Глобальное мирохозяйство

Проблемы и противоречия

Монография

Ответственный редактор
доктор экономических наук,
профессор М. Л. Альпидовская

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 339.9

ББК 65.5

Г54

Авторы:

Альпидовская М. Л. (вместо предисловия); Бобков В. Н. (4.3); Брижак О. В. (4.1); Буянова М. Э. (4.1); Дробышевская Л. Н. (3.3); Ермоленко А. А. (3.2, 4.1); Комолов О. О. (2.2); Кузнецов А. В. (4.4); Махаматова С. Т. (1.1); Махаматов Т. М. (1.1); Меньщикова В. И. (4.2); Николаева Е. Е. (5.1); Покрытан П. А. (3.5); Рассадина А. К. (5.3); Рязанов В. Т. (2.1); Савельева Н. К. (3.1); Скобликов Е. А. (5.5); Толкачев С. А. (5.2); Толмачев А. В. (1.3, 1.4); Хубиев К. А. (2.3); Цикин А. М. (2.4); Чапля В. В. (3.3); Четверикова О. Н. (3.4); Щербаков В. Н. (5.4); Ядгаров Я. С. (1.2).

Рецензенты:

Силласте Г. Г., доктор философских наук, профессор, заслуженный деятель науки Российской Федерации (Финансовый университет);

Шаховская Л. С., доктор экономических наук, профессор (Волгоградский государственный технический университет).

Ответственный редактор доктор экономических наук, профессор М. Л. Альпидовская.

В начале XXI века человечество вступило в эпоху колоссальных преобразований во всех сферах его бытия. Социально-экономические процессы продолжают свое стихийное развитие, ведущее к углублению и обнажению ключевых противоречий современного общественного хозяйства. Формированию системного и междисциплинарного представления о трансфигурации глобальной экономики и месте России в этом процессе была посвящена работа VII Международной научно-практической конференции «Социально-экономическое развитие в эпоху трансформации глобального капитализма: природа, противоречия, перспективы», состоявшейся 6 марта 2020 года в Финансовом университете (г. Москва). Монография знакомит читателя с фундаментальными разработками ведущих отечественных ученых, принявших участие в конференции, которые представили свое видение природы, противоречий и перспектив перестраивания глобального мирового хозяйства и концептуальных оснований эффективного ответа России на актуальные вызовы социально-экономического развития.

Книга рекомендуется студентам, аспирантам, научным работникам и преподавателям, а также всем интересующимся актуальными проблемами глобального социально- экономического развития.

УДК 339.9

ББК 65.5

© Коллектив авторов, 2021

© ООО «Проспект», 2021

НЕРАЗРЕШИМЫЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ ГЛОБАЛЬНОГО ОБЩЕСТВА ЗАВИСИМОГО РАЗВИТИЯ (ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ)

Человечество в конце ХХ — начале ХХI веков вступило в трансформационный период величайших потрясений, которые и определят его будущее…

Сам термин «глобализация» появился в конце предыдущего столетия для необходимости обозначения некоего процесса, охарактеризованного Ю.И. Семеновым как «превращение всемирной системы социоисторических организмов в один мировой социально-исторический организм»¹. Единая социально-экономическая глобальная система обнаруживает себя в свободном и не ограниченном никем и ничем вывозе и перемещении капитала, денег, товаров, имеет своей целью сращивание экономик всех стран мира ради обозначенной цели.

В свою очередь, наибольшее распространение процесса сращивания свершилось в финансовом секторе, что в итоге привело к глобальному процессу финансиализации экономики. Объем трансакций с участием фиктивного, на самом деле спекулятивного, капитала в глобальном масштабе в десятки, сотни раз превышает объем трансакций реального сектора экономики. Собственно, фиктивный капитал, определяющий сегодня динамику глобальной экономики, в любой момент может обрушить экономику любой страны, включенной в данную глобальную систему, и привести ее к катастрофе. Академик Д.С. Львов в предисловии к русскому изданию книги Г.-П. Мартина и Х. Шуманна «Западня глобализации…» писал: «Мировая финансовая система превратилась, по существу, в глобальный спекулятивный конгломерат, функционирующий не в интересах развития национальных экономик, роста промышленного производства и уровня жизни людей, а в интересах укрепления позиций стран золотого миллиарда. Это раковая опухоль… Метастазы пронизывают финансовые системы все большего числа стран. Опасность разрастания этой финансовой чумы… становится все более очевидной. Если ее не остановить… она может разразиться в глобальный мировой кризис ХХI века»². Подобное научное «пророчество», детально обоснованное и другими экономистами, полностью оправдалось. Мировой финансово-экономический кризис сегодня только набирает обороты.

Однако несколько слов о самом термине «глобализация»…

Ни для кого не является тайной, что на протяжении всего «новейшего» периода реформирования социально-экономической системы России наиболее обширно используемой стала так называемая эвфемизация как феномен в некотором смысле смягчающего обозначения категорий, понятий, объектов, свойств или происходящих явлений. Зачастую, ознакомившись с информацией из отечественных или иностранных СМИ, не в меру доверчивое население оказывается не в состоянии осознавать, насколько уродлива фальшиво сконструированная реальность, замаскированная словесной декорацией³.

Доверие к слову в настоящее время становится одним из факторов экономического роста и повышения уровня жизни и благосостояния населения, а также одним из условий естественного функционирования современной социально-экономической системы. «Даже в условиях рыночной экономики доверие является той смазкой, благодаря которой общество выполняет свои функции»⁴, — подтверждает лауреат премии по экономике имени (памяти) А. Нобеля Дж. Стиглиц. В свою очередь, применение ложных имен и понятий заведомо вырывает рассуждения из лона рациональности, обращает их в инструмент манипуляции сознанием. Собственно, по этой причине перманентно изобретаются и вводятся в широкий оборот не без активного участия пропагандистских СМИ все новые и новые эвфемизмы. Поскольку, «когда мы поймем, что экономическая игра ведется нечестно, положение может стать взрывоопасным»⁵.

Итак, «глобализация»… Не погружаясь глубоко в суть данного понятия, некоторые представители отечественной политической и культурной элиты, да и остальные страты общества, смешивают понятие глобализма с иным — интернационализмом. При этом заблуждения их не заканчиваются. Принято отождествлять интернационализм с космополитизмом, призывающим, в свою очередь, к «размыванию» государственных границ и т.д.⁶

Проникая глубоко в историю возникновения проблемы более чем на век, все характерные черты, наиболее подходящие к отображению современного процесса глобализации, были систематично изложены в развернутом виде в работе В.И. Ленина «Империализм как высшая стадия капитализма»⁷,⁸. Автор популярного очерка указал на пять основных признаков империализма конца XIX — начала XX века. Это и концентрация производства и капитала, доходящие до такой высокой степени развития, что возникает предпосылка к созданию монополий; и слияние банковского капитала с промышленным капиталом, приводящие к образованию финансового капитала, финансовой олигархии; и вывоз капитала, в отличие от вывоза товаров, приобретает особо важное значение; и процесс монополизации, доходящий до образования могущественных международных монополий, между которыми происходит экономический раздел мира; и тезис о территориальном разделе мира между крупнейшими капиталистическими державами и ведущейся борьбе за его передел.

Немаловажную роль в глобальных процессах современности исполняют транснациональные корпорации — практичные, рациональные и вездесущие ТНК. В 2011 году ученые Швейцарского федерального технологического института (г. Цюрих) по окончании многолетних исследований процессов концентрации и централизации производства и капитала в глобальном масштабе, изучив взаимосвязи 43 тысяч транснациональных корпораций (ТНК), из 187 гигантов, материально и финансово тесно связанных друг с другом, выявили единую суперкорпорацию, структуру, экономически управляющую мировой экономикой — их центр⁹.

Этой всемирной суперкорпорации соответствует глобальная единая «машина» научно-технического прогресса — главное завоевание мировой капиталистической системы конца ХХ — начала XXI века¹⁰. У нее, бесспорно, всемирное производственно-техническое первенство. Уникальная экономическая и научно-техническая мощь единой «машины» новых техники и технологий позволяет всемирной суперкорпорации задавать и поддерживать во всемирном масштабе определенные общественно обязательные уровни таких решающих характеристик производства, как издержки с ценами, качество и наукоемкось продукции, различные стандарты и т.д. и т.п.

«Машина» научно-технического развития всемирной суперкорпорации «загружена» нацеленным на результат глобальным экономическим механизмом обеспечения ее эффективности. Перед ней стоит проблема кратного преимущества — превосходства производственных мощностей суперкорпорации по сравнению с платежеспособным спросом. Выходом стал переход от рынка насыщения к рынку замещения, к ежегодной смене моделей выпускаемой продукции. Практически по всему фронту глобального общественного производства по плану совершенствуются продукты, а многомиллионный малый и средний бизнес, вооруженный рядом маркетинговых и кредитно-финансовых схем, перманентно сосредотачивает интерес покупателей на «современных» моделях, а также их преимуществах.

В свою очередь, суперкорпорация не может прервать этого движения, ибо останется без рынка. И вот в ее «механизме» уже рождается четвертая промышленная революция, возникают одна за другой так называемые «умные» отрасли и технологии, влекущие за собой возникновение «новых» экономик со своими «умными» вещами…

В 90-е годы ХХ столетия перед суперкорпорацией были открыты экономические границы Российской Федерации. Слабеющая российская экономика утратила все шансы на выживание. Были потеряны такие важнейшие отрасли с высокой добавленной стоимостью, как производство химических волокон, тракторостроение, гражданское судостроение и авиастроение, станкостроение, металлургическое машиностроение и другие. Функция снабжения промышленности России техникой и технологиями перешла к суперкорпорации и Китаю, составив около половины российского импорта¹¹.

Тем не менее стране в целом удалось сохранить право на ракетно-ядерный щит. Собственно, этот фактор и сыграл существенную и немаловажную роль в процессе неполного колониального переформатирования сырьевого сектора российской экономики. До настоящего времени не произошло его стопроцентной абсорбции суперкорпорацией.

