А. А. Тарасов, И. А. Гизатуллин

Независимость судей и процессуальные проблемы ее реализации в судебном производстве по уголовным делам

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.1

ББК 67.411

Т19

Авторы:
Тарасов А. А., доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой уголовного права и процесса института права Башкирского государственного университета (г. Уфа);
Гизатуллин И. А., кандидат юридических наук, доцент кафедры уголовного права и процесса института права Башкирского государственного университета (г. Уфа).

Монография посвящена исследованию сложного социально-правового явления независимости судей в системе уголовно-процессуальных отношений, возникающих в рамках судебного производства. Выявлены и проанализированы теоретические и практические проблемы реализации независимости судей при применении ими конкретных уголовно-процессуальных норм и институтов, требующих от судьи выбора между формулированием и обоснованием собственной правовой позиции по рассматриваемому делу и присоединением к позиции, предложенной кем-то другим. Впервые на монографическом уровне разработаны положения, обосновывающие необходимость реформирования уголовно-процессуального закона для установления оптимального процедурного механизма, обеспечивающего свободу судейского усмотрения в выборе правовой позиции и исключающего любое постороннее воздействие на судью при принятии решения.

Законодательство приведено по состоянию на 1 августа 2021 г.

Книга предназначена для студентов и аспирантов юридических вузов, судей, сотрудников правоохранительных органов, адвокатов, а также для широкого круга читателей, интересующихся проблемами правосудия.

УДК 343.1

ББК 67.411

© Тарасов А. А., Гизатуллин И. А., 2021

© ООО «Проспект», 2021

ВВЕДЕНИЕ

Независимость судей, то есть их способность и возможность разрешать правовые конфликты исключительно на основе юридически значимых обстоятельств самих этих конфликтов, руководствуясь только законом, собственной совестью и общепризнанными представлениями о справедливости, всегда была предметом пристального внимания всех профессиональных юридических сообществ и общества в целом. Это понятно: независимость судей от внешнего политического, административного, финансового или любого иного незаконного воздействия — это имманентное свойство судебной власти, дающее ей основания называться властью вообще и пользоваться необходимым доверием общества. В уголовном процессе без гарантированной независимости судей не может нормально функционировать практически ни один процессуальный институт, поскольку весь уголовный процесс в той или иной мере сориентирован на суд, на его реальное или потенциально возможное участие в разрешении уголовного дела в целом или какого-то иного правового спора в ходе производства по этому делу. Подверженные внешнему давлению судьи не могут обеспечить эффективность обжалования в суд действий, бездействия или решений органов уголовного преследования, исключить необоснованное ограничение конституционных прав и свобод при санкционировании обысков и арестов, дать надежду невиновным на их оправдание и реабилитацию или на справедливый пересмотр дела. Зависимые судьи не могут вершить подлинное правосудие, способствующее восстановлению и поддержанию социального мира. Стабильно малый удельный вес оправдательных приговоров в России, неизменно подтверждается судебной статистикой¹ и охотно обсуждается и в публицистической, и в специальной литературе² как чуть ли не главная характеристика отечественного правосудия. Теоретически этот показатель может быть обусловлен множеством самых разных причин, однако в общественном сознании он традиционно объясняется обвинительным уклоном российского правосудия, то есть глобальной зависимостью российских судей от выводов органов уголовного преследования и от представленных ими доказательств. За стабильностью приговоров, принятой судейским сообществом в качестве главного показателя эффективности уголовного правосудия, нередко стоит ставшая привычной практика предварительных совещаний судей, рассматривающих дело, с судьями вышестоящих судов, которым предстоит это дело пересматривать в случае обжалования приговора. Эта практика в общественном сознании также расценивается как проявление зависимости судей от мнения других своих коллег, в данном деле не участвующих, и как показатель бесполезности контрольных судебных стадий, а значит — и обжалования приговоров в вышестоящих судах.

Вопрос о становлении независимой судебной власти и об обеспечении судейской независимости когда-то был главным в судебной реформе в Российской Империи XIX столетия. «Совершенствование системы гарантий независимости судей и подчинения их только закону» названо в числе важнейших направлений современной российской судебной реформы³, начатой в 90-х годах прошлого века и продолжающейся до сих пор. Только за последние несколько лет во всех процессуальных кодексах был закреплен и нормативно определен принцип независимости судей, внедрена автоматизированная система распределения судебных дел, конкретизирована процедура рассмотрения внепроцессуальных обращений к судьям, принят особый федеральный конституционный закон⁴, нацеленный на реорганизацию всей судебной системы страны, и т.д.

Проблемы реализации независимости судей всегда находились и находятся в центре внимания исследователей, в том числе, и представителей уголовнопроцессуальной науки. Тема судейской независимости относится к числу неисчерпаемых для научной разработки, во-первых, потому, что ни одну из проблем в этой области нельзя решить раз и навсегда никакими самыми совершенными законодательными актами, никакими организационными, и уж тем более — никакими воспитательными мерами. Во-вторых, меняющаяся судебная практика, динамика социально-политической и экономической жизни в стране, кадровые изменения в самой судебной системе, введение новых процедурных механизмов рассмотрения и разрешения уголовных дел неизбежно будут вновь и вновь актуализировать проблемы реализации судейской независимости в конкретных организационных и процессуальных условиях. Многогранность и динамичность феномена независимости судей позволяет исследователям выбирать контекст его освещения.

Теоретический и практический интерес представляют проблемы реализации и обеспечения независимости судей в конкретных процессуальных ситуациях, требующих от судьи осознанного выбора между формулированием и обоснованием собственной правовой позиции по рассматриваемому делу и копированием позиции, предложенной и аргументированной кем-то другим. Такие ситуации возникают в судебном разбирательстве по уголовным делам довольно часто, и касаются они применения самых разных процессуальных норм и институтов. Практически каждому из опрошенных нами судей знакомы случаи рассмотрения дела в особом порядке (глава 40 УПК), когда в обоснованности обвинения, с которым согласился обвиняемый, у самого судьи были сомнения, или факты воспроизведения в приговоре выводов из заключений экспертов, которые нуждались, по мнению самого судьи, в дополнительной проверке, или случаи молчаливого подписания судьей приговора, постановленного коллегией судей, при фактическом сомнении в правильности принятого решения и иные подобные ситуации.

За проявлениями судейской зависимости от чужого мнения при рассмотрении и разрешении уголовных дел стоят многие объективные и субъективные, процессуальные и внепроцессуальные факторы, каждый из которых заслуживает специального монографического исследования.

В 2013 году правило о независимости судей приобрело статус принципа уголовного судопроизводства в виде отдельной статьи 8.1 в Главе второй УПК РФ. Впервые в истории на уровень процессуального закона выведена проблема «внепроцессуальных обращений» к судьям и предусмотрен организационный порядок ее решения, что, как минимум, показало, что зависимость судьи от внешнего воздействия по-прежнему остается одной из главных проблем отечественного правосудия. Особый порядок судебного разбирательства при согласии обвиняемого с предъявленным обвинением (Глава 40 УПК РФ), объективно ограничивающий участие судьи в непосредственном исследовании доказательств, получил за последние годы беспрецедентно широкое распространение. Законодательному совершенствованию подверглось правило о преюдиции (ст. 90 УПК РФ), ограничивающее свободу судьи в оценке доказательств по уголовному делу. Появилась новая праворазъяснительная практика Верховного и Конституционного Судов России, также влияющая на возможность свободного выбора судьей своей правовой позиции по рассматриваемому уголовному делу. Динамика правотворческой и правоприменительной практики последних лет диктует и далее будет диктовать необходимость новых исследований проблем реализации судейской независимости и поиска новых путей их решения в изменившихся условиях.

Независимость судей может рассматриваться в государственно-правовом, судоустройственном и судопроизводственном (то есть процессуальном) смысле. В настоящей монографии внимание сосредоточено на уголовно-процессуальном аспекте независимости судей и на проблемах ее реализации в конкретных процедурных условиях.

Глава 1.
НЕЗАВИСИМОСТЬ СУДЕЙ КАК СОЦИАЛЬНО-ПРАВОВОЙ ФЕНОМЕН И ГАРАНТИЯ УГОЛОВНОГО ПРАВОСУДИЯ

§ 1.1. Сущность и социально-правовое значение независимости судей

В системе уголовной юстиции и в уголовном судопроизводстве задействовано много разнопрофильных государственных органов — органы предварительного расследования, органы, осуществляющие оперативнорозыскную деятельность, прокуратура, органы системы исполнения наказаний и суд. Не умаляя значимости всех этих органов, можно с уверенностью утверждать, что ведущую и незаменимую роль во всей уголовно-процессуальной деятельности играет суд. Предварительное расследование даже в той части, в которую суд никак не вмешивается, осуществляется по известному замечанию М. С. Строговича — «до суда и для суда»⁵, прокуратура представляет в суд государственное обвинение и поддерживает его перед судом, служба исполнения наказаний обеспечивает исполнение приговора суда, не имея права сомневаться в его истинности и справедливости. Суд — это по определению олицетворение справедливости и нравственности, это та сила, к которой обращаются в надежде на защиту от произвола и беззакония. Все уголовно-процессуальные институты, в которых так или иначе предусмотрено участие суда, — судебное разбирательство уголовного дела по существу, судебное санкционирование отдельных следственных действий и мер процессуального принуждения, судебный порядок обжалования действий, бездействия или решений органов уголовного преследования, проверочные судебные инстанции и т.д. — основаны на априорном признании суда той силой, представители которой подчиняются только закону и руководствуются при принятии решений исключительно внутренним убеждением, основанным на беспристрастной оценке всех юридически значимых обстоятельств дела и всех собранных по нему доказательств. Иными словами, формируя любой из таких процессуальных институтов, законодатель исходит из безусловного признания независимости судей как от лиц, участвующих в уголовном деле, так и от всех иных лиц и государственных органов, так или иначе заинтересованных в исходе дела. Нет независимости судей — нет и правосудия. Нет независимости судей — и все перечисленные процессуальные институты теряют свое изначальное предназначение. Судебное разбирательство превращается в формальное подтверждение правильности обвинительных заключений с копированием их текстов в тексты приговоров. Судебный контроль оборачивается «штампованием» ходатайств следователей и дознавателей и «отписыванием» жалоб на их действия. Проверочные судебные инстанции становятся инструментом поддержания «стабильности приговоров», превращенным в самоцель существования судебной системы. Каждый практикующий юрист и каждый добросовестный исследователь знает, насколько легко все описанное воплощается в повседневной российской реальности. Именно поэтому проблема обеспечения независимости судебной власти, судебной системы, судов и судей является ключевой в отечественном правосудии.

Рассматривать эту межотраслевую проблему применительно к уголовному судопроизводству наиболее продуктивно по нескольким причинам. Во-первых, здесь в подавляющем большинстве дел присутствует государственный (не только в смысле «публичный», но и в смысле «ведомственный») интерес, носителем которого выступают органы уголовного преследования. Во-вторых, заведомое организационно-административное неравенство сторон обвинения и защиты порождает их неравенство в возможностях реализации даже имеющихся процессуальных прав. В-третьих, в уголовном судопроизводстве, как нигде, создаются наиболее благоприятные условия для подмены разных видов публичных интересов: общественного (то есть объективно совпадающего с интересами общества), государственного (то есть представленного в процессе конкретным государственным органом) и ведомственного (то есть обусловленного ведомственной отчетностью конкретного подразделения этого государственного органа). На такой подмене основаны многие стереотипы профессионального правосознания значительной части государственных служащих, в том числе и некоторых судей: подсудимые не отличаются от обвиняемых, а те и другие — от преступников; адвокаты — известные лгуны, они на этом деньги зарабатывают, а прокуроры — служат государству и народу и лгать не могут; по этой же причине не лгут и не ошибаются государственные эксперты; если человек виновен в совершении преступления, то не так уж важно, насколько законными средствами доказывалась эта виновность и т.д. Зависимость от этих стереотипов, строго говоря, в той же мере несовместима с независимостью судей, как и подчинение их «телефонному праву», административному или коррупционному влиянию.

Все исследователи, занимавшиеся проблемами судебной власти, отмечали ее особый статус в системе разделения властей. При равенстве с остальными ветвями государственной власти, власть судебная все же призвана выступать арбитром, разрешающим социальные конфликты, в том числе, и с участием двух других властей — законодательной, если она принимает закон, не соответствующий конституции страны, и административными органами любого уровня и профиля. Известный германский специалист по конституционному праву Конрад Хессе писал, что решения законодательной и исполнительной властей не являются в полной мере независимыми, «поскольку подчинены оговорке судебного решения»⁶. Такая ситуация характерна для любого государства, признавшего разделение властей принципом своего существования, причем независимо от принадлежности к той или иной правовой семье. При всех различиях в системе источников права, в нормативно-правовом регулировании разных этапов производства по уголовным делам в англо-американской и в континентально-европейской системах уголовного процесса суд обладает исключительным правом ставить точку в любом правовом конфликте между любыми участниками этого процесса.

Судебную власть реализует судебная система, которая играет в государственном аппарате столь же особую роль, обусловленную природой самой судебной власти. «С одной стороны, ее исправное функционирование укрепляет государственную власть, а с другой — она призвана эту власть ограничивать, охранять права и свободы граждан от любых посягательств, в том числе и со стороны государственных органов… Сосуществование у суда качеств органа государственной власти и арбитра, разрешающего конфликты, одной из сторон которых является та же самая государственная власть, делает явно недостаточным простое декларирование его независимости даже на уровне конституционного принципа»⁷. Очевидна необходимость обеспечения со стороны государства не только формального обособления судебной ветви власти, но и внедрения комплекса механизмов и гарантий, способных сделать эту власть сильной и независимой. В то же время, какой бы независимой ни была судебная власть, она всегда была и будет элементом всего государственно-правового механизма. Последнее обстоятельство дает основания считать, что суды, в принципе, не могут быть абсолютно независимыми, если они существуют в единой системе государственных органов, на что также справедливо обращалось внимание в специальной литературе⁸.

Любой правитель, рассчитывающий на поддержку населения страны, заинтересован в том, чтобы суды хотя бы формально обладали независимостью и умели ее продемонстрировать в своих решениях. Суды с момента их возникновения в истории человечества были призваны осуществлять правосудие, то есть деятельность, воплощающую в себе некое усредненное общественное представление о справедливости. В развитых правовых системах демократических государств суды могут позволить себе принимать решения, противоречащие отдельным властным решениям глав государств и правительств. В тоталитарных государствах суды прямо участвуют в реализации политических решений правящей элиты. Но при этом ни один из правителей, и ни в каком государстве не рискнет официально признать зависимость судей, судов и судебной системы от чьей бы то ни было личной политической воли. Напротив, любое политически ангажированное судебное решение, гораздо удобнее использовать в политических целях, постоянно подчеркивая, что оно исходит от независимой судебной власти.

Правосудие как вид государственной деятельности и как официальное олицетворение справедливости всегда в истории человечества ставилось во главу угла всех социальных преобразований. Тот, кто обладает властью в разрешении правовых конфликтов, обладает властью как таковой. В числе основных положений Великой Хартии вольностей (1215 год, Англия) — лишение королевских чиновников, кроме собственно судей, права выполнять судейские функции — и это был действенный способ ограничения королевской власти Иоанна Безземельного⁹. В преамбуле к Конституции США (1787 год) народ Соединенных Штатов («We the people of the United States…»)¹⁰, принимающий ее, называет цель «установить правосудие» на втором месте после главной цели создания государства — «образовать более совершенный Союз»¹¹. Общество нуждается в независимых судах и судьях, потому что оно нуждается в правосудии. С этой глобальной точки зрения независимость судей представляется бесспорной социальной ценностью.

