Л. Б. Сукина

Воображаемое древо

Как первые Романовы изобретали для себя царскую родословную

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 94(47)”16/17”

ББК 63.3(2)46

С89

Изображение на обложке «Род Царствия благословится», фрески Покровского придела Ильинской церкви (1697), г. Ярославль.

Автор:

Сукина Л. Б.

Рецензенты:

Антонов Д. И., доктор исторических наук, директор Центра визуальных исследований Средневековья и Нового времени РГГУ;

Киселева М. С., доктор философских наук, профессор, главный научный сотрудник, руководитель сектора методологии междисциплинарных исследований человека ИФ РАН.

Традиция изображать правящую династию страны в виде раскидистого древа, корнем которого является прославленный и нередко легендарный предок, возникла в культуре средневековой Европы. На русскую почву она была перенесена после объединения страны и принятия великими князьями Московскими царского титула. Необходимость в наглядной презентации подданным древности и славы царского рода обострилась после Смуты, смены династии и восшествия на престол представителей боярской семьи Романовых, приложивших немало усилий, чтобы обосновать родственное единство с ушедшими в небытие Рюриковичами-Калитовичами. В этой книге рассказывается, как создавались воображаемые династические древа времени первых государей рода Романовых, правивших Россией до той поры, когда она из царства превратилась в империю.

Книга адресована как историкам и культурологам, так и широкому кругу читателей, интересующихся историей русской культуры XVII — начала XVIII века и царской династии.

УДК 94(47)”16/17”

ББК 63.3(2)46

© Сукина Л. Б., 2022

© ООО «Проспект», 2022

ВВЕДЕНИЕ

Слово «династия» в современных языках имеет несколько значений. Но чаще всего оно используется для обозначения ряда правящих лиц, происходящих от одного родоначальника и сменявших друг друга на вершине власти на протяжении некоторого времени, иногда длительного, иногда совсем короткого. Европейские государи еще в конце раннего Средневековья для подтверждения своих исключительных и «исторически обоснованных» прав на власть над подданными, в том числе и над другими аристократами, стремились представить собственный род в виде упорядоченной визуальной схемы. Она наглядно демонстрировала его древность и славу. До нашего времени дошла миниатюра, на которой такая схема собрана из портретов членов династии Саксонских герцогов XII в. Рисованная генеалогия их современников Каролингов имеет вид раскидистого древа, частями ствола и ветвей которого выступают образы предков и прославленных родственников.

В русскую политическую и культурную среду традиция визуальной презентации правящего рода пришла на несколько веков позже. Потребность в ее использовании возникла, вероятно, в связи с объединением страны и принятием великими князьями московскими царского титула. Но насущной необходимостью визуализация древних корней и славного происхождения рода русских государей стала после Смуты, смены династии и восшествия на престол представителей боярской семьи Романовых, приложивших немало усилий, чтобы обосновать родственное единство с ушедшими в небытие Рюриковичами-Калитовичами. Эта вымышленная общность старого и нового царских родов была не только надежно зафиксирована на словах, в официальных документах и литературных памятниках, но и подтверждена в формах государственных и церковных действ, представлена на храмовых фресках, иконах, книжных миниатюрах.

В этой книге речь пойдет об изображениях династических древ представителей двух династий (последних Рюриковичей и первых Романовых), правивших в России до той поры, когда она из царства превратилась в империю. Это немногочисленные и уникальные памятники художественной культуры, созданные на протяжении сравнительно короткого промежутка времени, во второй половине XVII — первой четверти XVIII в. Приведем здесь их перечень в хронологическом порядке, так как в дальнейшем повествовании будем придерживаться хронологии лишь приблизительно и сосредоточимся на смысловых и содержательных аспектах:

— Миниатюра «Древо святых князей Древней Руси» в Синодике Спасо-Преображенского монастыря в Ярославле. 1656 г.

— Икона Симона Ушакова «Похвала иконе “Богоматерь Владимирская”» («Древо государства Московского»). 1663 г.

— Гравюра «Род правых благословится» в книге Лазаря Барановича «Меч духовный». 1666 г.

— Миниатюра «Изображение степеней» в Степенной книге. 1670 г.

— Миниатюра «Древо князей и царей» в Синодике Воскресенского Новоиерусалимского монастыря. Начало 1680-х гг.

— Прорись с образа «Похвала иконе Богоматерь Владимирская». 1680-е гг.

— Фреска «Родословное древо Рюриковичей» в Спасо-Преображенском соборе Новоспасского монастыря в Москве. 1680-е гг.

— Гравированный титульный лист с «Лозой Романовых» в книге Иоанна Максимовича «Алфавит собранный». 1705 г.

— Фреска «Род царствия благословится» церкви Ильи Пророка в Ярославле. 1716 (?) г.

— Миниатюра «Статья державств российских» в Служебной чертежной книге Ремезовых. 1720-е гг.

Этот десяток изображений, известных ныне исследователям, связан с традицией средневековой визуальной генеалогии Европы и Византии. Среди их образцов можно обнаружить как древа, демонстрирующие династические связи владетельных семейств, так и иконописные родословия Христа и Богородицы. При этом все они не воспроизводят точную и детальную генеалогию старого и нового царских родов. Многие ступени, а тем более боковые ветви, в них отсутствуют. Наоборот, в некоторые композиции добавлены персоны (святые, представители церковной иерархии), не имеющие прямого отношения к царствующим династиям. Поэтому данные древа не являются генеалогическими в строгом смысле этого понятия и в тексте данного исследования будут чаще именоваться династическими или спиритуальными. Первое прилагательное образуется от существительного «династия», и в дальнейшем мы постараемся показать связь конструирования визуальных древ с династической концепцией царской власти, формировавшейся в России XVI–XVII вв. Второе происходит от латинского слова spiritus — «дух». Сюжетные элементы рассматриваемых в книге спиритуальных композиций древ восходят к современным им религиозным идеям и богословским построениям, чему нами также будет уделено специальное внимание.

Уже даже простой перечень изображений, приведенный выше, показывает, что они были выполнены в разных техниках и различаются сюжетами и содержанием. Мы не станем подробно останавливаться на технических особенностях каждого из них, так как это не имеет прямого отношения к изучаемой проблеме. В тексте книги древа будут сгруппированы по принципу идейной и смысловой общности их композиций. Это, на наш взгляд, позволяет полнее раскрыть содержательную сторону изображений, расшифровать значение их сюжетов и образов. Каждое из них представляет для исследователя непростой ребус, и только некоторые из «сочинителей» этих композиций оставили нам подсказки в виде сопровождающих текстов.

Отдельные из рассматриваемых в книге изображений древ, как, например, икона Симона Ушакова, давно знакомы исследователям и имеют уже свою историю изучения¹. Большинство же только сравнительно недавно введено в научный оборот. Впервые все вместе они были опубликованы в издании «Родословные древа русских царей XVII–XVIII веков»², подготовленном и выпущенном при поддержке Германского исторического института в Москве. Автор этих строк также ранее занималась изучением данной проблемы и приняла активное участие в работе над вышеназванной публикацией³.

В новой, предлагаемой читателю книге нами рассматриваются только позднесредневековые по форме и содержанию памятники визуальной генеалогии царского рода. В ней впервые предпринята попытка детально реконструировать стоявшие перед их создателями цели и задачи, проблемы и приемы репрезентации правящей в XVII — начале XVIII в. и предшествующей ей династий, представлен подробный разбор каждого изображения.

