М. Е. Морозова

«Социальный новояз» в современном немецком языке

Практика лингвосемантических отношений в языке

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 811.112.2'27

ББК 81.2Нем

М80

Автор:

Морозова М. Е., кандидат филологических наук, профессор, доцент Пятигорского государственного университета. Практикующий исследователь-лингвист, руководитель аспирантов. Тематику научных интересов определяет сфера социально обусловленных языковых явлений и процессов.

Материалом исследования выступает язык как социальная реальность, в которой человек и общество – актеры и носители языка в той же мере, в какой язык – среда для коммуникативных событий. Такая двойственность позволяет увидеть в языке не только средство общения, но и триггер нерукотворных процессов языковой эволюции. Любой факт эволюции языка сопряжен с эволюцией общественных форм, отдельных общественных организмов и, следовательно, вписан в систему, происходит в системе и сам способен ее задавать.

Книга будет полезна прежде всего специалистам – филологам, лингвистам, тем, кто исследует процессы и явления взаимодействия языка и общества, кому интересны причины и интерпретации употребления сложившихся языковых конструкций, по поводу которых мы редко задумываемся в нашей повседневной речи. Эмпирический материал представлен на основе немецкого языка.

УДК 811.112.2'27

ББК 81.2Нем

© Морозова М. Е., 2022

© ООО «Проспект», 2022

Часть I. СОЦИАЛЬНО ОБУСЛОВЛЕННЫЕ ЯЗЫКОВЫЕ ЯВЛЕНИЯ И ПРОЦЕССЫ

К истории идеи создания новых языков

«Новояз» — иронично используемое обозначение для целой группы слов, претендующей на системное производство себе подобных по смыслу или способу словообразования. Ироничное — поскольку закрепилось оно в употреблении после выхода в свет романа-антиутопии «1984», написанной английским писателем Джорджем Оруэллом (псевдоним Эрика Блэра, 1903–1950: прим. автора), и известный прецедент получил наименование и оценку. В языке оригинала новояз называется Newspeak и является вымышленным языком, произведенным и введенным на территории государства Океании правящим классом тоталитарного общества в целях создания стройной лексической системы на службе идеологии партийно-бюрократического аппарата. Тоталитарному государству по идеологическим соображениям необходим официальный или полуофициальный стиль письменной или устной речи, «маскирующий» внутреннее содержание понятий, обслуживающих систему, и, в то же время, убедительно, добровольно и осознанно используемых в повседневной жизни как (признанная, т. е. получившая признание и одобрение обществом) директива к правильному, т. е. патриотичному мышлению. «Революционные условия нового времени» (см.: Толковый словарь языка Совдепии) требуют всегда явных и видимых отличий от принятых ранее установок в бытовой, а также повседневной и мыслительной практике людей, вырванных какими-то социальными катаклизмами из привычных парадигм их прежней жизни.

Филологические движения по созданию новых языков известны с III–IV веков до нашей эры (проект Алексарха с идеей идеального государства: Демин, 2019; Gera, 2003), но осуществлялись они без теоретических обоснований, пришедших только с Декартом (1596–1650), положившим в основу разработок универсального языка устойчивую традицию. [Гончарова, Эл. журнал] Несмотря на то, что термин интерлингвистика был определен и введен в научный обиход бельгийским ученым Ж. Мейсмансом лишь в 1911 г., а он занимался вопросами описания естественных законов при формирования общих вспомогательных языков, задачи интерлингвистики ставили намного раньше. [Кузнецов, 1991; Duličenko, 2010] О. Есперсен (1860–1943), ввел термин в лингвистический обиход, поскольку видел в интерлингвистике особую отрасль языкознания, целью которой определялось исследование структуры всех имеющихся языков для установления норм потенциальных межъязыков. Признавая имманентную логику естественных языков, он, в то же время, говорил о ее формальности в искусственных языках, даже если они получили социальное применение. [Есперсен, 1958: 241]

Параллельно осуществлялась работа по созданию эсперанто — искусственного языка, использовавшегося сначала в личной переписке Людвика Заменгофа со своими единомышленниками и трендсеттерами, а затем и в журнале «La Esperantisto», издававшегося с 1889 по 1895 год. Как и естественный язык эсперанто подвергался реформам, однако, более радикальным: сокращению алфавита, изменению множественного числа, устранению различий между прилагательными и наречиями, а таблицы коррелятов были заменены более латинскими словами и фразами. Распространение эсперанто после малой международной конференции в 1904 г., а затем и Первого всемирного конгресса в 1905 г. вызвало даже предложение сделать эсперанто официальным языком (так, к 1905 году насчитывалось уже 27 эсперантоязычных журналов), а в 1920 г. — и рабочим языком Лиги Наций.

Эти усилия свидетельствуют о попытках ученых, говорящих на разных языках, осуществлять сопоставительное изучение естественных языков для создания некоторой универсальной грамматики. Такая грамматика должна была послужить теоретической основой для построения искусственного языка, под которым Ж. Мейсманс, например, подразумевал любые языки, способные выступать в роли посредников межъязыкового и даже междиалектного общения. Законы формирования естественных международных языков, по мнению Ж. Мейсманса (Мейсманс, 2016), могут быть перенесены и на искусственные языки-посредники. При этом они могут также давать оценку различным новым проектам.

Впоследствии исследователи продолжили концентрироваться на изучении искусственных языков в международном масштабе как одном из средств преодоления барьера в понимании благодаря применению языка-посредника. Интерлингвистика представляется разделом языкознания и претендует на общую теорию межъязыкового общения и взаимопонимания. Благодаря вкладу многих и многих ученых исследовательский диапазон расширяется, и теперь теория типологизирует искусственные языки на плановые языки, получившие практическую реализацию в общении, и лингвопроекты, еще не получившие коммуникативной реализации, а только разработавшие систему предписаний и требований к языку, имеющие принципиальный характер в терминах лингвистической прескрипции.

Поскольку теоретические положения к поиску универсальной грамматики исходят от Декарта (свидетельством тому является письмо Р. Декарта аббату Мерсенну от 20 ноября 1629 г., с комментариями к первому проекту универсального языка), от него и принято вести теорию лингвопроектирования, которая первична по отношению к языку. [Гончарова, 2015] По этой теории искусственный язык создают на основе определенных теоретических предпосылок и предписаний как язык будущего, но изучаться он будет только по мере его участия в коммуникативных процессах говорящего на нем общества, т. е. как продукт реального употребления. Это принципиальное условие провело четкую границу между лингвопроектированием и языкознанием, которое, в свою очередь, обращало свои поисковые изыскания в сторону существующих в данный период времени или же существовавших ранее языков. Здесь уже теория вторична по отношению к языку, обращена к реализовавшим себя в коммуникации знаковым системам и названа С. Кузнецовым теорией функционирования планового языка. (Кузнецов, 1991).

По логике сопоставления, процесс создания искусственных языков предшествует теории лингвопроектирования, а та, в свою очередь, предшествует теории функционирования плановых языков.

Исторические поиски «универсального языка» осуществлялись отдельными исследователями, ученые объединялись для достижения этой цели и создавали лингвистические организации и общества. Эти поиски закладывали единую идею логического направления в разработке общего языка, но были чрезвычайно разнообразны по методам исполнения конкретных проектов: рационализированный искусственный язык Декарта, обязательно «философского», чтобы он был способен реформировать человеческое мышление; идея всемирного языка Лейбница, понятного при помощи общих письменных знаков для всех народов земли; «инструмент разума», который с помощью алгебраических операций способен выражать идеи и заменять рассуждения формулами; каббалистический алфавит средневекового философа Раймунда Лулли (1235–1315), с помощью которого можно было составить таблицу универсальных принципов и по ней классифицировать идеи; грамматика хорватского священника Юрия Крижанича как будущего общего языка для всех славян, написанная в 1666 году в ссылке в Тобольске; грандиозный труд по пазиграфии епископа Джона Уилкинса (1668) как попытка упорядочить идеи по видам и разбить их по классам, в результате чего можно было прийти от общего к частному; создание системы знаков, представляющих идеи Дона Синибальдо де Маса (1863) по опыту японцев и китайцев, использующих идеографическое письмо; проекты рисуночных, жестовых и другие подобные им проекты искусственных языков.

Комитет, образованный Международным лингвистическим обществом, состоящим из французских языковедов и корреспондентов из других стран, произвел первую классификацию всех предложенных ранее проектов на апостериорные (построенные на материале естественных языков) и априорные (лишенные связи с естественными языками), а академия наук Копенгагена в 1811 впервые учредила премию за лучшее представление легкой и практически реализуемой пазиграфии. [по: Кузнецов, 1991]

В ряду исторических прецедентов по конструированию искусственных языков, действующих в современном мире, специалисты насчитывают более 500. Наиболее известные и распространенные среди них — волапюк, эсперанто, идо (эдо), интерлингва, клингон, новиаль, окциденталь, севориан, логлан, языки мира Дж. Толкиена. По поводу последнего из перечисленных аналитики ведут горячие споры: не все готовы назвать языки Толкиена искусственными. Язык эльфов можно в одинаковой мере рассматривать и трактовать и конструктом, и реконструкцией. В отношении рукотворного (генерированного) языка не вызывает возражений только один постулат: от него ожидается, что он будет пригоден для передачи сложных понятий, накапливаемых между языковыми сообществами (общение, культурное сплочение, хранение и передача научных знаний, решение насущных проблем).

Лингвопроекты, реализованные в социальной практике (волапюк, эсперанто, др. и даже в социальной практике художественного текста как новояз Дж. Оруэлла), подвергаются в свою очередь изучению методом описания, а это ставит естественные и искусственные языки для языкознания на один уровень, поскольку общественное применение позволяет накапливать объективные лингвистические явления и факты. Так, теория функционирования плановых языков объективна и становится разделом языкознания, обозначаясь термином «интерлингвистика» (позже постановку задач по исследованию социальной практики как естественных, так и искусственных языков перенимает социолингвистика).