Однако парадокс состоит в том, что в независимости судей заинтересовано только общество в целом. Участники самих судебных процессов, то есть носители правовых интересов в разрешаемых судами социальных конфликтах, прежде всего, нуждаются в том, чтобы восторжествовал их собственный интерес в конкретном деле. С субъективной точки зрения каждого из участников судебных процессов настоящее правосудие как раз и состоит в том, чтобы защищать и поддержать их собственный интерес. Эти суждения полностью относимы и к проблеме обеспечения некой общей справедливости в уголовном процессе.

В отечественной уголовно-процессуальной науке проблема справедливости уголовного судопроизводства многократно была предметом монографических исследований¹², причем совсем не обязательно, чтобы слово «справедливость» фигурировало в его названии¹³. Исчерпать тему справедливости в уголовном процессе невозможно, как невозможно и сколько-нибудь примирить позиции участников дискуссии по этому поводу. Как пишет В. М. Бозров, «судопроизводство, а в особенности уголовное, включая судебные решения, по определению не может быть ни справедливым, ни несправедливым», поскольку полагает, что для этого необходимо категорию справедливости включать в предмет доказывания, а «сделать это нельзя, поскольку у каждой стороны свое представление о справедливости»¹⁴. Между тем, именно «несправедливость приговора» указана в законе как основание его отмены судом апелляционной инстанции (п. 4 ст. 389.15 УПК РФ), что, несомненно, требует выработки скольконибудь универсальных и понятных, как минимум, самим юристам критериев справедливости приговора. Легальное ее определение в ч. 2 ст. 389.18 УПК РФ сориентировано на уголовно-правовое понимание справедливости, закрепленное в ч. 1 ст. 6 УК РФ, то есть на соответствие назначенного наказания тяжести содеянного и личности преступника. В уголовно-процессуальном контексте только таким пониманием справедливости ограничиться нельзя. Обобщенным мировым юридическим опытом выработаны еще и международные стандарты справедливой процедуры судебного разбирательства (ст. 6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод), относящиеся именно к уголовному судопроизводству. В настоящее время они достаточно формализованы и апробированы в российской практике, что позволяет утверждать, что справедливость приговора обеспечивается не только правильным применением норм уголовного права, но и обеспечением справедливой процедуры судебного разбирательства. Нет сомнений в том, что за вторую составляющую этого правила отвечает судья, рассматривающий уголовное дело.

И общество в целом, и каждый участник судебных процессов в равной степени заинтересованы также в том, чтобы быть огражденными от своеволия самих судей и злоупотреблений с их стороны. Между тем, судейский произвол — это не что иное, как оборотная сторона судейской независимости.

Известный отечественный юрист Я. И. Баршев еще до великих реформ Александра II писал: «Чтобы коренное начало правды, лежащее в основании уголовного судопроизводства, осуществилось во всей его силе и действительности, для этого необходимо: 1) Чтобы было устранено и запрещено всякое самоуправство со стороны частных лиц, и отправление уголовного правосудия было вверено постоянным, самостоятельным, имеющим все нужные для того качества, судам. 2) От уголовного судопроизводства должно быть устранено всякое влияние на него и действие на него частного произвола. 3) Оно не должно быть предоставлено одному только судебному произволу: напротив, он должен быть по возможности ограничен и устранен посредством предписания судам известных форм и образа действия. 4) Главная форма уголовного судопроизводства должна быть такова, чтобы она с одной стороны служила к открытию истины, а с другой делала возможным строгий контроль над уголовносудебным делопроизводством. 5) Вообще нужно, чтобы со всех сторон был обеспечен правильный суд о вине или невинности подсудимого»¹⁵. Столь подробную цитату из известной книги 1841 года издания ординарного профессора Императорского Санкт-Петербургского университета, доктора прав Я. И. Баршева мы здесь приводим для того, чтобы проиллюстрировать следующее. Во-первых, проблема поиска баланса между судейской независимостью как бесспорным социальным благом и судейским произволом как столь же бесспорным социальным злом была актуальной всегда. Во-вторых, в специальной учебнонаучной литературе тех лет вечная интеллигентская мечта о независимом и ответственном правосудии, стремящемся к «открытию истины» по каждому уголовному делу, сочетается в реальной дореформенной России с массовой коррумпированностью судейских чиновников всех уровней, волокитой и бюрократизмом судебного делопроизводства, что нередко называлось в числе главных причин судебной реформы. Наконец, в-третьих, Я. И. Баршев видит единственную защиту от возможного судейского произвола в установлении оптимальной процессуальной формы судопроизводства, которую сам он, впрочем, не берется сконструировать, а лишь ограничивается своими, самыми общими пожеланиями о судебном процессе, построенном на «коренном начале правды», на что мы обращали внимание в прежних наших публикациях¹⁶.

Все сказанное не потеряло своей актуальности и по сей день. Объективно необходимая независимость судебной власти в демократически организованном обществе, признающем принцип разделения властей, — это не то же самое, что независимость конкретных судей при отправлении правосудия по конкретным делам. Признание государством самостоятельности и независимости судебной власти способно обеспечить законодательные и организационно-финансовые основы независимости судебной системы, выстроенной по лучшим мировым образцам. Однако, как верно отмечала И. Б. Михайловская, «независимость — это внутреннее, психологическое состояние, отражающее систему ценностей, разделяемых данным лицом, и находящееся вне сферы правового регулирования»¹⁷. То есть сама по себе независимость судебной власти и соответствующая ей организация судебной системы отнюдь не гарантирует независимости судей. Более того, проблему независимости судей нельзя решить раз и навсегда: в сфере судебной деятельности всегда находят свою реализацию наиболее существенные интересы отдельных представителей общества и социальных групп. И среди носителей этих интересов всегда найдутся такие, кто захочет склонить весы Фемиды на свою сторону, используя для этого самые разные рычаги давления: административный ресурс, подкуп или шантаж в отношении конкретных судей, силовое воздействие на них и на их близких и т.д. К величайшему сожалению, российская история
позволила накопить немалый и весьма разнообразный опыт в этой сфере. И в этих условиях только разумный и понятный всем участникам процедурный механизм судопроизводства способен обеспечить не только независимость конкретного судьи, но и наглядную демонстрацию этой независимости любому желающему.

Под словом правосудие в литературе справедливо понимаются хотя и связанные между собой, но не в полной мере совпадающие социально-правовые явления: 1) Правосудие — это социально-правовой феномен, характеризующий такое состояние общества, при котором с помощью всех государственных органов, и в первую очередь — судов, обеспечивается верховенство права, охрана и защита прав и свобод человека и гражданина, справедливое разрешение любых социальных конфликтов в сфере права в случаях их возникновения. 2) Правосудие — это особый правозащитный организационно-процедурный механизм, который должен быть доступен любому человеку, считающему нарушенными свои гражданские права и свободы, и достаточно эффективен для обеспечения защиты этих прав и свобод. Образован этот механизм, во-первых, системой особых государственных органов — судов, к исключительной компетенции которых Конституцией и федеральным законом отнесено рассмотрение и разрешение разного рода судебных дел, а во-вторых — комплексом процедурных правил, обеспечивающих его доступность, эффективность и подконтрольность гражданскому обществу. 3) Правосудие — это вид государственной деятельности, службы, связанной с судебным разбирательством уголовных, гражданских и арбитражных дел, дел об административных правонарушениях, разрешение Конституционным Судом РФ вопросов о соответствии Конституции России отдельных законов или иных нормативно-правовых предписаний¹⁸.

На каждом из этих уровней понимания правосудия существует собственный образ независимости судей, заслуживающий отдельного рассмотрения.

Когда речь идет о правосудии как о социально-правовом феномене, независимость судей рассматривается как бесспорное социальное благо, как непременное условие справедливого разрешения правовых конфликтов между людьми и их объединениями.

Если говорить о правосудии как об организационно-процедурном механизме, то обеспечение независимости судей как составного элемента такого механизма, состоит в установлении организационно-правовых гарантий, которые позволяют судебной системе быть самостоятельной во внутренних делах, реализовывать свою деятельность без вмешательств законодательной и исполнительной ветвей власти, а судьям вершить правосудие без давления извне.

Если рассматривать правосудие как реальную государственную деятельность по разрешению правовых конфликтов (например, уголовных дел) независимость судей выступает как совокупность процедурных правил, дающих каждому судье возможность при разрешении дела руководствоваться только законом и собственным внутренним убеждением. В этом понимании правосудия, гарантии судейской независимости должны иметь сугубо процедурное содержание.

Когда государство декларирует независимость судебной власти и закрепляет это в Основном законе страны и во всех других нормативных правовых актах разной юридической силы, оно не может исключить со стопроцентной уверенностью, что какие-то конкретные судьи осуществляют свою деятельность не в полном соответствии с этими декларациями. И каждому конкретному гражданину, чье дело рассматривается в суде, важно вовсе не то, провозглашена ли независимость судей принципом чего бы то ни было, ему важно, какие властные решения примет конкретный судья по его делу. Коррупционное воздействие на судей тоже вовсе не предполагает воздействия на всю судебную систему в стране, здесь вполне достаточно «заинтересовать» ограниченный круг конкретных судей, рассматривающих конкретные дела.

На глобальном государственно-правовом уровне независимость
судебной власти означает столь же глобальные меры ее обеспечения. На этом уровне ведутся дискуссии о месте судебной системы в бюджетном процессе страны, об организации взаимодействия верховных органов судебной власти и властей законодательной и исполнительной, о месте решений самих высших судебной органов в системе правовой регламентации всей судебной деятельности и т.д.¹⁹ На этом уровне представители судейского сообщества утверждают даже, что «правосудию нужна собственная профессура», предлагая обособить научные исследования и образование в системе правосудия от юридических науки и образования в стране. Все это, конечно, касается отправления правосудия по конкретным делам, но весьма косвенно.

Организационно-правовое обеспечение функционирования судебной системы само по себе не гарантирует даже наличия в стране независимой судебной власти. Нельзя не согласиться с И. Б. Михайловской, верно отмечавшей, что судебные органы «существовали и существуют в любой из форм организации государственной власти…Поэтому само по себе наличие судов, а также тех или иных правил разрешения возникающих в обществе конфликтов еще не свидетельствует о наличии феномена судебной власти… Судебная власть не может существовать без судебной системы. Однако наличие системы судебных органов еще не говорит, что в данном государстве есть судебная власть²⁰.

Формирование судебной системы, равно как и издание законов разного уровня и юридической силы — это необходимые, но недостаточные способы обеспечения независимости судебной власти и судей. Ни для кого не секрет, что законодательные положения о независимости судей могут оставаться лозунгами, благими пожеланиями, призывами к одним и словесными клятвами перед другими с большей степенью вероятности, чем любые другие, ибо эти законоположения сами по себе, как правило, никого ни к чему не обязывают.

Общее правило о независимости судей и подчинении их только закону содержится в российской Конституции. Согласно общему принципу разделения властей, закрепленному в ст. 10, «Органы законодательной, исполнительной и судебной власти самостоятельны». При этом в соответствии с ч. 1 ст. 120 Конституции России «Судьи независимы и подчиняются только Конституции Российской Федерации и федеральному закону». Как видим, в Конституции тоже проведено смысловое разграничение понятий «самостоятельность судебной власти» и «независимость судей». В отраслевом процессуальном законодательстве правила о самостоятельности судебной власти, по понятным причинам, нет, а вот правило о независимости судей продублировано во всех отраслевых процессуальных законах (ст. 5 Арбитражного процессуального кодекса, ст. 8 Гражданского процессуального кодекса, ст. 8.1 Уголовнопроцессуального кодекса, ст. 7 Кодекса административного судопроизводства). Формулировки отраслевых процессуальных кодексов, в целом, не отражают никакой отраслевой специфики, что, на наш взгляд, ставит под сомнение необходимость специального закрепления их как принципа, соответственно, административного, гражданского, арбитражного или уголовного процесса. На момент включения в УПК РФ принципа независимости судей (июль 2013 года), его текстуальное выражение оказалось гораздо объемнее и подробнее, чем в других процессуальных кодексах. Приведем его полностью: ст. 8.1 Независимость судей. 1. При осуществлении правосудия по уголовным делам судьи независимы и подчиняются только Конституции РФ и федеральному закону. 2. Судьи рассматривают и разрешают уголовные дела в условиях, исключающих постороннее воздействие на них. Вмешательство государственных органов, органов местного самоуправления, иных органов, организаций, должностных лиц или граждан в деятельность судей по осуществлению правосудия запрещается и влечет за собой установленную законом ответственность. 3. Информация о внепроцессуальных обращениях государственных органов, органов местного самоуправления, иных органов, организаций, должностных лиц или граждан, поступивших судьям по уголовным делам, находящимся в их производстве, либо председателю суда, его заместителю, председателю судебного состава или председателю судебной коллегии по уголовным делам, находящимся в производстве суда, подлежит преданию гласности и доведению до сведения участников судебного разбирательства путем размещения данной информации на официальном сайте суда в информационно-телекоммуникационной сети «Интернет» и не является основанием для проведения процессуальных действий или принятия процессуальных решений по уголовным делам». Нетрудно заметить, что если в ст. 8.1 УПК РФ словосочетание «уголовные дела» заменить на любое другое, обозначающие любые другие судебные дела, содержание статьи от этого никак не изменится. Нельзя не обратить внимания и на тот момент, что в статье, помещенной в Главу 2 УПК «Принципы уголовного судопроизводства», содержится набор сугубо канцелярских правил, которые, по большому счету, не имеют отношения к собственно производству по уголовным делам — внепроцессуальные обращения и не должны порождать процессуальных последствий, а вопрос о том, как с ними поступать — к собственно уголовному процессу тоже не относится.

Судебная реформа второй половины XIX века в условиях абсолютной монархии установила новый, неизвестный России до этого образ независимого и справедливого суда. Необходимость обеспечения независимости судей являлась ключевой задачей судебных преобразований тех лет. Так, М. В. Немытина, оценивая успешность решения данной задачи, пишет, что «ни одно должностное лицо, включая царя, не могло вмешиваться в решение судом уголовных и гражданских дел»²¹.

Необходимо отметить, что в Уставе уголовного судопроизводства 1864 года отсутствовала какая-либо специальная норма, в которой провозглашалась независимость судей и вообще использовалось это или какое-то подобное ему словосочетание. И это притом, что на судью при производстве по уголовным делам возлагалась ответственность за принятие властного решения в некоторых случаях с гораздо большей, чем ныне, свободой усмотрения²². Так, например, в ст. 12 Устава допускалось применение материального уголовного закона по аналогии («на общем смысле законов», «коими судимое деяние воспрещается»), которое сейчас, как известно, не допускается. В ст. 13 Устава судье «воспрещалось останавливать решение дела под предлогом неполноты, неясности или противоречия» этих законов под страхом уголовной ответственности «за противозаконное бездействие власти». В ст. 239 Устава содержалось правило о разрешении судом сомнений о подведомственности дела «правительственным или судебным установлениям», что также требовало исключительной ответственности судьи за принимаемое решение и за его независимость от исполнительной власти.

Не используется словосочетание «независимость судей» и в Учреждении судебных установлений, которое определят статус судей, порядок замещения ими должностей, получение денежного, квартирного содержания, что сегодня принято называть гарантиями независимости судей. При этом в ст. 225 Учреждения сказано, что каждый, назначенный впервые на должность судьи, приводится к присяге «духовным лицом своего вероисповедания», а в специальном Приложении II приводился текст такой присяги, сориентированный на христианское вероисповедание. В этом тексте наряду с клятвой хранить верность Его Императорскому Величеству (указом которого, к слову, судьи назначались на свои должности) содержалось обещание «творить суд по чистой совести безо всякого в чью-либо пользу лицеприятия и поступать во всем соответственно званию, мною принимаемому». Судья, поступающий на должность, обещал помнить, что он во всем должен будет дать ответ «пред законом и пред богом на страшном суде его».