Если коротко охарактеризовать методологию исследования, то нужно отметить, что в нем используется принцип междисциплинарности, опыт и методы современной культурной и символической истории, истории искусства, книжности и литературы. Проблемы же генеалогии затрагиваются лишь косвенно и в той минимальной мере, без которой невозможно обойтись в объяснительной части рассуждений.

Пользуясь случаем, автор благодарит музеи и библиотеки, предоставившие возможность изучения изображений, находящихся в их собраниях, Германский исторический институт в Москве, поддержавший данное исследование своей стипендией, а также А. В. Сиренова, чье приглашение к участию в издательском проекте, посвященном публикации родословных древ, активизировало наш исследовательский интерес к проблеме визуальной генеалогии царской династии в русской культуре позднего Средневековья и раннего Нового времени.

Часть I. ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ДРЕВА РУССКИХ ЦАРЕЙ И ДИНАСТИЧЕСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ ЦАРСКОЙ ВЛАСТИ В ДОПЕТРОВСКОЙ РОССИИ

Что такое династическое древо, зачем оно нужно и чем отличается от древа родословного?

Разговор о конструировании визуального родословия первых царей династии Романовых необходимо начать с общих рассуждений о том, что представляют собой родословные древа, когда они появились, и как развивалась традиция выстраивания генеалогических схем в Западной Европе, Византийском мире и России. Это позволит понять, какими принципами могли руководствоваться художники и их заказчики, создававшие иконографические композиции изображений, представлявших историю происхождения царской власти в Русском государстве второй половины XVII — первой четверти XVIII столетия.

Сегодня для нас генеалогическое древо — вещь знакомая, едва ли не обыденная. Об этом удобном способе фиксации истории конкретной семьи и степеней ее родства с другими семействами мы знаем из произведений европейской и русской художественной литературы, описывающей жизненный мир старинных дворянских родов, из снятых на основе ее сюжетов произведений кинематографа. Несмотря на усилия горячих сторонников идеи социального равенства, начиная с эпохи Великой французской революции, нивелировать значение «благородного» происхождения, оно сохраняло свою притягательность и культурный ореол. Люди, им обладавшие, наделялись в массовом сознании особыми личностными качествами, оказывавшими влияние на судьбу. Многие успешные люди (политики, актеры, звезды шоу-бизнеса и др.) и в наши дни гордятся наличием в своей семье реальных или мнимых представителей дворянской аристократии или старинных купеческих династий. В конце XX в. интерес к изучению семейных родословий, поиску предков и реконструкции вертикальных и горизонтальных родовых связей вернулся в актуальную социокультурную практику и в нашей стране. В Интернете можно обнаружить десятки сайтов, предлагающих разнообразные сервисы и образцы для самостоятельной разработки и составления родословных древ. В современном варианте родословное древо — это, как правило, условно-символическая схема, состоящая из прямоугольников или кружков, соединенных линиями, обозначающими генетические, кровные связи между близкими родственниками или брачные отношения. Большинству нынешних людей этого достаточно, так как для нашего мышления операции абстрагирования и схематизации являются привычными, и их результаты кажутся нам удобными и функциональными. Но в Средние века и Новое время, когда генеалогия переживала пору рождения и становления, владетельные семьи предпочитали изображать свое родословие в форме «настоящего» дерева с корнями, стволом и кроной.

Точное происхождение такого визуального образа истории старинных родов не установлено. Предполагается, что одним из его источников могло быть древнее, присущее всем народам, культурам и цивилизациям представление о «мировом древе» (arbor mundi), объединяющем все сферы мироздания¹. Его крона символизировала небеса, ствол — землю, а корни –преисподнюю.

Все известные родословные древа в европейской культуре относятся к христианской эпохе, поэтому скорее их можно связать с образом «Древа Иессеева» — символического родословия Иисуса Христа². Его литературной основой являются тексты Ветхого и Нового Заветов и гимнографические сочинения раннехристианского времени, в которых Христос мыслится потомком царя Давида и его отца Иессея. Согласно книге пророка Исайи, именно из рода Иессея должен был произойти Мессия, спаситель мира (Ис. 11: 1). В раннехристианских толкованиях Писания Христа представляли прекрасным и ценным цветком, распустившимся на мощной виноградной лозе, выросшей из корня этой семьи.

Композиция изображений «Древа Иессеева» сложилась в IX в. и быстро распространилась в христианском искусстве Западной Европы и Византийского мира. Ранние ее примеры обнаружены искусствоведами в миниатюрах европейских лицевых Евангелий и рукописных Комментариев на Апокалипсис Беата Лиебанского³. Полная генеалогия Христа впервые была представлена в иллюстрациях Евангелия царя Вратислава 1085 г. (Прага). Она включает 54 персоны, начиная с праотца Авраама. В целом иконография «Древа Иессева» была довольно разнообразна и зависела от того, какие тексты и идеи лежали в основе ее использования в каждом конкретном случае⁴.

Рис. 1. Древо Иессеево. Английская миниатюра XII в.

(Источник: URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Древо_Иессеево_(иконография)#/media/Файл: 12th-century_painters_-_The_Tree_of_Jesse_-_WGA15728.jpg)

В Средневековье изображения древа использовались и как геральдический символ. Как отмечает крупный современный историк Мишель Пастуро, в геральдике французских королей наряду с широко известной лилией использовался мотив в виде двух символических эквивалентов древа жизни — цветущего жезла и украшенного цветами скипетра. Они появились в XI в. на печатях королей династии Капетингов и присутствовали в геральдической символике вплоть до Великой французской революции. С XII в. иконографическим символом французского королевства являлось и «Древо Иессеево», образ которого продвигал прославленный советник королей Людовика VI и Людовика VII аббат Сугерий, считающийся «отцом» готического стиля в европейской архитектуре и искусстве⁵.

В средневековом искусстве, преимущественно в книжной миниатюре, также были распространены изображения древес добродетелей и пороков, генетически происходящих от Христа или Сатаны. Их «плодами» были известные праведники или грешники, окруженные «бутонами», связанных с их именами добрых или нечестивых деяний⁶. Подобные древа также могли служить иконографическими моделями при составлении композиций визуальных родословий.

Родословное или генеалогическое древо в средневековой культуре представляло собой изображение дерева, у корней которого находилась фигура родоначальника, на стволе размещались представители старшей линии рода, а на ветвях, в виде плодов или цветов — ее известные потомки. Но использовалась и другая схема, когда прародитель помещался на вершину кроны, а его потомки, наследовавшие друг другу, украшали собой спускающиеся к земле ветви. Обе эти родословные схемы были распространены в европейской культуре позднего Средневековья и раннего Нового времени. В Европе в это время было принято включать в росписи и схемы представителей как мужской, так и женской линий рода. В России до XVIII в. прямое родство выстраивалось исключительно по мужской линии⁷.

Интерес людей к прошлому своего рода увеличивался со временем. Это было обусловлено не только и не столько любопытством человека к собственному происхождению, сколько необходимостью обосновывать юридические права на высокий социальный статус, титул и герб или экономические на землю и другое ценное имущество. Постепенно генеалогическая информация становилась все более и более обширной. Родословия старинных и известных семей в XVIII–XIX вв. представляли собой длинные свитки или многостраничные книги. Во многих европейских странах, в том числе в России, издавались специальные справочники, позволяющие удостоверить «благородство происхождения» отдельных лиц и проследить связи между дворянскими родами⁸.