Стройная концепция интерлингвистики разработана Е. А. Бокаревым в Институте языкознания АН СССР. Е. А. Бокарев не ограничивал предмет и объект интерлингвистики только лишь проектами искусственного языка. Объект на самом деле гораздо шире, если учесть, что проект задумывается как всеобщий язык, следовательно, параллельно необходимо изучать и данные о языковой жизни будущего общества, как вариант — бесклассового (если развивать идеи интерлингвистики в духе марксизма-ленинизма советского периода (Проблемы интерлингвистики, 1976: 9)). Противопоставление «естественных» и «искусственных» языков, в котором многие ученые отдают предпочтение «естественным», Е. А. Бокарев не считал научно состоятельным. По его мнению, все языки являются искусственными, поскольку возникают в обществе и, потому, испытывают на себе определяющее влияние этого общества. В пример он приводит литературные языки, которые самым непосредственным образом подвержены воздействию со стороны литераторов, и, естественно, ученых. Поэтому определяющим в противопоставлении полномасштабного проекта нового языка и активных процессов воздействия на якобы естественный, т. е. действующий (реализованный и реализуемый в социальной практике), язык он считал степень его «искусственности». [Бокарев, 1966; Ахманова, 1956]

Искусственный язык создается прежде всего как вспомогательный язык. Показательным является спор по вопросу объема общественных функций такого языка. Некоторые ученые высказывались за то, чтобы ограничить функции такого языка рамками сугубо тех сфер узкой направленности, в которых науки и специальности определялись. Е. А. Бокарев отвергал нецелесообразное создание самостоятельных языков для разных наук. Однако языки науки отпочковываются естественным путем. Ведь науки в реальности не развиваются изолированно, они тесно взаимодействуют друг с другом, а часто способствуют образованию новых, смежных научных дисциплин. Любой вспомогательный язык должен развиваться так, чтобы быть понятным не только разработчикам и узкой группе людей, заказывающей такие разработки, а обслуживать все сферы жизнедеятельности общества, предлагать все разнообразие жанров и стилей устной и письменной речи. В этом смысле Е. А. Бокарев особо подчеркивал необходимость развивать художественную функцию вспомогательного языка, которая сделает возможным как перевод художественных произведений на данный искусственный язык, так и создание на нем собственной оригинальной литературы. Отдельно ученый подчеркивал, что приоритетной функцией вспомогательного языка является, все же, его служебная роль в вопросах международного и межнационального общения, он (язык) не задумывался как замена языку общения конкретной языковой общности или как средство общения создаваемой новой общности. [Ахманова, 1956]

Взаимоотношения интерлингвистики и социолингвистики

Антиномия категорий «естественное» — «искусственное» задается нами как необходимое противопоставление подходов к языку и методов его изучения, которые осуществляют с языком некоторую работу, подчиненную конкретным целям. Цели, о которых сказано выше, ставили задачу создания искусственных языков для естественного применения (хотя в то же время они подготовили и появление искусственных языков для искусственного применения, какими являются, например, языки программирования Бейсик, Паскаль, и другие, предназначенные для осуществления практики и решения коммуникативных задач в специальных профессиональных ситуациях). Искусственные языки должны были представлять собой модели идеальных языков и служить цели устранения языковых барьеров между национальными языками.

Георгий Афанасьев [Афанасьев, Эл. ресурс], гуманитарный технолог ШКП (Школы культурной политики), относит категории «естественное» — «искусственное» не ко всей языковой системе в целом, а только к ее частям, которые в конструктивных целях можно подвергнуть оискусствлению или оестествлению. Оискуствлению, например, он собирается подвергать патогенные области действующего языка, которые транслируют негативные, саморазрушительные коды поведения и деятельности, т. е. области языка, которые достались нам по наследству (Вследствие политкорректности, проводимой в Америке, например, изъято слово «негр» из произведений Марка Твена [Антоненко, 2011]). А оестествлению — те речевые практики, которые проработаны и апробированы, которые несут описание новой реальности. Эту новую реальность необходимо транслировать и воспроизводить в новом масштабе (без использования личных усилий разработчиков, т. е. системно). Такие конструктивные манипуляции с языком не копируют и не компилируют уже реализованные и проверенные языковые коды, а видят за кодами программы действия, способные включиться в парадигму развития тех языковых практик, которые имеют «историческое значение», они усиливают сложившиеся на данный момент практики путем активизации (повышения частоты применения) их оестествленного употребления. Способность включаться в уже запущенные программы действия и организовывать собственные предусматривает некоторый эмерджентный эффект, не просчитываемый при запуске новых языковых кодов, но и он в свою очередь либо изучается и используется далее, либо изучается и подвергается целенаправленному перекодированию. Это происходит с теми элементами языкового кода, которые в данный исторический момент социальной практики получают повышенную ценность, значимость, актуальность и определяются как точка заданного «поворота» — перекодирования. В этом случае повышенная частность их употребления определяется как языковая практика исторического значения.

Языковая практика исторического значения представляет собой интенсивное воспроизводство некоторой части социальной реальности посредством активного употребления грамматических, лексических и синтаксических конструкций, способных оказывать наибольшее влияние на членов языкового коллектива. Это может быть языковой элемент патогенного характера (например: из периода нацизма: minderwertige Menschen/ Nationen), лексема или лексическая структура с исчерпанной на данный момент смысловой (семной) потенцией (пример: «забвение» лексемы «гласность» в русском языке после распада СССР) или потерявшей свою историческую значимость на территории или в среде конкретного языкового сообщества (пример: вытеснение лексемы «коллектив» в немецком языке после объединения Германии). Эти конструкции предназначены обслуживать определенные интересы и «работать» на конкретные цели сообщества, в котором функционирование языка в каждый момент его развития исторично, когда его элементы, меняясь, осуществляют процесс его становления. Позже мы назовем такие изменения системными и покажем сформированное системой функционирование социальной практики в ее языковом выражении.

Парадигма развития языка с имманентной целью переустройства социальной реальности

Прежде всего зададимся вопросом: что есть парадигма развития языка? Руди Келлер (1997), например, понимает процесс развития языка как «своего рода «чистый» образец общественного развития (Келлер, 1997: 9), причем, «чистый» означает для него отсутствие постановочных (научных/ политических/ социальных и других) задач по преобразованию социальной реальности в различных ее аспектах. По сути, модель развития общества сопоставима с моделью развития языка, стоящего на службе его (общества) осуществления как такового. Это дает возможность реконструировать некоторые социальные реалии (правомерный вопрос В. Черномырдина в 90-е годы: «Почему, если мы начинаем создавать партию, получается КПСС?») и строить релевантные им объяснения.

По логике вывода о том, что общество и язык развиваются, и язык обслуживает развитие общества, примечателен тот факт, что общество состоит из людей, значит, сам факт развития общества должен каким-то образом задействовать тех самых людей: как представляется, этот процесс должен сопровождаться их участием, содействием или противодействием (учтивое или намеренно «оскорбительное» употребление предлогов в сочетании «в/на Украине», «Белоруссия/Беларусь»). В любом случае — это выбор (совместного) действия, который осуществляется конвенционально в процессе взаимодействия, вызванного необходимостью «разделять реальность повседневной жизни с другими людьми» (Бергер, 1995).

Реальность как таковая представляет собой «качество, присущее феноменам, иметь бытие, независящее от нашей воли и желания» (там же). Знание о нем явлено нам в языке и необходимо для того, чтобы заверить человека в «реальности» его человеческого мира, даже если люди имеют дело с виртуальными, но вписанными в их реальную жизнь феноменами (герои сказок: леший, ведьма, Баба Яга и т. д.; литературные герои, ставшие «образцовыми» моделями некоторого социального типа поведения: Анна Каренина, Гарри Поттер, Джеймс Бонд и др.). Каждая часть этого человеческого мира реальна ровно настолько, насколько человек получает «языковое знание» об этом.

На этой священной «интеллектуальной территории» Питер Бергер и Томас Лукман сталкивают философов с социологами, якобы захватывающих эту территорию и переносящих ее в контекст социологии. На самом деле социологи не претендуют на решение вопросов философии, связанных с понятием предельности феноменов человеческого мира вообще и человеческого мышления в частности. (Снитко, 1999) Их интеллектуальный предмет пересекается с проб-лемами человеческого мышления, решаемых до некоторых пор средствами философии, как раз в той точке, где происходит социальная или культурная легитимация философски апробированных мыслимых пределов. (Бергер, 1967)

Вероятно, мир мыслимый и мир проживаемый накладываются друг на друга с помощью специальных (социальных) мероприятий, делающих реальность человеческого мира само собой разумеющейся. П. Бергер и Т. Лукман объясняют разницу между этими двумя мирами наличием кавычек: в разных обществах люди считают само собой разумеющимися совершенно разные «реальности». Философ отказывается от кавычек там, где обоснованные утверждения о мире можно отделить от необоснованных, тем самым он определяется с пределами обоснованного реального мира. Социолог накладывает выверенное философское понятие на «реальности» с разными характеристиками и, следовательно, не может отказаться от кавычек, своим обоснованием делая выявление различий между реалиями «реальностей» двух обществ. Иными словами, философа интересуют онтологический и эпистемологический статусы понятий, социолог же озадачивается вопросами: как это возможно, чтобы некоторое понятие признавалось само собой разумеющимся в одном обществе, в другом же исключалось из «реальности» мира; как это возможно, чтобы «реальности» одного и того же понятия в двух обществах были разными, и, наконец, каким образом такая «реальность» может быть в один момент утеряна отдельным индивидом или всем языковым коллективом. Очевидно, что к этому моменту поменялось знание о ней.

Факты социальной относительности

Факт такой социальной относительности показан немецким социологом, основателем «понимающей социологии», М. Вебером в его работе «Протестантская этика и дух капитализма» (Вебер, 1990: 61–65). Причем, в его описании акцент делается на социологическом анализе одной реалии, онтологически релевантной для немецкой общины ХVII века. В результате такого анализа он получает социологическое знание о том, каким образом община признала, как само собой разу-меющееся, новую социокультурную реалию вместе с новым эпистемологическим статусом. В отличие от социологического фундамента М. Вебера мы сделаем акцент на языковом статусе культурной реалии, номинированной однажды и поступательно расширяющей свою эпистемологическую (знаниевую) сему (с задачей объединить реальность и знание — сделать их комбинацию определяющей в направлении всех изменений).

По М. Веберу, протестантский дух немецкой религиозной общины уходит корнями в реформацию католической церкви, которая, помимо прочих новшеств, способствовала необходимости синтезировать протестантскую аскезу со способностью осуществлять экономически резонные действия, иными словами, действовать экономически обоснованно. Такое соединение трансцендентных и светских реалий трансформировал этот симбиоз в совершение необходимых поступков не с божьей милостью, но во славу Господа (от «Handel mit Gott» к «Handel für Gott»). Эпистемологическая основа новой интерпретации, получившей свою форму с помощью преобразованной (через замену предлога) лексической конструкции в немецком языке, строится на том, что предприниматель протестантской веры является, по этой логике, таким же инструментом в руках Господа, что и католический монах: он также исполняет его волю, с глубокой верой в праведность своих поступков. И это приносит свои плоды: производство процветает, потому что находится под сенью милости божьей. Глубоко личная любовь к Богу, праведность, определяет смысл жизни производственника, его уверенность в «избранности» за благие намерения и поступки, тогда как другие — «неизбранные» — отвергнуты Богом, что проявляется в отсутствии у них экономических успехов. Так всемогущий Бог творит свое предопределение, исключительно руководствуясь своей волей. Именно такое «наивное» представление о «богоизбраннике», об идеальном работнике-христианине, обозначилось в период поднимающегося капиталистического мира, оттесняя постепенно религиозную компоненту. Примером христианской аскезы объявлялся неустанный труд как образцовая форма жизни по принципу «жизнь дана, чтобы работать, не покладая рук», где работа ставится на один уровень с жизнью и, следовательно, должна являться для человека самоцелью.

В этом контексте индустриальное общество усваивает этическую оценку действиям человека: деятельность-труд Arbeit / бездеятельность-отсутствие труда Nicht-Arbeit. Первое состояние человека поощряется положительной общественной оценкой, второе — осуждается отрицательной, как следствие — человека в обществе признают или отвергают.