Между сырьевым сектором российской экономики и суперкорпорацией не установилось обычных для века глобализации колониальных отношений «господства — подчинения». До сего времени эти отношения функционируют как товарно-денежные, т.е. в рыночном русле. В 1990-е годы они экономически избавляли страну от действительной колониальной зависимости. А в настоящее время постепенно формируется объективная тенденция закрепления и развития таких отношений между нефте-, газосырьевым сектором отечественной экономики и глобальной суперкорпорацией. Следует при этом отметить, что в этих отношениях все более усиливается ее фундаментальная заинтересованность в российских природных богатствах и все более обозначается не господствующая, но инициирующая роль суперкорпорации.

Тем не менее как раз сырьевой сектор отечественной экономики и существующие производственные (социально-экономические) отношения с глобальной суперкорпорацией являются отправным пунктом и производственной основой потенциальной стратегии «спурта» России в авангард мировой экономики в условиях «господства» всемирного «механизма». За высокое место в глобальной экономике России придется бороться с опорой в основном на собственный энергосырьевой комплекс.

Данная политика должна найти отражение в хозяйственно-экономической стратегии страны вопреки нынешней позиции значительной части ее социума, воспринимающего это направление как «нефтяное проклятие». Иного варианта для получения высокого межстранового «места» во всемирном разделении труда (в глобальной экономике) современной России не дано. И разрешение проблемы состоит в том, чтобы самым разумным и практичным способом пробиться к наивысшему ярусу.

С точки зрения анализа функционирования социоисторического организма хотелось бы отметить, что глобальный капиталистический рынок, складывавшийся как система национальных (или социорных, по Ю.И. Семенову) капиталистических рынков, в качестве действующих субъектов имел национальные корпорации и предприятия. В настоящий момент глобальный капиталистический рынок трансформировался в единое целое. Эта субстанция поглощает национальные рынки, надстраиваясь над ними. Рождаются новые действующие хозяйственно-экономические субъекты — обозначенные выше ТНК и ТФУ (транснациональные финансовые учреждения). Наряду с этим контролирующая и регулирующая роль национальных правительств нивелируется. А образовавшуюся пустоту заполняют крупнейшие финансовые структуры и «хозяева денег», навязывая свою волю правительствам некогда независимых государств.

При этом постепенно утрачивается наравне с экономической независимостью и политический суверенитет вовлеченных в этот процесс государств. Сегодня проблема состоит лишь в том, «что политики в большинстве своем все еще не понимают, до какой степени они уже находятся под контролем денежных рынков и даже управляются ими»¹².

Постепенно поглощая суверенные и независимые экономики отдельных государств, глобальная экономика сегодня не представляет собой социально-исторического организма в его абсолютно точном смысле этого понятия. Отдельные конкретные общества не исчезают, они становятся частями этого организма. Вследствие чего глобальная социально-экономическая система по своей сути представляет собой так называемый «сверхорганизм».

Ранее, до распада «советской» социально-экономической системы, существование так называемого глобального «сверхорганизма» не представлялось возможным. Существенным препятствием для его формирования и развития являлась двухполюсная мировая социально-экономическая система — капиталистическая и «советская», вполне себе самостоятельная и независимая. Собственно, автономность системы, альтернативной капиталистической, и препятствовала глобализации мировой экономики, т.е. давала возможность «неприсоединившимся» странам не включаться в единую систему глобализирующегося капитализма.

После исчезновения с мировой политической карты СССР и его сателлитов во все образовавшиеся лакуны бывших хозяйственных механизмов стали проникать капиталистические социально-экономические отношения. Что в действительности повлекло за собой незамедлительный процесс их интеграции в глобальную капиталистическую систему.

Сегодня глобальная капиталистическая система иерархична по своей структуре. Она состоит из двух частей — центра и периферии (метрополии и колоний, или ортокапитализм и паракапитализм). Ортокапитализм всегда эксплуатировал и продолжает эксплуатировать страны паракапитализма. При этом социально-экономическое положение паракапиталистических стран характеризуется следующими основными чертами, такими как:

• экспортный (аграрно-сырьевой, компрадорский) и зависимый характер экономики (банановая республика, проклятие ресурсов, франсафрика);

• деиндустриализация (в ряде стран);

• специализация, недиверсифицированность, т.е. монокультурность экономики в условиях мирового разделения труда, при этом страны периферийного мира занимают в этом разделении труда заведомо невыгодное положение;

• олигархическая система правления, коррупция;

• неразвитый внутренний рынок в условиях нищеты подавляющей части населения (вследствие такого состояния происходит утечка мозгов, трудовая миграция и «бегство» капитала, что в итоге приводит к исчерпанию ресурсов);

• депопуляция (в некоторых странах);

• политическая нестабильность, рост социальной напряженности.

Собственно, с этим связана концепция зависимого развития Гуннара Мюрдаля¹³, предложенная им в конце 1950-х годов. В работе «Мировая экономика: проблемы и перспективы»¹⁴ он отмечал, что весь несоветский мир представлял собой интегрированное экономическое целое, состоящее из двух частей капиталистической системы, подобных общественным классам. При этом население ортокапиталистических стран образуют «высший класс». Г. Мюрдаль писал: «В своей основе различия между странами имеют черты сходства с различиями между классами внутри нации, если иметь в виду классы, как они существовали до того, как началось их быстрое размывание в связи с процессом национальной интеграции в наших современных государствах благоденствия. В этом смысле большая часть остального человечества образует низший класс наций, а ряд наций находятся в положении промежуточного слоя людей. В сущности, учитывая уровень жизни людей в этих странах, можно сказать, что термин “пролетариат” был бы более уместен при таком сравнении в международном масштабе, чем когда-либо, или, во всяком случае, чем теперь внутри любой из развитых стран. Великое пробуждение отсталых стран постепенно пробуждает среди их народов классовое сознание, без которого общественная группировка является аморфной и разъединенной»¹⁵.

Итак, ортокапитализм всегда эксплуатировал паракапитализм, и сегодня эта эксплуатация растет с каждым новым циклом глобального воспроизводственного процесса. Этот процесс сопровождается формированием и развитием общественных классов, состоящих не из человеческих существ, а из социоисторических организмов. Имя им глобальные классы. Налицо становление глобального классового общества, что несомненно и в обязательном порядке приведет к возникновению неразрешимых противоречий, влекущих за собой начало классовой борьбы, проявляющейся уже сегодня в самых разнообразных формах. И это не история…

Глава 1. ДЕСТРУКЦИЯ ЛИБЕРАЛЬНОЙ ФИЛОСОФСКО-ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ДОГМЫ: ПРИЧИНЫ, СЛЕДСТВИЯ, ПРОТИВОРЕЧИЯ

1.1. Логика истории зарождения и эволюции либерализма

Введение

В результате финансово-экономического кризиса 1998 года только расшатались основы концепции и практики либерализма и его современной формы — неолиберализма. Однако, после мирового кризиса 2008 года стало очевидно, что либерализм как философско-экономическая догма¹⁶ и основы экономической политики исчерпала себя. Как пишет Гж. В. Колодко, «политический неолиберализм из подлинной демократии делает посмешище, а экономический неолиберализм превращает экономику в свою частную ферму…»¹⁷. Все ведущие экономики мира если не на словах, то на практике уже отходят от принципов крайней формы либерализма — неолиберализма.

В чем причины столь глубокого глобального кризиса недавно действенного и успешного либерализма и его превращения в философско-экономическую догму? Действительно ли либерализм исчерпал себя и ему нет уже места в современных экономиках, в частности, и обществах, в целом? Для получения объективного ответа на эти и другие вопросы, касающихся его судьбы, следует обратиться к истории зарождения и эволюции либерализма.

По выражению Гегеля, голый результат, взятый вне своего становления, мертв. Поэтому логично будет рассмотреть логику истории становления основных принципов либерализма, их историческую обусловленность и современные факторы их диалектического отрицания.

Объективно-исторические основания зарождения либерализма

Основные принципы и ценности либерализма формировались в период борьбы зарождающейся буржуазии, в лице горожан-ремесленников и торговцев, за свободу от феодальных ограничений, произвола и за господство публичного права¹⁸. Они были необходимы для формирования и эволюции товарно-денежных отношений, развития частного предпринимательства и свободной конкуренции.

Классическая формулировка основных идей либерализма была дана Джоном Локком во «Втором трактате о гражданском правлении». Согласно Д. Локку, «в конституционном государстве», «действующим ради сохранения сообщества, может быть всего одна верховная власть, а именно законодательная, которой все остальные подчиняются, и должны подчиняться»¹⁹.

«Но хотя люди, когда они вступают в общество, отказываются от равенства, свободы и исполнительной власти, которыми они обладали в естественном состоянии, и передают их в руки общества, с тем чтобы в дальнейшем этим располагала законодательная власть в той мере, в какой этого будет требовать благо общества, — писал Локк, — все же это делается каждым лишь с намерением как можно лучше сохранить себя, свою свободу и собственность…. Власть общества или созданного людьми законодательного органа, — продолжает он, — никогда не может простираться далее, нежели это необходимо для общего блага; эта власть обязана охранять собственность каждого…»²⁰

В течении восемнадцатого века либералистическое учение вигов о правлении, ограниченном общими принципами права, и о жестком ограничении полномочий исполнительной власти стало общей доктриной Великобритании. Д. Юм в своей «Истории Англии» прослеживает историю постепенного установления в стране правового порядка и подчеркивает значение господства закона в жизни общества. Согласно Д. Юму, «поскольку в Англии преобладает республиканская часть системы правления, хотя и со значительной примесью монархии, она обязана ради собственного сохранения постоянно проявлять бдительность по отношению к правителям, устранять всякую неограниченную власть и охранять жизнь и состояние каждого при помощи всеобщих и обязательных законов. Ни один поступок не должен считаться преступлением, кроме тех, которые закон ясно определил как таковые; ни одно преступление не должно вменяться в вину человеку иначе как путем предоставления судьям юридического доказательства его совершения; и даже сами эти судьи должны быть его согражданами, обязанными, исходя из собственных интересов, бдительным оком следить за злоупотреблениями и произволом министров»²¹.