Современные родословные включают в себя большое количество элементов, прослеживают родовые связи между огромным количеством людей. Генеалогические схемы, если включать в них всех только относительно близких родственников, превращаются в лабиринты со сложным хитросплетением родовых связей. В 2018 г. группа американских исследователей, возглавляемая Янивом Эрлихом (Yaniv Erlich), компьютерным экспертом из Колумбийского университета и главным научным сотрудником интернет-портала родословных MyHeritage, опубликовала результаты своего проекта по созданию генеалогических древес на основе информации 86 миллионов общедоступных профилей с сайта Genie.com. На нем аккумулируются данные о происхождении и родовых связях потомков европейцев, когда-то переселившихся в Новый Свет. В результате компьютерной обработки этих материалов было выстроено около 5 миллионов родословных схем. В их числе оказалось огромное древо, включающее 13 миллионов человек, находившихся в кровном родстве друг с другом и живших с 1650 по 2000 г. в Европе, Северной и Южной Америках, Новой Зеландии и Австралии. Общий предок всех этих людей жил 65 поколений назад в эпоху Христофора Колумба и Великих географических открытий. Представить это «древо» графически оказалось возможным только с помощью цифровой спиралевидной диаграммы, создание которой потребовало специальной компьютерной программы⁹.

Но и в период Средневековья разместить всех своих предков на ветках одного древа не смог бы ни один знатный человек с древней родословной. К счастью, такая задача перед ним, собственно, и не стояла. Древа знати, особенно когда дело касалось правящих родов, были не столько генеалогическими, сколько династическими. Их целью была не демонстрация многочисленности рода и многообразия его матримониальных связей, а утверждение прав на обладание властью, крупной земельной собственностью, на политическое, экономическое, социальное и культурное доминирование на определенной территории. Среди предков сознательно выбирали лишь успешных, тех, кто был прославлен своей государственной или военной деятельностью. Нередко к реальным персонам добавляли легендарные фигуры великих правителей, прославленных святых или воинов, чья связь с родом, конструировавшим свое династическое древо, была лишь гипотетической или символической. Но в глазах современников и потомков эта связь выделяла данную династию, возвышала ее над прочими знатными семьями. Так, в Англии XII в. политические амбиции нескольких аристократических семейств, соперничавших за королевский трон, сосредоточились на фигуре легендарного короля Артура. Из персонажа раннесредневековых преданий о рыцарях Круглого стола по их воле он был превращен в династического предка, «исторического» первого правителя Английского королевства¹⁰.

У русской знати из княжеских родов роль такого первопредка играл Рюрик, основатель Древнерусского государства, живший, согласно летописному преданию, в IX в.¹¹ Достоверных сведений о нем сохранилось примерно столько же, как и об Артуре, но принадлежность к Рюриковичам позволяла его «потомкам» претендовать на особые права и привилегии. Несколько веков подряд они правили в Киеве, Чернигове, Полоцке, Смоленске, Галиче, Владимире, сидели на великокняжеских и удельных столах на всей территории Древней Руси¹².

К роду Рюрика принадлежала и московская великокняжеская династия, представитель которой Иван Васильевич (Иван IV Грозный, 1530–1584, правил с 1530 по 1584) в 1547 г. принял царский титул. Это не только вознесло московских Рюриковичей над всеми остальными, но потребовало обоснования их исключительного права на царство. На протяжении почти всего XVI в. в русской книжности, связанной с царским и митрополичьим престолом, формировалась концепция династической монархии. Ее целью было доказать, что принятие московским правителем царского венца было закономерным итогом и продолжением семисотлетней истории Рюрикова рода. В наиболее аргументированном виде она представлена в Степенной книге¹³, где Иван Грозный выведен наследником власти киевских и владимирских великих князей, находящимся под покровительством многих русских святых, часть из которых являлись его кровными предками или же «сродниками». Особое место в этом легендарном родословии занимали князья Владимир Святославич (Владимир Святой) — креститель Руси и Александр Ярославич (Александр Невский) — защитник ее православного религиозного выбора. Прошлое Руси тогда же связали и с западноевропейской историей. Рюрику был найден собственный значимый предок — мифический Прус, родственник римского императора Августа. Так обосновывалась преемственность власти московских великих князей и царей от первого из императоров Рима.

Эта концепция, несомненно, обладала большой исторической перспективой. Некоторые ее идеи и сюжеты были воплощены не только в книжных текстах, но и в росписях кремлевских соборов и палат, где московская царская династия была введена в художественный контекст уже известной нам композиции «Древа Иессеева», представала богоизбранной и богохранимой. Эти ее качества должны были распространяться на все царство, обеспечивая его благополучие в настоящем и будущем.

Однако история первой царской династии Русского государства оказалась недолгой. В 1598 г. она прервалась со смертью Федора Ивановича (1557–1598, правил с 1584 по 1598), который был всего лишь вторым по счету ее представителем на царском престоле после своего отца Ивана Грозного. Царствование не наследственных, а избранных государей Годуновых (1598–1605) и Василия Шуйского (1606–1610) также было коротким. Воцарившаяся в 1613 г. династия Романовых прямого отношения к Рюрикову роду не имела и сразу же была вынуждена озаботиться «взращиванием» собственного династического древа и поиском достойных предков, которые могли бы обеспечить легитимность ее власти.

Предполагаемые и настоящие предки Романовых. Легенда о Гланде Камбилле. Андрей Кобыла и Федор Кошкин

Бояре Романовы, как и многие другие боярские роды в России, выводили свое родословие от легендарного предка «иноземного» происхождения. В Бархатной книге XVII в.¹, содержащей сведения о родословных русской знати, включена легенда о первом достоверно известном предке Романовых — боярине Андрее Ивановиче Кобыле. В ней говорится, что Андрей Кобыла якобы выехал на Русь «из Немец», а точнее, из прусской земли².

Эта легенда была развита в Петровскую эпоху находившимся в родстве с царской династией придворным герольдмейстером Степаном Андреевичем Колычевым. Такую генеалогическую вольность Колычев позволил себе не в официальной родословной государей Романовых, а в составленном им родословии собственной семьи. Согласно родословной Колычевых, их общим с Романовыми предком был некий живший в XIII в. князь Гланда Камбилла, сын прусского князя Дивона и потомок прусского короля Видевута. Не имея сил продолжать начатую его предшественниками борьбу с Тевтонским рыцарским орденом, он вместе с сыновьями выехал на Русь к великому князю Александру Ярославичу (Александру Невскому). Здесь он крестился и стал зваться Иваном Дивоновичем Камбиллой. А уже его старший сын Андрей Иванович благодаря ошибке писца превратился из Камбиллы в Кобылу³. На несостоятельность этой родословной легенды указывал еще современник Степана Колычева, немецкий и российский историк Август Шлецер. Но она долго сохраняла живучесть и публиковалась в «Русском гербовнике» 1797 г. и в юбилейном «Летописном и лицевом изборнике дома Романовых», изданном в 1913 г.