Общественное признание, таким образом, получали только те виды социальной деятельности, которые каждый раз воспроизводили «легитимные» социальные явления. [Fuchs, 2004: 112–119] Помимо обязательного труда к таким общественно признанным относили и те общественно «полезные» действия, которые необходимым образом были нацелены на «производство» действий (усилий=работы) с положительно оценкой: «Trauerarbeit» — воспроизводство необходимой скорби по покинувшему общество собрату; «Spaβarbeit» — «производство» радости от общественного праздника, «Schamarbeit» — работа по воспроизводству стыда в ситуациях, нарушающих общественные правила; «Schuldarbeit» — работа по осознанию своих ошибок, обозначенных обществом в этом качестве; «Schmerzarbeit» — необходимые усилия по выработке предписанного обществом отношения к боли, а религиозное пристрастие, уход в монастырь и все, что делается во славу Господа, есть — труд по вознесению хвалы Господу. Так, труд получает высокую общественную оценку, которая противопоставляется другому жизненному принципу: «трудиться нужно ровно столько, сколько необходимо для жизни». Жизнь, не осеняемая неустанным трудом, вызывала общественное осуждение и отвергалась пуританами 17 века как грешная. [Там же]

Богоугодной жизни в труде (Arbeit) противопоставлено греховное безделье (Nicht-Arbeit), получившее позже обозначение лексемой die Muβe (праздное времяпрепровождение, безделье). Противопоставление имеет смысл только, если семантические пределы лексем, номинирующих общественно значимые социальные явления, соответствуют смысловым объемам, признаваемым обществом. Однако это соотношение постоянно меняется в обществе, как показывает следующий пример. Необходимость восполнения ресурсов для осуществления работы ставит количество необходимой работы в зависимость от количества ресурсов. Целью труда естественным образом становится гарантия восполнения достаточного минимума жизненно необходимых продуктов, что вписывается во временные рамки, естественным образом ограничиваемые условиями природы, когда процесс общественно поощряемого труда вынужденно прерывается (зимний период). Процесс интенсивного труда именно в период до наступления зимы можно измерять и количественными мерками, позволяющими восполнить необходимый объем продуктов, после чего интенсивный труд, соотнесенный с благоприятствующими этому природными условиями, прекращается до наступления объективной необходимости к возвращению к труду. Время, свободное от необходимого труда — Nicht-Arbeit / Muβe — должно получить иную оценку (допустимое ничегонеделание), поскольку уже сопровождается легитимным обоснованием и поощряется обществом: Господь отдыхал в 7-й день от Сотворения мира, следовательно, воскресенье — легитимно не рабочий день: День посещения церкви. В другие нерабочие дни (церковные и государственные праздники) рекомендовалось производить социальную работу — укрепление родственных и общинных связей и отношений. Чтобы, тем не менее, сохранять общественный контроль в отношении признания необходимости трудиться и отсутствия таковой, за лексемой Muβe закрепляется оценивающее прилагательное «soziale Muβe», что переводит общественную интерпретацию лексемы в зону положительного восприятия и поощрения.

Общественное признание, как видно, получает не только физический труд, но и «общественно полезный труд», то есть те усилия, которые необходимы в обществе по производству и воспроизводству общественно важных социальных контактов и связей: поддерживать добрососедские отношения, ходить в гости к друзьям и родственникам, вступать в общественные объединения, организовывать и принимать участие в событиях общественного характера (праздниках, мероприятиях) в рамках малых и больших регионов. Интерпретация лексической структуры «soziale Muβe» уже существенным образом отличается от die Muβe, поскольку, подлежит социальному планированию: первое доставляет радость, разделяемую в социальной среде, тогда как второе признается эмоциями обособленного, индивидуального характера.

Культурная эволюция конца XIX — начала XX вв. способствовала тому, что сокращение отводимого на работу времени (рабочий день, закрепленный в трудовом кодексе некоторых продвинутых обществ, сократился до 8 часов) увеличивало в то же время часы «легитимного ничегонеделания» (такая новая, еще не прописанная «реальность» по Бергману/Лукману). Сохранение общественного контроля над этим отрезком жизни членов общества выражается в организации, как общественными силами, так и усилиями частного характера (в большинстве случаев успешно, что соотносится с традициями богоугодных действий), этого самого «праздного времяпрепровождения». Само имя существительное «времяпрепровождение» сохраняет восприятие затрачиваемых усилий, которые будут направлены на воспроизводство теперь уже не необходимого для жизни минимума продуктов, а на восполнение жизненных сил, затраченных в период необходимого процесса интенсивного труда. Следовательно, целесообразным признается произвести усечение прилагательного «праздный». А на следующем этапе уже необходима замена семы «препровождение», как процесса по затрате усилий, семой «организация» как процесса из вне (чужие усилия / усилия сторонних лиц), что в синтезе порождает разграничение личных трудовых усилий и исключение таковых усилий, поскольку затраченные усилия восполняются прерыванием процесса труда. По аналогии с более ранней исторической ситуацией: периоду накопления жизненно важных продуктов следовал период их потребления, период интенсивных затрат усилий сменяется периодом отдыха (активного или пассивного, но в обоих случаях приносящего радость, разделяемую с соотечественниками: фотографии, видеофильмы и т. д.)

Новая знаниевая парадигма культурной организации социальных отношений произвела в русском языке слово «досуг» с семой «заполнение освободившегося времени», далекое от представлений о том соотношении между необходимым общественно высоко почитаемым трудом и разрешенным объемом свободного времени, которое меняется в соответствии с обусловленными культурой социальными обстоятельствами и условиями. В немецком же языке слово сохраняется в течение всего периода социально и культурно преобразовываемых отношений — die Muβe, что сказывается на конкуренции сем в содержательном объеме лексемы и выражается в сопоставимых контекстах (примеры взяты с сайта: http://www.linguee.de/deutsch-englisch/search?source=auto&query = die+Musse):

— Anne Kristine widmet ihre Freizeit ihrer Familie und findet hin und wieder die Muße, ein gutes Buch zu lesen oder klassische Musik zu geniessen. (Теперь времени, освободившегося от труда, необходимого для содержания себя самого, достаточно, чтобы и семье уделить внимание, и книгу почитать, и музыку послушать.)

— Viele kleine Strassencafés und Restaurants, unzählige Grünflächen und Parks in der Innenstadt versprechen Erholung und Muße (Множество маленьких уличных кафе и ресторанчиков, бесчисленные скверы и парки города обещают расслабление и покой).

— Nicht zuletzt erfordert die Selbstdiagnose „Burnout“ bestimmte Vorstellungen von Glück, Arbeit und Freizeit, die Muße und Beobachtungsgabe, den eigenen Zustand an einem Ideal zu messen (Не в последнюю очередь самодиагноз «выгорание» предполагает некоторые представления о счастье, труде и свободном времени, досуге и способности наблюдать, сопоставляя собственное состояние с эталоном).

— Aristoteles galt die Muße gar als der glücklichste, weil philosophischste aller menschlichen Zustände, welcher der aufmerksamen Seele die «theoria», eine Schau des Wissens, ermögliche. (Аристотель даже считал свободное время самым счастливым, самым философским из всех состояний человека, поскольку оно делало возможным для внимательной души «теорию», такое видение знания.)

— Wenn der Künstler sich nur die Muße genommen hätte, Schöpfungen zu vollenden, die noch in ihren Trümmern durch viele Jahrhunderte nachwirken werden. (Если бы только художник находил свободное время, чтобы заканчивать творения, которые, даже будучи руинами, могли бы продолжать оказывать воздействие на протяжении веков.)

Описанный пример того, как возможно оестествление новой реальности с помощью формулирования ее смысловых пределов и последующей рефлексии языковых и речевых практик, продемонстрировал этапы проработки и апробации элементов этой новой реальности, проходящих социокультурную легитимацию и подготовленных для их трансляции и воспроизводства в широком масштабе в рамках предшествующей, переживающей изменения реальности. В данном случае, например, в немецком языке потребовался промежуточный этап для своевременного переключения внимания из зоны отрицательного восприятия в зону положительного, что наглядно свидетельствует о преобразующем воздействии языка. В русском языке лексические структуры тщательно подбирались путем пересмотра объема основной семы «дело» (за счет образования дериватов: безделье, ничегонеделание с помощью словообразовательных элементов (суффиксов, префиксов) и композита), а в конечном на сегодняшний момент варианте — синоним из лексической конструкции «праздное времяпрепровождение», усиленный прилагательным, заменен синонимичной конструкцией «заполнение свободного времени» противоположной аксиологической маркировки и, наконец, получившийся социальный феномен номинирован заново как «досуг» — не дело жизненной необходимости, а деятельность иного характера, чем производственная работа. То, чтó после достигнутого в деле индивид творит по желанию и интересам. Достающиеся языковому коллективу в наследство языковая и речевая структуры имеют исторический отпечаток и обрекают потомков быть ее «носителями». История в этом свете видится линейным процессом замены одних «носителей» исторически актуальных социальных смыслов на другие, что делает вчерашних (вынужденных) «носителей» в то же самое время конструкторами новых актуальных реальностей.

Мы проследили за общественно-историческим моментом появления социально необходимого свободного времени, отводимого совсем не на занятие жизненно важными делами производства полезного продукта, а на осуждаемое ранее, но ставшее в процессе исторических изменений социально значимым занятие по переводу высвободившегося от экономически организованного времени в средство по социальному преобразованию экономического деятеля (в той форме, в которой он соответствовал прежним историческим запросам) в более развитую личность. Смысловое содержание этой развитой личности интерпретируется уже многофакторными общественными феноменами, значение которых выходит в семной сфере номинации на передние позиции, вытесняя прежние (пример немецкого языка), либо конструируется в ходе преобразований соразмерно объему семы, привлекая словообразовательные или комплементарные (в случае композитных форм) элементы (пример русского языка: титульный шрифт — титульная нация; карантикулы (пример карантинных каникул во время пандемии COVID-19 в 2020 г.))

Возвращаясь к социально соотносимой паре Бергера и Лукмана «реальность» — «знание», определимся с рядовым носителем новой реальности. Он вписывает ее специфическое качество в свое знание, в результате чего проговаривает ее осуществление как само собой ра-зумеющееся. Выше мы видели пример «естественного» оестествления, какое происходит независимо от воли человека, который обживается в меняющейся реальности с помощью новых адаптирующих номинаций. Рядовой человек, по Бергеру и Лукману (Бергер, 1995), обычно не озадачивается вопросом соотношения реального и уже не актуального для него знания ровно до той поры, пока не сталкивается с проблемой изменений в этом соотношении, требующих рефлексии собственных речевых и языковых практик (как было показано на примере языковой репрезентации социальных отношений Arbeit — Nicht-Arbeit — Muße; безделье — ничегонеделание/ досуг).

«Реальности» модных идей и их форм

Для рядового человека «реальность» проживания его действительности измеряется употреблением слов: Migrationshintergrund (житель Германии, рожденный за ее пределами и получивший новое гражданство как мигрант); Brexit (процедура выхода Великобритании из ЕС); Беларусь (вместо Белорусии, как бывшей республики СССР). Появление в его речевой практике и частое употребление новых лексем свидетельствует:

— о расширении знаниевой реальности отдельно взятого человека (или коллектива людей);

— об актуальности социальных явлений/феноменов, номинированных данной лексемой;

— об адаптации к новому сегменту реальности, точнее: о степени адаптации (по частоте и качеству употребления).