Сказанное позволяет считать, что независимость судей воспринималась авторами Уставов как свойство, имманентное самому высокому званию судьи, не нуждающееся ни в каких дополнительных процедурных, а тем более — в каких-то особых канцелярских «подпорках»: либо ты судья и ты независим, либо ты просто не судья. Присягая на верность Императору, судья, тем не менее, обращается к высшей силе — к Богу, перед которым он и даст ответ в первую очередь. Кривить душой в присутствии священнослужителя, как, впрочем, и забывать о данном перед Богом обещании, было не принято.

Такое отношение к вере было неотъемлемой частью менталитета представителей всех российских конфессий. Однако главное в другом: не употребляя словосочетания «независимость судей», не давая ему легального определения, не пытаясь очертить какие-то формализованные рамки судейской независимости, законодатель закрепляет организационно-процедурные механизмы ее реализации в каждом уголовном деле. Так, в статье 249 Учреждения судебных установлений определены ступени и общие правила «судебного надзора» вышестоящих судов над деятельностью нижестоящих, в соответствии с которыми только сами суды и только в пределах их строго очерченных полномочий вправе пересматривать судебные решения нижестоящих судов. Для судебной реформы XIX века это законоположение определяло автономность судебной власти в отправлении правосудия, что в условиях абсолютизма казалось почти невозможным, но постепенно, во исполнение именно монаршей воли воплощалось в действительность. Независимая судебная власть строилась не призывами к проявлениям независимости, а созданием организационно-процедурных условий для нее.

Ответственность судьи перед Богом «на страшном суде его» и соответствующий текст судейской присяги выглядят несовременными и не согласуются с концепцией светского государства. Время само собой стерло религиозный пафос с обряда посвящения в судьи. Текст современной присяги судьи предельно прост и лаконичен, а произносится он под Государственным флагом России и в присутствии собственных коллег-судей. Но обращение к описанным историческим аналогиям сегодня необходимо для того, чтобы подчеркнуть, что судья — не чиновник, что над ним нет начальников, ни вне, ни внутри судебной системы. Действия и решения судьи не могут определяться ни политической, ни ведомственной конъюнктурой, а должны приниматься только на основании закона, в соответствии с совестью самого судьи и общепринятыми универсальными представлениями о добре и зле.

В юридической науке о независимости судей как о гарантии правосудия много говорили и писали всегда. Особенно интерес к этой проблематике обострялся в периоды реформ разного рода и масштаба. В начале 90-х годов прошлого столетия, в эпоху начала постсоветской судебной реформы, Т. Г. Морщакова писала: «Нельзя не заметить, что в ходе широких дискуссий о судебно-правовой реформе обнаружился определенный крен от научной проработки вопросов в сторону пуб-лицистических выступлений, а иногда и чисто публицистических методов «завоевания большинства»²³. Со сказанным трудно не согласиться и сегодня.

Подчеркнем, что для научных публикаций по проблемам именно уголовного правосудия публицистический, если не сказать популистский, акцент почему-то наиболее характерен. Так, например, З. Д. Еникеев и Р. К. Шамсутдинов, рассуждая о важности профессионализма и нравственности судей для эффективного осуществления правосудия, приводят обширный перечень человеческих качеств, обладание которыми, свидетельствует о «профессионализме» и «нравственности»²⁴. В этом перечне нашлось место для очень многих личностных характеристик: «целеустремленность», «энергичность», «решительность», «проницательность», «психическая выносливость», «умение преодолевать стрессовые ситуации», «моральная чистота», «милосердие», «сострадание», «терпение» и т.д.²⁵ Чтобы перечислить все свойства, которыми должен обладать судья для того, чтобы эффективно вершить правосудие, не хватит, возможно, и целой книги. Однако это перечисление не способно приблизить исследователя к решению сугубо процессуальной проблемы: как, с помощью каких процедурных правил можно исключить внешнее воздействие на внутреннее убеждение судьи при разрешении конкретного уголовного дела?

Независимость судьи — это, безусловно, его личностный выбор, который невозможно обеспечить одними лишь нормативно-правовыми предписаниями. Судья не существует вне судейского сообщества, вне корпоративных обязательств внутри судебной системы и вне процедур, в которых осуществляется вся уголовно-процессуальная деятельность. Внешне безобидно выглядит привычка многих современных российских судей советоваться с судьями вышестоящих судов перед вынесением решения, спрашивать у судей контрольных инстанций, «устоит» ли конкретное решение в случае его пересмотра и каким оно должно быть, чтобы «устояло». Такого рода «консультации» давно стали деловым обыкновением во многих российских судах, и о каких-либо посягательствах на судейскую независимость в таких случаях не принято даже задумываться.

Зависимость от мнения начальников или коллег — это, главным образом, личностная особенность конкретного судьи, результат его собственного выбора. В большинстве других случаев — это тоже личный выбор судьи, однако здесь обратим внимание на то, что некоторые процедурные правила производства по уголовным делам и сложившаяся практика их применения, нередко сами по себе выступают дополнительными факторами, посягающим на свободу судейского усмотрения. Каждый оправдательный приговор является поводом для проведения совещаний внутри самого судейского сообщества, тогда как обвинительные приговоры им же рассматриваются как норма. По сложившейся практике доказательства вопреки требованиям закона имеют заранее установленную силу — например, признание обвиняемым своей вины, по-прежнему, способно перевесить любое другое доказательство, а заключение эксперта при практически полном отсутствии состязательности в процедурах назначения и производства экспертиз вообще приобретает силу некоего абсолютизированного доказательства.

Судейская независимость в конкретных процедурах производства по уголовным делам подвергается испытанию на прочность гораздо чаще, чем может показаться. Так, например, исследуя в судебном заседании заключение судебномедицинского эксперта о причине смерти и видя в нем внутренние противоречия или несоответствие другим доказательствам, судья выбирает между согласием с этим, уже имеющимся в деле документом, и многими трудоемкими процедурами, позволяющими его проверить. В первом случае от судьи требуется лишь огласить в судебном заседании текст этого заключения (ч. 1 ст. 285 УПК РФ) (нередко — только в части выводов) и обеспечить соответствующую запись в протоколе и в приговоре. В случае несогласия требуется вызвать в суд эксперта (ст. 282 УПК РФ), допросить его с участием сторон, возможно, объявить перерыв для подготовки ответов (ч. 3 ст. 282 УПК РФ) возможно, дать повод для заявления новых ходатайств обеим сторонам, возможно, назначить дополнительную или повторную экспертизу (ч. 4 ст. 283 УПК РФ), возможно, произвести эксгумацию трупа и т.д. Далеко не всякий судья способен сделать выбор в пользу кропотливого собирания новых доказательств в таком случае, обрекая себя еще и на дополнительные временные затраты. И такой же выбор возникает перед каждым судьей по поводу каждого или почти каждого доказательства, собранного в досудебном производстве. И это притом, что до суда доказательства собирались при несомненном властном преимуществе стороны обвинения и в подавляющем большинстве — вне какого-либо контроля со стороны суда. Более того, российская практика рассмотрения и разрешения судами ходатайств о производстве следственных действий или применения мер процессуального принуждения, требующих судебного решения, такова, что можно утверждать, что вообще все доказательства, собранные в досудебном производстве, собирались вне судебного контроля. Психологическая природа обвинительного уклона в таких условиях предельно проста: обвинительные выводы суда требуют гораздо меньше усилий и времени. Независимость судей, как и независимость вообще, требует труда, смелости и профессионализма. Однако при действительно равном доступе обеих состязающихся сторон к доказыванию в досудебном производстве, например, при наличии у стороны защиты возможности представить в суд альтернативное мнение носителя специальных знаний для обеспечения его конкуренции на равных с заключением эксперта, представленным стороной обвинения, суду будет достаточно сделать выбор между более и менее обоснованным мнением. По результатам оценки того и другого суд сам решит, как ему поступить дальше — поверить кому-то из тех сведущих лиц, кто уже высказал свое мнение, или обратиться к третьему специалисту. Доказательственное предпочтение в этом случае суд должен будет мотивировать в своем решении.

Процессуальная независимость судей и подчинение их только закону предполагают способность судьи следовать своему внутреннему убеждению при оценке доказательств и при принятии любых процессуальных решений²⁶. Сказанное касается любых судебных процедур, в том числе, например, особого порядка постановления приговора (Глава 40 УПК РФ). Известно, что внутреннее убеждение судьи формируется в процессе исследования обстоятельств дела²⁷, которое и обеспечивает состояние уверенности в правильности своих выводов²⁸.
При рассмотрении дел в особом порядке нет судебного следствия, то есть исследования доказательств в уголовно-процессуальном смысле, однако внутреннее убеждение судьи должно быть сформировано и выражено и в приговоре, постановленном и по правилам главы 40
УПК РФ. Нельзя не видеть в этом противоречия, как бы ни относиться к «особому порядку», в принципе.

Порядок проведения судебного заседания и постановления приговора в отношении подсудимого, с которым заключено досудебное соглашение о сотрудничестве (Глава 40.1 УПК РФ) также не предусматривает исследование судом доказательств по уголовному делу. В отличие от России, где институт досудебного соглашения появился сравнительно недавно, в уголовнопроцессуальном законодательстве некоторых западных государств данная компромиссная процедура, условно именуемая «сделкой с правосудием», существует более ста лет. Несмотря на это, некоторые исследователи продолжают видеть в практике реализации англо-американской модели досудебного соглашения опасность возникновения негативных для суда последствий, ввиду полной свободы стороны обвинения в определении условий сделки. Например, в уголовном процессе США прокурор не ограничен в выборе условий заключения досудебного соглашения, и, не имея достаточных доказательств по уголовному делу, может сделать необоснованно льготные предложения обвиняемому, в то время как суды при рассмотрении дела связаны с состоявшимися «договорными» условиями и не имеют полномочий по их изменению²⁹. Данное обстоятельство может подрывать справедливость составления соглашения, ввиду законной возможности прокурора идти на любые уступки в отношении обвиняемого, в условиях преследования единственной, ведомственной цели — отправления уголовного дела в суд и выигрыша в этом деле. Попытки разрешения этой проблемы путем ограничения свободы усмотрения прокурора при заключении сделок в отдельных штатах³⁰ не были успешными³¹. При этом у американского судьи остается возможность не принять к рассмотрению заключенную сделку при активном возражении стороны защиты, либо при наличии сомнений в свободе воли обвиняемого в заключении такой сделки (в силу слабоумия, других психических недостатков, недостаточного уровня владения английским языком, примененного к нему насилия и т.д.). Не касаясь содержания сделки, американский судья выясняет наличие обстоятельств, препятствующих ее заключению и утверждению судебным решением. Нельзя исключать возможность возникновения подобной ситуации в отечественной правоприменительной практике по причине аналогичной процессуальной свободы и бесконтрольности прокурора в определении условий досудебного соглашения, а также в силу отсутствия в российском законе сколько-нибудь понятных гарантий прав лица, его заключающего. «Честное слово сотрудника правоохранительных органов» российским законом, бесспорно, презюмируется, но в юридической практике оно никогда не считалось эффективной гарантией чего бы то ни было. Представляется очевидным, что рассмотрение уголовных дел, по которым заключено досудебное соглашение о сотрудничестве, станет еще одним серьезным испытанием для независимости судей, то есть их способности не позволить ни одной из сторон ввести себя в заблуждение.

В контексте процедурных гарантий независимости судей рассмотрим институт полного или частичного отказа государственного обвинителя от обвинения, который по закону является обязательным для суда и влечет прекращение уголовного дела или уголовного преследования соответственно полностью или в части (ч. 7 ст. 246 УПК РФ). Внутреннее убеждение самого суда в данном случае не имеет процессуального значения, ибо суд обязан принять мнение стороны обвинения, независимо от тех выводов, к которым пришел сам. Требование закона об изложении государственным обвинителем мотивов отказа от обвинения также не имеет значения для определения позиции суда: какими бы ни были эти мотивы, как бы сам суд ни оценивал их убедительность, он обязан прекратить уголовное преследование в соответствующей части.

Некоторые сложности с формированием и реализацией внутреннего убеждения судьи возникают в случаях формулирования судьей, входящим в коллегиальный состав суда, особого мнения по содержанию приговора или иного судебного решения (ч. 5 ст. 301 УПК РФ). В действующем уголовнопроцессуальном законе такая ситуация предусмотрена в самой общей форме, а разрешение ее не урегулировано вовсе никак, хотя сам факт наличия в судейской коллегии особого мнения одного из судей — это, как минимум, констатация разумных сомнений в правильности принятого судом решения, а все сомнения, которые не удалось устранить, должны толковаться в пользу подсудимого (ч. 3 ст. 14 УПК РФ). На практике особые мнения судей встречаются не так часто, и единого подхода к разрешению возникшего противоречия до настоящего времени не найдено. И здесь судья, обладающий собственной независимой позицией по делу, тоже оказывается перед выбором: пойти ли на конфликт с коллегами или с самим собой, притом, что собственное особое мнение также не имеет никакого процессуального значения, поскольку процессуальных последствий само по себе не порождает. Психологически проще молча подписать то, с чем не согласен.

Вопрос о независимости судей в реальной практике нередко увязывается со многими проблемами доказывания в состязательном уголовном процессе. Пассивность или недостаточный профессионализм сторон в доказывании юридически значимых обстоятельств дела ставит судью перед непростым выбором: либо признать доказанным или недоказанным что-то вопреки собственному убеждению, либо активно включиться в выяснение фактических обстоятельств по собственной инициативе. Собирание доказательств судом оценивается многими российскими специалистами как выполнение несвойственной ему функции³². При этом известно, что в уголовном процессе США, который по праву определяют как образец чистого состязательного судопроизводства, суд в части доказывания имеет достаточные полномочия, в том числе — и право по собственной инициативе вызвать свидетеля³³. Такого права у нашего судьи нет, хотя за законность и обоснованность постановленного им решения отвечает именно судья.

В противоречие со свободой внутреннего убеждения судьи, а значит — и с его независимостью, вступает правило ст. 90 УПК РФ о преюдиции: судья обязан признавать без дополнительной проверки обстоятельства, установленные ранее вступившим в законную силу приговором по другому уголовному делу и судебными решениями в рамках гражданского, арбитражного и административного судопроизводства. Древний латинский принцип res judicata (буквально — «рассуженное, то есть разрешенное судом, дело»), более известный современным юристам как принцип правовой определенности обязывает уважать и признавать состоявшееся судебное решение. Смысл этого принципа выражается в характерной латинской поговорке «Res judicata facit ex albo nigrum, ex nigro album, ex recto curvum, ex curvo rectum» (буквально с минимальной русификацией: «состоявшееся судебное решение делает из белого черное, из черного белое, из прямого кривое, из кривого прямое»). Все частные споры и оценки, согласно этому обычаю, должны были прекращаться сразу же после того, как вступило в силу решение легитимного и авторитетного суда, каким бы неправильным по существу кому-то лично это решение ни казалось³⁴.

Принцип правовой определенности апробирован временем и является основой правосудия в любом государстве³⁵. Но нельзя не заметить и его противоречия с принципом свободной оценки доказательств по внутреннему убеждению, что тоже отмечено в литературе³⁶. Между тем правосудие в равной мере основано на обоих этих принципах.