Андрей Кобыла был реальной исторической личностью, но его происхождение точно не установлено. Работавший в России XVIII в. немецкий историк Герхард Миллер, основываясь на Бархатной книге, сделал довольно фантастическое предположение, что тот мог быть тевтонским рыцарем⁴. В летописании имя Андрея Кобылы упоминается лишь однажды. В 1347 г. он ездил из Москвы в Тверь за невестой великого князя Симеона Гордого, дочерью тверского князя Александра Михайловича. Легенда о его отце Гланде Камбилле современной исторической наукой не подтверждается, так же как и версия искажения его родового прозвища неким русским писцом. С. Б. Веселовский и А. А. Зимин считали, что Андрей Кобыла происходил из знатного московского рода, возможно, перебравшегося в Москву из Новгорода⁵. В прозвищах членов его семьи прослеживается лошадиная тематика. К сожалению, неизвестно, с чем это было связано. В ряде родословцев встречаются брат Андрея Кобылы — Федор Шевляга (Кляча) и сын Семен Жеребец.

Современный российский историк С. В. Конев при исследовании одного из Синодиков ростовского Успенского собора обнаружил поминания многих московских и ростовских бояр, содержащие не только их имена и прозвища, но и некоторые биографические данные⁶. Среди поминаемых есть и Андрей Кобыла, но отчество у него указано не Иванович, а Александрович. Сейчас трудно сказать, какой из вариантов был ошибочным, так как обе доступные нам записи (в Бархатной книге и в синодике) сделаны несколько веков спустя после смерти этого человека.

Потомство Андрея Кобылы, имевшего нескольких сыновей, было многочисленным. Ветвь Романовых, согласно родословцам, берет начало от его младшего сына Федора Кошки. Сведений о жизни последнего сохранилось не очень много. Первое достоверное известие о Федоре Кошке относится к 1389 г., когда он в числе других бояр засвидетельствовал духовную великого князя Дмитрия Донского. До конца своих дней он служил великому московскому князю Василию Дмитриевичу, при котором преуспел на дипломатическом поприще, занимался вопросами отношений Москвы с Новгородом и Ордой⁷. Умер Федор Кошка, предположительно, в 1407 г. Родовое прозвище Кошкиных унаследовали потомки его старшего сына Ивана Федоровича, боярина и казначея великого князя московского Василия Дмитриевича. Родовые прозвища боярской знати того времени не носили устойчивого характера. Дети Захария Ивановича Кошкина стали уже Кошкиными-Захарьиными, а внуки просто Захарьиными. Праправнуки Федора Кошки по своему отцу Юрию Захарьевичу именовались Захарьиными-Юрьевыми. Именно они волею истории и оказались непосредственно у истоков формирования новой царской династии.

Своей фамилией род, правивший Россией чуть более 300 лет, обязан Роману Юрьевичу Захарьину-Юрьеву, ничем особенно не прославившемуся и рано умершему окольничему великого князя московского Василия III⁸. В 1547 г. дочь Захарьина-Юрьева — Анастасия Романовна была выдана замуж за первого русского царя Ивана Грозного. Она стала матерью государя Федора Ивановича, со смертью которого пресеклась династия Рюриковичей.

Благодаря браку Анастасии род Захарьиных-Юрьевых возвысился в середине — второй половине XVI в. Но кровная близость к царской семье, дававшая некоторые права претендовать на трон, вскоре стала причиной опалы и ссылки Захарьиных-Юрьевых. Избранный после кончины Федора Ивановича Земским собором царь Борис Годунов стремился утвердить на престоле собственную династию и, вероятно, небезосновательно видел в двоюродных братьях прежнего государя опасных конкурентов.

Первым из рода Захарьиных-Юрьевых фамилию Романов выбрал для себя старший сын брата царицы Анастасии, Никиты Романовича, Федор Никитич (около 1553–1633). Вероятно, сделал он это в память об отце и деде, но и с намеком на родство с угасшей царской династией. При Годунове Федор Романов-Юрьев и его жена (Ксения Ивановна Шестова, в иночестве — великая старица Марфа) были насильно пострижены в монашество и сосланы отдельно друг от друга. Федор Никитич, будучи в черном духовенстве, смог достичь высшего церковного сана — стал патриархом под именем Филарет⁹. А к концу Смутного времени, в 1613 г. на царский престол Земским собором был избран его единственный сын Михаил Федорович. С него началась история «Дома Романовых», правившего Россией до 1917 г.

Процедура избрания царя в России начала XVII в. была совершенно законной и опиралась на общепризнанные исторические прецеденты¹⁰. Но после властвования «прирожденных» государей, династическая история которых насчитывала десятки колен прославленных предков, легитимность Романовых все же выглядела сомнительной. Их род заметно уступал в древности и знатности происхождения другим аристократическим семьям, также претендовавшим на престол, но проигравшим практически на самом финише предвыборной борьбы¹¹. Правда, второй женой Никиты Романовича Захарьина-Юрьева была княжна Евдокия Александровна Горбатая-Шуйская. Но, возможно, Федор Никитич, был рожден не ею, поэтому первые Романовы не настаивали на своей кровной связи с этой ветвью Рюриковичей. Для укрепления своих позиций на престоле они нуждались в иной династической конструкции.

Романовы как «младшие Рюриковичи». Развитие династической легенды

Многие историки сходятся во мнении, что первый царь новой династии Михаил Федорович, «севший» на престол в результате избрания, а не по праву рождения, не мог чувствовать себя вполне спокойно и уверенно и твердо надеяться на сохранение власти в руках его потомков. Современники первого Романова не исключали мысли о том, что династия на русском престоле может вновь перемениться еще при их жизни. Об этом, в частности, свидетельствует формуляр изданного на Московском печатном дворе исповедного вопросника для царя, согласно которому правящий государь должен быть духовно готов к такому повороту событий¹.

Царь Михаил Федорович (1596–1645, правил с 1613 по 1645) в начале своего правления был слишком молод, чтобы заниматься решением династической проблемы, но его родители и ближайшее окружение отнеслись к этой задаче со всей серьезностью. Наиболее очевидным и надежным представлялся путь демонстрации политической и родовой преемственности нового государя и сошедшей с исторической сцены династии московских Рюриковичей. В этой концепции важнейшей фигурой стал царь Федор Иванович — умерший бездетным двоюродный дядя Михаила Романова. А. В. Сиренов обратил внимание, что в принадлежавшем в середине XVII в. патриарху Никону списке Степенной книги была сделана вставка, заимствованная из Хронографа² 1617 г., «Царство государя царя и великаго князя Федора Ивановича всеа Русии», продолженная словами «Степень осмыйнадесять, грань 18». Исследователь предполагает, что это была приписка переписчика рукописи, которая свидетельствует о том, что в царствование Михаила Федоровича правление Федора Ивановича стали представлять как особую ступень в истории русского самодержавия. Подобным образом был озаглавлен и составленный в окружении патриарха Филарета (отца царя Михаила Федоровича) около 1630 г. Новый летописец³: «Книга, глаголемая Новой летописец. Степень царя и великого князя Федора Ивановича всеа Руси, в ней же исперва степени немногие главы царя и великого князя Ивана Васильевича всеа Русии…»⁴ Составитель Нового летописца также разделял царствования Ивана Грозного и его сына Федора Ивановича на разные степени, что открывало возможность мыслить правление нового царя Михаила Романова как законное и «естественное» продолжение этой лестницы.

Но двоюродное родство с последним царем прежней династии могло показаться современникам слишком отдаленным. А. В. Сиренов обратил внимание на преднамеренную подмену, которая была осуществлена в литературе и документах времени первого Романова⁵. Михаил Федорович назывался в них внуком Ивана Грозного и племянником Федора Ивановича (без указаний на степень этих родственных связей).