Первоначальный этап истории парламентской системы правления в Великобритании можно называть историей формирования либерализма. Либерализм английский еще не был полностью демократичным, ибо, во-первых, участие народа в политической жизни страны заключалась только в периодических выборах депутатов палаты Общин; во-вторых, так называемые «представители народа» не в полной мере представляли весь народ.

Однако, несмотря на определенные ограничения в избирательной системе Великобритании, такие основные принципы либерализма, как равенство граждан перед законом и свобода гражданина, набирали силу. Как отмечает Ф. Хайек, для старой британской традиции либерализма «главной ценностью была свобода индивидуума в смысле его защищенности законом от любого произвольного насилия»²². Так, например, английский закон о неприкосновенности личности (Habeas corpus), принятый еще в 1679 году, в Великобритании до сих пор остается одним из основных конституционных актов, гарантирующих процессуальные права граждан. Представитель английской политической мысли, член парламента Э. Берк в 1777 году выступил с резкой критикой против законодательного акта о частичном приостановлении действия Habeas Corpus. Он считал, что этот акт представляется очень пагубным, ибо ограничивает свободу подданного. «Свобода, если я вообще понимаю, что это такое, — пишет Э. Берк, — всеобщий принцип, и она либо имеется в качестве неоспоримого права у всех подданных, либо не имеется ни у кого. Частичная свобода представляется мне самой неприятной формой рабства»²³.

Принципы и ценности либерализма, выработанные теоретическим и политическим опытами Великобритании, вдохновляли движение за свободу в континентальной Европе. В дальнейшем они стали основой западноевропейской политической демократии.

Следует отметить, что принципы либерализма в Британии формировались и применялись на основе эволюционных идей, поэтому английский либерализм получил название «эволюционный» или «классический». В континентальной Европе реализация либеральных принципов опиралась на философскую традицию рационализма и конструктивизма Ж.-Ж. Руссо, которая требовала коренного переустройства общества в соответствии с требованиями разума.

Если для более опытного и консервативного британского либерализма главной ценностью была защищенность свободы индивида законом от любого произвольного насилия, то в континентальном либеральном движении в первом плане находилась, как писал Ф. Хайек, «идея права каждой группы на самоопределение в смысле выбора формы управления. Результатом стало то, что уже на раннем этапе континентальный либерализм почти слился с демократическим движением, которое решало в принципе иные проблемы, нежели британский либерализм»²⁴.

В континентальной Европе происходит одновременное формирование гражданского общества как буржуазно-предпринимательского сословия и активное включение народа в политику. В этот период в совершенствование и развитие теории и практики континентального либерализма внесли немаловажный вклад французские мыслители Бенджамен Констан и Франсуа Гизо.

Основной темой мыслителей французского либерализма является проблема соотношения демократии, воплощенный в идее народного суверенитета, и либерализма с его принципом свободы, проблема взаимоотношений между гражданским обществом и государственной властью. Французский либерализм в силу его демократической окраски пытается критически осмыслить сформированные Великой французской революцией принципы организации политической жизни общества, сформулировать рациональные принципы преодоления недостатков организации государственной власти.

Полемичность стиля и содержание книг Б. Констана «Принципы политики, пригодные для всякого правления», и Ф. Гизо «О средствах правления и оппозиции в современной Франции», написанные ими соответственно в 1815 и 1821 годах, свидетельствуют, что перед теоретиками либерализма этого периода стояла задача одновременно теоретического и практического характера. Она заключалась в преодолении разрыва между утверждением свободы и реальностью, создании прочных основ представительного правления и формировании политических институтов, способных выступать гарантом политической свободы²⁵.

На основе анализа исторического опыта французской революции и рассуждений о перспективе либеральной и демократической политической системы правления Б. Констан призывает подняться от уровня мнений к рациональному понятию, подчеркивает необходимость просвещения народа практическим опытом, указывает на позитивное значение английского опыта формирования представительного правления. «Если мы во Франции хотим когда-либо воспользоваться плодами представительного правления, — пишет он, — то должны принять прямые выборы. Именно такие выборы начиная с 1788 года приводят в британскую палату общин всех просвещенных людей. … Только прямые выборы, — подчеркивает французский мыслитель, — способны придать национальному представительству подлинную силу и наделить его глубокими корнями в общественном мнении»²⁶.

Значение прямых выборов, согласно Б. Констану, заключается еще в том, что они выступают своего рода школой политического самовоспитания народа. Удовлетворенные отправлением своих прав, «избиратели из низшего класса, совсем недавно упорствующие и беспокойные», вновь становятся трудолюбивыми, покорными, даже почтительными, легко преклоняют головы перед правилами общежития. Действуя подобным образом, они «понимают, что подчиняются лишь разумному расчету своего просвещенного интереса». Благодаря политическому опыту прямых выборов, общественный дух народа получает «спасительное потрясение, необходимое для его оживления»²⁷.

Б. Констан подчеркивает необходимость восстановления запрещенных в 1800 году общественных дискуссий в представительных собраниях, выступает за независимость и свободу печати, и, конечно же, за неприкосновенность собственности. «За произволом в отношении собственности вскоре следует произвол в отношении личностей, — пишет он, — во-первых, потому, что произвол заразителен, а во-вторых, потому, что нарушение права собственности обязательно провоцирует сопротивление. В этом случае, — как заключает Констан, — власть восстает против угнетенного, оказывающего сопротивление, и, вознамерившись лишить человека его благ, она вынуждена посягнуть и на его свободу»²⁸.

Классовый характер либерализма и особенно его ранней формы ярко выражается в обосновании Б. Констаном превосходства собственников по отношении к не собственникам-трудящимся и необходимости на таком основании наделении политическими правами только собственников. «Те, кого нужда удерживает в вечной зависимости и обрекает на повседневный труд, не являются ни более просвещенными в общественных делах, нежели дети, ни более заинтересованными, нежели иностранцы, в национальном процветании, основные элементы которого им не известны и плоды которого они разделяют лишь косвенным образом»²⁹.

Б. Констан говорит, что трудящейся класс достоин уважения, обладает не меньшим патриотизмом, чем все другие классы. Зачастую он бывает готов к самым героическим жертвам, и его преданность тем более достойна восхищения, что не бывает вознаграждена ни богатством, ни славою. Однако патриотизм, придающий отвагу умереть за свое отчество, согласно французскому либералу, отличен от патриотизма, делающего человека способным осознать интересы своей страны.

Необходимым условием приобретения знаний и справедливых суждений является свободное время. Свободное же время обеспечивается одним только наличием собственности. Только собственность делает людей способными к отправлению своих политических прав. «Собственники — хозяева своего существования, поскольку могут отказаться от труда. Таким образом, — заключает Б. Констан, — владелец дохода, достаточного, чтобы существовать независимо от чужой воли, может иметь гражданские права. Более низкий ценз собственности ошибочен; более высокий — несправедлив»³⁰.

Либерально-демократические принципы организации и совершенствования политической жизни общества Б. Констана, либерально-консервативные мысли Э. Берка получают дальнейшее развитие в трудах Ф. Гизо. Демократический акцент его либерализма проявляется в высказываниях о необходимости активного сотрудничества народа с властью, о совместном поиске выхода из кризисных ситуаций. «Человеческой мудрости не дано спасти народ, — пишет он, — неспособного содействовать собственному избавлению»³¹. Ф. Гизо свои принципы либерализма развивает на основе критики следующих основных идей 20-х годов XIX века во Франции, на которых практически строился французский либерализм:

• суверенитет народа;

• отмена всех привилегий и узаконенного разделения общества на классы;

• правительство — это слуга, которого следует принимать в двух условиях, а именно: если действия его будут минимальны и если оно будет покорным, а также будет исполнять свои обязанности за гроши.

Согласно Ф. Гизо, следует очень осторожно подходить к принципу суверенитета народа. Он пишет, что «теория суверенитета народа десять лет служила орудием войны, оставив ужасающее опустошение; …Она оставила нам постыдное почитание большинства, ложное раболепие перед массой, истощающие и разрушающие язык и даже самое мысль многих сторонников свободы»³². Суверенитет народа, если его понимать как отправление власти всей совокупностью народа, то он невозможен.

В действительности суверенитет народа есть власть большинства, при которой меньшинство, если даже оно право, должен повиноваться большинству, что противоречит принципу свободы личности либерализма. Поэтому Ф. Гизо призывает народному суверенитету противопоставить принцип суверенитета справедливости, разума и права. Для власти, по его мнению, важнейшим принципом является легитимность и разрушение абсолютной власти.

Критически анализируя идею отмены всех привилегий и узаконенного разделения общества на классы, Ф. Гизо отмечает, что действительным основанием этой идеи является идея равенства. Основное содержание его идеи равенства можно свести к следующим положениям. «Никакие уловки не должны сдерживать восхождение или нисхождение индивидов в рамках социального порядка. Естественные преимущества, социальное превосходство не должны получать от закона никакой искусственной поддержки. Граждане должны оцениваться по их собственным заслугам, быть предоставлены своим собственным силам; нужно чтобы каждый сам по себе мог стать, чем он может стать, и не встречал в институтах ни препятствия, которое помешало бы ему возвыситься, если он на то способен, ни помощи, которая поставила бы его в преимущественное положение, в котором он сам не может удержаться»³³.

В трактовке принципа равенства демократизм Ф. Гизо проявляется в его мысли о необходимости формирования понятия равенства в общественном мнении на основании революционного и политического опыта самого народа.