Исследователи современных языков, наблюдая за лексическим фондом языка, выявляют периоды его дестабилизации, проявляющиеся в том, что целые пласты лексики, некогда представлявшие собой «идеологический центр» социальной системы (Журавлева, 2010: Эл. ресурс), деактуализируются по причине неких экстралингвистических факторов, обусловленных социальными процессами преобразований. А если сопоставить мощь и размах социальных процессов прошлой истории и текущего момента (конец XX — начало XXI вв.), станет очевидным, как выпукло проявится множественность «лингвокультурных ареалов» (термин Т. Г. Добросклонской) в современном мире. [Добросклонская, 2008: 6–7]

Понятие «лингвокультурный ареал» подразумевает распространение того или иного языка в рамках мирового медиаландшафта и демонстрирует фактическое несовпадение территориальных границ с границами сфер медиального влияния. Реальные контуры, например, англо-американского лингвокультурного пространства распространяются далеко за пределы территорий названных государств по причине широчайшего охвата стран мира англоязычным медиавещанием и Интернетом, тогда как в результате распада СССР произошли изменения не только социально-политического характера, но и культурно-информационного, что повлекло за собой значительное сокращение присутствия русского языка и культуры в странах, где это влияние присутствовало на протяжении довольно длительного времени.

Освобожденная ниша идеологического преобразования сообщества недолго остается пустующей. Отдельные номинации или целые ряды номинативных образований заполняют ее с разной скоростью их актуализации для обретения рядовым человеком знания о новых параметрах повседневной жизни своей реальности. Так, летом 2020 года немецкое издательство выпустило новый словарь DUDEN, увеличенный на 3000 слов по теме коронавируса COVID-19. А тема ворвалась в нашу жизнь в январе 2020. Скорость разработки темы и ее актуализации в реальности просто впечатляет.

— Das (neue, gefährliche, neuartige) tödliche Coronavirus breitet sich in Saudi-Arabien immer weiter aus. (www.morgenpost.de, gesammelt am 28.03.2018)

— Frauen stehen in der Coronavirus-Pandemie besonders unter Druck. Die qualitative Längsschnittstudie “Frauen in Wien und COVID-19” unter der Leitung von Ulrike Zartler gibt einen detaillierten Einblick in die Lebenswelten von in Wien lebenden Frauen. (https://cofam.univie.ac.at, März, 2020)

В современной антропоцентрической парадигме научного знания этот аспект интересен в двух своих ипостасях: как теоретико-идеологическая идея, иначе говоря — интеллектуальное или интерпретативное «знание» («Weltanschauungen» Бергера и Лукмана) и как форма того, чтó считается «знанием» в сообществе. Не многие способны заниматься интерпретацией мира (философской, научной, мифологической), но каждый причастен к ней на уровне повседневной жизни, т. е. присваивает ее себе, адаптируясь к ней и ассимилируясь в ней, или отвергает ее (идея религий в мире в ее множественном многообразии; претворение идеи демократии в разных ареалах повседневной жизни: демократические преобразования в послевоенной Германии 1945 года, трудности в продвижении демократии в арабском мире). «Знание», произведенное от идеи в конкретной интеллектуальной ситуации, обрастает множественными формами, являющимися совокупностями решений по проблемам многообразных ситуативных контекстов, усваивающих и адаптирующих «новое знание». Бергер и Лукман называют такие ситуации формирования повседневного знания «фабрикой значений», которая интерпретативно обосновывает реальность каждого отдельно взятого общества. (Бергер, 1995)

Согласно соотношению «знания», как идеи и формы повседневного знания, каждый раз формируется специфическая вариативность социальных контекстов, посредством которых определяются степень и некоторый вариант познанности «реальности» в конкретном обществе. Именно самобытный вариант такого эмпирического многообразия «знания» получает социальное признание в качестве само собой разумеющейся «реальности» в конкретном обществе.

Посмотрим, например, на несовпадение «знания» о «реальностях» двух буржуазных революций — французской и русской. А. В. Гордон в своей статье «Великая французская революция как явление русской культуры» задается вопросом, каким образом явление чужеземной политической истории было впитано национальной российской культурой? При этом очевидно, что ценности Французской буржуазной революции получили значимое место в духовном опыте России как «многозначимый культурный текст» (Гордон, 1998: 219–220).

Подготовка восприятия идеи революции была обусловлена идеями Просвещения, которые придавали самой идее революции представление о реалистичности и осуществимости. Ю. Лотман связывает «книжную идею» (интеллектуальную ситуацию порождения «знания») с «живой верой» в то, что предсказание просветителей о непременном преображении человека обязательно произойдет, причем не когда-нибудь, а «на глазах живущего поколения» (Лотман, 1994; 1970; Гордон, 1998). Эту веру Лотман называет ситуативной, т. е. способствующей претворению идеи в жизнь вкупе с особенностями российского, в данном случае, образа жизни. Несмотря на то, что Просвещение подготовило разработку концепции и принятие самого понятия прогресса, необходимым оказалось «мировосприятие революционной эпохи, чтобы наполнить эту идею историческим содержанием и придать ей смысл исторического закона». (Там же) Совокупный образ и модель революции по французскому варианту ожидали исторического для России момента (адекватная социальная — революционная — ситуация) в общей картине исторического прогресса.

Революционное «знание» получило форму новой европейской культуры — языка Энциклопедии, представлений об историческом процессе, учения о гражданском обществе в социальных и национальных границах, о конституционном государстве, о ценностях (свобода, равенство, братство, просвещение). А трактаты просветителей (Вольтера, Ш. Л. Монтескье, Ж.-Ж. Руссо, Дидро) воплотились в революционных актах, благодаря чему приобрели практическое значение и стали формировать политическое мышление образованных людей.

Концепция прогресса в виде революции в ее французском варианте была сформулирована лозунгом «Свобода, Равенство и Братство», в российском варианте — целью отделить новый мир от старого путем смены существующего порядка на новый, непременно в лучшем его проявлении: когда гарантируется свобода во всех ее видах, притеснения невозможны, а предрассудки больше не имеют места быть.

Воплощение лозунга, в результате, осуществило задуманный просветителями прогресс в виде сознательного, инициированного изнутри исторического движения как осознанный национальный выбор между прошлым и будущим. Однако это не привело к кардинальному изменению социальных устоев в сложившейся иерархии французского общества. В русском же варианте революционный переворот уже был сознательно подготовлен как упразднение традиционного, неудовлетворительного уклада жизни и, соответственно, как отказ от обеспечивающих этот уклад идеологии и морали. Истинное «знание» об общественной жизни в обоих вариантах — «реальностях» — формулировало отныне отношение к прогрессу как признание неизбежности и необходимости перемен и создало идейный дискурс, в рамках которого формировались черты российского политического экстремизма и идеологической непримиримости, что являло собой российскую форму адаптации заимствованного опыта в виде готовности «разрушить старый мир» и «строить новый мир». Разумеющаяся сама собой российская реальность обосновала свой способ ее конструирования через «перетасовку» социальных слоев общества (результатом этого процесса позже стало формирование новой общности, известной в идеологической доктрине СССР как «советский народ», а в дискурсе критиков советского строя как «совок»).

В свете аксиологического подхода постреволюционная субстанция вызывает вопросы в нравственно-этическом аспекте: соответствует ли ценностное содержание революции той борьбе (идее некоторой «реальности»), которая разворачивается за утверждение ее приоритетных ценностей (форме «знания» о ней)? Вписывается ли социальный акт революции в цивилизационную канву (парадигму)? Вопросы были вызваны радикальностью революционных мер, способствовавших «одичанию» французского общества, а политический авангард Франции не соответствовал Цивилизации разума, прокламируемой Просвещением. Русская аристократия, потрясенная революционной вакханалией, укрепила в сознании необходимость просвещенной монархии для сохранения цивилизации и привилегированное положение просвещенной элиты для цивилизованного развития культуры.

«Реальность» революционной идеи, таким образом, попадает в разрыв со «знанием» о ней, и оно развивает иную форму, чем целостность идей Просвещения. Перенос «знания» должен учесть корректировку на почву с иной социальной конструкцией, и, как известно, неограниченная власть монарха актуализировала нерушимость института самодержавия для России. Просвещенческий вызов Французской революции («реальность») породил «особый путь» России («знание»), заключающийся в укреплении авторитета монархии, а обоснованные выше, как неизбежные, преобразования оказались способными реализоваться только в согласии с правителями и обусловлены степенью просвещения подданных. Получилось обратное движение человеческого мышления: «реальность» — «знание» (Французская революция) → «знание» — «реальность» (революция в России).

Заимствование готовой идеи (даже гуманистических идеалов), как видим, не означает автоматически перенятие тем самым и готовой (как неизбежной) культурной формы (даже при условии совпадения языковых форм — феномен назван «революцией»). Рецепция идеи образцовой модели проходит по закону исторического движения к ее интериоризации. На этом пути происходит наложение заимствуемых цивилизованных форм на традиционные устои культуры, имеющие свое выражение («гражданское общество» — «идеал монарха»; «республиканское правление» — «добродетельное царствование»; формула «свободы, равенства, братства» против формулы «православие, самодержавие, народность»). Карамзин (цит. по: Гордон, 1998) сформулировал этот принцип как «имплицитное заимствование», ищущее адекватную форму выражения в условиях иной культуры. Отсюда понятие «революция» как интеллектуальная идея получило в отображении на специфическую для ее реализации антитезную форму: «Великая французская революция» и «Великая октябрьская социалистическая революция».

Языковые параметры реальности: «модные» слова как элемент измерения хронологической историчности

Мы начинали предыдущий раздел с замечания о том, что реальность проживания человека параметрична и может измеряться разными характеристиками, как экономического, социального, психологического, так и лингвистического характера, например, употреблением слов. Помимо тематической лексики, лингвисты выделяют терминологическую и специальную (профессиональную) лексику, отмечают частоту употребления некоторых слов и на этой почве говорят об эмоциях, чувствах и предпочтениях говорящих, об уровне их образованности или принадлежности к определенным социальным группам или слоям. Так, JI.M. Грановская (2005), М. А. Кронгауз (2003; 2009), А. Ю. Романов (2000 а/б) исследовали языковую моду, следствием которой то или иное слово попадало в группу «модных» слов. Однако, как справедливо замечает Н. Г. Журавлева (Журавлева, 2010), ни само явление языковой моды, ни понятия ее пределов, возможностей и функций еще не получили должного освещения в лингвистике. А само явление интересно прежде всего тем, что оно на сегодняшний момент не только служит элементом измерения хронологической историчности при характеристике социальных процессов, но и является «действенной структурной составляющей современной коммуникации». (Журавлева, Эл. ресурс)

Феномен «модного» слова в отношении интересующей нас пары «реальность» и «знание» обусловлен некоторыми критериями, связанными с ключевыми понятиями моды, имеющей социальное происхождение, в применении и к языковым в том числе явлениям: «мода», «престиж», «вкус», «социальная значимость». Социальная обусловленность «знания» о «реальности», детерминирована, как мы видели выше, взаимосвязью человеческого мышления и соответствующего социального контекста («Seinsgebundenheit» по Бергеру и Лукману). Поскольку теоретически мышление может быть детерминировано и другими факторами: историческими, психологическими, биологическими. Формулируется общая проблема: в какой именно степени мышление зависит (или не зависит) от предполагаемых, т. е. тех или иных детерминирующих факторов. На эмпирическом уровне здесь должно быть проведено исследование конкретных (повседневных) взаимосвязей между мышлением и контекстом его реализации в слове. Под мышлением мы будем понимать рефлектирующие действия, связанные с накоплением и применением знания, делающих возможной адаптацию к новой реальности.