В «Книге об избрании на царство Михаила Федоровича»⁶ воцарение рода Романовых представлено как исполнение предсмертного завещания государя Федора Ивановича: «В лето же 7106 генваря в 7 день благочестивый великий государь царь и великий князь Федор Иоанновичь всея России возприя нашествие облака смертнаго, оставляя царство временное и отходя в жизнь вечную, отрасли сродства по себе не остави, скипетродержавства же великаго Российскаго царствия благослови и приказа возприяти по себе сроднику своему по матери по блаженной царице и княгине Анастасии Романовне сущу племяннику родному ея Федору Никитичю Романову»⁷.

Здесь подобная подмена осуществлена более изощренным способом. Федор Никитич Романов, действительно, приходился родным племянником царице Анастасии — первой супруге Ивана Грозного и матери царя Федора Ивановича. Таким образом, в книге утверждается, что царский скипетр был оставлен ближайшему родственнику умирающего государя. Лишь в силу известных обстоятельств (узурпации, как это мыслилось при первом Романове, царской власти боярином Борисом Годуновым) исполнить последнюю волю покойного в том виде, как она была озвучена им перед смертью, не удалось. Но она реализовалась в форме «посажения на престол» сына «законного» наследника — Михаила Федоровича.

Романовы предпринимали и другие действия, направленные на то, чтобы подчеркнуть связь с предыдущей династией. Среди них была забота о поминании прежних государей и членов их семей на церковных богослужениях и об убранстве гробниц великокняжеской и царской усыпальницы в Архангельском соборе Московского Кремля. Уже в 1614 г. был положен новый покров на гробницу царя Федора Ивановича. В 1630-м изготовлен новый покров на гробницу Ивана Грозного, а в 1640-м все великокняжеские и царские гробницы получили новые покровы⁸.

При первом Романове с подчеркнутым уважением относились к памяти царицы Анастасии Романовны, первой жены Ивана Грозного, так как с Рюриковичами новая династия была связана именно через нее. Но царские почести воздавались и еще остававшейся в то время в живых последней, четвертой законной супруге этого государя Анне Алексеевне Колтовской (около 1555–1626). Иван Грозный с большим трудом вымолил у Церкви разрешение на брак с ней (церковная традиция допускала только три венчанных жены), но через полгода по неизвестной причине подверг ее опале и насильно постриг в монастырь под именем Дарья. Михаил Федорович щедро жаловал царице-инокине привилегии, земли, предметы роскоши. Последние годы своей жизни она провела во Введенском монастыре в Тихвине, ни в чем не нуждаясь. При ней на положении «царских родственниц» жили и ее племянницы — монахини Александра и Леонида⁹.

В эпоху первых Романовых объектом исторической памяти стали и князья, принадлежавшие не к московским Рюриковичам. К поминанию скончавшейся в 1668 г. первой жены царя Алексея Михайловича Марии Ильиничны Милославской была приурочена и актуализация памяти о тверской великокняжеской династии. Род тверских князей включается в великокняжеские помянники некоторых монастырских синодиков¹⁰ XVII в. А на великокняжеские гробницы, находившиеся в тверском Спасо-Преображенском соборе, были изготовлены новые покровы¹¹.

Представители боковых ветвей Рюриковичей в эту эпоху были удостоены церковной канонизации. Из князей, которым установили церковное почитание, только один — Даниил Александрович (канонизирован в 1652 г.) принадлежал к московской династии, был ее основателем. Ставший святым в 1645 г. Георгий (Юрий) Всеволодович — великий князь владимирский погиб в битве с войском Батыя на реке Сить и не был прямым предком русских царей XVI в. Тогда же в лике святых были прославлены княгини Анна Кашинская и Феодора Нижегородская¹².

Династическая концепция Рюриковичей уже включала в себя не только близких родственников московской великокняжеской семьи, но и многих других прославленных князей. Религиозной опорой принятия правителями Русского государства в середине XVI в. царского титула также была общерусская канонизация десятков почитаемых до этого в разных регионах святых. Их Жития также включали в Степенную книгу, подчеркивая тем, что каждая новая ступень самодержавного правления свидетельствовала не только об укреплении самодержавной власти, но и возрастании авторитета православной церкви и ее роли в становлении будущего единого государства.

Романовы, во многом копируя этот подход к формированию легендарной генеалогии правящей династии, усилили ее символический, спиритуальный характер. Это позволило им максимально затушевать очевидный недостаток древности происхождения и отсутствие прямых и близких родственных связей со старой русской знатью. В целях утверждения своего царского достоинства они использовали сильное оружие — историческую память, возвращение к государственным задачам и идеологическим проектам прошлого, но в новых условиях и на новом уровне их осмысления.

Часть II. «РОД ПРАВЫХ БЛАГОСЛОВИТСЯ». ИДЕЯ БЛАГОВЕРИЯ И БЛАГОЧЕСТИЯ ЦАРСКОГО РОДА В КНИЖНОСТИ И ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОМ ИСКУССТВЕ

Память святых предков

Активная деятельность по созданию династической генеалогии Романовых началась при царе Алексее Михайловиче (1629–1676, правил с 1645 по 1676). В отличие от своего отца Михаила Федоровича, он получил царский престол не в результате избрания, а по наследству, т. е., с точки зрения своих подданных, был «прирожденным государем» почти в традиционном смысле этого понятия. Хотя проблема легитимности власти Романовых при нем все еще сохранялась, но уже утратила свою остроту. Рождение нескольких сыновей в браке с первой супругой Марией Ильиничной Милославской (1624–1669) укрепило позиции династии, создав хорошие шансы для наследования в будущем трона Русского государства по прямой линии.

Один из ключей для понимания принципов конструирования династической концепции власти первых Романовых содержится в чинах венчания их на царство, т. е. регламентах важнейшей церемонии в жизни каждого государя. Эта церемония осуществлялась по церковному обряду в Успенском соборе Московского Кремля. С византийским обрядом венчания на царство московский двор, видимо, познакомился благодаря второй супруге великого князя Ивана III, принцессе Софье Палеолог и ее окружению. Впервые в Русском государстве венчание было применено в 1498 г., когда Иван III официально провозгласил своего внука Дмитрия Ивановича соправителем и наследником. До этого поставление на великое княжение осуществлялось путем «настолования» или интронизации и носило преимущественно светский характер¹.

Из возглавлявших Московское государство великих князей первым венчался на царство Иван Грозный в 1547 г., и он же первым стал пользоваться царским титулом. Обряда помазания на царство² при этом не проводили. В 1561 г. греческое духовенство преподнесло ему книгу с описанием церемонии венчания византийских василевсов (императоров). Тогда же, вероятно, московским митрополитом Макарием был составлен первый чин венчания на царство русских государей. Согласно мнению Б. А. Успенского, в Русском государстве обряд помазания ошибочно отождествили с миропомазанием (церковным таинством) — в Европе и Византии эти обряды всегда различались, и помазание предшествовало венчанию, а не наоборот. Во всем христианском мире во время помазания государь уподоблялся библейским царям Израилевым, а в русской традиции он стал сопоставляться с Христом. Церемонии венчания на царство в Москве совершались митрополитами всея Руси, а позже патриархами. Впервые по псевдовизантийскому чину было организовано венчание на царство Федора Ивановича, старшего из оставшихся в живых сыновей Ивана Грозного, в 1584 г.³

Царь Алексей Михайлович венчался на царство 28 сентября 1645 г. Для этой церемонии был воспроизведен чин венчания на царство его отца Михаила Федоровича, к которому были сделаны некоторые добавления. Как отмечает А. П. Богданов, чин Алексея Михайловича продолжал и развивал традицию, основание которой было положено еще при Иване Грозном⁴. Я не буду подробно его описывать, а остановлюсь только на некоторых аспектах важных для дальнейших размышлений.