Подводя итог сказанному, сформулируем краткие выводы:

1. Независимость судей является бесспорной социальной ценностью лишь для общества в целом. На уровне конкретных носителей правовых интересов в разрешаемых судами конфликтах независимость судей важна значительно менее, чем удовлетворение собственных интересов. Именно поэтому проблема независимости судей всегда будет в центре внимания юридического сообщества и всегда будет порождать полемику в юридической науке.

2. Независимость судей как объективно необходимое условие существования правосудия в любой стране имеет свою негативную противоположность — судейский произвол, который представляет для правосудия не меньшую угрозу, чем зависимость судей от кого бы то ни было. Процессуальная форма отправления правосудия должна одновременно обеспечивать и независимость судей, и гарантии от судейского произвола для всех заинтересованных лиц.

3. Апелляция к личностным качествам конкретных судей в обеспечении независимости судей и подлинного правосудия — необходимый, но, в целом, экстенсивный способ решения проблемы судейской независимости. Обеспечивать независимость судей должны, в первую очередь, организационно-правовые условия их деятельности и процедуры судопроизводства.

§ 1.2. Независимость судей в системе международных стандартов правосудия

С принятием Конституции 1993 г. Российская Федерация определила принципиально новое понимание и значение норм международного права: необходимость и готовность к их интеграции в национальное законодательство. Упоминание в ст. 15 Конституции РФ о признании общепризнанных принципов и норм международного права, а также международных договоров Российской Федерации частью российского законодательства предопределяют необходимость следования российской уголовной политики международным стандартам уголовного правосудия. Это обстоятельство определило особенности формирования и становления гарантии независимости судей в новейшей истории России: начиная с середины 90-х годов прошлого столетия многие законодательные совершенствование судебной власти, в том числе, и в части обеспечения независимости судей происходили с оглядкой на общепризнанные принципы международного права, а национальная правоприменительная практика делает попытки (причем порой весьма успешные) следования позициям в решениях международных, прежде всего, европейских государственных органов, среди которых, доминирует Европейский суд по правам человека.

Исследование международного права и международной судебной практики по вопросам обеспечения независимости судей необходимо проводить в неразрывной связи с ее национальными, конституционными гарантиями. Практическое значение норм международного права и стандартов для формирования отечественного законодательства состоит исключительно в их имплементации в национальную правовую систему, которая возможна в условиях международной договороспособности страны и достижения ею консенсуса с международным сообществом. Более того, большинство международных нормативных правовых актов, некоторые из которых будут рассмотрены далее, устанавливают перевод их в юридически обязательные нормы посредством постепенного формирования развернутого национального законодательства³⁷.

Изучению международных стандартов правосудия с начала 90-х годов прошлого столетия посвящено большое количество трудов ученых из разных областей юридической науки. Тот факт, что правосудие является целью любого вида судопроизводства, обусловливает постоянный интерес юриста любого профиля к его определению на международно-правовом уровне. Гарантии уголовного правосудия определены в международно-правовых актах больше, чем в отношении любых других его видов. Права и свободы человека в уголовном судопроизводстве требуют наибольшей защиты, а любой международный стандарт правосудия — это составная часть более широкого международного стандарта прав и свобод человека. Классический пример тому — статья 6 Европейской конвенции, преобладающая часть содержания которой посвящена гарантиям гражданина-участника именно уголовного судопроизводства, а независимость суда показана через призму права человека на справедливое судебное разбирательство.

Среди фундаментальных международно-правовых документов, определяющих необходимость существования независимого суда, выступают положения статьи 10 Всеобщей декларации прав человека, статьи 14 Международного пакта о гражданских и политических правах и статьи 6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод. Идея о необходимости независимого суда в любом государстве представлена в этих нормах не путем закрепления специальных процедурных или организационно-правовых гарантий независимости, а показана через призму права человека на справедливое, публичное разбирательство дела в разумный срок независимым и беспристрастным судом, созданным по закону.

Между тем, Всеобщая декларация прав человека и принятый на ее основе Международный пакт о политических и гражданских правах имеют рекомендательный характер для стран их ратифицировавших, а многие нормативные положения этих документов за многолетнюю практику приобрели статус обычного права³⁸. Не претендуя на фиксацию конкретных гарантий независимости судей, они выступают в качестве наиболее общих, концептуальных правил, задающих некие общие параметры того, каким должен быть суд в условиях верховенства прав и свобод человека и гражданина.

Более подробно гарантия независимости судей раскрывается в Общих комментариях № 13 (1984 г.) Комитета по правам человека³⁹, Основных принципах независимости судебных органов (1985 г.)⁴⁰, одобренных Генеральной Ассамблеей ООН, Рекомендации № R (94) 12 Комитета министров государствамчленам о независимости, эффективности и роли судей (далее — Рекомендация R(94) 12)⁴¹ и в Европейской хартии о статусе судей (1998 г.)⁴². Эти правовые акты закрепляют ряд принципов организации судебной деятельности организационноправового характера, соблюдение которых государствами призвано обеспечить независимость судебной системы и судей. Так, некоторые положения указывают на необходимость наличия у государств законодательной базы, на основе которой возможно независимое отправление правосудия, и предусматривают основные гарантии независимости судей, которые должны быть представлены в конкретном государстве: независимый порядок отбора судей на должность, материальное содержание, условия карьерного роста, исключение влияние органов исполнительной и законодательной властей на судебную деятельность и т.д.

Среди всего прочего особый интерес представляет документ, именуемый как Бангалорские принципы судебного поведения⁴³ (Bangalore Principles of Judicial Conduct), в научной литературе распространено название — Бангалорский международный кодекс поведения судей. Главной особенностью данного акта является то, что он содержит положения-рекомендации, адресованные непосредственно судьям, в отличие от рассмотренных ранее документов, в которых субъектом их применения становится законодательная и исполнительная власть государства, обязанная создавать необходимые для реализации независимости судей условия. Бангалорские принципы определяют правила поведения судей, соблюдение которых оправдывает высокий статус судейского чина и внушает всеобщее доверие к судье. Согласно этим принципам, беспристрастность, честность, компетентность и добросовестность при исполнении обязанностей судьи имеют первостепенное значение для поддержания независимости судебной власти (пункт 1.6), а следование высоким стандартам поведения в ходе судебного заседания и вне стен суда способствует поддержанию у общества, коллег и участвующих в судопроизводстве сторон уверенности в беспристрастности как самого судьи, так и судебной власти в целом (пункт 2.2). Вслед за М. Р. Воскобитовой, анализирующей данный международный документ, стоит обратить внимание на статью 3 этого документа, которая является в определенном роде уникальной, поскольку провозглашает такую ценность как интегритет (integrity), однозначное определение которой, на русском языке привести непросто. Так, слово «integrity» переводится как целостность, чистота или прямота, и в том числе как внутреннее и внешнее соответствие судебной деятельности своему предназначению и провозглашенным целям⁴⁴. Здесь примечателен пункт 3.2 данной статьи, который раскрывает смысл принципа «integrity» и содержит в себе следующий тезис: «Justice must not merely be done but must also be seen to be done», что в дословном переводе означает «правосудие должно не только вершится, но также должно быть видно как оно вершится». В свою очередь, такая формулировка является неслучайной и отсылает к возникшему еще в XVII веке в Великобритании, так называемому принципу транспарентности судебной власти,— «недостаточно знать, что правосудие есть, необходимо видеть, как оно осуществляется».

Рассматривая соотношение международно-правовых гарантий независимости судей, которые следуют из представленных ранее документов и конституционных принципов отечественного правосудия, нетрудно заметить в них отсутствие принципиальных расхождений. Положения Конституции РФ, предусмотренные ч. 1 ст. 19, ч. 1 ст. 47, ч. 1 ст. 118, ч. 1 ст. 121, ч. 1 ст. 122, ч. 1 и 3 ст. 123, которые посвящены некоторым условиям независимого отправления правосудия, а также положение ч. 1 ст. 120, прямо указывающей на признание принципа независимости судей в Российской Федерации, отражают единый подход к пониманию независимости судей и гарантий ее обеспечения с положениями ст. 10 Всеобщей декларации прав человека, статьи 14 Международного пакта о гражданских и политических правах и статьи 6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод. Конституционный Суд РФ в рамках конституционного правосудия не раз обращал внимание на главенствующую роль суда в разрешении правового конфликта в стране, определяя важность ее независимости и беспристрастности в выполнении этой функции⁴⁵, что также является отражением давно укоренившихся в международно-правовой практике представлений о независимости судей. Кроме того, существуют примеры, когда Конституционный Суд РФ, принимая решения по делу, в котором, в том числе, поднимались вопросы обеспечения независимости судей, руководствовался не только национальным законодательством, но и прямо апеллировал к международным нормам. Так, в своем Определении от 4 апреля 2013 г. № 486-О, Конституционный Суд РФ, указывая на обязанность государства обеспечить осуществление права на справедливую, компетентную и действенную судебную защиту, ссылается, в том числе, на положения Всеобщей декларации прав человека, Конвенции о защите прав и свобод человека и на Международный пакт о гражданских и политических права⁴⁶. В Постановлении от 18 октября 2011 г. № 23-П, рассматривая жалобу заявителя — судьи в отставке, Конституционный Суд РФ вовсе корреспондирует к, казалось бы, сугубо рекомендательным международным документам — Бангалорским принципам поведения судей и Рекомендации № R (94) 12 по вопросам независимости судей⁴⁷. В этих решениях Конституционный Суд РФ не пытается отделять международные стандарты правосудия от национальных, наоборот — подчеркивает их единство в правовой системе страны.

Практика применения международно-правовых норм в конституционном правосудии — распространенное явление не только по вопросам правосудия, но и при оценке конституционности уголовно-процессуальных норм в целом. Современная тенденция воспринимать общепризнанные принципы и нормы международного права как своего рода наднациональный юридический эталон отмечается как среди ученых, так и среди самих судей Конституционного Суда РФ⁴⁸.

Интеграция международных норм в правовую систему России — процесс не автоматический и не лишенный многих проблем и противоречий. По своей сути Всеобщая декларация, Европейская Конвенция, Международный пакт о политических и гражданских правах, Банагалорские принципы и другие, упомянутые нами международные акты — это нормативно-правовые документы, которые содержат в себе наиболее общие положения, наполненные зачастую оценочными понятиями, требующими дополнительного толкования. Такие международные нормативные правовые документы изначально ориентированы на цивилизованные, демократические государства, признающие права и свободы человека высшей ценностью, к которым относится и Российская Федерация, а потому и совместимость национального законодательства и международного права априори очевидна. Проблемы названной интеграции более касаются правоприменительной практики и сложившихся стереотипов профессионального правосознания, а также особенностей собственной социально-экономической жизни многих современных государств. Федеральный Конституционный Суд Германии⁴⁹, Верховный Суд Соединенного Королевства Великобритании⁵⁰, Конституционный Суд Италии⁵¹ в своих решениях вступали в противоречие с позицией Европейского суда и не выполняли требований последнего.

Представленные международные нормативные правовые акты, на то и содержат в себе только общие параметры стандартов независимого правосудия, что адресованы они большому количеству стран, разнящихся в своих правовых системах, государственных устройствах и тем более в особенностях уголовного судопроизводства. Между тем из этого русла выделяются те стандарты, которые вытекают не из норм права, а из их интерпретации международными органами. Бесспорное первенство в этом ключе занимает толкование Европейским Судом по правам человека (далее — ЕСПЧ, Европейский Суд, Суд) Европейской Конвенции.

Говорить о стандартах, образованных интерпретацией Конвенции, приходится в условиях политического, экономического и социального напряжения, возникшего за последние годы вокруг Российской Федерации на международной арене. Это, в совокупности с принципиально новыми позициями Конституционного Суда РФ в отношении значимости и степени исполнимости решений Европейского суда на территории России, негативно сказались на единстве национальных и международных стандартов, что, безусловно, вызвало различную реакцию как внутри страны, так и за рубежом⁵². Последнее обстоятельство мы сознательно выводим за рамки настоящего изложения, вопервых, потому, что анализируем его в других своих работах⁵³, а во-вторых, потому что все дискуссии подобного рода не касаются основного предмета рассмотрения в данной книге. Необходимость независимого суда и процедурного обеспечения судейской независимости никогда не ставилась под сомнения ни внутри России, ни за ее пределами, ни в международно-правовых документах.

Оценка некоторых решений ЕСПЧ, в которых толкуются понятия «справедливого судебного разбирательства», «беспристрастности и независимости суда» (ст. 6 Конвенции), позволяет выявить международное понимание условий их обеспечения.

1. Вопросы организационно-правового обеспечения независимости судей в решениях ЕСПЧ

Европейский суд в своих решениях активно высказывает позицию о важности установления организационно-правовых гарантий независимости судей, как первоначальных условий отправления правосудия в государстве. Порядок назначения судей на должность, срок полномочий, движение по карьерной лестнице, формирование судейского корпуса, порядки применения дисциплинарной ответственности и прекращения полномочий становятся ключевыми вопросами в решениях Суда, по делам, предметом в которых выступает оценка независимости судей и судебного разбирательства. Так, неоднократно отмечалось, что для установления того, может ли считаться суд независимым в целях статьи 6 Конвенции, необходимо учитывать, inter alia, способ назначения его членов и срок их полномочий, наличие гарантий от давления извне и то, выглядит ли он как независимый⁵⁴. В подавляющем большинстве подобных дел против Российской Федерации, Европейский Суд, оценивая условия организационно-правовых гарантий независимости судей, указывает не на зависимость судей от других ветвей власти, а именно от самой судебной, от руководства суда.

Иерархичность организации судебной власти определяется в международных актах и решениях ЕСПЧ как один из главных признаков внутрикорпоративной зависимости судей. Возможность председателей судов оказывать какое-либо влияние на судей своего судейского корпуса оценивается международными органами как нарушение принципа подчинения судей только закону. Среди всех форм такого воздействия Европейский суд в отношении России чаще всего указывал на два негативных последствия наличия дискреционных полномочий у председателей судов: их участия в распределение дел между судьями и в процедуре рассмотрения жалобы на судью квалификационной коллегией судей.

К примеру, в деле «Moiseev v. Russia», в котором заявителем, кроме всего прочего, обжаловалось отсутствие независимости и беспристрастности суда, ввиду многократных замен (одиннадцати!) судей в составе суда в рамках одного судебного разбирательства, Суд констатировал нарушение принципа неизменности состава, а также наличие внутрикорпоративной зависимости судей от председателя суда, поскольку именно им инициировались эти необоснованные замены⁵⁵. Возможно, что принятие этого решения в очередной раз указало на необходимость внедрения в судебную систему России автоматизированной системы распределения (АРД) судебных дел. Справедливости ради отметим, что данная система функционирует в российских судах уже несколько лет, но с учетом некоторых особенностей, не исключающих возможность «ручного» распределения. Между тем, например, Рекомендация R(94) 12 уже с момента ее принятия содержит в себе правило о недопустимости участия заинтересованных лиц в распределении дел и целесообразности использования жеребьевки или системы автоматического распределения в алфавитном порядке или каким-либо аналогичным образом (п. «е» ч. 2 Принцип I).

В практике Европейского Суда существует примеры, когда судьи обращаются за защитой своего права на независимость в связи с решениями квалификационной коллегии судей о досрочном прекращении полномочий в связи с дисциплинарным проступком с позиции ст. 6 Конвенции, например, в части отсутствия законного и беспристрастного состава дисциплинарной комиссии⁵⁶.

В деле «Oleksandr Volkov v. Ukraine»⁵⁷ Суд был вынужден признать нарушение процедуры применения дисциплинарной ответственности в виде прекращения полномочий в отношении судьи, отмечая тем самым значимость независимого и компетентного состава коллегии, рассматривающего дисциплинарные проступки судей, как гарантии независимости судей.