Более или менее адекватное понимание обществом идеи равенства позволит преодолеть ложные моменты третьего «политического верования» французского общества того времени: правительство — это слуга. В ходе Великой революции, переходя от деспотизма к свободе, народы утрачивают господ, но вовсе не для того, чтобы заиметь слуг. Они получают руководителей, в руках которых власть совершенно не смягчается и которые, понимая необходимость действовать в соответствии с общим благом, не перестают быть первыми среди всех.

Следовательно глава государства не есть слуга, «это глава общества; и в том случае, когда общество считает эту главу легитимной, именно в нем резюмируется и выражается социальная жизнь; именно ему принадлежит и на его долю естественным образом выпадает инициатива всего того, что составляет общественный интерес или возможность всеобщего движения»³⁴. Целью представительного правления Франции является установление естественного и легитимного отношения между обществом и властью.

Анализ идей классических представителей либерализма континентальной Европы Б. Констана и Ф. Гизо, И. Бентама, А. Токвилля и других показывает, что в этом регионе Европы либерализм сделал шаг вперед по сравнению с Великобританией. В целом общественно-политическую систему Нового времени, которая первоначально сформировалась в XVII–XIX веках в Великобритании, а затем в других странах Запада можно назвать системой либерализма. Ее еще нельзя считать целостной демократической системой, имеющей широкую социальную базу и соединяющей политическую демократию с демократическим образом жизни, ставшей демократией социальной³⁵.

Объективно-историческая необходимость перехода от либерализма к демократии

Либерализм как исторически и логически исходная форма европейской демократии сложился как форма политической организации общества в интересах крупной и средней торгово-промышленной буржуазии. По своему принципу ограничения государственного вмешательства в сферу экономики либерализм, особенно современная его форма — неолиберализм близок к индивидуалистическому анархизму М. Штернера, ибо в нем утверждается, что каждый сам должен выживать без посторонней помощи. В доктрине как классического либерализма, так и современного неолиберализма, индивидуализм преобладает над коллективизмом³⁶. В теории анархизма концепции М. Бакунина и П. Кропоткина более демократичны и гуманны, так как они выступают за отмену государства и за общественное самоуправление, в том числе и коллективное управление производством и распределением.

Уже в конце XIX — и в начале XX века, в связи с подъемом политической активности народных масс в Западной Европе, после победы Октябрьской революции в России и Великой депрессии в США стало очевидным и практически доказанным, что либерализм и в сфере политики, и в сфере экономики исчерпал себя. Начинается своеобразная деструкция либеральной философско-экономической догмы, что выражается, во-первых, в недееспособности либеральных экономических принципов вывести экономику развитых в 30-годы 20 века стран Запада, во-вторых, защита либерализма его новыми теоретиками Л. фон Мизесом, Ф. фон Хайеком посредством критики социализма и воспевания индивидуализма; в-третьих, происходит необоснованное отождествление либерализма с демократией.

На различие либерализма и демократии впервые указал русский социально-политический мыслитель Л.А. Тихомиров, который считал, что в конце XVIII века, как олицетворение царства свободы, равенства, народного представительства и бесконечного прогресса, формируется строй либерального демократизма.

«Этот строй, — писал Л.А. Тихомиров, — целиком основан на представительстве, он безусловно немыслим без партий, и, наконец, правление страны основано непременно на преобладании одной какой-либо партии в парламенте… И эта политическая система, в довершение логики, освящается все выносящей фикцией народной воли!». Либеральный демократизм, по его мнению, есть «вырождение чистой демократической идеи Руссо в идею парламентарную»³⁷.

«Государственная наука уже не скрывает от себя, что новый строй есть существенно представительный и что он составляет некоторую аристократию». Однако «движения материалистического разума», «фикция народной воли», которую либеральный демократизм «совершенно основательно не может реализовать», приводят к тому, что «быстро расшатывается, истрепывается либеральный демократизм, который в XVIII веке представлялся чем-то вечным»³⁸.

Как бы продолжая и конкретизируя идеи Л.А. Тихомирова, классик немецкой философии политики начала XX века К. Шмитт говорил о существенном различии либерализма и демократии и считал, что либерализм отрицает демократию, а демократия отрицает либерализм, и потому парламентская демократия, сочетающая в себе либерализм и демократию, нежизнеспособна³⁹.

По мнению К. Шмитта, сущность либерализма заключается в его внутренней противоречивости и коренном неприятии им государственной власти. Говоря о непоследовательности и противоречивости либерализма, он пишет, что «либеральная буржуазия желает Бога, однако он не должен становиться активным; она желает монарха, но он должен быть беспомощным; она требует свободы и равенства и, несмотря на это, ограничения избирательного права имущими классами, чтобы обеспечить образованию и собственности <Besitz> необходимое влияние на законодательство, как будто образование и собственность дают право угнетать бедных и необразованных людей; она упраздняет аристократию крови и семьи и допускает бесстыдное господство денежной аристократии, глупейшую и вульгарнейшую форму аристократии; она не желает ни суверенитета короля, ни суверенитета народа»⁴⁰.

Либерализм признает необходимость разграничения публичной власти на законодательную, исполнительную и судебную ветвь. Однако множественность, содержательная противоположность законодательной и исполнительной властей, отказ от идеи, что полнота государственной власти может сконцентрироваться в одной точке, согласно К. Шмитту, «на деле противоположно демократическому представлению о тождестве» государства и народа⁴¹, — но лишь в той мере в какой эта власть служит утверждению свободы личности в гражданском обществе и защите частной собственности.

Как известно, неотъемлемым элементом либерализма является парламентаризм. Как отмечает К. Шмитт, «парламент — это коллегия народа, правительство — коллегия парламента. Благодаря этому идея парламентаризма представляется чем-то демократическим по своей сути. Но вопреки всему тому, что она возникает одновременно с демократическими идеями и связана с ними, идея парламентаризма по сути вовсе не демократична…»⁴². Если вместо народа, по практическим и техническим основаниям, принимают решения доверенные люди народа, тогда, значит, от имени того же народа может также принимать решение один доверенный человек, например президент, и такая аргументация, не переставая быть демократической, оправдывала бы анти-парламентский цезаризм.

В парламенте, по логике вещей, имеют своих представителей различные социально-экономические группы и классы. Но в целом, в своем единстве парламент представляет и выражает интересы всех граждан государства⁴³. По сему одной из существенных моментов парламента является публичное обсуждение аргументов и контраргументов, публичные дебаты и публичная дискуссия, прения. Публичность парламента основывается на свободе слова, свободе печати, свободе собраний и дискуссий, которые не только полезны и целесообразны, но являются подлинно жизненными вопросами либерализма.

«Из-за того, что решающее значение в либеральной мысли получает публичность, особенно господство общественного мнения, — замечает К. Шмитт, — либерализм и демократия кажутся тождественными»⁴⁴. Действительно, первоначально, до своего полного оформления и завоевания политической власти, либерализм выступал под маской демократии, сопрягалась с демократией, с лозунгами свободы и равенства. Иначе и быть не могло.

В период свержения монархических режимов все основные, значительные проблемы общества решались посредством разрушения старых форм жизни и создания на их месте новых, «лучших». В этих революционных преобразованиях участвовали почти все слои общества, но самой активной частью участников были обездоленные слои — мелкая буржуазия города и деревни и пролетарии. На их плечах к власти приходила крупная и средняя буржуазия.

В ситуации массового участия народа в социально-политических преобразованиях наиболее адекватной формой деятельности народа может быть только демократия в ее различных исторических обличиях. До тех пор, пока народные массы находятся в активной деятельности, пока демократия как понятие, как принцип и лозунг продолжает оставаться «отрицанием существующей монархии, — пишет К. Шмитт, — демократическая убежденность могла сочетаться и соединяться с различными иными политическими устремлениями. Однако в той мере, в какой демократия становилась действительностью, обнаруживалось, что она служила многим господам и отнюдь не имела содержательно однозначной цели. Когда исчез ее важнейший противник, монархический принцип, сама она потеряла содержательную точность и разделила судьбу любого полемического понятия»⁴⁵.

Со временем из «полемического понятия» демократии вырастают отрицающие ее конкретные и четкие принципы либерализма, на основе которых политика новой власти постепенно меняется в пользу все более крепнущей крупной буржуазии с ее большими возможностями управлять государством и производством. Бывшие активные участники революции, самые обездоленные слои общества, как награду получают всеобщее равенство перед законом, всеобщее право избирать своих представителей в парламент и самим решать все свои экономические, материальные проблемы, без участия государства.

Согласно принципам либерализма, государство должно лишь защищать частную собственность, свободный рынок, господство закона и свободу личности. Государство есть лишь средство, оно вне народа, как его скорлупа, а народ только обязан платить налоги и заботиться сам о себе без своего государства⁴⁶. Таким образом, первоначальный либерализм превратил государство в такую систему, в рамках которой народ вынужден был учиться самоорганизации и демократическому образу жизни. Следует признать, что в этом заключается одна из его позитивных ролей в истории формировании институтов гражданского общества и развития демократии.

Развитие демократического движения, необходимость расширения социальной политики государства раскрывает недостатки либерализма и приводит к переходу к новому этапу эволюции демократии — социальной демократии.

К сущности демократии, отличающей ее от либерализма, относится то, «что все принимаемые решения должны быть значимы только для самих решающих»⁴⁷. Согласно демократической аргументации, здесь воля меньшинства, уступившего большинству на выборах, на деле тождественна воле большинства. Сущность демократического принципа при этом сохраняется, а именно, утверждение тождества закона и народной воли.

Когда избирательное право получают все больше людей, то это симптом стремления реализовать тождество государства и народа, с стремлением к которому и начинается становление демократии. Главной отличительной чертой демократии по сравнению с либерализмом, согласно К. Шмитту, является целый ряд тождеств.

«В этот ряд входят: тождество правящих и управляемых, господина и подданных, тождество субъекта и объекта государственного авторитета, тождество народа и его репрезентации в парламенте, тождество государства и закона, наконец тождество количественного (численного большинства или единогласия) и качественного (правильность закона). Однако все подобные тождества не являются осязаемой действительностью, но покоятся на признании тождества»⁴⁸, то есть тождество есть тенденция, единство реального, непосредственного и абсолютного, что никогда полностью не достижимо.