Накануне церемонии в Успенском соборе проводилась всенощная служба, на которой поминали и славили Живоначальную Троицу, московских чудотворцев и преподобного Сергия Радонежского. Сама церемония, свершившаяся на другой день, включала молебен, снова посвященный Троице, Пресвятой Богородице, московскому чудотворцу митрополиту Петру и преподобному Сергию Радонежскому. В заранее подготовленных речах царя и патриарха, произнесенных после молебна, красной нитью проводилась идея преемственности царской власти от Рюриковичей к Романовым и законного наследования престола Алексеем Михайловичем. Кроме того, патриарх Иосиф представил молодого царя как вселенского православного государя и сравнил его с солнцем среди звезд. Принявшему царский венец Алексею вменялось в обязанность служить стражем и хранителем православной веры. В формуле приглашения к помазанию царь именовался «святым», а его причащение, по наблюдению Б. А. Успенского, вклинивалось между причащением патриарха и всего остального духовенства, но при этом сама процедура соответствовала традиции причащения мирян⁵. К этому святому таинству царь приобщался как помазанник, уподобившийся Христу, что было очевидно всем современникам, но содержавшееся внутри ритуала противоречие позже, при патриархе Никоне, спровоцирует оспаривание идеи первенства царства перед священством (патриаршей властью). Этот конфликт привел к драматичной для патриаршего престола развязке, и со второй половины XVII в. цари (по примеру византийских императоров) причащались уже по чину священнослужителей, подчеркивая свое главенство, как в светской, так и в церковной сфере⁶.

Отец и дед Алексея Михайловича — царь Михаил Федорович и патриарх Филарет — проделали огромную работу по восстановлению страны после Смутного времени, возвращению царской власти и Русской Церкви политического престижа. Поэтому второй из Романовых смог решиться на перемены во внутренней жизни и культуре России, направленные на ее частичную модернизацию по европейским образцам, а также попытаться возродить в новых условиях некоторые проекты столетней давности. При нем Россия вновь стала интенсивно «прирастать» Сибирью. Важной политической и идеологической целью стало объединение под протекторатом Русского государства всех православных народов. В этом ключе русское правительство рассматривало присоединение в 1654 г. восточной части Украины, дипломатические контакты с греками, молдавскими правителями и сербами. Масштабные претензии России на главенство в православном мире активно поддерживало греческое духовенство, мечтавшее о реванше за турецкое завоевание бывших территорий Византийской империи. Низложенный османским правительством константинопольский патриарх Афанасий Пателар, находясь в 1653 г. с кратким визитом в России, составил сочинение «Слово понуждаемое», в котором указывал, что русский царь Алексей Михайлович должен отвоевать Константинополь у турок и сесть на трон византийских императоров, а патриарха Никона сделать главой Вселенской православной церкви⁷.

На протяжении всего правления Алексея Михайловича и при его ближайших наследниках русские книжники видели в нем преемника царя Ивана Грозного и его замыслов. В сочинении «Слово благочестивому и христолюбивому воинству» 1687 г. архимандрит московского Новоспасского монастыря Игнатий Римский-Корсаков писал: «…яко же преславнейший Август, и самодержавный государь царь и великий князь Иоан Васильевич всея России самодержец приобрете с Божиею помощью к Российскому царствию царства татарския Казанское, Астраханское и Сибирское, а такожде и в наши лета с Божиею помощию наипаче распространи царство свое Российское и расточенные отчины царствия Российскаго храбрством и подвигом своим собра воедино благочестивый и самодержавный великий государь наш пресветлый царь и великий князь Алексей Михайлович всея Великия и Малыя и Белыя России самодержец»⁸.

В книжности середины и второй половины XVII в. Россия представлена как славнейшее православное царство, которым правит благочестивая династия, продолжающая древние традиции русского самодержавия. Заметную роль в формировании этой идеологической концепции сыграла Степенная книга, обосновавшая права русских государей на царский титул во времена Ивана Грозного. А. В. Сиренов, исследовавший Степенную книгу как памятник исторической мысли XVI–XVIII вв., отмечает постепенное нарастание интереса к этому сочинению в период царствования Алексея Михайловича⁹. Распространяются списки Пространной редакции Степенной книги, ее копии дополняются вставками из других источников, в которых описывается царское родословие. В то же время Степенная книга использовалась как источник при составлении другие сочинений. Например, в 1652 г. из нее заимствовался материал для патриаршего летописного свода. В 1668-м архимандрит афонского Иверского монастыря Дионисий Иврит перевел Степенную книгу на греческий язык.

В 1657 г. царь Алексей Михайлович создал специальный Записной приказ, который должен был заняться составлением продолжения Степенной книги до правления этого государя. Но тогда по разным причинам этот проект так и не был реализован, а приказ вскоре упразднен.

На десять лет позже с текстом Степенной книги работал дьяк Разрядного приказа Федор Акимович Грибоедов. Он получил многочисленные награды от царя Алексея Михайловича за то, что «по имянному его великого государя указу, зделал Степенную книгу благоверного и благочестивого рода Романовых»¹⁰. С. Ф. Платонов предполагал, что это сочинение представляло собой что-то вроде учебника для царских детей, чтобы познакомить их с историей царской власти в России¹¹. Это был краткий пересказ Степенной книги с добавлениями из Хронографа 1617 г. и других книг исторического содержания. Грибоедов не справился с задачей соединения Рюриковичей и Романовых в одну династическую линию, но, как явствует из царского указа, был награжден за стремление это сделать.

На первом этапе конструирования генеалогического древа царской власти на передний план выступила идея увековечения памяти «святых передков», объединявших обе династии. И самое старое из сохранившихся изображений древ, отвечавших этой концепции, мы встречаем в рукописном Синодике ярославского Спасо-Преображенского монастыря¹².

Иконография таких древ была связана с практикой церковной коммеморации и традицией обязательного поминания на службах в храмах великих князей и царей. Согласно исследованию крупного современного историка С. М. Каштанова, идея создания специального общего помянника¹³ великих князей (до этого князья поминались разрозненно по месту своего погребения или в монастырях и храмах, где они были ктиторами и донаторами. — Л. Сукина) в рамках патриаршего (имеются в виду вселенские патриархи православной церкви. — Л. Сукина) синодика возникла в середине XVI в. в связи с намерением Ивана Грозного добиться официального соборного освящения царского титула¹⁴. Кроме того, мартовский кризис 1553 г., когда Иван тяжело заболел, и возможность перехода верховной власти в стране к боковой ветви царского рода (удельным князьям Старицким) поставили задачу идеологического оформления порядка престолонаследования. Составлению великокняжеского синодичного помянника непосредственно предшествовало создание в 1555 г. дьяком Разрядного приказа Елизаром Цыплятьевым и царским фаворитом костромским вотчинником Алексеем Адашевым так называемого Государева родословца¹⁵. Предполагается, что и великокняжеский помянник вышел из того же ведомства, а в редактировании его принял участие еще и Посольский приказ. Добавим, что вполне естественным в условиях поставленных задач было включение в родословец и помянник только «благоверных» (исповедовавших христианство) предков Ивана Грозного. Поэтому родоначальником ветви «великих князей всеа Росии» выступает креститель Руси — князь Владимир, а не бывший язычником Рюрик. В дальнейшем поминание великих князей в синодиках было продолжено поминанием царей.