На это также обращал внимание Конституционный Суд РФ в Постановлении от 28 февраля 2008 г. № 3-П, в котором отмечалась особая роль председателей судов в процедуре привлечения судей к дисциплинарной ответственности в виде досрочного прекращения полномочий судьи и с учетом их участия в формировании квалификационных коллегий судей и наличия у них организационно-распорядительных полномочий в отношении других судей.

Проблема влияния председателя суда на судей косвенным образом отмечается в резонансном деле «Kudeshkina v. Russia». Более подробно это дело будет проанализировано далее в другом аспекте, поскольку заявителем-судьей обжаловалось решение об отстранении от должности с позиции ст. 10, а не ст. 6 Конвенции. Несмотря на предмет жалобы, ЕСПЧ также указал на наличие в законодательстве Российской Федерации положения, подрывающего независимость судей, — возможности председателя суда ходатайствовать перед квалификационной коллегией об отстранении от должности судьи, а судья, в свою очередь, такой возможности не имеет.

Из числа организационно-правовых проблем обеспечения независимости судей, выявленных ЕСПЧ, интерес представляет негативное влияние прежней профессии или рода деятельности судьи на осуществление им правосудия. М. Н. Нешатаева называет эту проблему «клонированием навыков прежней профессии»⁵⁸. Ранее уже упоминалось о нередкой зависимости судьи при принятии решений по делу от опыта, навыков и предпочтений, возникших от прошлой профессии, и невозможности от их полного отрешения ввиду невозможности быть независимым от себя самого⁵⁹.

Так, по делу «Piersack v. Belgium»⁶⁰ Европейский суд признал нарушение независимости за бельгийским судьей — г-н Ван де Валле при рассмотрении уголовного дела, по которому ранее он участвовал на стадии следствия в качестве старшего заместителя Королевского прокурора. Несмотря на то, что сам г-н Ван де Валле на тот момент не являлся лицом, производящим следствие в отношении заявителя, он руководил секцией «В» прокуратуры Брюсселя, и как вышестоящий начальник заместителей прокурора, которые вели это дело, был вправе вносить любые поправки в направляемые ими в суд документы, обсуждать с ними позицию по делу и давать советы по вопросам права (п. 31). При этом Суд отмечает, что не имеет значения, имели ли место подобные случаи, достаточно установить, что беспристрастность суда, который должен был определить обоснованность обвинения заявителя, может вызывать сомнение (п. 31).

В практике Европейского Суда можно встретить случаи фиксации нарушений ст. 6 Конвенции, связанных с отсутствием беспристрастности состава суда, и остающиеся пока что весьма «экзотичными» для российского правосознания и правоприменения. В решении по делу «Steck-Risch and others v. Liechtenstein»⁶¹, Суд усмотрел наличие корпоративности судопроизводства по причине того, что судья, рассматривавший дело по первой инстанции, был знаком с судьей, рассматривающим дело в рамках проверочной инстанции. Более того, до вступления на должности судей, они являлись партнерами в одной адвокатской конторе и могли иметь тесные связи.

Корпоративизм в судебной системе любой страны — это явление многогранное и неизбежное, которое нельзя оценить однозначно. Как отмечалось ранее, корпоративность «формируется под воздействием объективных факторов и играет собственную роль в социальных процессах, происходящих в той или иной профессиональной среде», и что в правоприменительной сфере имеются как позитивные проявления корпоративности (сплоченность в решении социально значимых задач, стремление к внутреннему единству и качественному росту корпорации и ее членов и т.п.), так и негативные (корпоративная замкнутость, приоритетность защиты корпоративного интереса с одновременным противопоставлением своей корпорации другим и т.п.)⁶². Процедура принятия судебного решения зачастую подвержена воздействию самых разных форм корпоративизма: до конца не изжившее себя «телефонное право» как рудимент советской административно-командной системы, ставшая вполне обыденной практика советоваться с коллегами контрольных инстанций, «устоит» ли конкретное решение в случае его пересмотра, и каким оно должно быть, чтобы «устояло», фаворитизм во взаимоотношениях между судьями и т.д. Такие элементы корпоративности характерны не только для отечественной организации судебной власти. Подтверждением тому являются все те же нарушения, выявляемые Европейским Судом по делам в отношении некоторых европейских государств. Национальные власти по-разному реагируют на новые вызовы, связанные с совершенствованием судебной системы путем реализации международных стандартов правосудия.

Так, например, одной из недавних попыток искоренения корпоративизма в отечественной судебной системе можно назвать произошедшую масштабную реорганизацию судов общей юрисдикции⁶³. Одной из целей принятия этого закона было исключение нахождения в одном судейском корпусе судей разных инстанций. Такое географическое обособление является еще одним необходимым условием для судейской независимости, но только лишь организационным: весьма самонадеянно верить в полное искоренение корпоративизма только лишь потому, что судьи теперь заседают в разных регионах страны.

В юридической литературе давно высказываются предложения о необходимости проведения профильной подготовки лиц, претендующих на должность судей (в особенности, на должность судьи в высших инстанциях) в специальных учебных заведениях, в целях исключения корпоративизма и ментальной привязанности к прежней профессии. Т. Н. Нешатаева, например, не без оснований полагает, что функции судьи, рассматривающего дело по существу, и судьи, формирующего судебную практику, различаются, и для последнего необходим солидный научный багаж знаний. Столь несвойственные для должности судьи требования кажутся трудноосуществимыми, но, например, известен факт, что все девять судей Верховного Суда США имеют ученые степени.

2. Социально-правовые аспекты независимости судей в решениях Европейского суда по правам человека

Европейский Суд никогда не был склонен характеризовать судебную власть как явление образованное исключительно волей государства и обособленное от общества, а независимость судей как абсолютное право самих судей не зависеть от кого бы то ни было, и не отчитываться за свою деятельность перед гражданами своей страны. Наоборот, при толковании Судом «независимости судей», обращается внимание на высокую взаимосвязь социальных институтов и суда, на необходимость опоры самих судей на общество. Так, Европейский Суд неоднократно отмечал, что самое важное — это доверие, которое суд в демократичном обществе должен вызывать у людей, и в первую очередь, у сторон процесса⁶⁴.

Здесь, нельзя не отметить принципиальное различие в подходах Европейского суда и Конституционного Суда РФ к критериям оценки беспристрастности суда участниками судопроизводства и общества в целом. Европейский суд исходит из того, что именно суд должен действовать так, чтобы окружающие испытывали к нему доверие, а если это доверие по каким-либо причинам нарушено, то именно суд должен предпринять достаточные меры для того, чтобы это доверие восстановить⁶⁵. Конституционный Суд РФ придерживается принципиально иной позиции о том, что это участники судебного разбирательства должны испытывать доверие к суду, которое может быть поставлено под сомнение только на основе достоверных и обоснованных доказательств, свидетельствующих об обратном⁶⁶.

Говоря о социально-правовом аспекте независимости судей нельзя не отметить решения ЕСПЧ, в которых дана оценка влиянию средств массовой информации на деятельность суда. Ярким примером тому служит дело «Sunday Times v. the United Kingdom»⁶⁷. Согласно обстоятельствам дела газета «Sunday Times» опубликовала критическую статью о деятельности фармацевтической компании «Дистиллерс (биокемикал) лтд», которая выпускала лекарственный препарат (успокоительное) для беременных женщин, приводящий к серьезным проблемам развития эмбриона с последующим рождением детей-инвалидов. Статья вышла в период судебных разбирательств по искам граждан к этой компании. В свою очередь, компания обратилась с требованием о запрете публикации в газете, поскольку она могла переопределять позицию суда в решении по искам к компании. Данное требование было удовлетворено, однако Европейский Суд не согласился с таким решением и счел, что в публикации не содержались какие-либо предрешающие выводы и указал, что судебные тяжбы и так получили большую общественную огласку.

Противоположным примером, в котором баланс между свободой выражения мнения и независимостью судьей был отдан последней, является дело «Prager and Oberschlick v. Austria»⁶⁸. Одним из заявителей дела журналистом Прагером, была высказана резкая критика в отношении некоторых австрийских судей, которая была оценена национальным судом как клевета. Обжалуя такое решение в Европейский Суд, журналист заявлял о нарушении его права на свободу выражения мнения, предусмотренную Конвенцией. Однако Суд отклонил его доводы с указанием на то, что некоторые из вменяемых им в вину утверждений носили крайне тяжкий характер и могли не только запятнать репутацию заинтересованных лиц, но и поколебать доверие граждан в целостность и справедливость всего судейского корпуса.

Практика Европейского Суда содержит примеры, когда последствия участия самих судей с выступлениями в СМИ также становились предметом судебного разбирательства. Однако вынесение решений по такой категории дел представляется еще более сложным, поскольку статус судьи изначально предполагает ограничения в возможности свободно выражать свое мнение общественности. Большинство стран законодательно предусматривают возможность выступления судей в СМИ, но только если тем самым не нарушаются принципы независимости самого судьи и не умаляется авторитет судебной власти, а само выступление никак не связано с отношением судьи к рассматриваемому делу.

Сложность разрешения таких жалоб обусловлена тем, что Европейский Суд вынужден не просто оценивать нарушение с позиции статьи Конвенции, а выбирать между двумя конкурирующими правовыми ценностями — судейской независимостью и свободой выражения мнения. Именно поэтому при оценке Судом того, могло ли выступление судьи в СМИ противоречить интересам правосудия или могло ли нарушить его независимость, необходимо учитывать совокупность обстоятельств, включая сам характер и содержание заявления, причины, способствовавшие выступлению, и правомерность наложения дисциплинарного взыскания.

Наиболее показательным примером того, как Европейский Суд разрешает конкуренцию свободы слова и независимости судей, является дело «Kudeshkina v. Russia»⁶⁹, решение по которому, безусловно, образовало прецедент как для самого

Суда, так и для стран-участников Конвенции. Обстоятельства дела сводятся к следующему. Заявитель — О. Б. Кудешкина, будучи судьей Московского городского суда, выставила свою кандидатуру на выборах в Государственную Думу РФ (на этот момент ее полномочия судьи были приостановлены по инициативе самой О. Б. Кудешкиной) и в рамках предвыборной кампании неоднократно выступала в СМИ с критикой судебной системы, в частности, организации деятельности Мосгорсуда. Так, ею выражалось недовольство по поводу того, что в процессе отправления правосудия на нее не раз оказывалось давление со стороны, в том числе, и самим председателем суда, и что ограничивалась ее независимость как судьи в некоторых судебных разбирательствах. В конечном счете, в отношении О. Б. Кудешкиной было принято решение о дисциплинарном взыскании в виде досрочного прекращения полномочий судьи, которое и было обжаловано в Европейский Суд.

Применение дисциплинарного взыскания в отношении О. Б. Кудешкиной оценивалось Европейским Судом исключительно с позиции ст. 10 Конвенции. Суд заключил, что обжалуемая мера не являлась следствием несоответствия заявительницы требованиям, предъявляемым к государственным служащим или ее профессиональной непригодности для осуществления судебных полномочий, а напрямую относилась к свободе выражения мнения, поскольку дисциплинарное взыскание было применено за публичное выражение мнения. Тем более национальные власти признали вмешательство в свободу выражения мнения О. Б. Кудешкиной, однако утверждали, что эта мера является справедливой и соответствует ограничениям п. 2 ст. 10 Конвенции — «предусмотрено законом», «законная цель», «необходимо в демократическом обществе». Далее, Суд вступает в оценку соразмерности примененного взыскания и приходит к выводу, что высказывания О. Б. Кудешкиной не являются диффамацией, а имеют фактическую основу, поскольку она не раз отмечала оказываемое на нее давление с указанием лиц к этому причастных, что подтверждалось показаниями народных заседателей и секретарей судебного заседания. Проведенная оценка высказываний О. Б. Кудешкиной в интервью СМИ позволила Европейскому Суду отвергнуть довод национальных властей о том, что О. Б. Кудешкина выражала собственное мнение по уголовному делу еще до вынесения решения. И наконец, все выступления в СМИ были произведены в рамках предвыборной кампании, в период, когда уровень защиты свободы выражения мнения политическими деятелями, кандидатами в выборы должен быть особенно высоким, что было подчеркнуто Судом со ссылкой на собственную же практику. Таким образом, Европейский Суд признал нарушение ст. 10 Конвенции, указав на наличие нарушение баланса между двумя конкурирующими общественными ценностями.

3. Процедурные гарантии независимости судей в решениях Европейского суда по правам человека

Формирование процедурных гарантий независимости судей связано, прежде всего, с национальным правотворчеством. В международных нормативных правовых актах процедурные гарантии независимости судей представлены в значительно меньшем количестве и объеме, а те, которые и закреплены — по характеру содержания являются наиболее общими, универсальными. Это понятно: невозможно предусмотреть все необходимые процедурные гарантии, которые были бы актуальны для неопределенного количества стран, поскольку правовая система государства-субъекта и уголовное судопроизводство, в частности, всегда уникальны в той или иной степени.

В связи с этим Европейский Суд дает характеристику независимости судей в том понимании, которое заложено в Конвенцию, и не включается в исследование процедурных особенностей ее обеспечения в конкретном государстве. Так, например, в делах «Andandonskiy v. Russia»⁷⁰, «Klimentyev v. Russia»⁷¹, «Ramanauskas v. Lithuania»⁷² и др., в которых заявителями оспаривалась свобода оценки доказательств судом, Европейский Суд констатировал, что оценка доказательств должна производится, в первую очередь, национальными судами в соответствии с национальным законодательством, в то время как задача Европейского Суда оценивать только справедливость самого судебного разбирательства. Такая позиция оправдана еще и в условиях, когда интерпретация Конвенции в решениях Суда должна иметь общий характер также для возможности следования положениям государствами, не являющимися сторонами в деле.

Наиболее продуктивным и едва ли не единственным способом рассмотрения процедурных гарантий независимости судей будет являться оценка тех решений Европейского Суда, в которых им обращается внимание на высокий статус принципа правовой определенности. Принцип правовой определенности — это признанное на международном уровне главное требования для обеспечения верховенства права⁷³. В узком смысле, в каком истолковывает его Европейский Суд, — это правило, при котором изменение или отмена судебного решения возможны только «при наличии существенных или фундаментальных нарушений закона» (принцип res judicata)⁷⁴. И необходимость поддержания судьями единообразия судебной практики, и необходимость ограничения компетенции судов проверочных (в первую очередь, экстраординарных) инстанций, постоянно прослеживаются в самых различных международных документах. Безусловно, принцип правовой определенности — это необходимая гарантия прав всех участников судопроизводства. В тоже время, «принцип правовой определенности — это, при ближайшем рассмотрении, некоторое ограничение независимости судей: внутреннее убеждение судьи оказывается не столь уж внутренним и не совсем свободным, поскольку оно должно быть ориентировано на судебную практику по аналогичным делам⁷⁵.

В одном из докладов Европейской комиссии за демократию через право (Венецианская комиссия), подготовленном на основе исследования состояния независимости судебной власти стран Совета Европы, отмечается негативная тенденция по созданию актов судебной практики вышестоящими судами, обязательных для соблюдения нижестоящими⁷⁶. В данном случае, скорее, речь идет не о праворазъяснительных актах (подобных отечественным постановлениям Пленума Верховного Суда РФ), призванных обеспечивать единообразие судебной практики, что, к слову, приветствуется Венецианской комиссией, а о правовых позициях в конкретных судебных решениях высших судебных органов. Впрочем, и последнее для практики российских судов не редкость: далеко не секрет, что порой судьи, желая обеспечить устойчивость своих приговоров и других решений, руководствуются прецедентными решениями авторитетных вышестоящих судебных инстанций.