События конца XX — начала XXI вв. установили моду на целый ряд слов высокой или повышенной социальной значимости. Причем жизненный цикл таких слов может быть как коротким, так и достаточно длительным, так что устойчивость их значимости для социума, через активное употребление, вызывает последующие семантические или аксиологические трансформации.

В истории Германии, например, во второй половине XX века самым значимым событием социального характера оказался процесс объединения двух Германий (Западной и Восточной), вызвавший
небывалую волну миграции в эту страну. Миграционные явления способствовали изменению социальной структуры немецкого общества. А форму жизнеспособности этих явлений выражал организованный, заявленный социальным проектом процесс интеграции.

Лексема «Integration» (интеграция) получает в БСЭ следующее толкование: «Интеграция — это понятие, означающее состояние связанности отдельных дифференцированных частей и функций системы или организма в целое; а также процесс, ведущий к такому состоянию». (БСЭ, 495)

Схема интеграции как социального проекта заключалась в том, что меры, принятые государственными структурами по осуществлению интеграции изнутри, охватили общество в целом, пытаясь задействовать обе его стороны: интегрируемых и уже интегрированных и социализированных в этом обществе. Модификация социальной структуры, известным образом, отражается на тех условиях, в которых непосредственно развивается язык, а сами изменения в структуре общества являются единственным переменным элементом, наличие которого может объяснить изменения языка, получающие выражение в его дискурсивных структурах: лексический состав дискурса, его семантические и синтаксические структуры и комбинации.

Экзистенциальная задача любого человека как члена социального коллектива — как можно основательнее «врасти» в социальное окружение. Это подразумевает усилия, в результате которых развиваются навыки действовать по установленным в этом окружении правилам, соответствовать предъявляемым этим окружением требованиям и овладеть его языком (в дискурсивном формате). Следствием миграции должно стать новое общество, «знание» о социальной «реальности» в котором релевантно для обеих его сторон (социализированных и социализирующихся). Интеграция, таким образом, является вторичным (или каждым последующим) врастанием в меняющуюся социальную среду (n-ная социализация на основе n-ного знания и его соответствующих форм).

Судя по частотности употребления, выявленной при изучении контекстов, слово Integration в этот период оказалось одним из наиболее популярных в современном немецком языке. Обусловленное социально, психологически и исторически, оно в восприятии носителей немецкого языка стало синонимом новой для них ценности — принадлежности к общему целому, гарантирующему определенные социальные блага. Социологический параметр (частотность употребления), психолингвистический (ощущение его новизны и актуальности), аксиологический (имплицитное одобрение большей частью социального коллектива) в совокупности синтезируют некий социокультурный mainstream и становятся критериями причисления слова к разряду «модных».

Лингвистическая характеристика «модного» слова заключается в расширении его сочетаемости и создании ряда производных от исходной лексемы слов: Integrationspolitik, Integrationsprobleme, Integrationsnotwendigkeit, Integrationsbereitschaft, Integrationskraft, Integrationskinder, Integrationsbedingungen, Integrationsgesellschaft, Integrationsfaktoren, Integrationseffekt и другие, а также расширение сочетаемости этого слова с другими из устоявшегося лексикона.

Множащееся повседневное знание о «реальности», выраженной лексемой Integration, обрастает контекстами (действующими и новыми), а «словарь» эпохи перемен накапливает как новые слова и речевые обороты, так и новые компоненты значений уже укорененных в обиходе слов.

Funktioniert die Integration reibungslos oder gibt es Schwierigkeiten? (www.prignitzer.de, gecrawlt am 29.03.2018)

Sie brauchen dann hauptsächlich Unterstützung beim Spracherwerb und bei der beruflichen Integration. (www.faz.net, gecrawlt am 27.03.2018)

Das Bildungsniveau sei für eine schnelle und gelungene Integration ausschlaggebend. (www.rhein-zeitung.de, gecrawlt am 27.03.2018)

Мигранты, представляя собой дифференцированный (по месту жительства/ происхождения) элемент новой системы, претерпевают социализацию, должны стать интегрированной частью данной системы, и, следовательно, вступить в новые связи и отношения этого нового целого.

Участников процесса интеграции обозначим: Т1 → I ← Т2.

Т1 — Teilnehmer — социализованный элемент общества (некоторого, как целого) благодаря процессу усвоения и активного воспроизведения им самим социокультурного опыта его системы (норм, ценностей, образцов поведения, ролей, установок). T2 нагружен социальным опытом другой / прежней системы и культуры. В новом социальном окружении он воспринимается объектом интеграции, организованного неким субъектом процесса, задачей которого ставится: подготовить людей — членов общего социокультурного целого — к сосуществованию при условии разного усвоенного ими социокультурного опыта и обеспечить их будущее взаимодействие на общем языке.

T1 также не является субъектом данного процесса, поскольку, как и T2 подвергается включению в новые связи и отношения. Субъектом интеграции выступают государственные структуры (надструктуры или суперструктуры), занимающиеся разработкой правовой, социальной, психологической и лингвистической сторон процесса интеграции.

Исследовать языковую компетенцию участников процесса интеграции можно, таким образом, на обширном корпусе примеров, состоящем из контекстов употребления лексемы «Integration».

Наблюдение первое: выше мы отметили появление большого количества производных слов.

Наблюдение второе: значение лексемы пополнилось новыми компонентами, которые показывают разнонаправленность проводимого в обществе процесса интеграции. Объекты интеграции могут выражать желание/нежелание интегрироваться, с другой стороны — композиты с лексемой Integration могут имплицитно содержать и выражать определенное давление тех, кто продвигает процесс интеграции сверху — субъектов интеграции. Например, в следующих словах:

Integrationsbereitschaft — имплицитно обозначены обе стороны интегрирующихся — T1 и T2.

Integrationskraft — имплицитно номинированы адепты процесса интеграции.

Социальный феномен интеграции предполагает добрую волю участников процесса, устремленных в центростремительном направлении в надежде уравновесить дифференциальные признаки участников равенством прав и возможностей (еще неналичествующих, но возможных благодаря определенным усилиям со стороны интегрируемого), что выражено синонимами-корректорами Gleichheit, Chancengleichheit (равенство, равенство шансов/возможностей).

В следующих контекстах, однако, наблюдается отсутствие предполагаемого равенства:

«Integrations-Kinder heißen in Berlin die Schüler, die schlecht deutsch sprechen». (Berliner Zeitung, N 117, 20/21 Mai, 2001, S 6)

Специально для них вводятся программы по оказанию помощи в изучении неродного для них языка и отводится дополнительное время нулевыми, когда их одноклассники еще не пришли в школу, или последними уроками, когда их одноклассники уже свободны и отправляются домой. Следствием такого неравноправия появляется ощущение ущемления:

«Die sprachliche Förderung wird dann als Benachteiligung empfunden. Und die Kinder verstehen Integration als Behinderung». (Berliner Zeitung, N 117, 20/21 Mai, 2001, S 6)

Факт принуждения человека (в данном случае ребенка) в его свободное временя посещать занятия, при этом свободное время предоставлено другим членам его сообщества, не рассматривается как равноправие. По существу, при обещании равноправия на членов сообщества, не являющихся коренными его представителями, осуществляется давление, именуемое Diskriminierung (дискриминация).

«Anfangen soll die “positive Diskriminierung” in den Schulen».

(FAZ, 10.11.2005, № 265, S. 3)

Апологеты интеграции со стороны государственных органов признают такое явление, соглашаясь назвать его дискриминацией (Diskriminierung), но заключают слово в кавычки, акцентируя положительный эффект, рассчитывая на равенство возможностей (die Chancengleichheit) в будущем, а не в настоящем, что возможно при выравнивании исходного социального неравенства. Язык, по сути, называет социальные факты, а не социальные ожидания со знаком плюс или минус в будущем. (Морозова, 2013)

Наблюдение третье: зафиксировано минимальное разнообразие в сопровождении лексемы Integration прилагательными: еrfolgreiche/ gelungene; ungelungene / misslungene Integration.

Наблюдение четвертое: глагол integrieren дал наименьшее число контекстов:

«Integrieren ließen sich kleine Gruppen…»

(FAZ, 10.11.2005, N-262, S. 35)

Прагматическая интерпретация актуальных значений лексемы Integration на период интенсивной миграции в Германию выявляет два коммуникативных субъекта (объект социального процесса становится по мере участия в коммуникации по этому поводу коммуникативным субъектом) этого процесса (с разной речеактной составляющей). Первый из них формирует социально-нормативную компоненту процесса — его содержание, — социальная задача которой — формировать у интегрирующихся (T1 и T2) положительное «знание» о процессе, культурно необходимом для консолидирующегося в данный исторический момент общества.

Второй субъект интеграционного дискурса (уже объединенные T1 и T2) реагирует на факты процесса: испытывает неудобства и притеснения, ощущает преграды в осуществлении привычного для его социокультуры жизненного опыта. Содержание его интерпретации находит свое выражение в изоляции и сегрегации, что является результатом, обратным процессу интеграции (на сегодняшний день в Германии говорят о параллельно существующих обществах — мигрантов и коренных немцев). Фактически происходит адаптация T2 к условиям жизни (к «реальности») без освоения языка и, соответственно, без «знания», следовательно, не происходит социализации. «Знание» соотносится с «реальностью» посредством родного языка, а не осваиваемого, как того требует социализация.

Подобная разнонаправленная, фактуальная по сути, реакция на социально-политические действия государственных структур, известна в период объединения Германии в 90-х годах. Тогда процесс объединения die Wiedervereinigung (воссоединение) получил параллельное наименование — der Anschluss (присоединение) по причине несовпадения «знаний», основывающихся на несовпадении социальных интересов объединяющихся сторон. Отличие в том, что «знания» субъектов и объектов социального взаимодействия не соответствовали идеально декларируемой «реальности», а значит — влияли на ее содержание, несмотря на то, что их «знания» — разнонаправленные социальные интересы — выражались одним языком.

В случае употребления лексемы Integration наблюдается не замена одной лексемы на другую, как в указанном выше примере, а располюсованность реакций участников социального взаимодействия в точке интенсионала одного и того же слова. Объяснить такой факт возможно повышением внимания к активной личности говорящего, заявляющего о себе как о субъекте коммуникации, имеющем личностное речевое поведение. Поскольку «знание» перестает быть единым, располюсованность дает возможность осознанного выбора, и «знание» способно комбинироваться и корректироваться.

По мнению Г. В. Колшанского, обусловленность прагматического поворота в речевой коммуникации следует искать не в сфере взаимодействия языковых знаков, а в сфере взаимоотношений людей — участников коммуникации (Колшанский, 1984: 140). Слово, выражающее «знание», вводится в коммуникацию с определенной целью.