Великокняжеский и царский помянники, как и всю обязательную, официальную часть синодичного помянника в целом, иллюстрировали в исключительных случаях. Каждый раз это было обусловлено какой-то особой необходимостью.

Синодик ярославского Спасо-Преображенского монастыря относился к разряду «вечных», т. е. записанных в него должны были поминать на церковных службах до тех пор «пока монастырь стоит» или до самого Страшного суда. На титульном листе рукописи указано, что она была писана «в лето 7164 (1656) марта в 17 день на память святого преподобного Алексия Человека Божия». Это был святой, тезоименитый государю Алексею Михайловичу, что может указывать на то, что данный синодик задумывался как своего рода выражение благодарности царю, при котором было закончено начатое его отцом восстановление Спасского монастыря, серьезно пострадавшего в Смуту. Согласно выводам знатока русской старины и известного коллекционера рукописных книг А. А. Титова (1844–1911), исследовавшего созданные в XVII в. Синодики Спасской обители, эта рукопись была старшей из них¹⁶.

В рукописи несколько раз (в том числе один раз по-гречески) упоминается имя ее переписчика и художника — черного диакона Сергия. По мнению некоторых историков, он принадлежал к братии ярославского Спасского монастыря. Однако связь Сергия с этой или какой-либо другой конкретной обителью не подтверждается никакими источниками. Поэтому необходимо отметить, что наличие информации об имени предполагаемого автора миниатюры не позволяет определить, где гипотетически могли находиться образцы использованной им иконографии.

Лист с изображением генеалогического древа открывает поминание «благоверных царей и великих князей русских», которое начинается с царей Ивана Грозного, Федора Ивановича и Бориса Годунова. Художником использована схема, которую нужно отнести именно к «спиритуальной» генеалогии царской власти и правящей династии. Чисто графически она больше походит на «древо жизни» или «честное древо Креста Господня», чем на виноградный куст «Древа Иессеева». У древа из Спасского Синодика один мощный ствол, от которого как перекладины креста почти строго перпендикулярно отходят две пары ветвей с крупными диковинными цветами и гроздьями винограда. В чашечках цветов помещены полуфигуры святых. На вершине древа также в цветочной чаше — Спас Еммануил.

Спас Еммануил или Эммануил (в переводе с иврита «с нами Бог») — изображение Христа в отроческом возрасте. Эта иконография связана с пророчеством Исайи: «Итак сам Господь даст вам знамение: се Дева во чреве примет и родит Сына, и нарекут имя ему: Еммануил» (Исаия 7:14). Образ Еммануила подчеркивает реальность слияния в Христе божественной и человеческой природы¹⁷. В русской иконописи небольшие иконы Спаса Еммануила получили особенное распространение в XVI в.¹⁸ В контексте композиции древа на миниатюре Спасского Синодика его образ, вероятно, был призван подчеркнуть соединение земного и небесного в остальных изображенных на ней персонах — чтимых русских святых.

Внизу, у основания древа, помещены стоящие фигуры князя Владимира и княгини Ольги. Оба они в «царских венцах» (коронах). Эта часть композиции соответствует началу христианской части генеалогии русских правителей, а жития Владимира и Ольги открывают 1-ю степень Степенной книги. С «великого князя Владимира» в синодиках начиналось поминание великих князей, а с «великой княгини Ольги» — великих княгинь.

Но остальные персоны, изображенные на древе, имеют к генеалогии русских государей лишь опосредованное отношение как «святые сродники». На двух нижних ветвях древа помещены Борис и Глеб¹⁹, Домант (Довмонт) Псковский²⁰ и Всеволод Псковский²¹. На верхних ветвях — почитаемые вместе погибшие в 1246 г. в Орде князь Михаил Черниговский и его верный боярин Федор²². Жития всех названных святых были включены в Степенную книгу. Но при этом обращает на себя внимание отсутствие среди изображенных на древе персон благоверного князя Александра Невского, которого мы увидим на всех прочих известных нам династических древах.

Некоторые святые, помещенные на древе в Синодике Спасо-Преображенского монастыря, названы в подписях к изображениям княжескими, а не крестильными или монашескими, принятыми перед кончиной, именами. При этом в практике церковной коммеморации, особенно при поминании великих князей, было важно указывать имя, полученное человеком при крещении. Так, в одном из Синодиков Никитского монастыря Переславля-Залесского особо подчеркивается христианская вера первого среди поминаемых «благоверных князей» «великого князя Владимира, нареченного во святом крещении Василия»²³. Во многих других случаях также использовался этот прием репрезентации «благоверия» поминаемого правителя.

Хранитель и один из исследователей Спасского Синодика Татьяна Ивановна Гулина, по всей видимости, справедливо связывает программу этой рукописи с историческими событиями недавнего для ее составителя прошлого (Смутой, Польской войной 1630–1650-х гг. и др.) и видит в ней стремление продемонстрировать политическую и религиозную преемственность Московской Руси от Руси Киевской²⁴.

Связь Бориса и Глеба с Владимиром Святым, как и всех троих князей с генезисом царской власти в России, внутри этой программы очевидна. Скорее всего, она основана на включении житий Владимира и его сыновей в 1-ю степень Степенной книги и не требует специальной интерпретации. Почитание князя Михаила Черниговского как «святого сродника» великих московских князей, а также многих удельных княжеских родов и его боярина Федора как образца верности зависимого лица своему господину получило распространение в Русском государстве еще в XVI в .²⁵ и также было связано, в том числе с составлением Степенной книги. Возможно, оно обрело, как полагает Т. И. Гулина, дополнительную коннотацию после присоединения Чернигова, по условиям Переяславского договора 1654 г. Это событие при московском дворе отчасти трактовалось как возвращение под руку царя его законных наследственных владений.

Несколько сложнее интерпретировать включение в «духовное родословие» царской власти псковских князей, связанных с московскими Рюриковичами лишь отдаленным боковым родством. При этом для понимания ситуации важно отметить, что общерусское почитание Довмонта и Всеволода было установлено еще в середине XVI в., а их жития также вошли в состав Степенной книги как часть повествования о царском «родословии». Но, вероятно, права и Т. И. Гулина, связывая их изображения на ветвях древа с псковскими событиями Смутного времени. Напомним, что оба эти князя в прошлом уже защищали Псков, как прямым действием при своей жизни — мечом, основанием чтимых в городе храмов, так и духовной силой в форме явленных ими посмертных чудес.

Представляется, что в качестве одного из источников иконографической программы этого древа мог послужить также Новый летописец 1629/1630 г. Его составление Я. Г. Солодкин связывает с официальными кругами Русского государства и относит к наиболее значительным летописным памятникам своего времени, доказывающим право Романовых на престол²⁶. Именно в этом летописном тексте неудача шведских войск при осаде Пскова в 1613 г. приписана «милости» Живоначальной Троицы (во имя которой был освящен главный городской собор) и псковских чудотворцев Всеволода и Довмонта, святых покровителей законной государственной власти²⁷.

