного общества, мотивирование их к таким типам поведения, социальным ролям, которые бы обусловили принятие их впоследствии другими членами общества, законопослушными гражданами. Очевидно, что потребности и мотивы человека лежат в основе его деятельности. Следовательно, необходимо таким образом замотивировать осужденных, чтобы после отбытия уголовного наказания они выбирали социально приемлемые формы предметно-практической деятельности (в первую очередь, трудовую деятельность) для удовлетворения своих насущных потребностей. То есть ресоциализация в конечном итоге подразумевает, что бывшие преступники становятся способными и морально (имея соответствующую мотивацию и цели), и физически (обладая определенным состоянием здоровья, необходимыми навыками и умениями) приносить пользу обществу, участвовать в деятельности по производству общественно полезных и потребляемых обществом продуктов (как материальных, так и духовных). Ресоциализированный человек находит свою нишу в обществе, приносит последнему пользу, участвует в различных формах совместной жизнедеятельности законопослушных индивидов и не вызывает их отторжения. Чтобы понять, что цель ресоциализации осужденного достигнута, необходимо проанализировать типы, виды и формы его постпенитенциарного поведения, ибо деятельность является присущей человеку формой существования в обществе. Лучше всего человека можно понять по его деятельности: как и какие он ставит цели, каков он в процессе деятельности, каковы результаты его усилий. В идеале такая деятельность должна быть активной, целенаправленной и социально-полезной.

Логично заключить, что получение соответствующего результата так или иначе предполагает исправление лица, в прошлом совершившего преступление, ибо психика и сознание, формируясь в деятельности, в деятельности и проявляются. Некоторые авторы даже подчеркивают, что ресоциализация — это помимо всего прочего и моральное перевоплощение личности, целенаправленный процесс перерождения преступника в законопослушного человека (гражданина)⁴⁹.

Возникает вопрос о том, как соотносятся между собой эти два понятия — «ресоциализация» и «исправление» — применительно к осужденным. Некоторые авторы их даже отождествляют⁵⁰. Однако большинство исследователей признают первое понятие более емким, включающим в свое содержание исправление. Так, по мнению М. С. Рыбака, исправление осужденного выступает лишь в качестве одного из средств его ресоциализации, предполагающей многоаспектную организаторскую и воспитательную деятельность по обеспечению реализации целей наказания, восстановлению утраченных десоциализированной личностью социальных контактов, подготовке к жизни на свободе⁵¹. Схожую позицию занимает и В. Ю. Авраменко, отмечающий, что исправление является лишь одним из шагов в ресоциализации заключенного, последняя представляет собой более широкое понятие, характеризующее всю совокупность изменений в человеке, происходящих под влиянием как объективных, так и субъективных факторов, в результате которых индивид становится социализированным членом общества⁵². Все это свидетельствует о том, что в недалеком будущем термин «ресоциализация» может появиться как в уголовном, так и уголовно-исполнительном законодательстве РФ.

Что касается цели реабилитации преступников, то в зарубежной пенитенциарной доктрине была даже разработана самостоятельная одноименная теория, которой будет уделено особое внимание при анализе целей уголовного наказания по законодательству стран англо-саксонской правовой семьи.

Согласно ст. 4 УК Черногории 2003 г. наказание входит в состав уголовно-правовых санкций, общей целью которых признается пресечение деяний, причиняющих вред или создающих угрозу причинения вреда социальным ценностям, охраняемым уголовным законодательством.

В Уголовном кодексе Монголии 2002 г., так же как и в УК Белоруссии, перечислены не цели наказания, а цели уголовной ответственности (ст. 45), которая выражается в наказании и принудительных мерах, предусмотренных настоящим кодексом. Поэтому можно сделать вывод, что целями уголовного наказания по монгольскому законодательству являются защита гражданина и общества от преступных посягательств, восстановление прав, нарушенных в результате совершения преступления, удерживание лиц, совершивших преступление, и предупреждение преступлений. Интересно отметить тот факт, что в данном случае идея удержания от совершения преступлений ранее судимых лиц заимствована из законодательства и юридической доктрины стран англо-саксонской правовой семьи. Некоторые авторы называют ее special или particular deterrence, что означает удерживание от совершения преступлений путем специального или индивидуального устрашения. Согласно этой теории, от совершения преступлений в будущем должны удерживать как само наказание, так и те «неприятные ощущения», возникающие в процессе его исполнения, повторения