Поддержание единообразия судебной практики — это обусловленная международными стандартами гарантия постоянства и ясности всех судебных решений, и ориентирована она, прежде всего на всю судебную власть страны, нежели на конкретного судью. Отрицательное воздействие на независимость судьи она начинает оказывать тогда, когда данная гарантия становится инструментом административно-управленческой системы. Так, в практике Высшей квалификационной коллегии судей РФ есть случаи досрочного отстранения судей от должностей по представлению председателей судов за несоблюдение единообразия судебной практики. Насколько оправданным выглядит чрезмерно суровая санкция в виде отстранения от должности судей, говорить сложно, тем более в условиях, когда необходимость соблюдения единообразия судебной практики в арбитражном и гражданском законодательстве закреп-лена на уровне нормы права. Но с уверенностью можно утверждать, что конкуренция двух ценностей — принципа правовой определенности и независимости судей нередко разрешается не в пользу последней.

Говоря о более узком содержании принципа правовой определенности, означающем окончательный характер судебных решений, стоит отметить полное абсолютизирование данного правила Европейским Судом. Не отрицая важности проверочных (экстраординарных) инстанций в судебной системе любой страны, ЕСПЧ довольно критично подходит к оценке судебных решений национальных судов кассационной и надзорной инстанций в части того, были ли нарушения закона нижестоящих судов существенными (фундаментальными). При этом сам Суд отмечает, что точных определений понятий «существенного нарушения» и «судебной ошибки» нет, и что «…Европейский Суд должен решить в каждом деле, насколько оправданным был отход от принципа правовой определенности»⁷⁷. В данном решении, откуда заимствована эта цитата, ЕСПЧ признает ошибочным пересмотр вступившего в законную силу судебного решения в порядке надзора, а основание пересмотра несущественным нарушением закона. Обратим внимание, что основанием отмены решения нижестоящего суда явилось нарушение правил юрисдикции, поскольку жалоба заявителя должна была рассматриваться судом общей юрисдикции, а не арбитражным. В национальной практике — это нарушение закона, которое потенциально служит основанием для пересмотра дела, а является ли оно «существенным» или нет, — вопрос на усмотрение судьи, такого же судьи, который заседает в Европейском Суде и имеет право выбора и свободно оценивает все обстоятельства дела. На вопрос о том, почему оценка «существенности» нарушения закона международного судом правильнее оценки той же «существенности» национальным судом, ответить непросто. Но не вызывает сомнений, что подобная практика ЕСПЧ, формирующая международный стандарт в пользу безусловности принципа правовой определенности, может иногда препятствовать обеспечению независимости судей. Если есть основания полагать, что имеет место нарушение закона, допущенное судом первой инстанции, и соблюдается процессуальный порядок пересмотра судебного решения, то у суда проверочной инстанции есть законное право оценивать «существенность (фундаментальность)» на основе внутреннего убеждения.

Существует масса других примеров отмен судебных решений, вступивших в законную силу, по основаниям, кажущимися вполне обыденными для российской практики, но признанными Европейским Судом противоречащими Конвенции: несогласие вышестоящего суда с мнением нижестоящего суда (или судов), то есть наличие двух точек зрения по одному вопросу⁷⁸, неправильное применение норм материального права нижестоящим судом⁷⁹, наличие различных правовых интерпретаций закона, данных Верховным Судом РФ⁸⁰, и другие.

В практике Конституционного Суда РФ принцип res judicata становился предметом обсуждения нечасто, но обратим внимание на одно из решений по делу о проверке конституционности норм ГПК РФ, устанавливающих аналогичные УПК РФ основания отмены и изменения вступивших в силу судебных решений. В постановлении от 5 февраля 2007 г. № 2-П Конституционный Суд РФ выразил позицию, с одной стороны, оправдывающую отсутствие в законе четких критериев «существенности нарушения закона», с другой стороны, подчеркивающую важность свободы судейского усмотрения: «Использование федеральным законодателем … такой оценочной характеристики, как существенность нарушения, обусловлено тем, что разнообразие обстоятельств, подтверждающих наличие соответствующих оснований, делает невозможным установление их перечня в законе и само по себе не может расцениваться как недопустимое: предоставление суду надзорной инстанции определенной свободы усмотрения при решении вопроса о наличии или отсутствии оснований для отмены или изменения судебных постановлений в порядке надзора — при условии единообразного толкования указанной нормы в процессе правоприменения — не противоречит принципу доступности правосудия и отвечает роли, месту и полномочиям суда как независимого органа правосудия»⁸¹.

Одновременная реализация принципов правовой определенности и независимости судей — это всегда борьба двух, зачастую конкурирующих ценностей. При этом обеспечение первой из них сводится к установлению формальных, законодательных предписаний, обязывающих суды следовать единообразию практики, и ограничивающих их в бесконтрольном инициировании пересмотра вступивших в законную силу судебных решений. Точность, ясность закона исчерпывает себя тогда, когда разнообразие фактических и правовых обстоятельств уголовного дела не позволяет выработать в законе четких критериев основания отмены или изменения судебного решения, вступившего в законную силу. Здесь, законодатель, не ограничивая доступ граждан к правосудию, вынужден оставлять решение данного вопроса именно на долю судейского усмотрения.

Резюмируя сказанное, сформулируем некоторые выводы:

1. Международно-правовые положения были и продолжают оставаться частью национального правового механизма, формирующего законодательную базу для обеспечения правосудия в стране. Содержание большинства конституционных и международно-правовых положений отражает единый подход к пониманию независимости судей как стандарта правосудия, к условиям, механизму и процедуре ее обеспечения. С начала 2000-х годов российская уголовная политика сделала большой шаг навстречу к внедрению международных стандартов в национальную систему права.

2. Некоторые нарушения Конвенции, выявляемые Европейским судом, должны инициировать совершенствование отечественного законодательства. Эти нарушения известны и национальной правоприменительной практике, но случаи их фиксации еще и на международном уровне только подчеркивает острую необходимость принятия соответствующих мер. Например, в части реформирования организационно-правовых гарантий независимости судей благоприятные последствия вызвало бы ограничение дискреционных полномочий председателя суда в отношении судей.

За последнее десятилетие в части обеспечения транспарентности отечественного правосудия сделано, пожалуй, как никогда много.
Но актуальными продолжают оставаться вопросы обеспечения открытости внутренней организации судейского сообщества, продвижения по карьерной лестнице, профессионализма судей и т.д., нередко вызывающие недоверие населения.

3. Процессуальные гарантии независимости судей устанавливаются национальным законодательством, на международно-правовом уровне они представлены в меньшей степени. Несмотря на это, некоторые процедурные правила уголовного судопроизводства государств нередко проверяются на прочность Европейским Судом, пусть и не путем их непосредственной оценки, но, например, когда им разрешается баланс между двумя конкурирующими принципами — независимостью судей и правовой определенностью. По объективным причинам большинство мер по установлению гарантий независимости суда как участника судопроизводства ложится на долю отечественного законодателя.

§ 1.3. Независимость судей в системе принципов уголовного судопроизводства

Наличие в Конституции РФ специальной статьи 120, посвященной принципу независимости судей, подтверждает фундаментальность, высокую значимость и межотраслевой характер данной гарантии правосудия. Долгое время именно эту статью было принято считать нормативным выражением принципа независимости судей, поскольку УПК РФ (в общем-то, как и другие отраслевые процессуальные кодексы) не содержал какого-либо специального положения, посвященного этому принципу. Появление в 2013 г. в главе 2 УПК РФ «Принципы уголовного судопроизводства» новой статьи 8.1, содержащей законодательное определение названного принципа, создало новую волну научной полемики вокруг этого законодательного шага. Наличие собственного процессуального содержания принципа независимости судей в УПК РФ требует проведения специального анализа ст. 8.1 УПК РФ.

Принципы уголовного процесса, как и любой отрасли права, всегда находились под пристальным вниманием научной общественности. Это та категория, к которой неизбежно приходится обращаться, преследуя цель системного исследования даже частных, узкопредметных проблем отечественного уголовного процесса. При создании новых уголовно-процессуальных норм или же при изменении уже существующих законодатель придерживается общей концепции уголовного процесса, сформированной ее принципами. При осуществлении процессуальной деятельности участники уголовного судопроизводства также обязаны применять нормы, сформированные в соответствии с принципами, а иногда и вовсе руководствоваться самими принципами. Т. Н. Добровольская когда-то верно отметила, что «если мы хотим знать, каков уголовный процесс государства, мы должны установить, каковы принципы, определяющие существо этого процесса…»⁸². Принципы — это основа уголовного судопроизводства, это то, что формирует уголовно-процессуальное законодательство, а частные нормы, в свою очередь, являются конкретными проявлениями того или иного принципа. Отсюда и неугасающий интерес к этой категории представителей уголовно-процессуальной науки любого профиля.

Не подвергая сомнению столь высокую значимость принципов для всего уголовного процесса, стоит признать, что все их величие рискует быть потерянным тогда, когда их система и главным образом процессуальное содержание не будет отвечать необходимым требованиям. Имея форму принципа, любое положение может оставаться лишь торжественным лозунгом, если условия его реализации попросту не обеспечиваются наличием конкретных норм. Или когда принцип вступает в противоречие с общей концепцией и типом уголовного процесса. Когда размываются границы системы принципов, путем того, что то или иное положение ошибочно признается весьма самодостаточным и получает статус принципа, в то время как его содержание — это лишь составная часть другого, более широкого правового принципа.

Казалось, принятие УПК РФ 2001 г. ознаменует завершение многолетних научных дискуссий о том, какое положение можно считать принципом уголовного процесса, поскольку в законе появилась специальная глава «Принципы уголовного судопроизводства». Следовательно, законодатель четко определил, что перечень принципов уголовного судопроизводства теперь является исчерпывающим и все что не включено в эту главу, принципом называть нельзя. Однако это нисколько не смутило современных исследователей, продолжающих до сих пор представлять свою собственную систему принципов, изобилующую самыми разнообразными положениями. В этой связи, продолжает быть актуальным высказывание М. С. Строговича, выдвинутое еще в середине прошлого века о том, что практически каждый теоретик-процессуалист предлагает свою систему принципов уголовного процесса, порой даже не одну⁸³.

Действительно, анализ уголовно-процессуальной литературы разных лет позволяет сделать вывод о том, что ученые имели и имеют соблазн превратить в самостоятельный принцип уголовного судопроизводства любой предмет собственных научных изысканий⁸⁴. Данное суждение вполне актуально как и в период до принятия УПК РФ 2001 г., так и в настоящее время. Так, например, в преддверии второго чтения по проекту УПК (первая половина 2001 г.) С. Щербой и В. Тертышником была предпринята попытка рассмотреть систему принципов уголовного судопроизводства Украины и России в сравнении. Авторы пришли к выводу, что систему принципов постсоветских государств образует 31 правило, объясняя это тем, что каждое из них «имеет свою самостоятельную теоретическую, юридическую и практическую ценность, выступает первоисточником отдельных правовых институтов, синхронизируя все процессуальное производство»; «все принципы, вместе взятые, определяют особенность процессуальной формы и составляют основу процессуальных гарантий истины, защиты прав и свобод человека»⁸⁵. В систему принципов авторами были включены такие положения как «реабилитация неви-
новных лиц», «гуманизм», «справедливость», «тайна совещания судей», «обязательность решения суда⁸⁶. Таким образом, в систему принципов уголовного процесса были включены чуть ли не все уголовно-процессуальные институты. С представленной авторами системой едва ли можно согласиться. В данной ситуации речь идет не об отдельных уголовно-процессуальных институтах и элементах уголовного процесса (коими являются «реабилитация невиновных лиц», «тайна совещания судей», «обязательность решения суда» и др. предложенные С. Щербой и В. Тертышником в качестве принципов), а об основных, исходных положениях, на которых формируется весь уголовный процесс. Принципы по своей сущности предполагают собой наиболее общие правовые положения, охватывающие множество отдельных, родственных норм и институтов уголовного процесса. Предложенные авторами «принципы» едва ли можно назвать основополагающими началами. К примеру, «тайна совещания судей» является общим условием судебного разбирательства, и принцип независимости судей уже включает в себя данное положение в качестве одного из способов реализации принципа; «реабилитацию невиновных лиц» можно относить к принципу охраны прав и свобод человека и гражданина в уголовном судопроизводстве, а «обязательность решения суда» к принципу законности, так как эти элементы уголовного процесса по своему содержанию намного уже, чем принципы, к которым их следует относить.

Тенденция ученых расширять систему принципов уголовного судопроизводства собственными положениями сохранилась и после появления «специальной» главы в УПК РФ и существует до сих пор⁸⁷. Несмотря на это, как пишет С. С. Безруков, мониторинг мнений специалистов показывает, что факт появления в УПК РФ «принципиальной» главы в целом оценивается положительно, что в свою очередь, «упрощает оперирование его предписаниями, исключает необходимость выведения уголовно-процессуальных постулатов из значительной совокупности обычных норм»⁸⁸.

При всем колоссальном объеме изменений, вносимых в УПК РФ с момента его принятия, глава 2 «Принципы уголовного судопроизводства» сохраняла свой первоначальный вид достаточно долгое время. Лишь в 2010 г. система принципов впервые с 2001 г. претерпела преобразование — был включен новый принцип разумного срока уголовного судопроизводства (ст. 6.1 УПК РФ). Нарушение целостности существующей системы породило множество сомнений среди теоретиков и практиков относительно того, насколько правильно понимается законодателем то, что можно относить к главе 2 УПК РФ. Появление нового принципа, вызванное неоднократными требованиями Европейского Суда к Российской Федерации о необходимости разработки оптимальной системы соблюдения сроков уголовного производства, сопровождалось небольшим редактированием ст. 123 и ст. 124 УПК РФ. Очевидная декларативность таких изменений неоднократно отмечалась на страницах юридической печати, где авторы видят главную проблему в отсутствии механизма реализации нового принципа⁸⁹. Так, С. С. Безруков находит единственное оправдание таким незначительным изменениям в том, что авторы таких нововведений, повидимому, считают каждый принцип самодостаточным, способным непосредственно регулировать определенный комплекс правоотношений в уголовном судопроизводстве⁹⁰. Несмотря на это, большая часть юридического сообщества все же стерпела введение нового принципа и пыталась находить в этом положительные моменты. Например, высказывалось, что данное изменение, хоть и поколебало представления об абсолютной стабильности системы принципов, но общей гармонии Главы 2 УПК не нарушило, поскольку в этом принципе тоже отразилась специфика производства именно по уголовным делам — разумность срока судебного разбирательства как элемент справедливой судебной процедуры, отвечающей международным стандартам прав человека, обеспечивается разумностью срока и досудебного производства тоже⁹¹.

В последующем ограничиваться закреплением принципа разумного срока уголовного судопроизводства законодатель не стал и в июле 2013 г. дополнил главу 2 УПК РФ правилом о независимости судей (ст. 8.1 УПК РФ). Если появление принципа разумного срока уголовного судопроизводства в законе принято связывать с настоятельными рекомендациями Европейского суда, то внятное объяснение причинам закрепления принципа независимости судей найти трудно. Это при условии, что до 2013 г., то есть до появления соответствующего принципа, УПК РФ действовал более десяти лет, и предположить, что все это время независимость судей не обеспечивалась законом или, что ее вовсе не было, никто не рискнет. Примечательна позиция Л. М. Володиной, которая, кажется, видит причину нормативного признания данного положения в многолетней критике законодателя в неблагоразумности отказа от данного принципа в уголовно-процессуальном законе⁹².