Известный современный американский философ И. Валлерстайн также является противником отождествления либерализма и демократии. Он считает либерализм и демократию «братьями-врагами». По его мнению, в некоторых отношениях они родственны друг другу, но воплощают разнонаправленные тенденции. Демократия выросла, как пишет И. Валлерстайн, из «весьма небольшого «левого придатка» либерализма, иногда игравшего роль возбуждающего элемента, но чаще только смущавшего основную часть либералов»⁴⁹.

Согласно неолибералу Ф. Хайеку, различие либерализма и демократии основано на различии их целей. Либерализм интересуется функционированием правительства, и прежде всего ограничением его власти. Демократию интересует вопрос, кто направляет правительство. Либерализм требует ограничения всякой власти, в том числе и власти большинства. Для демократии мнение большинства стало единственным критерием законности правления. Очень интересна мысль Ф. Хайека о генетической и логической связи либерализма и демократии и о реальной возможности их сочетания. «Хотя последовательное применение либеральных принципов ведет к демократии, демократия может сохранить либерализм только до тех пор, — пишет Ф. Хайек, — пока большинство воздерживается от предоставления своим сторонникам особых, недоступных для всех граждан преимуществ»⁵⁰.

Логика истории либерализма в странах Запада показывает, что развитие либерального общества и капиталистических отношений с объективно-исторической необходимостью предшествовало борьбе за демократические институты, за всеобщее избирательное право. Поэтому лозунг демократии был там не чем иным, как «логическим развитием принципа свободы, родившегося до идеи демократии и независимо от нее»⁵¹. В 30-е годы XX века с объективно-исторической необходимостью, либерализм, принципы которого уже стали недостаточными в новых социально-экономических реалиях и сущность которого чрезмерный индивидуализм, но защищенный Конституцией, игнорирование социально-экономических интересов простого народа и социальной политики государства, начал уступать позиции новым формам коллективизма и государственной власти⁵².

Предвидение К. Маркса в известном его письме к И. Вейдемейеру от 5 марта 1852 года, что классовая борьба с необходимостью приведет к диктатуре пролетариата, начинает в новых условиях и в новой форме реализовываться. Благодаря всеобщему избирательному праву росту активности институтов гражданского общества, формированию, по словам Джона Кина, «мониторной демократии»⁵³, народные массы в определенной мере начинают диктовать свою волю власти. Формируется социальная демократия, которая не отрицает фундаментальные ценности либерализма как основ общества среднего класса⁵⁴, но проводит политику социальной защиты, исключающую иждивенчество и патернализм. Таковы сегодня демократии многих западноевропейских, скандинавских стран и Российской Федерации.

Один из классиков неолиберализма Ф. Хайек, признавая исторически преходящий характер либерализма, писал, что «последовательное применение либеральных принципов ведет к демократии»⁵⁵. Однако современный либерализм, нарушая требования логики своей эволюции, признает закономерностью образования неравенства в современном обществе. Так, например, Норберт Больц считает, что «любая политическая попытка, направленная на установление равных социальных условий для всех, лишь усиливает социально-экономические различия, обусловленные различной генетической наследственностью»⁵⁶. То есть бедность, согласно либерализму, обусловлена генетической наследственностью. В этом смысле использование прогрессивного налогообложения для перераспределения доходов в пользу бедных классов «противоречит принципу равенства перед законом»⁵⁷. Следовательно, социальная политика государства противоречит принципам либерализма, ибо, согласно принципам либерализма, такая политика искажает различие результатов деятельности людей с различными способностями.

Социальная демократия, дополняя остающиеся до сих пор актуальными принципы либерализма и преодолевая его недостатки, стремится устранять раскол общества на бедных и очень богатых. Либерализм и неолиберализм проповедуют принцип правового равенства, самообеспечения (само-спасения) личности, абсолютного индивидуализма, идеализируют свободную конкуренцию и образ честного предпринимателя⁵⁸. Демократия утверждает политическую свободу и не только правовое равенство для всех граждан, но и стартовое равенство, широкую социально-экономическую и правовую поддержку начинающим предпринимателям, вместо полного невмешательства государства в экономическую сферу общества — антимонопольная политика, государственная собственность на стратегические отрасли производства и природные ресурсы и др. Потому и современную демократию может быть только социальной⁵⁹.

Социальная демократия и рыночная экономика

Главным преимуществом социальной демократии перед либерализмом является то, что она, не полностью отрицая ценности либерализма, опирается на свои собственные институты и принципы: финансов-экономическая политика государства, институты гражданского общества, широкая социальная политика государства.

Как видно из истории формирования либерализма, его принципы отвечали на насущные потребности рыночной экономики раннего капитализма: свобода личности, без чего не может быть рынка труда, защита частной собственности и свободной конкуренции, без которых не может действовать закон стоимости.

Одним из основных объективно неизбежных принципов либерализма в сфере экономики остается принцип равенства: диалектическое противоречие правового равенства и природного неравенства людей в экономической сфере.

В обществе абстрактное равенство проявляется как принцип «незаменимых людей не бывает» и выступает онтологическим основанием централизующих функций государства, достижения им стабильности и устойчивости общественной жизни. Природное различие способностей как индивидуальная неповторимость граждан реализуется в принципе «каждый человек незаменим», выступающим онтологической базой объективной необходимости либерализма как создания основ устойчивого развития экономической сферы⁶⁰, стремления граждан реализовать свои природные способности, таланты, расширения социальными группами границ своей свободы, автономий и относительной независимости от государственного надзора. Однако, эти тенденции должны обеспечиваться, регулироваться и защищаться, особенно от тенденций монополизации рынка, посредством законодательной базы и соответствующих государственных институтов на базе уже современной социальной демократии.

Что из себя представляет социальная демократия?

Автор нашумевшей на Западе книги «Постдемократия» К. Крауч, исследуя особенности социальной демократии, наряду с механизмами по антимонополизации выделяет ряд ее мер, смягчающих неравенство граждан социально-экономического характера посредством «создания контекста защищенности». Таковыми мерами являются:

• предоставление возможностей переобучения и оказания помощи в поисках работы;

• «расширение общих образовательных возможностей»;

• «Не менее важное значение и предложение людей, обученных думать и разумно применять эти навыки, так как они являются источником инноваций и инициативы»;

• «государственное финансирование охраны материнства и детства, что способствовало бы участию женщин в функционировании рынка труда и облегчило бы семьям с двумя работающими родителями нахождения баланса между рабочим и свободным временем», что способствует, по мнению автора, «в решении проблемы защищенности»⁶¹.

Кстати, такие меры в наше время применяются в России и других странах социальной демократии.

Принцип необходимости создания определенных мер социальной защищенности граждан от различных рисков потери своих легальных источников дохода и накопленных финансовых активов, условий для реализации каждым гражданином своих различий, творческих возможностей и способностей сегодня становятся основами устойчивого развития общества и признаками его демократичности и цивилизованности.

Полноценное обеспечение государством реализации обеих тенденций в социальной демократии необходимо не только устойчивому развитию общества, но и «динамической эффективности» предпринимательской деятельности. Видный представитель австрийской неолиберальной экономической школы Хесус Уэрта де Сото в своей книге «Социально-экономическая теория динамической эффективности» основными факторами динамической эффективности считает предпринимательскую активность, творчество предпринимателя, создание и передача информации в предпринимательском пространстве, конкуренцию, координацию и предпринимательскую этику⁶². Государство, которое создает правовую основу, пространство предпринимательства⁶³, Х. Уэрта де Сото не рассматривает как необходимый фактор «динамической эффективности» предпринимательства.

Однако он далее пишет, что общество, чтобы «наиболее энергично» поощрять «предпринимательское творчество всех своих членов… должно априори гарантировать каждому человеку, что он сможет присвоить результаты своего предпринимательского творчества и никто не отберет их у него ни полностью, ни частично (и уж конечно этого не сделает власть)»⁶⁴. Еще основоположник американского прагматизма Дж. Дьюи, критикуя подобную социальную и политическую философию и имею в виду под авторитетом государственную власть, писал, что «суть вопроса состоит не в разграничении особых «сфер» для авторитета и свободы, стабильности и изменения, а в стимулировании их взаимопроникновения. Нам нужен авторитет, который, в отличие от старых форм своего воплощения способен направлять и использовать перемены, и необходим иной тип личной свободы, нежели тот, который рождала и оправдывала неограниченная экономическая раскрепощенность, а именно — нам необходим всеобщий и всеми приемлемый тип личной свободы, подоплекой и руководящим началом которой служил бы социально организованный разумный контроль»⁶⁵.

Если взглянуть через призму высказывания Дж. Дьюи на концепцию Х. Уэрта де Сото, то она вызывает ряд вопросов, связанных с взаимоотношением предпринимателя как гражданина с институтом государства.

Во-первых. Для выполнения своих функций государство взымает налоги, т.е. «частично» отберет «результат предпринимательского творчества».

Во-вторых. Предприниматель должен выплачивать зарплату своим работникам в рамках установленного государством минимума.

В-третьих. Только государственная антимонопольная политика может защитить малый и средний бизнес от давления со стороны крупного капитала и обеспечить свободную конкуренцию.

В-четвертых. Каждый предприниматель подчиняется законам и постановлениям государственных институтов, регулирующих жизнедеятельность своих граждан во всех сферах общества, в том числе и конкурентные отношения предпринимателей. Как отмечает Чарльз Линдблом, «способность влиять на принятие правительством программ, в которых заинтересовано население, требует не более слабого правительства, а более сильного, способного справиться с налогообложением и управлением»⁶⁶. Сказанное автором касается и «эффективности предпринимательства» Х. Уэрта де Сото.