Расхождения между контекстуальным употреблением лексемы Integration и его словарным значением наблюдается там, где поднимается вопрос о взаимоотношении составных частей интегрированного целого. Словарное значение фиксирует направленность на восстановление целого и ничего не говорит о взаимоотношениях людей (его составных частей). Отношения между интегрируемыми компонентами в политике и экономике прописываются законодательными и нормативными актами и не создают необходимости уточнения содержания лексемы. В случае же интеграции людей наблюдается усложнение смысла — «знание», получающее языковое выражение в форме композитов и расширения сочетаемости. (Морозова, 2004: 123)

Непрекращающийся в течение десятилетий поток мигрантов в Германию диктует государственным институтам соответствующие задачи: создать для новых граждан достойные условия жизни. Как мы видели, такая ситуация подразумевает заведомо неравные условия для интегрируемых и коренных членов общества, частью которого интегрируемые намерены стать (здесь еще можно учитывать степени интеграции: редукция необходимого для социализации «знания»). Государственные институты специально для эмигрантов создают различные курсы и программы социальной и культурной адаптации. По окончании этих курсов мигранты получают права, обязанности и социальные гарантии, то есть адаптируются на уровне полноправных граждан страны. Субъект интеграции выполняет свои функции, рассчитывая на релевантное употребление нормативно прописанного слова «знание» без наслоения аксиологической маркировки.

Объекты интеграции — T2 — ставятся перед выбором: проявить свою готовность интегрировать (Integrationsbereitschaft) и стать частью нового социального и культурного целого, что означает полностью или частично утратить свою культуру, либо жить не социализированными, а социально адаптированными (формально интегрированными) в параллельном обществе.

Выбор первый оправдывает усилия государственных институтов и, тем самым, делает возможным «wirkliche/ erfolgreiche; gelungene Integration». Выбор второй означает, по сути, противостояние между компонентами «восстанавливаемого целого». Правительство страны производит неявное, завуалированное воздействие на интегранта вплоть до сознательного, насильственного принуждения. В случае насильственной интеграции реакция интегранта совершенно естественна. Любое насилие вызывает сопротивление и открытое недовольство. Это сопротивление выражается в языке семантически — путем расширения интенсионала за счет корректировок содержания «знания», выражаемого контекстуально возможными синонимами лексемы Integration. Integration в данном случае — это Behinderung, Einschränkung, Benachteiligung, Zwang. Пейоративная коннотация в знаке передает иное «знание» — «знание» новых, несостоявшихся носителей немецкого языка.

Таким образом, активизация употребления лексемы Integration обусловлена внедрением в интенсионал обиходной лексемы нового смыслового компонента на основе нового контекстуального значения и, соответственно, нового «знания» о «реальности».

Интеграция как факт объединения и (по словарю) восстановления целого не учитывает и не раскрывает взаимоотношения между составными частями интегрированного целого. Появление новых контекстов употребления известной («модной») лексемы — констатирует наличие содержательных и смысловых взаимоотношений, фиксирует расхождения в интенсионале значения лексемы Integration и инициирует интерпретацию причин этих расхождений (Абитова (1999); Донскова (1999; 2003); Драганов (1993; 1996; 2000; 2003); Морозова (2013) о социопрагматическом подходе к интерпретации смысловых расхождений).

— Integration ja, Mitbestimmung nein? (www.beobachter.ch, gecrawlt am 26.03.2018)

— Integration in Maßen ist möglich, Integration in Massen leider nicht. (www.cicero.de, gecrawlt am 29.03.2018)

Только контекст является наиболее надежным способом реализации семантических и коннотативных возможностей, накапливаемых в лексической единице в момент ее «модной» славы.

Все доступное социолингвистическому анализу оказывается доступным за счет лингвистической формы. Множественность употребления множит и знаниевые содержания, способные вступать между собой в отношения прагматического (субъективного) выбора, отсюда реальное значение лексических единиц из хит-парада социальных явлений как минимум раздваивается.

Н. Г. Журавлева (Журавлева, 2010) выявляет у таких слов снижение уровня речевого стандарта, семантическую расплывчатость (так называемую «опустошенность» семантики), амбивалентность значения, заключающуюся в том, что прагматическое содержание таких «модных» слов нередко соединяет в себе как мелиоративную, так и пейоративную аксиологию, которая выявляется и понятна слушающим на семантическом (в композитных новообразованиях или контекстных синонимах) или синтаксическом уровне.

Социальная интеграция есть воссоздание некоего целого, в которое интегрируется меньшая часть. Она не приравнивается заведомо к той части, на основе которой эта интеграция осуществляется. То целое, которое возможно политически или экономически, социально выглядит иначе. Мода на слово, выражаемая частотностью употребления и умножением контекстов, игнорирует более конкретные слова из родного языка. Например, уточнение лексемы Integration происходит за счет коренного немецкого слова Eingliederung, соответствие «знанию» об интеллектуальной идее воссоединения которого более адекватно.

По справедливому замечанию Н. Г. Журавлевой (Журавлева, 2010), современным словарям следует предоставлять релевантную лексикографию лингво-культурологического типа с учетом социолингвистических особенностей описываемых лексем и социопрагматических интерпретаций контекстов их употребления. Подробно о сборе релевантной для лексикографии информации мы рассказываем во второй части книги.

Социальный контекст как «знание» о «реальности». Регламентация контекстного употребления

Соотношение пары «знание» — «реальность» детерминируется социальным контекстом, который по сути развивается как форма знания о реальности. Сама по себе форма знания каждый раз является относительной по отношению к уже имеющейся или вновь формирующейся. Этим демонстрируется, с одной стороны, социально-историческое многообразие, а с другой, — относительность той или иной исходной позиции. Можно говорить о семантически слабом или семантически сильном обосновании в пользу той или иной формы знания, но рядовой человек ориентируется скорее на массовый или мейнстримный вектор. Тем не менее, актуальный объект социального фокуса становится гораздо более понятным по мере накопления исходных перспектив рассмотрения. Эпистемологически мы получаем более или менее правильное понимание не природных, а именно человеческих явлений, благодаря накоплению разных форм знания. Субъект социальных действий, в зависимости от цели и задач, намеренно может замалчивать одни обоснования и, наоборот, выдвигать на передний план другие, используя форму знания в идео-логическом ключе.

Н. Г. Журавлева характеризует категорию «модных» слов как негомогенную по своей природе. Эта категория объединяет как единицы, показанные после социологического анализа к поощрению для использования [Карасева, 2004], так и «транзитные» единицы (например: Reisefreiheit, Besserwessi, Ostalgie — «модные» слова периода объединения Германии с «культурным» компонентом в значении). Их пиковая актуальность обусловлена не только задачей номинации социального факта (Reisefreiheit — долгожданная возможность для жителей бывшей ГДР выезжать за границу в любом направлении, а жителей бывшей ФРГ — беспрепятственно посещать ГДР), но и учетом эмоционального спектра говорящих, выражающих отношение к конкретному знанию, номинированному данной лексемой (Besserwessi — всезнайка: житель Западной Германии, который, в силу выигрыша в противостоянии социалистической и капиталистической систем, заносчиво считал себя умудренным всесторонним опытом; Ostalgie — слово, производное от Nostalgie, намекающее на ностальгическое отношение к жизни в Восточной Германии). Культурный компонент значения, в данном случае, подразумевает высокую динамику в достижении им актуальности, которая затем снижается также быстро (сам культурный период может иметь различную длительность: двенадцать лет национал-социалистического государства в Германии; семьдесят лет советской власти в России; сорок лет социалистического развития в странах Варшавского блока). Частота употребления «модного» слова делает его массовым при диалектическом сочетании массовости с избранностью. Достижение «модным» словом некоторой предельной точки массового применения разворачивает «модное» слово к его исходу, когда «модный» ореол стирается за счет приобретения словом нейтральной, а то и пейоративной окраски.

Вопрос о первоначале (курице или яйце) всегда будет волновать исследователей. Мы говорим о социальной обусловленности значений лексических единиц, учитываем, однако, и лингвистическую природу «фоновых» знаний, когда познание мира происходит путем употребления или создания слов. В лингвистике о культурно-историческом компоненте значения говорят и тогда, когда слово, отражающее предмет мира, не только означает его, но при этом и создает его. Этот культурно-исторический компонент фиксирует конкретный социальный фон как жизненную среду слова, аккумулируя соответствующее «знание» о «реальности». За компонентом остается право сохраняться в интенсионале лексемы как форма знания, востребованная (в прошлом, а, по возможности, и в будущем) в конкретный культурно-исторический период.

Культурно-исторический компонент, помимо означивания, может соответствовать не столько критериям моды, сколько критериям престижа (ее контекстуального синонима). А престиж, представляя один из аспектов социальной структуры, охватывает распределение и количественное соотношение классов, социальных групп и слоев, профессиональных и корпоративных групп, а также групп по интересам, включая пограничные и промежуточные слои. Для социальной стратификации типична лингвистическая дифференциация, имеющая выражение в языковых особенностях классов и социальных групп. Коммуникативное поведение в процессе социального взаимодействия самым тесным образом связано со статусом и ролевыми отношениями людей. Социальные ситуации требуют либо соответствия статусу и соблюдения ролевых отношений, либо нарушают (случайно или намеренно) прописанные соответствия и обеспечивают иное функционирование взаимосвязей.

На сегодняшний день, когда особенности формирования информационного общества заключаются в его открытости, особое значение приобретает уже не сама по себе информация, а пути сохранения и передачи этой информации, обеспечивающей диалог и даже полилог языковых систем, обеспечивая стабильный контакт различных знаний, культур и национальных традиций. Мировая культура претерпевает, таким образом, один из базовых этапов на пути формирования общими усилиями общемировой мультикультуры — культурного пространства, единого для всего человечества безотносительно каких-либо языковых и национальных приоритетов и ориентиров.

Формирующееся общими усилиями культурное пространство представляет собой некий лингвистический каркас из столпов-номинантов, распространяющих доминирующие или признанные необходимыми формы «знания» из различных сфер жизни человека в обществе. Усвоение этих форм «знания» признается современным способом интеграции человека и целых сообществ в общемировую культуру, в которой язык выполняет объединяющую и универсализирующую роль. Исходная социальная функция языка только расширяет пределы социального пространства для его применения. Предполагается, что в открытом обществе особый спрос будет сформирован не столько на научные знания и даже не на способность поддерживать межъязыковой и межкультурный диалог, сколько на форму «знания», рассматривающую язык предметом национального и культурного значения. Р. Келлер пишет о том, что языковое освоение мира вокруг человека, меняющегося перманентно, требует прежде всего расширения его словаря. (Келлер, 1997: 35) Создается впечатление, что новые слова вносятся в лексический словарь языка целыми потоками. Впечатление ошибочное. «Неологизмного взрыва» не происходит. Статистика новообразований на самом деле не высока: сложные слова, образованные из известных слов; слова, получившие новое значение; действительные неологизмы как новые слова для новых понятий — крайне редки. Это говорит о том, что язык, как живой организм, реагирует на любой знаковый процесс в обществе: язык «ищет решений» и находит их: он «изгоняет», «искушает», «борется за существование» и «живет».