По результатам проведенного нами опроса 112 судей разного звена, 68 (60,71%) из них положительно оценивают появление нового принципа, считая, что этот законодательный шаг лишь подчеркнул особый статус судебной власти и выступил дополнительной гарантией независимости каждого судьи. В тоже время, 44 (39,29%) судьи отнеслись к нововведению нейтрально, полагая, что появление нового принципа является не более чем формальностью, а степень обеспечения независимости судей осталась на прежнем уровне⁹³.

Содержания ч. 1 и ч. 2 ст. 8.1 УПК РФ являются, во-первых, воспроизведением уже существующих конституционных положений о независимости судей, содержащихся в ст. 120 Конституции, и относятся не только к уголовно-процессуальной отрасли, но и к другим отраслям права, а, во-вторых, перекликаются со ст. 16 УПК РСФСР и не представляют собой «новое» в определении независимости судей. Неизвестным же отечественному уголовнопроцессуальному закону до этого времени является положение ч. 3 данной статьи, в которой предусмотрено, что обращения по всем видам судебных дел, поданные лицами (организациями, государственными органами) в непредусмотренных законодательством случаях или участниками судебного разбирательства в непредусмотренной процессуальным законом форме, должны быть преданы гласности путем их размещения на официальном сайте суда и не должны являться основанием для проведения процессуальных действий или принятия процессуальных решений. Отметим, что одновременно с закреплением рассматриваемого принципа в УПК РФ, аналогичное положение было продублировано в статьях АПК РФ и ГПК РФ, закрепляющих принцип независимости судей.

Появление данной нормы, как и самого принципа независимости судей, научное сообщество встретило неоднозначно. Основная критика, которая высказывалась в связи с этими изменениями, заключалась в отсутствии целесообразности в закреплении «непроцессуального» правила в законе регулирующую процессуальную деятельность.
Отметим, что на тот момент некоторые исследователи, как и сам автор, находили и другие его частные недостатки: неопределенность порядка предания гласности, возможность злоупотребления правом на самостоятельное принятие решения о размещении информации об обращении⁹⁴, узкий круг субъектов, обращения которых признаются внепроцессуальными⁹⁵ и т.д. Однако с течением времени постепенно исчезли некоторые неясности в самой процедуре реагирования на обращения. Так, не раз были изданы разного рода инструкции⁹⁶, уточнившие порядки регистрации, обработки и размещения информации об обращениях, а само реагирование для российских судей за этот период стала привычной, устоявшейся практикой.

Очевидно, что сейчас нет никакой необходимости вести долгие разговоры, связанные с оценкой введения данного положения в процессуальные кодексы, — актуальность рассматриваемой темы теперь обусловлена рядом неблагоприятных последствий, прочно сформировавшихся в результате установления в законе неизвестных до этого правил разрешения внепроцессуальных обращений. Вопервых, речь идет о серьезных масштабах, которую приобрела практика реагирования на обращения в российских судах, став новой разновидностью деятельности судей наряду с осуществлением правосудия. Во-вторых, возникновение обязанности разрешения внепроцессуальных обращений не сопровождалось законодательными правками, которые достаточным образом определяли бы существо таких обращений в условиях наличия смежных видов обращений и устанавливали бы четкий порядок разрешения каждого из них на практике.

Опубликование информации о внепроцессуальном обращении на официальном сайте суда как установленная законом форма реагирования есть исключительно техническая задача, которую осуществляют, по понятным причинам, не сами судьи. Между тем совершению данного действия всегда предшествует ряд других, трудоемких процессов, совершаемых уже непосредственно судьями и оставшихся за рамками правового регулирования. Не любое обращение, поданное в непредусмотренных законом случаях, сразу признается внепроцессуальным, поскольку оте-чественное законодательство предусматривает еще один вид обращений непроцессуального характера, именуемых непроцессуальными⁹⁷. Принципиальным отличием таких обращений является то, что они подаются не в связи с производством по судебному делу (как внепроцессуальные), а являются способом реализации гражданами своего конституционного права на обращение в государственные органы. В них зачастую содержатся личная оценка деятельности суда, критика качеств отдельных судей, нереализуемые, по понятным причинам, просьбы, запросы и рекомендации, обращенные к руководству суда. Кроме данного отличия существенной разницы между этими обращений, в общем-то, нет, а до момента отнесения судьей к той или иной категории их статус и вовсе непонятен. В связи с этим по каждому поступившему обращению требуется провести специальный анализ содержания с целью определения его вида, поскольку порядок реагирования по ним абсолютно разный, регулируется разными нормативными актами.

Изучение правовой базы, определяющей порядок работы с такими обращениями, позволило сделать вывод о наличии в ней множества пробелов: неизвестен субъект, уполномоченный определять вид обращения, отсутствует хоть какая-нибудь регламентация процедуры и срока, в рамках которого лицо должно определить вид самого обращения. Все это приводит к тому, что практика разрешения всех обращений непроцессуального характера не имеет никакого единообразия в российских судах. В тоже время несложно догадаться, что оценить содержание обращения и определить его вид в условиях отсутствия четких критериев способен только сам судья (председатели суда, коллегии, составов), тем более, когда в содержании одного обращения одновременно сосредоточены процессуальные, внепроцессуальные и непроцессуальные заявления лица.

Составление судьей ответа заявителю пусть и зачастую не предполагает особых трудностей, но является следующим, обязательным этапом, встречающимся при разрешении каждого обращения любого вида. Постоянные указания суда о невозможности принятия решения, влекущего правовые последствия, по высказанной просьбе и изложение рекомендации о необходимости подачи заявителем обращения в установленном законом порядке стали атрибутом, пожалуй, всех ответов. Копирование шаблонных формулировок из одного ответа в другой является рутинным действием, смысл которого разве что в постоянном напоминании гражданам о необходимости использования допустимых способов отстаивания своих прав путем подачи процессуальных жалоб или ходатайств. Однако и возразить по этому поводу нечего: в большинстве случаев ничего другого в ответе и не укажешь, а его отсутствие лишь становится дополнительным поводом для подачи заявителем нового обращения-жалобы в вышестоящий суд.

Чтобы убедиться в том, что разрешение всех видов непроцессуальных обращений занимает существенную часть в повседневной деятельности судей и руководства суда, достаточно обратится к некоторым статистическим данным. К примеру, согласно отчету отдела делопроизводства Верховного суда Республики Башкортостан только за первое полугодие 2019 г. зарегистрировано 497 обращений непроцессуального характера к судьям по вопросам, связанным с рассмотрением уголовных дел, 634 обращения по гражданским и 107 по административным делам. То есть за 6 месяцев судьями были рассмотрены и разрешены чуть менее полутора тысяч обращений граждан и организаций — участников судебных разбирательств. Примечательно, что на официальном сайте суда опубликовано несравнимо малое количество таких обращений, чем это есть на самом деле: за 2019 г. опубликовано всего 2 обращения, за 2018 г. — одно, за 2017 г. — три обращения и т.д .⁹⁸ Схожую ситуацию можно увидеть на официальных сайтах многих других российских судов различных уровней: к примеру, на сайте Челябинского областного суда последнее внепроцессуальное обращение вообще размещено в 2014 г.⁹⁹, хотя нет никаких сомнений, что такие обращения — частое явление всегда и в любом регионе страны. Существование большой разницы между количеством фактических и опубликованных обращений, на первый взгляд, может показаться, как минимум, странным, однако, полагаем, что в этом нет серьезной драмы. Данное обстоятельство обусловлено проблемой выполнения персоналом суда технической задачи по опубликованию обращений, но никак не является свидетельством игнорирования судьями обращений и, тем более, их утаивания.

При попытке определения средней нагрузки выполнения такой задачи каждым судьей путем разделения количества обращений на общее количество судей внутри судейского корпуса конкретного суда, на первый взгляд, получатся не слишком критичные цифры. Однако заметим, что на практике обязанность по разрешению обращений непроцессуального характера не распределяется равномерно, поскольку их адресатом зачастую выступают не все судьи. Так, ознакомление с разного рода непроцессуальными обращениями позволило нам условно разделить их на две группы исходя из специфики содержания. К первой группе следует относить обращения, адресованные участниками судебного разбирательства непосредственно судьям или коллегии судей по существу рассматриваемого дела. В них зачастую содержатся письменные просьбы о принятии того или иного решения по делу, справедливого назначения наказания, советы о необходимости квалификации преступлений по определенной статье и т.д. Такие обращения встречаются довольно редко, что, скорее всего, связано с психологическим барьером, стоящим на пути у потенциальных заявителей: мало кто рискнет указывать или советовать судье как разрешить дело, в котором он является заинтересованным лицом и участником разбирательства в предстоящем судебном заседании. Именно поэтому на вопрос о том, насколько часто судьи сами разрешают заявленные обращения по существу дела, большинство (93 судьи — 84,04%) ответило, что очень редко (1–2 раза в несколько месяцев) или никогда, 19 (16,96%) — редко (1–2 раза в месяц). Варианты ответов «очень часто» (более 2ух раз в неделю) и «часто» (1–2 раза в неделю) выбраны не были вообще. Обратим внимание, что эти результаты характерны как для Республики Башкортостан, так и для Челябинской области, а потому связывать их с территориальными особенностями конкретного региона не имеет смысла.

Вторую группу образуют внепроцессуальные обращения по уголовным делам, адресованные руководству суда, — председателю суда, его заместителям, председателям судебных коллегий и составов, и разрешаемые впоследствии ими же. Часто можно встретить обращения с просьбами ускорить рассмотрение дела, взять «на контроль» ход судебного разбирательства, связанные с недовольством по поводу сроков рассмотрения дела, и т.д. или жалобами на действия судей нижестоящих судебных инстанций. Получается, что обязанность по разрешению подавляющего большинства обращений выполняется руководством суда или отдельными судьями, на которых она специально возложена, зачастую одних и тех же. Кроме того, можно встретить обращения с неясным содержанием, не подписанные заявителем, поданные ошибочно в суд, который не рассматривает конкретное дело, или содержащие высказывания оскорбительного характера в адрес судей и правосудия в целом¹⁰⁰. Тем не менее, с каждым из них суды обязаны ознакомиться, принять решение и изложить его в письменном виде или в исключительных случаях вернуть заявителю без рассмотрения. Очевидно, что совершение всех этих действий характеризуется выполнением судьями непроцессуальной функции, не связанной напрямую с осуществлением правосудия, и требует больших временных затрат. Возможно, именно поэтому 76,78% респондентов полагают, что предусмотренная процедура никак не связана с обеспечением независимости судей, а лишь сама может стать дополнительным фактором ограничения судейской независимости.

Внепроцессуальные обращения существовали всегда и без легального определения в законе, а разрешались и без установления специального порядка реагирования на них. Для этого всегда было достаточным понимание судьями того, что любые обращения непроцессуального характера находятся вне предмета судебного спора, вне процессуальных форм разрешения социального конфликта, а значит и не должны порождать процессуальных последствий без специального упоминания об этом. Вопрос о том, как с ними поступать, к собственно уголовному, как и к любому другому виду правосудия, тоже не относится, а потому никогда не было необходимости в разработке каких-то канцелярских правил реагирования на эти обращения.

В этом контексте следует вспомнить и известный разговор А. Ф. Кони с министром юстиции (он же — генерал-прокурор по должности) графом К. И. Паленом накануне процесса по делу Веры Засулич, в котором министр объяснял председательствующему судье, как было бы политически правильно разрешить это дело. Известен и ответ А. Ф. Кони, сказавшего, что вопрос о виновности подсудимой будут решать присяжные, а он не вправе влиять на их решение. Этот случай приводится в воспоминаниях самого А. Ф. Кони и широко используется в современной литературе¹⁰¹. Такова была реакция настоящего судьи на «внепроцессуальное обращение» очень влиятельного должностного лица. Заметим, что никакие нормативно определенные правила не требовали от судьи именно такого поведения, и уж тем более не существовало каких-либо специально предусмотренных порядков реагирования на внепроцессуальные обращения.

Сейчас же, как можно заметить, внимание к процедуре разрешения обращений обострено настолько, что создается впечатление, будто самого высокого звания судьи и осознания им этого уже недостаточно для того, чтобы противостоять этим и некоторым другим вмешательствам. Разумеется, это не так. То, каким образом должен реагировать судья на такие обращения определяется и без специальных положений, поскольку его независимость a priori предполагает игнорирование любых обращений (ходатайств), поданных не в рамках установленной процедуры, а способность судьи противостоять разного рода «внепроцессуальному давлению» обеспечивается статусом судьи вообще, порядком назначения его на должность и освобождения от нее, денежным и иным его содержанием, но, главное, — его собственным осознанием себя как носителя судебной власти, подчиняющимся только закону¹⁰². Как верно пишет Б. Т. Безлепкин, «реакция судьи на внепроцессуальное обращение — вопрос элементарной должностной и человеческой порядочности»¹⁰³.

Для оценки целесообразности закрепления исследуемого принципа и определения его эффективности в обеспечении процессуальной независимости судей требуется проведение анализа положений ст. 8.1 УПК РФ на предмет их соответствия признакам уголовно-процессуальных принципов.

Приступая к решению этой задачи, приходится сталкиваться с тем обстоятельством, что признаки, которыми должен обладать отраслевой (в нашем случае, уголовно-процессуальный) принцип, вытекают не из нормативных предписаний, а из уголовно-процессуальной доктрины, трудов ученых различного периода, что обусловливает их некую субъективность. Попытка же оценить принцип независимости судей через призму всех авторских предпочтений относительно признаков, с одной стороны, кажется невозможной, с другой, — просто бесполезной: не все черты принципов, выделяемые учеными в качестве неотъемлемых, характерны для ныне существующих принципов в Главе 2 УПК РФ. Несмотря на это обстоятельство, все же полагаем, что уголовнопроцессуальной наукой выработан минимальный перечень универсальных признаков, не связанный с авторскими вкусами. Эти признаки относят к числу хрестоматийных, и их существование обусловлено скорее объективными причинами. Например, все меньше становится исследователей, считающих признак нормативности необязательным для принципа права. Как верно пишет Д. М. Берова, вопрос о нормативном закреплении принципов утратил актуальность, поскольку существует отдельная глава, охватывающая все принципы уголовного судопроизводства¹⁰⁴. Аналогичной позиции придерживается А. А. Давлетов, считающий нормативность обязательным свойством принципа уголовного судопроизводства. В обосновании своей позиции он пишет, что «Если уголовное судопроизводство детально урегулировано нормами права, и если принципы — те же правила, но высокой степени обобщенности, то вне этого права они быть не могут»¹⁰⁵.

В большинстве работ, посвященных данной тематике, ученые определяют принцип как идею (начало). Кто-то ограничивается характеристикой этой идеи (начала) как основополагающей (основной)¹⁰⁶, некоторые употребляют вовсе философские формулировки, называя эти идеи (начала), например, мировоззренческими¹⁰⁷. Однако, идея будь-то она основополагающая, мировоззренческая или какая-либо другая не сможет быть регулятором уголовнопроцессуальных отношений без соответствующего закрепления в законе. Несмотря на то, что до сих пор ведутся дискуссии о формах и способах нормативного закрепления принципов: должен ли принцип закрепляться в самостоятельной статье или нескольких, должно ли сопровождать закрепление принципа в специальной главе фиксацией однопредметных, но более частных норм в других главах УПК и т.д., полагаем очевидным одно — уголовное судопроизводство регулируют не сами идеи, а нормы права. Для любого правила, способного воздействовать на субъект правоотношений, необходима общеобязательность, которая возможна лишь при условии нормативного закреплении этого правила, хотя сам способ формулирования и закрепления в правовых актах, как пишет Т. Н. Добровольская, может быть различным¹⁰⁸. Независимость судей, как известно, закреплена в качестве принципа уголовного судопроизводства в ст. 8.1 УПК РФ, а значит, обладает признаком нормативности и не лишена возможности выступать регулятором процессуальных отношений.