Таким образом, предпринимательская деятельность, с одной стороны, опирается на свободу рабочей силы, свободную конкуренцию и полное присвоение результатов предпринимательства. Но она, с другой стороны, требует гарантии защиты внутреннего рынка, своих экономических интересов от крупных монополий и иностранных компаний, стабильности в деятельности Центробанка, налоговых норм и т.п. Современное демократическое общество в деятельности своих государственных институтов должно сочетать эти объективные противоположные потребности экономической сферы и всего общества. Диалектическое единство вышеназванных обязательств государства демократических обществ образует принцип демократического централизма.

Централизация в деятельности государства и социальная демократия

Централизация — это онтологически необходимая деятельность института государства, направленная на максимальное сосредоточение в своем распоряжении основных функций принятия военно-политических, финансово-экономических и др. решений и контроля над главными финансово-экономическими ресурсами общества, политика, направленная на укрепление целостности общества, стабильность и безопасность его жизнедеятельности.

Людвиг фон Мизес пишет, что «государство и правительство являются не целью, а средством. (…) Признанная власть прибегает к сдерживанию и принуждению, чтобы обеспечить ровное функционирование определенной системы социальной организации»⁶⁷. Упомянутый нами выше британский исследователь Колин Крауч, отталкиваясь от достижений, раскрытых экономической теорией государственного регулирования, приводит «четыре причины того, почему результаты свободного рынка способны вызывать разочарование и побуждать к обращению за помощью к государству». Таковыми он считает «несовершенную конкуренцию, неадекватную информацию, существование общественных благ и существование отрицательных экстерналий»⁶⁸.

Однако централизация при слабости гражданского общества и законодательных механизмов ограничения власти, может превратить государственную власть в диктатуру. Следовательно, в социальной демократии для обеспечения гармоничного развития общества и предотвращения возможности превращения института государства в диктатуру требуется создание политико-правовой основы обеспечения и защиты демократизации общества.

Демократизация деятельности государства

Демократизация — это действия государственных органов управления общества, институтов гражданского общества и социально-политическая активность граждан, направленные на создание политико-правовых, социальных и морально-этических основ расширения автономности местных органов власти, развития самостоятельности социальных групп, предпринимательских и иных форм деятельности граждан.

Обществу необходимо не только сохранять себя, свою целостность и стабильность, но требуются политико-правовые, социальные условия обеспечения своего имманентного изменения и развития посредством расширения правового пространства для самореализации индивидов, формирования социально-экономически и политически активного гражданина. Это есть ни что иное, как демократизация общества, одно из необходимых условий формирования и нормального функционирования рыночной экономики. Исторический опыт ведущих экономик мира демонстрирует, что в основе развития рыночной экономики общества, в первую очередь, находится демократизация общества.

Демократизация общества и функционирования государственных институтов ни в коем случай не сводится к принципу равного распределения общих материальных благ, неверно понятого как социальная справедливость; этот процесс означает создание не только государством, но и всеми экономическими предприятиями условий для реализации принципа «от каждого по способности и каждому по труду», что является одним из важных аспектов социальной справедливости. Здесь следует привести мысль Ф. фон Хайека, что функция вознаграждения на самом деле состоит не только в том, чтобы вознаградить людей за то, что и как они сделали, или по заслугам. Вознаграждение указывает людям на то, «что им следует сделать в своих собственных и в общих интересах»⁶⁹.

Реальным базисом демократизация в сфере общественно бытия является, на наш взгляд, осуществления принципа «Каждый человек незаменим», что отвечало бы также объективным потребностям рыночной экономики. Действительно, по своей физиологической природе, способностям, социальным условиям своего формирования, склонностям, образованию и т.п. люди различаются друг от друг. Однако, в основном социальные и общественно-политические реальности определяют социальное пространство и предпосылки реализации природных творческих и созидательных способностей индивидов. Здесь можно добавить слова Л. фон Мизеса о том, что, «поскольку способности у индивидов неодинаковы, это требует от власти изучения их личности»⁷⁰. Такая задача выполняется демократичной политикой в области образования.

Процесс демократизации общества не может развиваться только на базе соответствующей политико-правовой деятельности института государства. Одним из мощных факторов ее углубления и развития является рост социально-политической и экономической активности институт гражданского общества в рамках существующего законодательства, если даже оно имеет свои недостатки. Но, как многократно отмечал известный американский философ образования первой половины XX века Джон Дьюи, демократия становится действительно целостной, когда она становится еще и образом жизни народа. Процесс цифровизации информационного пространства общества создает благоприятные условия для превращения мечты великого мыслителя в реальность⁷¹.

Демократическое общество нуждается в сочетании в деятельности своего государства централизующей политики с демократическими принципами формирования и осуществления власти Дж. Дьюи писал: «я просто не могу представить себе человека, который не считал бы насущной потребностью инициирование и учреждение некоего органического единства свободы и авторитета»⁷². Таким «органическим единством» является принцип демократического централизма. Применение данного принципа диалектически соединяет централизую деятельность государственной власти с ее демократизирующей политикой, направленной на расширение прав граждан, институтов гражданского общества и СМИ. В этом принципе, при неискаженном его применении, должны синтезироваться все позитивное, заключающееся как в централизующей, так и демократизирующей политике государства⁷³.

Благодаря постепенному, в какой-то мере стихийному, переходу демократических государства в своей деятельности на принцип демократического централизма и одновременному росту активности институтов гражданского общества и «мониторной демократии»⁷⁴, демократия сегодня уже выходит за рамки своей политической формы, приобретает культурно-цивилизационный смысл и постепенно превращается в образ жизни народа.

Как свидетельствует практика политической борьбы в современных демократиях, несмотря на постоянную идеологическую и политическую борьбу между различными институтами и движениями гражданского общества⁷⁵, благодаря активности гражданского общества, формируется и развивается культура демократии, демократизируется сфера экономических отношений, в том числе и предпринимательское пространство и все яснее проявляется органическая связь полноты принципов демократии с устойчивым экономическим развитием общества. В таких условиях навязывание принципов либерализма как единственной эффективной формы хозяйствования и организации общественной жизни приводит только отрицательным результатам, что на себе испытали бывшие страны социализма, в том числе и современная Россия. Философско-экономические концепции неолиберализма разработанных и изложенных в трудах Л. Мизеса, Ф. Хайека, М. Фридмена, Х. Уэрто де Сото, Р. Кубедду, Р. Нозика и других в нынешних условиях глобализации и усложнения общественной жизни, усиления неравенства, угрожающего социальными взрывами в обществе звучат диссонансом, противоречат реальности и являются идеалистической утопией. Время господства либерализма в экономике и в других сферах жизни общества дано прошло. Его основные принципы сегодня действуют только в рамках социальной демократии. Потому и многие либералы не могут различить либерализм от демократии. Как, например, П. Кругман пишет: «Либералы хотят восстановить общество среднего класса… Либералы уверены: необходимо руководствоваться принципами демократии и нормами права»⁷⁶.

Либерализм не умер, но превратился в один из «кирпичиков» социальной демократии. Любые попытки восстановить его и в теории, и на практике вызовет лишь большую деструкцию и кризисы в общественном сознании и в жизни общества.

1.2. Истоки либеральной философско-экономической догмы в творчестве адептов классической политической экономии

От философско-экономической дилеммы в политической экономии до либеральной философско-экономической догмы: постановка проблемы

Экономическая наука, зародившись в начале XVI века под названием «Политическая экономия», в течение прошедших с тех пор пяти столетий прошла путь становления и последующего обособления в самостоятельную и во многом специфическую отрасль человеческих знаний. При этом о ее специфичности как науки свидетельствуют различные зачастую небесспорные и взаимоисключающие суждения, умозаключения и даже дилеммы. Например, обращает на себя внимание такая нелепая с позиций современной экономической науки философско-экономическая дилемма, которая озвучена Дж. Робинсон в книге «Экономическая теория несовершенной конкуренции» (1933), а именно: «эффективность или справедливость».

В данном контексте, как очевидно из истории мировой экономической мысли, эволюцию политической экономии с самого начала сопровождает некая философская и одновременно с этим экономическая дилемма, требующая осмысления места и роли в рыночной системе хозяйствования двух взаимоисключающих друг друга диаметрально противоположных по своей сути типов (направлений) экономической политики. Эта дилемма, возникшая в результате идейного противостояния между адептами протекционизма — меркантилистами, с одной стороны, и адептами либерализма — «классиками» политической экономии, с другой, и положила впоследствии начало либеральной философско-экономической догме, как-то: «протекционизм или либерализм».

Предваряя характеристику собственно содержательных аспектов вышеназванной дилеммы, необходимо отметить, что на начальном — меркантилистском — этапе своей эволюции политико-экономические изыскания методологического и теоретического характера (в течение XVI, XVII и отчасти даже XVIII веков) приверженцев меркантилизма базировались главным образом на принципах доминирования протекционизма (всемерного содействия государства отечественным товаропроизводителям) и явного неприятия либеральных умозаключений. И, как следствие, на всем протяжении меркантилизма в развитии политической экономии имело место, как правило, намеренное использование в аналитических целях преимущественно описательных, протекционистских и эмпирических сентенций, исключающих предпосылки для свободной конкуренции, свободного ценообразования, свободы внутренней и внешней торговли и иных экономических свобод для хозяйствующих субъектов.

Процесс вытеснения протекционистской политической экономии меркантилизма либеральной философско-экономической исследовательской парадигмой стал исторически неизбежным тогда, когда сначала в конце XVII — начале XVIII века достоянием научной экономической общественности стали, говоря словами К. Маркса, сочинения «отцов» классической политической экономии У. Петти — в Англии и П. Буагильбера — во Франции; их новаторство заключалось, прежде всего, в том, что на первый план ими были поставлены альтернативные меркантилистским принципам протекционистской экономической политики принципы экономического либерализма (laissez faire). Затем в середине и в конце XVIII века тенденция абсолютизации «либерализации» хозяйственной жизни еще более усилилась благодаря новациям соответственно французского политэконома с базовым медицинским образованием Ф. Кенэ, являвшегося на протяжении 25 лет лейбмедиком короля Людовика XV, и шотландского первого профессионального философа-политэконома А. Смита.