Почему лексикографическая деятельность воспринимается важным культурным действием? Сохранение отслуживших форм «знания» и действующих в текущий момент обеспечивает историческую связь поколений, являясь залогом существования национальной, а, значит, и мировой культуры. Культура в ее нынешней форме всегда есть форма одновременного сосуществования людей, представляющих на самом деле различные культуры — прошлые, настоящие и будущие. Это сочетание обеспечивается сложной многоуровневой структурой лингвистического значения слов. Среди уровней значения принято выделять семантический, т. е. относящийся к предметам и явлениям объективной реальности; синтаксический, т. е. относящийся к правилам употребления слова, и прагматический, т. е. относящийся к условиям коммуникации. Заключенное в слове указание на известное содержание, свойственное только ему одному, т. е. данному слову в отличие от всех других слов, называют лексическим значением. [Маслов, 1987: 90; Потебня: 1958: 35]

При отсутствии ясного представления обо всей системе семантических соотношений в словах в разные периоды развития языка связь разных значений в структуре слова, переход от одного значения к другому, иначе говоря, инволюция в значении слова, оказываются, чаще всего невозобновимы в каждом конкретном случае. В самом деле, последовательность развития значений слова воспроизвести почти невозможно, если слово вырвано из языкового контекста: исследователь может лишь определить хронологические грани употребления слова в том или ином значении, а иногда и время возникновения отдельных его значений. Внутренние же мотивы развития значений одного из другого, реальные условия семантического расщепления слова, по большей части, остаются за пределами исторического наблюдения, хотя и немыслимы в целом вне системы языка.
Их можно «фантазировать» по догадке, воссоздавать с помощью интуиции. Следовательно, их понимание всегда окрашено субъективным чутьем исследователя.

Примером слова, соответствующего критериям социального престижа, определим лексему карьера (нем.: Kariere).

Этимология слова карьера уходит своими корнями в древность, поэтому лексема die Kariere имеет много значений. Она происходит от латинского слова «carrus» — телега, повозка; у древних римлян это слово означало «построенные в боевом порядке колесницы». В переводе с итальянского карьера (carriera) — это «бег, жизненный путь, поприще». Во французской культуре карьера и сейчас означает «поводья, которыми лошадь пристегивается к повозке, для того, чтобы она могла бежать в нужном направлении». В прошлом веке понятие «карьера» определялось как «путь, ход, поприще жизни, служба, успех и достижение его». В период советской власти слову карьера придавали некоторый негативный оттенок и рассматривали ее как путь продвижения к внешним успехам, так как в слова «карьеризм» и «карьерист» вкладывали смысл, обусловленный стремлением к личному благополучию, к достижению корыстных, индивидуалистических целей, что было невозможно в условиях социальной парадигмы коллективистского толка. Карьеризм предполагает главенствование личных интересов над интересами общества, что рассматривалось как аномальное развитие с целью перехода в управленческий сектор.

В большом энциклопедическом словаре на первое место выводится значение слова «карьера» как «продвижение в какой-либо сфере деятельности». Второе значение определяется как «достижение известности, славы, выгоды». [БСЭ, стр. 554] В «Словаре русского языка» С. И. Ожегова слову «карьера» дается следующее определение: 1. Род занятий, деятельности. 2. Путь к успехам, видному положению в обществе, продвижение вверх по служебной лестнице, а также само достижение такого положения. [Ожегов, 2010] В современном словаре иностранных слов «карьера» истолковывается как «успешное продвижение в области общественной, служебной, научной деятельности или как род занятий, профессия» (заметим здесь снижение накала в осуждении поступательного движения в сторону карьерного успеха). Зарубежные исследователи предпочитают давать расширенное определение карьеры, определяя ее как «разбитый на определенные промежутки жизненный путь человека, связанный с его работой». Еще более широкое определение карьеры — это последовательность и комбинация ролей, которые человек выполняет в течение всей его жизни (Вarley, 1991: Эл. ресурс).

Таким образом, этимологический подход к анализу лексемы карьера позволяет установить его актуальное базисное содержание, отражающее явление динамического движения по пути к цели, развития, достижения чего-то значимого для человека в его личной и социальной жизни.

Престижность в отличие от моды связана, следовательно, с некоторым системным фактором изменения социальной позиции человека. Сегодня это важный показатель развития человека в системе социальной структуры общества. В общих чертах карьеру можно понимать как процесс движения по пути овладения некими ценностями, благами, признанными в обществе или организации. Карьера является одним из важнейших жизненных принципов западных стран, где успешная карьера считается признаком удачно прожитой жизни. В западной социологии, оперирующей привычными для нее понятиями, отражающими рыночные (капиталистические) общественные отношения и имущественную и социальную иерархию, понятие «карьера» трактуется внешне нейтрально, а, по сути — весьма позитивно, и человек, «сделавший карьеру», заслуживает с этой точки зрения всяческого одобрения, независимо от тех средств, которыми он пользовался для достижения своих целей.

В широком смысле карьера — общая последовательность этапов развития человека в основных сферах жизни (трудовой, семейной, даже досуговой). С этих позиций карьеру следует рассматривать не только как продвижение по службе, правомерно говорить о карьере как о роде занятий, деятельности, например: карьера менеджера, спортивная карьера, военная карьера, артистическая карьера, карьера домохозяек, матерей, учащихся.

В узком смысле карьера связывается с динамикой положения и активности личности в трудовой деятельности. Под карьерой понимают целенаправленный должностной и профессиональный рост, «поступательное продвижение по служебной лестнице, изменение навыков, способностей, квалификационных возможностей и размеров вознаграждения, связанных с деятельностью работника». (Баканов, 2014: Эл. ресурс)

Карьеру следует понимать и как процесс, который определяется как «прохождение, последовательность состояний систем». Идеальной формой карьерного процесса является его прогрессивный тип, развитие по восходящему направлению, при котором каждая последующая стадия изменений отличается от предыдущей более высоким уровнем возможностей жизнедеятельности. Другой формой карьерного процесса является регрессивный тип, т. е. развитие в форме нисходящего движения. Реальная форма карьерного процесса — сочетание прогрессивного и регрессивного типа.

Многогранность и сложность карьеры как социального явления обусловливает разнообразие подходов к ее типологизации. Различают несколько видов деловой карьеры по различным критериям.

С точки зрения направления движения работника в структуре организации карьера может быть вертикальной (предполагает должностное продвижение по ступеням иерархической лестницы), горизонтальной (происходит в пределах одного уровня управления, со сменой вида занятий, а подчас и профессии). Совмещение этих двух подходов дает ступенчатую карьеру и центростремительную карьеру, суть которой не столько в перемещениях как таковых, сколько в их реальном результате, заключающемся в приближении к «ядру» организации (фактически — к высшему, управленческому уровню).

С точки зрения среды рассмотрения, карьера может быть административной, что предполагает должностное продвижение, и профессиональной, предполагающей профессионально-квалификационное продвижение; внутриорганизационной, при которой работник в процессе своей профессиональной деятельности проходит все стадии развития в одной организации, и межорганизационной, при которой работник в процессе своей деятельности проходит все стадии развития в разных организациях.

По времени осуществления различают: нормальную карьеру — постепенное продвижение человека к вершинам должностной иерархии в соответствии с его постоянно развивающимся профессиональным опытом (beide arbeiteten doppelt so hart an den eigenen Karrieren und machen mit ihren Erfolgen ihrem Namen alle Ehre); скоростную карьеру, которая характеризуется как стремительное, но, все же, последовательное должностное продвижение по вертикали организационной структуры (Mandy startete ihre Karriere als Teeniesängerin; eine kometenhafte Karriere machen); десантную карьеру — спонтанное замещение, как правило, руководящих должностей организационной структуры (im Job gibt’s einen glücklichen Zufall: die Raketen-Karriere eines völlig auβergewöhnlichen Mädchens).

По содержанию происходящих в процессе карьерного движения изменений выделяют такие виды карьеры, как властная, квалификационная, статусная и монетарная.

Властная карьера, например, связана либо с формальным ростом влияния в организации посредством движения вверх по иерархии управления, либо с ростом неформального авторитета работника организации. Квалификационная карьера имеет в виду профессиональный рост, когда строго ранжированные разряды дифференцируют навыки, умения и знания людей по на уровне мастерства. Статусная карьера говорит о повышении статуса работника в случае, если ему присваивают очередной ранг за выслугу лет либо почетное звание за выдающийся вклад в дело производства. Наконец, монетарная карьера имеет в виду повышение уровня вознаграждения работника и включает уровень оплаты труда, объем и качество социальных льгот, на которые он имеет право.

Несмотря на то, что слово карьера используется в бытовой и деловой сферах довольно давно, отношение к нему меняется с каждым новым витком развития общества. Общество постепенно переходит от оценочного суждения о карьере к восприятию карьеры способом, обеспечивающим быстрый и продуктивный подъем по служебной лестнице или возможность организовать собственный бизнес, характеризующийся в обществе как успешная деятельность. Мы не будем утверждать, что оценочный момент полностью изжит, хотя тенденция замены его на конструктивный момент явно прослеживается в научной и публицистической литературе.

От вопросов «хорошо это или плохо», «делать карьеру или не делать», общество и социальные науки переходят к вопросу «как ее делать успешно».

— Что служит объективными критериями состоявшейся карьеры?

— Что такое успех как социальный фактор, который неизменно сопровождает карьеру? Понятие «успешность» в современной социальной действительности представляется одной из важнейших характеристик любой деятельности и связана с социальным престижем. Однако четкие, общепризнанные, полные критерии оценки деятельности, как успешной, отсутствуют, так как оценивание самого себя зачастую носит субъективный характер.

Таким образом, за историю своего существования понятие «карьера» выработало содержание карьеры как объективного условия жизнедеятельности человека, неотъемлемого обстоятельства его общественно-трудовой деятельности. Человек, «делающий карьеру», рассматривается, на сегодняшний момент, как имеющий ориентацию на реализацию личностного и профессионального потенциала. Карьера стала одним из показателей индивидуальной профессиональной жизни человека, достижением желаемого статуса и соответствующих этому статусу уровня и качества жизни, а также достижением известности и славы. Современное понимание карьеры — это не только успешность в данной профессиональной деятельности, но и успешность всей жизни человека. Удачно построенная карьера позволяет человеку добиться признания своей неповторимости, значимости для других людей, для общества в целом, — иными словами престижа, который имеет более длительный жизненный цикл по сравнению с краткосрочной и преходящей модой.

Изложенное «знание» о качестве социальной жизни человека накапливалось в ходе так называемой хронологии лексемы карьера с момента ее появления в речевом обиходе и закреплении в языке. Лексема как абстрактная единица языка реализуется в тексте своими конкретными вхождениями (экземплярами); текстовый экземпляр лексемы иногда называют «лексом» (Маслов, 1987: с. 89); количество лексов (т. е. словоупотреблений) одной лексемы в данном тексте (или в речевом фрагменте) называют ее частотностью. Рассмотрим лексему «Karriere» в совокупности ее значений, а также определим ее контекстные синонимы и способы словообразования. Как мы увидим позже, за лексемой «карьера» видится более широкое понятие, чем просто продвижение по служебной лестнице.

В ходе анализа употреблений лексемы карьера в современном немецком языке выяснилось, что основной способ появления новых контекстов на основе лексемы «Karriere» происходит за счет появления новых слов, образованных по словообразовательной модели словосложения. При сложении соединяются в одной лексеме исходная корневая морфема в постпозиции с другой корневой морфемой в препозиции (она в функции уточнения), в результате чего возникает единое новое сложное слово с компонентом характеристики исходной (Sportkarriere, Spielerkarriere, TV-Karriere, Bilderbuchkarriere).