Нормативность автоматически предполагает обязательность наличия у принципа и другого признака — регулятивности, поскольку последнее вытекает из первого. Так, принцип, закрепленный в нормативном правовом акте, выступает нормой права, а значит, устанавливает правило поведения для определенных субъектов. Процедурное содержание ст. 8.1 УПК РФ представляет собой правовую основу деятельности судей, определяет необходимые условия, при которых должно происходить осуществление правосудия, регулирует порядок ответа судьи на внепроцессуальное обращение и т.д.

Следующим обязательным признаком принципа уголовного судопроизводства является универсальность¹⁰⁹. Под данным признаком следует понимать то, что принципом может являться не любая норма, а только та, которая имеет наиболее общее, основополагающее значение для всего уголовного судопроизводства. По своему характеру принцип должен быть общепроцессуальным¹¹⁰, то есть являться основой для построения всей или практически всей уголовно-процессуальной системы и должен реализовываться если не во всех, то в большинстве стадий уголовного процесса. По этому поводу И. Д. Перлов писал, что «положение, характеризующее лишь одну стадию процесса, не может считаться принципом уголовного процесса»¹¹¹. В науке есть и противоположная точка зрения, согласно которой существуют собственные принципы для отдельных стадий¹¹². Реализация независимости судей имеет место как и в досудебном производстве, например, в рамках осуществления судебного контроля за действиями и решениями органов предварительного расследования или санкционирования некоторых видов следственных действий и применения мер пресечения и т.д., так и в судебном производстве, например, в рамках рассмотрения дела по первой инстанции или судебного контроля и т.д. Во всех указанных процедурах независимость судей является объективно необходимой гарантией. Таким образом, можно заключить, что принцип независимости судей будет универсальным для всего уголовного судопроизводства.

Принцип уголовного судопроизводства должен быть аксиоматичным, то есть являться положением бесспорным, очевидным, не требующим дополнительных доказательств его существования. Иными словами, ни одно положение, указанное в главе 2 УПК РФ ни у кого не должно вызывать сомнений в целесообразности его закрепления. Наоборот, каждый принцип, его название и процедурное содержание должны выступать опорой для уголовного судопроизводства, характеризовать его тип и соответствовать назначению. Независимость судей — это бесспорная аксиома для судопроизводства в любом правовом государстве. Категория «зависимость судей» по определению не может быть связана с чем-либо законным и правосудным. На обязательность данного признака для принципа права также справедливо обращалось внимание в специальной литературе¹¹³, однако не все авторы называют данный признак словом «аксиоматичность». Например, В. В. Хатуаева характеризует его как «соответствие целям и задачам уголовного судопроизводства»¹¹⁴, а О. В. Качалова указывает на необходимость «объективного характера»¹¹⁵ принципа и т.д.

В основе системы принципов лежит дифференциация их на общеправовые, межотраслевые и отраслевые¹¹⁶. Данная классификация основана на различии сфер, регулируемых принципами общественных отношений, и выражает собой их связь как соотношение общего, особенного и отдельного¹¹⁷. Это позволяет говорить о том, что отраслевые принципы должны содержать в себе черты, характерные для регулирования конкретной отрасли права, в частности уголовнопроцессуальной.

В случае с принципом независимости судей (ст. 8.1 УПК РФ),
ни его название, ни процедурное содержание не отражают какую-либо отраслевую специфику. Обращаясь к другим процессуальным кодексам, нетрудно заметить, что содержание положения о независимости судей в них идентично процедурному содержанию принципу независимости судей, закрепленному в УПК РФ с одной лишь разницей, что словосочетание «уголовные дела» заменены на иные виды судебных дел (арбитражных, гражданских, административных) по понятным причинам. Безусловно, независимость судей является условием осуществления не только уголовного, но и других видов правосудия, но закрепление этого положения, имеющего статус конституционного принципа, лишь по этой причине в отраслевом законодательстве выглядит избыточной, формальной. Это еще при условии, что Конституция РФ имеет прямое действие, а значит и реализация принципа независимости судей в любом виде судопроизводства очевидна сама по себе.

Закрепление данного принципа с содержанием общеправового характера, если и не повлекло негативных последствий в правоприменении, и не создало противоречий в уголовно-процессуальном законодательстве, то явилось бесперспективным, бесполезным шагом законодателя на пути к укреплению процессуальной независимости судей. Еще в советские годы Я. О. Мотовиловкер справедливо полагал, что общеправовые принципы не следует относить к принципам уголовного процесса, поскольку нет нужды загромождать понятие уголовно-процессуальных принципов положениями, которые, хотя и находят свое проявление в уголовном судопроизводстве, однако не являются характерными именно для этой отрасли¹¹⁸. Примечательно, что к таковым автор относил, к примеру, принцип процессуальной экономии и быстроты производства, считая этот и некоторые другие принципы «совершенно очевидными и бесспорными требованиями, одинаково относящимися ко всем видам человеческой деятельности»¹¹⁹.

Каждый принцип нуждается в существовании отдельных, более конкретных норм в уголовно-процессуальном законодательстве, которые выступают частными его проявлениями¹²⁰. Недостаточно просто заявить о существовании принципа: полноценная его реализация возможна лишь при условии наличия совокупности специальных норм и институтов, расположенных самым хаотичным образом в уголовно-процессуальном законе. Таким образом, появление в главе 2 УПК РФ нового принципа казалось должно сопровождаться и появлением новых норм или корректировкой уже имеющихся с целью установления дополнительных гарантий независимости судей. Вместо этого, законодатель всего лишь дополнил ст. 61 новой частью 3, установившей невозможность рассмотрения, имеющегося внепроцессуального обращения к судье в качестве основания для его отвода. По всей видимости, авторы таких законодательных поправок действительно полагают, что само по себе появление в отраслевом кодексе статьи с названием «независимость судей» и содержанием, дублирующим уже имеющееся конституционное положение, способно автоматически повысить степень независимости судей при осуществлении правосудия по уголовным делам.

Между тем, в череде столь неэффективных изменений забываются истинные проблемы реализации принципов уголовного судопроизводства. Не без оснований в литературе высказывается замечание о том, что уголовнопроцессуальное законодательство содержит в себе нормы и институты, предполагающие серьезные отступления от многих принципов¹²¹, которые вообще-то должны им соответствовать. Сказанное справедливо относится и к независимости судей: уголовно-процессуальный закон содержит в себе положения, которые противоречат заявленному принципу, но остаются без внимания законодателя до сих пор. Этой проблеме будут посвящены отдельные разделы в работе, здесь же попытаемся сформулировать некоторые выводы.

1. Возведение независимости судей в ранг конституционных принципов права подчеркивает высокий статус и незыблемость данной
гарантии правосудия. Дополнительное закрепление независимости судей в уголовно-процессуальном законе (ст. 8.1 УПК РФ) в качестве уже отраслевого принципа явилось излишним законодательным шагом. Ни название, ни процедурное содержание ст. 8.1 УПК РФ не отражают уголовно-процессуальную специфику обеспечения независимости судей. Содержания первых двух частей данной статьи являются лишь воспроизведением уже существующего конституционного принципа и вполне характерны для других видов судопроизводств, а часть 3 вовсе не связана с процедурой производства по уголовному делу.

2. Одно лишь существование в уголовно-процессуальном законе принципа независимости судей с содержанием декларативного характера, не способно обеспечить его собственную реализацию при осуществлении правосудия по уголовным делам. Совершенствование независимости судей путем законодательных изменений должно сопровождаться реформированием конкретных уголовно-процессуальных институтов и норм, которые выступают в качестве частных гарантий независимости судьи.

Глава 2.
УГОЛОВНО-ПРОЦЕССУАЛЬНЫЙ МЕХАНИЗМ РЕАЛИЗАЦИИ НЕЗАВИСИМОСТИ СУДЕЙ

§ 2.1. Процессуальные и внепроцессуальные условия обеспечения реализации независимости судей

Не умаляя значимости организационных и социально-правовых гарантий в системе государственных мер по обеспечению независимости судей, признаем, что когда речь идет о суде не как об абстрактной третьей власти в государстве, а как о конкретном участнике уголовного процесса, разрешающий конкретный социальный конфликт, независимость судей определяют главным образом процедурные гарантии, поскольку именно они предусматривают степень свободы судьи от воли сторон или от любого постороннего вмешательства.

Степень процессуальной независимости судьи зависит от того, насколько закон позволяет ему быть самостоятельным в принятии решений или в выполнении процессуальных действий при производстве по уголовным делам. Слово «самостоятельность» является свойством по значению прилагательного «самостоятельный», то есть стоящий сам по себе, независимо от других или совершаемый собственными силами, без посторонних лиц¹²². Самостоятельность при производстве по уголовному делу предполагает возможность реализации властных полномочий независимо от воли сторон и кого бы то ни было другого. Между тем, это не означает, что решение всех проблем обеспечения судейской независимости находится только в русле реформирования уголовнопроцессуального закона. Наличие полной свободы судьи во всех процедурах, в которых суд взаимодействует с другими участниками процесса или самостоятельно выносит решения, еще не является достаточным основанием для констатации независимости судьи при осуществлении правосудия.

А. Ф. Кони, имея судейский опыт, еще на рубеже ХХ века связывал все необходимые требования к независимости судей с одним условием: «Для того чтобы судья мог правильно произносить свои приговоры, которые соответствовали бы обстоятельствам дела и имели бы ввиду интересы как общества, так и обвиняемого, он не должен бояться того неудовольствия, которое оно может возбудить, и тех нападок, которым оно может подвергнуться. Боязнь судьи за свои решения обыкновенно состоит в боязни и за свою собственную судьбу, т.е. сводится к боязни за свое социальное положение, за свою должность»¹²³. Между тем, в качестве условий, способных исключить эту боязнь, автор в дальнейшем называет далеко не процессуальные гарантии: несменяемость судей, достойное вознаграждение и некоторые другие¹²⁴. Эти гарантии в настоящее время известны хорошо и относимы к категории организационноправовых, поскольку они прямо не связаны с процедурой рассмотрения дела. Тем не менее, они представляют важность не сами по себе, а потому как обеспечивают процессуальную независимость судьи тоже. Понимая это, А. Ф. Кони связывал, например, несменяемость судей с тем, что она позволяет судье не бояться «за судьбу собственного решения в смысле влияния этого последнего на его личное положение». То же самое и в отношении достойного вознаграждения: его отсутствие побуждает к зависти и может влиять на принимаемое судом решение. В этом и состоит отличительная особенность воздействия процессуальных факторов. Закон, который хоть и не позволяет судье быть независимым, не может вызывать какой-либо боязни: любые действия судьи, совершенные в соответствии с законом всегда будут законными. Боязнь судьи, как негативное для правосудия явление, связана с возможным внепроцессуальным воздействием со стороны тех, кого может не устроить принимаемое судьей решение и которые в силу властных полномочий или иных обстоятельств могут оказать это воздействие. Но в отличие от процедурных проблем реализации независимости судей, внепроцессуальные посягательства всегда останутся за закрытыми дверями: их невозможно выявить в судебных решениях, они недоступны для общественного взгляда, и разве что человек, который сам задействован в осуществлении судебной власти, может иметь какое-то представление об этом.

Убедиться в актуальности слов, высказанных А. Ф. Кони еще в конце XIX века, позволяет не только непрекращающаяся фоновая дискуссия о проблемах внепроцессуальной зависимости судей, но и результаты проведенного нами анкетирования судей. Так, 51 из 112 опрошенных судей (45,54%) полагают, что наибольшим образом их процессуальную независимость ограничивает так называемая работа «на показатели». Подчеркнем, что судьи предпочли считать главной проблемой обеспечения собственной независимости при производстве по делу, фактор никак не связанный с судопроизводством в принципе.

Ведение судебной статистики давно является обыкновением и по своей природе призвано способствовать организационно-правовому обеспечению деятельности судов, открытости и прозрачности судебной деятельности, но самое главное то, что такая статистика позволяет оценивать качество и эффективность правосудия. Однако в настоящее время критерии оценки такого качества вызывают определенные сомнения в том, насколько они способны отстаивать истинные цели ведения судебной статистики, в связи с чем, возможно, и обусловлены такие результаты эмпирических данных. Достаточно обратится к Инструкции по ведению судебной статистики, утвержденной приказом Судебного департамента при Верховном Суде РФ, чтобы убедится в неактуальности таких критериев качества правосудия как законность, обоснованность и справедливость судебных решений. Пункт 7.10 этого документа предусматривает, что показатели качества работы судов определяются процентным соотношением числа отмененных и измененных судебных постановлений вышестоящей инстанции к общему числу вынесенных судебных постановлений нижестоящей инстанцией¹²⁵. Необходимость подстраиваться под нужные показатели, к которым вынужден стремиться суд, создает условия для подмены истинной цели правосудия и влияет на собственную независимость. Принятие решения судьей теперь сопровождается боязнью за его стабильность, в то время как игнорирование этого обстоятельства может привести к низкому качеству работы судьи, в формально статистическом понимании этого качества. При таких условиях закон и единообразие судебной практики оказываются не единственными ориентирами для судьи.

Отмеченное обстоятельство, в свою очередь, инициирует возникновение множества других негативных явлений при отправлении правосудия, которые обусловлены желанием судьи подстраиваться под статистические реалии. Самое распространенное из них — это известная привычка советоваться с судьями вышестоящих инстанции о том, устоит ли конкретное судебное решение в случае его пересмотра и каким оно должно быть, чтобы устояло. Несмотря на то, что по результатам анкетирования большинство судей отрицало существование такой практики, из 112 респондентов 16 (14,3%) ответили утвердительно, а 18 (16,1%) заявили, что советовались с судьями вышестоящих инстанции только в течение первых 5 лет своей судейское карьеры.

Проанализируем ответы на вопрос о частоте проведения в судах оперативных совещаний, в которых обсуждается текущая работа коллектива. Так, 97 судей (86,61%) ответили, что такие совещания проходят не менее раза в неделю, 13 (11,61%) — 1–2 раза в месяц и лишь 2 (1,78%) выбрали ответ — «очень редко, только в случае возникновения экстраординарных ситуаций». Если в государственных органах законодательной и исполнительной власти оперативные совещания кажутся обыкновением и являются некой формой взаимодействия руководства с подчиненными для успешной реализации этой самой власти, то в деятельности судов и судей по отправлению правосудия необходимость такого взаимодействия не может не вызывать сомнений. Организация судебной власти в силу своей специфичности исключает возможность дачи поручений, указаний и иных обращений со стороны руководства, обязательных для выполнения судьями.
Исключение могут составлять совещания, на которых обсуждаются вопросы никак не связанные с осуществлением правосудия: утверждение членов различных составов суда, реорганизация судейского корпуса, публичное вручение знаков отличия или присвоение классных чинов судьям и т.д.

В отличие от оперативных совещаний, которые выступают в качестве потенциальной угрозы, явной формой ограничения независимости является внепроцессуальное воздействие со стороны руководства суда на конкретного судью (личные просьбы, указания, угрозы и т.д.). Так, по результатам опроса 17 (15,18%) судей редко, но испытывали подобное воздействие, 13 (11,82%) — были свидетелями таких ситуаций, а 82 (73%) никогда не сталкивались с подобным. Для констатации зависимости или предвзятости судей в любом государстве необязательно, чтобы вся судебная власть являлось таковой: для