Первый из них своими сочинениями и особенно работой «Экономическая таблица» (1758) положил начало специфическому либеральному (физиократическому по своей сути) течению в рамках классической политической экономии, которое базируется на убеждениях о саморегулируемости и автоматической равновесности экономики. А второй — способствовал гораздо большей, чем кто-либо до него ранее, популяризации принципов экономического либерализма и ничем неограниченной свободы предпринимательской деятельности, опираясь на страницах своего знаменитого пятикнижия «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776) такие метафоры, как «экономический человек» и «невидимая рука».

Указанные метафорические постулаты А. Смита в первой половине XIX века (в постмануфактурном периоде) всецело приняли и возвели в ранг абсолюта многочисленные его либеральные единомышленники в лице Д. Рикардо, Ж.Б. Сэя, Т. Мальтуса и ряда других «классиков», усилия которых, можно сказать, и обозначали предысторию в экономической науке либеральной философско-экономической догмы. Ведь приверженность последней, как в прошлом, так и в настоящем не позволяет исследователю беспристрастно оперировать положениями целесообразности и допустимости взаимодействия (взаимосвязи и взаимообусловленности) многообразных факторов экономической и неэкономической сфер, а в экономической политике — протекционизма и либерализма в рыночной системе хозяйствования.

Между тем даже завершители классической политической экономии Дж.С. Милль и К. Маркс, считавшие себя убежденными и последовательными рикардианцами, своим творчеством в середине и второй половине XIX столетия, казалось бы, предрекли неизбежное завершение доминирования принципов экономического либерализма (laissez faire). Но основания зарождавшейся усилиями «классиков» либеральной философско-экономической догмы, тем не менее, устояли по той причине, что, согласно Миллю, даже рекомендуемое им социальное реформирование общества не исключает приоритет экономических свобод, видя в отступлении от них явное зло. В свою очередь, и по Марксу, процесс перехода к социализму, свидетельствуя о преходящем характере «законов капитализма», не означает, что вожделенную прибавочную стоимость вплоть до завершения «капиталистического способа производства» можно будет извлекать вне условий обусловленных принципами ничем не ограниченной свободы предпринимательской деятельности (экономического либерализма) жесткой конкурентной борьбы⁷⁷.

Однако даже вытеснившая в конце XIX века классическую политическую экономию столь же либеральная, как у классиков, исследовательская парадигма неоклассицизма не только в течение истекшего XX, но и нынешнего XXI столетия явно либо неявно все еще проявляет себя в контексте философско-экономической догмы и присущего ей либерального каузального и классового аналитического инструментария. Вот почему, размышляя о сущности современной либеральной философско-экономической догмы в экономической науке, современному исследователю следует непременно обращаться к истокам данной догматической сентенции, имея в виду то, что их основные методологические и теоретические аспекты наиболее рельефно впервые проявились в творчестве лидеров классической политической экономии, о чем и последует речь ниже.

Либеральная философско-экономическая догма классической политической экономии: методологический аспект

О многообразных аспектах либеральной философско-экономической догмы впервые с системных исследовательских позиций заявил научному экономическому сообществу К. Маркс на страницах главного своего в творческом отношении сочинения, названного им «Капитал. Критика политической экономии». Во всех трех томах данной работы, опираясь на «позитивные» либеральные ценности экономического учения Смита — Рикардо, он весьма отчетливо акцентирует внимание исследователей на тех либеральных методологических политико-экономических постулатах, из которых следует, что только «буржуазные вульгарные экономисты», имея намерение быть неправдивыми, не способны объективно толковать реальность капиталистических экономических взаимоотношений между основными классами.

Марксова приверженность в «Капитале» абсолютизируемым им (как и предшествовавшими ему «отцами» классической политической экономии) принципам экономических свобод через призму классового анализа хозяйственной жизни, несомненно, способствовала концептуальному оформлению оснований либеральной философско-экономической догмы. Но одновременно с этим именно научный авторитет К. Маркса положил начало не затухающим вплоть до настоящего времени довольно острым дискуссиям в мировой и отечественной экономической литературе о том, когда и почему абсолютизация либерализма в хозяйственной жизни становится благодатной почвой для негативных (кризисных) явлений в экономической науке, обусловленных либеральной философско-экономической догмой. С учетом вышесказанного марксово видение обусловленности непреложной приверженности «классиков» политической экономии принципам экономического либерализма (ставших впоследствии методологической основной либеральной философско-экономической догмы в экономической науке) коротко может быть сведено к трем концептуальным умозаключениям.

Первое. Исключительно благодаря отвергнувшим меркантилистскую протекционистскую исследовательскую парадигму приверженцам новой — либеральной политической экономии и либеральной модели хозяйственной жизни, базирующейся на принципах экономического либерализма (laissez faire), зародилась новая истинно научная исследовательская парадигма — «Классическая политическая экономия». Адепты последней в исследовательских целях эмпиризму меркантилистов наряду с менталитетом, нравами, коллективной психологией предпочли каузальный аналитический подход и соотнесение экономических категорий на «первичные» и «вторичные». Придерживаясь такого рода методологических позиций, «классики» ставят перед собой задачу доказать, что, поскольку политика и государство являются вторичными явлениями по отношению к социально-экономическим институтам, «объективные экономические законы капитализма» не зависят от воли людей и действуют только в условиях конкурентной экономической среды и при этом не являются неизменными (непреходящими).

Второе. Из творчества «классиков» очевидно, что между «главными» классами «буржуазного общества» отношения настолько противоречивы, что их следует характеризовать как конфликт, прежде всего, между рабочими и капиталистами и как всеобщее подчинение одного класса другому и, стало быть, как антагонистические, то есть имеющие неразрешимый характер. Однако, если проливавшей на данное противоречие свет и имеющей «буржуазный характер» исследовательской парадигме классической политической экономии после творчества Смита — Рикардо в период постмануфактурного развития капитализма стала противостоять исследовательская парадигма «вульгарной буржуазной политической экономии». Вот, в частности, что говорится на данный счет в марксовом послесловии ко второму (лондонскому) изданию тома I «Капитала»: «Последний великий представитель английской классической политической экономии, Рикардо, в конце концов сознательно берет исходным пунктом своего исследования противоположность классовых интересов, заработной платы и прибыли, прибыли и земельной ренты, наивно рассматривая эту противоположность как естественный закон общественной жизни. Вместе с этим буржуазная экономическая наука достигла своего последнего, непереходимого предела. …Поскольку политическая экономия является буржуазной, то есть, поскольку она рассматривает капиталистический строй не как исторически преходящую ступень развития, а наоборот, как абсолютную, конечную форму общественного производства, она может оставаться научной лишь до тех пор, пока классовая борьба находится в скрытом состоянии или обнаруживается лишь в единичных проявлениях»⁷⁸.

Третье. Адептов исследовательских парадигм классической «научной» буржуазной классической политической экономии и «вульгарной» (ненаучной) буржуазной политической экономии в их главном общем упущении сближает, с одной стороны, убежденность в якобы непреходящем характере либеральной рыночной системы хозяйствования, то есть «капитализма». А с другой — в признании приоритетной роли принципов laissez faire и, как следствие, приоритета свободной конкуренции, частной собственности и свободного ценообразования, вследствие чего неизбежными и неотвратимыми в условиях экономики свободной конкуренции становятся перманентные кризисы, способные привести капитализм к саморазрушению. В этой в связи вполне понятно и вызывают одобрение заявление Р. Хайлбронера о том, что «ни один экономист той эпохи не считал склонность к кризисам — мы бы назвали их колебаниями деловой активности — неотъемлемым свойством капиталистической системы, но последовавшие события полностью подтвердили пророчество Маркса насчет чередования подъемов и спадов»⁷⁹.

Либеральная философско-экономическая догма через призму теории заработной платы классической политической экономии

Теоретические составляющие либеральной философско-экономической догмы современной экономической науки, берущие начало в политэкономических изысканиях «классиков», так же, как и методологические, обусловлены все той же, возникшей в период классической политической экономии догматической дилеммы «либерализм или протекционизм». Одной из подобного рода одиозных и ортодоксальных составляющих является «либеральная» по своей сути теория заработной платы адептов классической политической экономии. Родоначальником такой теории явился А. Смит, ратовавший в своем «Богатстве народов» о предстоящем неуклонном росте оплаты труда наемных работников (благодаря всемерной либерализации хозяйственной жизни) из «фондов, предназначенных для выплаты заработной платы»⁸⁰.

Оперируя понятием «фонды» заработной платы, А. Смит исходил, как очевидно, из либерального посыла о том, что этот вид дохода наряду с другими видами доходов основных классов общества (капиталистов и землевладельцев) задается исключительно рыночной системой хозяйствования благодаря действию неотвратимой силы «невидимой руки» в этой системе, то есть «экономических законов». Но важно заметить о том, что наиболее привлекательные суждения этого великого ученого о том, что «при наличии высокой заработной платы мы всегда найдем рабочих более деятельными, прилежными и смышлеными, чем при низкой заработной плате...»⁸¹, фактически были отвергнуты последователями смитианского учения в постмануфактурном периоде, в том числе триумвиратом Рикардо — Сэй — Мальтус. Более того, на основе новаций данного триумвирата следующие поколения либеральных экономистов, руководствуясь их пессимистической, так сказать, интерпретацией «фондов» зарплаты, обозначали тем самым свою реальную и существенную причастность к возникновению и распространению той самой «доктрины рабочего фонда», которая стала одной из ортодоксальных доктрин классической политической экономии.

Таковы исторические предпосылки той метаморфозы, в результате которой «доктрина рабочего фонда» в воззрениях ее приверженцев стала ассоциироваться главным образом с попытками «классиков» синтезировать (объединить) смитовскую идею о «фондах», предназначенных для содержания труда, с положениями теории (закона) народонаселения Т. Мальтуса. Этой же метаморфозой обусловлено то, что адепты данной доктрины выражают свою убежденность в том, что повышение цен на продукты питания всегда и неизбежно порождает тенденцию, ведущую к понижению и заработной платы и нормы прибыли⁸².