Пополнение словаря на сегодняшний день происходит в первую очередь в сфере публицистики, организующей медийный фокус «явленности» социальных событий. Публицистическая сфера употребления языка имеет ряд характерных особенностей, отличающих ее от всех прочих сфер общественной деятельности. Квинтэссенцию этого понятия можно извлечь из словарного толкования лексемы публичный: «общественный — совершающийся в присутствии публики, открытый, гласный; общественный, не частный» [Современный словарь иностранных слов, 1992, с. 502]. В свою очередь, слово публицистика данный словарь также возводит к латинскому слову publicus (общественный), трактуя его как «вид литературы, посвященный актуальным общественно-политическим вопросам и текущей жизни общества» [Там же: 502], т. е. интересным для широкого круга членов этого общества в качестве читателей/ зрителей.

Публицистический текст как одно из средств массовой информации ориентирован на повышение эффективности воздействия этих средств на массового получателя информации. Особенно актуальной становится проблема выбора авторами воздействия релевантных речевых единиц, способствующих достижению желаемого результата в процессе массовой коммуникации, причем СМИ вырабатывают речевые технологии воздействия, применяемые целевым образом в нужный момент. В этой связи впервые были изучены особенности функционирования и закономерности выбора определенных речевых стереотипов коммуникантами с целью воздействия друг на друга, что позволило разработать прагмалингвистическую классификацию речевых стереотипов. [Одарюк, 2003: 74] Основополагающей характеристикой современного публицистического текста является его амбивалентная способность отражать действительность: 1. объективно (правдиво и достоверно); 2. субъективно (выражать отношение к социальной действительности (заданное или собственное). Такая амбивалентность нацелена на усиление, т. е. оптимизацию диалога между автором и читателем. При этом акцентируется авторское мнение, что имеет субъективную основу, но объективно воспринимается как авторитетная — экспертная — компетентность. Кроме того, публицистический текст должен иметь стройную композиционно-структурную организацию, а также представлять ценность для потребителя информации.

В связи с возрастающей тенденцией проникновения в современный немецкий язык заимствований из других языков, в частности из английского языка, при анализе лексемы «Karriere» мы находим большое число композитов, созданных на основе английских заимствований (ein verzerrtes Bild der eigenen Leistungsfähigkeit für den häufigsten «Karrierekiller» halten; Techno-Kids-Karriere; ein Part in einer Videoproduktion bedeutete schon für einige den Beginn ihrer Snowboardkarriere; was ist überhaupt aus den klassischen Karriere-Insignien geworden?). Большинство новообразований по модели словосложения и представляют собой тип речевой технологии с высокой эффективностью воздействия. В связи с возрастающей ролью английского языка в мире и признанием его международным эти речевые стереотипы воспринимаются в сообществе положительно. Поскольку взаимодействие людей в различных видах деятельности протекает и в речевой форме, то бесспорен факт, что отражение человеком предметов, явлений, людей происходит также в речи (в режиме ad hoc). С целью закрепления эффекта адхоковые номинации начинают употреблять в речи как речевые стереотипы.

Прагмалингвистика — область лингвистических исследований, развившаяся в 60–70-е гг. XX в., — изучает функционирование языковых знаков в речи. С точки зрения прагмалингвистики речевые стереотипы обладают прагмалингвистической значимостью, так как с их помощью выражаются различные оценочные отношения внутри данной социальной группы, но не в любых, а только в типичных ситуациях. Именно в таких условиях речевой стереотип обладает способностью осуществлять «типовое» воздействие на личность, апеллируя к ее способности воспринимать информацию эмоционально-оценочным образом. В соответствии с привычными ситуациями речевого общения на основе речевого опыта автор мгновенно — автоматически — совершает один речевой поступок за другим, актуализируя, таким образом, свое речевое поведение. Речевое поведение Н. И. Формановская трактует как лишенное осознанной мотивировки, автоматизированное, стереотипное речевое проявление в силу типичной прикрепленности такого проявления к часто повторяющейся ситуации речевого взаимодействия. [Формановская, 2001: 56] Поскольку «положительность» и «отрицательность» являются неотъемлемым компонентом семантической структуры лингвистической единицы, то, входя в состав речевых стереотипов, она с помощью оценочных лексем и сем получает способность выражать оценочные отношения. И тогда оценку, применительно к речевым стереотипам, можно рассматривать как компонент семантической структуры речевого стереотипа для выражения принятого, т. е. «естественного» для данной социальной системы отношения к обозначаемым понятиям и явлениям. Способность речевых стереотипов формировать нужное отправителю отношение к речевому событию у получателя текста регулирует поведение вступающих во взаимодействие. Таким образом, речевой стереотип представляет собой лингвистическую единицу, которая с точки зрения семантики адекватно отражает объективную (на данный момент) реальность, с точки зрения синтаксиса обеспечивает корректность связей с другими единицами высказывания, а с точки зрения прагматики служит успешности коммуникации. За основу прагмалингвистической классификации речевых стерео-типов берется их способность регулировать поведение участников взаимодействия, т. е. способность формировать нужное отправителю отношение (положительное, нейтральное, отрицательное) к речевому событию у получателя информации.

Так, например, выявлено несколько публицистических высказываний с лексемой «Karriere», в которых оценка соотнесена с целым высказыванием. Они приобретают образность либо в результате переосмысления значения всего высказывания, либо в результате употребления некоторых составляющих его лексем в непривычном или нетипичном контексте. Так как они несут в себе положительный заряд, то вызывают у получателя текста положительное отношение. Такое отношение закреплено за ними в речевом опыте социальной группы регулярностью употребления в сходных ситуациях и контекстах и признается всеми членами (или, по крайней мере, большинством) этой группы. Разумеется, что эти события связаны с положительными моментами в общественном опыте социальной группы.

— Und Elgert sei es schlussendlich auch gewesen, der seiner Karriere den entscheidenden Anstoß verpasste. (www.derwesten.de, gesammelt am 15.01.2020)

— Für mich war es die beste Phase meiner Karriere, nachdem ich zum Rechtsverteidiger umgeschult wurde. (www.abendzeitung-muenchen.de, gesammelt am 17.04.2020)

— Wer in der Wissenschaft Karriere machen möchte, muss flexibel sein und ein guter Netzwerker. (rp-online.de, gesammelt am 04.03.2020)

Следует отметить, что подобные речевые стереотипы обладают способностью выражать оценку обозначаемого явления не только прямо, то есть с помощью позитивно-оценочных слов, но и косвенно. Косвенный характер оценки проявляется в том, что в случае речевого стереотипа речь идет об отношении не к непосредственно обозначаемому, а к тому, что в действительности связано с обозначаемой им реалией (Солганик, 1981: стр. 9–10). Подобный характер оценки называется модально-оценочным, он может быть положительным или отрицательным. Приобретение речевым стереотипом модально-оценочной окраски — есть результат тесного взаимодействия лексемы и контекста, результат закрепления лексемы за определенной речевой ситуацией. Регулярное употребление речевой конструкции в контекстах позитивного характера придает контексту общую позитивно-оценочную направленность, а в контекстах негативного характера — негативную. Регламентация контекстного употребления и определяет направление развития оценочного значения или оценочной компоненты.

Для отражения в речи положительных действий, поступков, событий могут быть использованы отрицательно нагруженные лексемы, которые являются грамматико-лексическим средством (Falkenberg, 1987) и могут делать обратный — положительный эффект более выпуклым. В таком случае оценочное значение «отрицательной» лексемы не будет совпадать с оценочным значением словосочетания или высказывания в целом. С помощью отрицательной частицы «nicht» контекстуальный синоним лексемы «Karriere» в предложении «Intrigen und Neid haben die Kinder nicht aus der Bahn (=Karriere) geworfen» приобретает положительное значение и формирует положительное отношение у читателей к сообщаемому. Второй тип речевых стереотипов, формирующих положительное отношение, представлен ситуационными клише. Они служат для организации речевых отношений в тексте. С их помощью автор вводит читателя в ситуацию речевого взаимодействия, сообщает дополнительную информацию об описываемом событии, делает читателя как бы соучастником речевого события и тем самым вызывает положительное отношение у читателей. По структурному составу они представляют собой свободные словосочетания, образуемые по определенным грамматическим образцам, формирующимся в языке на основе категориальных свойств слов (Лопатина, 1998).

По мнению Л. В. Сахарного (Сахарный, 1972: 143), внеконтекстное значение слова — это значение, которое типично для наиболее стандартных контекстов. Отношение же, которое они могут вызывать у читателей в различных ситуациях общения, определяется из наиболее типичных, лежащих на поверхности контекстов, а точнее, по функции ситуационных выражений в этих контекстах. Несомненно, что для определенной группы читателей то или иное ситуационное клише может быть связано с отрицательным жизненным опытом и поэтому вызовет у них отрицательное отношение. Но у большинства получателей текста оно будет вызывать типовое отношение, связанное с уточнением ситуации общения, что способствует формированию положительного отношения читателей к речевому событию.

По своему семантическому наполнению контекстные синонимы или новообразования от лексемы «Karriere» являются прямой противоположностью положительным структурам, отображая, таким образом, ассиметрию между положительной и отрицательной зонами оценивания («хорошо/плохо», «+/-») (Вольф, 1985: 34–36). Некоторые новообразования содержат в своем составе в качестве оценочного компонента значения отрицательную сему или лексему, которые формируют у читателей отрицательное отношение ко всему речевому событию. Например, в предложении «Fallen entstehen oftmals als Armutskarrieren, also dauerhafte Armut»: отнюдь не позитивное понятие «Armut» усиливается в его комбинации со словом «Karriere», показывая затяжной процесс бедноты, а, следовательно, и возникающий отсюда социальный статус, положение в обществе.

Среди отрицательных речевых штампов публицистики мы находим также выражения на основе заимствований из других языков, связанные с отрицательными событиями, процессами, явлениями в жизни языкового коллектива, и потому вызывающие отрицательное отношение у читателей: «Krise programmiert: Thom ist dauernd auf Geschäftsreise, die Schwiegermutter nervt — Karriere ade!». Выражение «ade» является в этом случае отрицательным элементом, символизирующим «разрыв, конец». Другие отрицательные штампы публицистики: «Sie schicken Ihre Karriere zum Teufel» — сознательный отказ от престижной характеристики в пользу иного социального выбора, менее значимого, по мнению тех, кто живет, руководствуясь социально принятыми правилами.

Речевые стереотипы, вызывающие нейтральное отношение у получателя текста, определены в нашей классификации как нейтрально воздействующие общеупотребительные речевые стереотипы, специальные речевые стереотипы и метатекстовые выражения. Именно эти разряды речевых стереотипов занимают нейтральную зону — между положительной и отрицательной зонами — на шкале оценок. Так как исследуемые нами тексты в большинстве своем относятся к речевому жанру «статья» публицистического стиля по темам политики, экономики или биографические сообщения, то предметом их освещения являются ситуации, в которых наиболее ярко проявляются тенденции и закономерности общественных отношений. Для их изложения используются речевые стереотипы, которые в лексикологии относят к общеупотребительной лексике и специальной терминологии. Специальные речевые стереотипы теряют оценочный компонент значения (Коготкова,