С иконографической программой древа в Спасском Синодике правомерно связать и другие его миниатюры. Так, «Помянник благородным царевичам» открывает изображение царевича Димитрия Угличского. Рассказ о гибели члена царской семьи, канонизация которого состоялась в 1606 г., также был включен в Новый летописец, один из важнейших источников о событиях, предшествовавших Смуте, и о самом Смутном времени. Миниатюра с Димитрием Угличским в рассматриваемом синодике принадлежит к числу наиболее ранних изображений этого удостоенного почитания в лике святых младшего сына Ивана Грозного. Т. И. Гулина справедливо полагает, что мученический венец царевича освящал родословное древо новых российских государей. Но, думается, нужно уточнить, что речь здесь шла, скорее, не о конкретной династии, а о русской государственности в целом, имеющей глубокие генетические корни в историческом прошлом страны.

Такая же опосредованная связь устанавливается и между правящим родом Романовых и династией святых ярославских князей. Синодик содержит отдельное поминание рода Федора Ростиславича Черного (1233 или 1240–1299)²⁸, которое открывает миниатюра с изображением самого князя и его сыновей Давида и Константина. Житие Федора, основавшего вторую ярославскую княжескую династию и погребенного в Спасо-Преображенском монастыре, также включено в Степенную книгу. Открытие его мощей в 1462 г. было связано с присоединением Ярославского княжества к Москве, за ним последовало прославление князя как святого, выходящее за пределы Ярославля. Поклониться мощам Федора Ростиславича приезжали Иван III, Иван Грозный и Михаил Федорович (Романов). В середине XVII в. актуализация его культа могла быть связана с тем обстоятельством, что его почитали и как «великого князя Смоленского» (он был третьим сыном смоленского князя Ростислава Мстиславича и одно время владел своим родным городом). Смоленск фактически оказался в составе Русского государства в 1654 г., но закрепление права русских царей на этот город заняло некоторое время и окончательно произошло только в результате подписания Андрусовского перемирия в 1667 г.

Отсылкой к формировавшейся еще в XVI в. династической концепции «русского царства», в котором государственная власть пребывала в симфонии с властью церковной, выглядит открывающая поминовение патриархов Московских и всея Руси миниатюра с изображением святительского древа. На его ветвях изображены московские митрополиты, почитаемые в лике святителей, а также канонизированные в конце XVI в. архиепископы Гурий и Варсонофий — первые владыки учрежденной Иваном Грозным после взятия татарской столицы Казанской епархии.

В целом иконографическая программа иллюстраций поминальной части Спасского Синодика конструирует не родословие правившей во время ее создания царской династии, а генеалогию власти благоверных русских государей, основанной на древности ее корней, политике по объединению земель, некогда входивших в «единое Русское государство» и симфонии с церковной иерархией, а также святости отдельных правителей. Романовы в этом контексте лишь умозрительно рассматриваются как наследники и продолжатели уходящей далеко в прошлое традиции. В связи с тем, что иконографическая программа иллюстраций была обусловлена специфической задачей, продиктованной конкретным моментом русской истории, она не стала образцовой и в дальнейшем, вероятно, не воспроизводилась.

Однако некоторые отголоски ее концепции обнаруживаются в искусстве Ярославля второй половины XVII в. В росписи внутренних столбов церкви Николы Мокрого, выполненной ярославской артелью мастера Дмитрия Григорьева Плеханова в 1675 г., присутствует не вполне обычный набор изображений русских святых. Здесь, как и на миниатюрах Спасского Синодика, запечатлены князья Борис и Глеб, Владимир и Ольга, Всеволод и Довмонт Псковские, Михаил Тверской, Федор, Давид и Константин Ярославские, Михаил и Федор Черниговские, царевич Димитрий Угличский. Только в храмовой росписи они представлены не в составе композиции династического древа, а в виде отдельных фигур. К этому ряду добавлены уникальные изображения Дмитрия Донского (в XVII в. он среди святых не почитался и был канонизирован только в 1988 г.) и некоего князя Ярослава (поскольку отчество его не указано, то этот образ сейчас трудно точно соотнести с какой-то конкретной исторической персоной).

Заботливые «садовники» древа Московского государства

Для обоснования богоизбранности новой царской династии имелась и более важная и всеобъемлющая причина религиозного характера. Приближалась очередная, вычисленная христианскими книжниками дата возможного Конца света, ожидавшегося в 1666 или 1669 г. В России ситуация обострялась церковным расколом и осуждением на Большом Московском соборе 1666–1667 гг. как сторонников старой веры, так и реформатора Русской Церкви патриарха Никона. Для населения страны было немаловажно знать, что ими в эти тревожные дни управляет государь, пользующийся небесным покровительством. Иногда представить доказательства этого было проще не на словах, а в визуальных образах.

Первым из известных в настоящее время изображений царского династического древа, в котором преобладали мотивы большой эсхатологии, является образ «Похвала иконе “Богоматерь Владимирская”» («Древо государства Московского») письма Симона Ушакова¹. Во время подготовки к выставке «Симон Ушаков — царский изограф», которая состоялась в 2015 г. в Государственной Третьяковской галерее, было проведено реставрационное обследование произведения и его искусствоведческое исследование с расшифровкой всех имеющихся на иконе надписей. В результате она получила более раннюю датировку — 1663 г. (до этого ее традиционно датировали 1668 г.)².

Рис. 2. Симон Ушаков. Похвала Богоматери Владимирской. 1663 г.

(Источник: URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Древо_государей_Российских#/media/Файл: Simon_Ushakov_–_Древо_государства_Московского_(Похвала_Богоматери_Владимирской)_–_Google_Art_Project.jpg)

Икона происходит из нижнего, местного ряда иконостаса церкви Троицы в Никитниках в Москве³. Имя ее заказчика достоверно неизвестно. Н. Г. Бекенева предполагала, что им мог быть Иван Григорьевич Булгаков — правнук основателя храма, богатого гостя Григория Леонтьевича Никитникова⁴. Именно Булгаков был ктитором церкви, завершившим ее художественное убранство. Вероятно, иконографическая программа «Древа государства Московского» была составлена в стенах Оружейной палаты Московского Кремля, но использована в произведении, написанном по частному заказу представителя высшего купечества.

Основа композиции иконы — виноградный куст с листьями, цветами и плодами. Он произрастает из Успенского собора Московского Кремля — главного храма Русского государства. Виноградный куст является символом изобилия, плодородия, жизненной силы, как в языческой, так и христианской культуре. Виноградная лоза была первым растением, посаженным Ноем после потопа, с нее началось возрождение утраченного в результате этого бедствия благополучия людей. В Ветхом Завете как символ Земли Обетованной и богоизбранности еврейского народа виноградная лоза была принесена посланцами Моисея из Ханаана — древней страны на восточном побережье Средиземного моря, завещанной Богом Израилю. Во многих религиозных культах лоза и ее плоды связываются с божественным благословением, а виноградное вино используется в различных ритуалах. Характерным примером развитого культа винограда и вина является Греция, наследие которой оказало серьезное влияние на многие европейские народы, в том числе и уже в христианскую эпоху.

Сок красного винограда с древних времен напоминал людям человеческую кровь. В христианской культуре вино причастия символизировало кровь Иисуса Христа, а виноградная лоза его самого. Евангелие от Иоанна приводит такие слова Христа: «Я есмь лоза, а вы ветви, кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот приносит много плода; ибо без меня не может делать ничего» (Ин 15:5). Ветви, отходящие от лозы, в первую очередь символизировали апостолов, позже святых, исповедников и защитников христианства. Лоза с листьями, цветами и гроздьями винограда (а нередко и с клюющими ягоды птицами — душами верующих) — это символический образ евхаристии, главного христианского таинства⁵.

В европейском средневековом искусстве виноградные лозы, вырезанные