Учитывая данное обстоятельство, видный историк-экономист современности М. Блауг, отнюдь не ставит под сомнение ортодоксальный характер доктрины рабочего фонда классиков. Поэтому, по его мнению, необходимо согласиться как с тем, что смитовское учение о фондах заработной платы действительно небезосновательно ранее «часто высмеивалось», так и с тем, что даже «сейчас очень трудно воздать ему (учению. — Я.Я.) должное». Но, тем не менее, полагает он, «в определенных аспектах …оно явилось отправной точкой для изучения сущности капитала как фактора производства»⁸³. А с этой точки зрения, заключает ученый, говоря о доктрине рабочего фонда, следует признать, что хотя «это была плохая теория заработной платы, но она содержала все элементы хорошей теории капитала»⁸⁴.

Вместе с тем среди либеральных экономистов постмануфактурного периода по-особенному заявил о своем отношении к доктрине рабочего фонда только Дж.С. Милль, которого в том числе по этой причине принято считать одним из завершителей классической политической экономии. Дело в том, если сначала в своих «Основах политической экономии» (1848) он проявил себя приверженцем данной доктрины, то позднее решительно отказался от нее, признав в 1869 году в открытой печати, что профсоюзы рабочих и рабочее движение (включая стачки) могут в условиях экономики laissez faire обеспечить регулирование (увеличение) величины заработной платы. Причем регулирование последней, по Миллю, вкупе с правительственным вмешательством в рамках рекомендуемых им же социальных реформ позволит исключить узаконение запретов на «соединение рабочих для повышения заработной платы», убедиться в нецелесообразности абсолютизации принципов экономического либерализма и вытекающих из них «универсальных экономических законов», способных обеспечить саморегулирование и автоматическое равновесию хозяйственной системы.

Очевидно поэтому М. Блауг, Й. Шумпетер, Т. Негиши и другие исследователи современной экономической науки весьма позитивно характеризуют взвешенные миллевские суждения, связанные с аргументированным неприятием доктрины рабочего фонда.

Так, по убеждению М. Блауга, в соответствии с миллевской позицией профсоюзы вполне уместно рассматривать «как уравновешивающую силу», поскольку «в отсутствие профсоюзов монополия нанимателя (отзвук слов Адама Смита о «молчаливом и всеобщем сговоре против повышения зарплаты») часто проявляется в установлении заработной платы ниже уровня, допускаемого конкуренцией»⁸⁵. Мнение Й. Шумпетера об отказе Дж.С. Милля от доктрины рабочего фонда сводится к оценочной мысли о том, что «в схеме структуры Дж.С. Милля профсоюзы были нормальным элементом институциональной структуры, а в законах против них “проявлялся дьявольский дух рабовладельчества”»⁸⁶. Наконец, Т. Негиши считает, что, отвергнув данную доктрину, автор «Основ» недвусмысленно обозначил как «признак заката классической экономической школы»⁸⁷, пожертвовав «…защитным поясом классической исследовательской программы»⁸⁸.

Либеральная философско-экономическая догма через призму теории производительного труда классической политической экономии

В ряду теорий, возникших в период классической политической экономии и ставших впоследствии неотъемлемой составляющей либеральной философско-экономической догмы современной экономической науки, следует указать и на ту из них, которая возникнув в конце XVIII — начала XIX веков, дискутируется через призму классово-формационных ее версий многими поколениями ученых-экономистов вплоть до настоящего времени. Это та самая теория, с подачи родоначальника которой — признанного лидера и основоположника школы физиократов Ф. Кенэ — получила название теории производительного труда. Как полагает этот ученый, люди, занятые в промышленности, в принципе небесполезны, но с точки зрения предлагаемой им классификации социальных групп общества на классы характер их труда является непроизводительным и поэтому они не могут быть отнесены к производительному классу.

Здесь следует пояснить, что посредством выдвинутого впервые в рамках политэкономических исследований классового аналитического подхода и деления на этой основе труда на производительный и непроизводительный вид глава физиократического учения выделяет три класса граждан — класс производительный, класс собственников и класс бесплодный⁸⁹. В их числе труд исключительно представителей первого из них (все люди, занятые в сельском хозяйстве, включая крестьян и фермеров) он характеризует как производительный. Характер же труда представителей второго (землевладельцы, включая короля и духовенство) и третьего (все граждане вне земледелия, то есть в промышленности, торговле и других отраслях сферы услуг) из названных классов считает непроизводительным. Заметим также о том, что классифицируя общество на классы, Ф. Кенэ вовсе не тенденциозен и не предвзят, заявляя одновременно с этим, что «трудолюбивые представители низших классов» вправе рассчитывать на работу с выгодой. Зажиточность, полагает ученый, возбуждает у них трудолюбие, повышает благосостояние, доставляет удобства жизни и благосостояние, удовлетворяет их родительские чувства и самолюбие⁹⁰.

Ключевые аспекты проблематики производительного и непроизводительного труда поставлены Ф. Кенэ во главу угла, прежде всего, в его центральной работе «Экономическая таблица», ставшей первой в истории экономической науки попыткой макроэкономического исследования. Но противопоставление друг другу (на основе характера труда) классов общества, к сожалению, предопределило тенденциозность и очевидные формальные недостатки этого сочинения. Речь в этой связи идет, во-первых, об упрощенной иллюстрации взаимозависимости отраслей, так и обозначении некоего непроизводительного сектора, который включает в себя промышленность и обладает основным капиталом. Во-вторых, о признании фермерского типа экономической деятельности на земле главным источником чистого дохода без требующегося выяснения механизма превращения земли в источник стоимости многообразных экономических благ и т. д.

В последующие периоды, начиная с конца того же XVIII и вплоть до конца XIX столетия приверженцами теории производительного и непроизводительного труда проявили себя подавляющее большинство либеральных экономистов, в числе которых особо акцентировали свое внимание на данной одиозной теории А. Тюрго, А. Смит и Д. Рикардо. В частности, согласно Тюрго, «земледелец является первой движущей силой в ходе (всех) работ», ибо «труд земледельца — единственный труд, производящий больше того, что составляет оплату труда», вследствие чего «он единственный источник всякого богатства»⁹¹. Кроме того, полагает он, люди, занятые в сельскохозяйственном производстве, а также в промышленности и других отраслях материального производства являются «работающими или занятыми классами», каждый из которых «распадается на два разряда людей: на предпринимателей, или капиталистов, дающих авансы, и на простых рабочих, получающих заработную плату»⁹². Причем, как уточняет ученый, именно бесплодный класс вбирает в себя «членов общества, получающих заработную плату»⁹³.

Но наиболее одиозные с высот современной экономической науки акценты и моменты в теорию производительного труда внес, пожалуй, А. Смит, который приняв эту теорию за данность, добавил в нее положения о том, что⁹⁴:

– не торговля и другие отрасли сферы обращения, а сфера производства является основным источником богатства;

– для приумножения богатства предпочтительнее развитие сельского хозяйства, а не промышленности, ибо, по мнению ученого, капитал, вкладываемый в земледелие, добавляет гораздо большую стоимость к действительному богатству и доходу;

– с развитием экономики цены на промышленные товары имеют тенденцию снижаться, тогда, как на сельскохозяйственные продукты — подниматься, из-за чего в странах, где сельское хозяйство представляет собою самое выгодное из всех приложений капитала, капиталы отдельных лиц будут прилагаться самым выгодным для всего общества образом;

– интересы первого (землевладельцев. — Я.Я.) из этих трех классов тесно и неразрывно связаны с общими интересами общества, …что благоприятствует или вредит интересам первого, неизбежно благоприятствует или вредит интересам общества.

Как видим, согласно позиции А. Смита, ключевым (первейшим) источником богатства является сельскохозяйственное производство и только затем промышленное (в то время как критикуемые им меркантилисты, наоборот ставили на первый план внешнюю торговлю и только после нее национальную промышленность). Соответственно в отношении структуры самой торговли автор «Богатства народов», апеллируя постулатами теории производительного труда, акцентирует внимание на принципах, противоположных меркантилизму. Как следствие, на первое место он ставит внутреннюю, на второе — внешнюю, на третье — транзитную торговлю, и утверждая так⁹⁵:

– капитал, вкладываемый во внутреннюю торговлю страны, обычно поощряет и содержит большое количество производительного труда в этой стране и увеличивает стоимость ее годового продукта в большей мере, чем таких же размеров капитал, занимающийся внешней торговлей предметами потребления, а капитал, занятый в этой последней, имеет в обоих этих отношениях еще большее преимущество над одинаковой величины капиталом, вложенным в транзитную торговлю;

– главная задача политической экономии каждой страны состоит в увеличении ее богатства и могущества; поэтому она не должна давать преимуществ или оказывать особое поощрение внешней торговле предметами потребления предпочтительно перед внутренней торговлей или же транзитной торговлей предпочтительно перед той и другой.

Основные отличия в осмыслении А. Смитом теории производительного труда (в сравнении с физиократами) очевидны в его комментариях на данный счет. В соответствии с одним из них, производительный труд имеет место не только в сфере сельскохозяйственного производства и поэтому «увеличивает стоимость материалов, которые он перерабатывает» в любой отрасли материального производства. Иными словами, труд производительный «закрепляется и реализуется в каком-либо отдельном предмете или товаре, который можно продать и который существует, по крайней мере, некоторое время после того, как закончен труд». Соответственно, непроизводительный труд, — это: услуги, которые «исчезают в самый момент их оказания»; труд для их выполнения (оказания) «ничего не добавляет к стоимости... имеет свою стоимость и заслуживает вознаграждения... не закрепляется и не реализуется в каком-либо отдельном предмете или товаре, пригодном для продажи»⁹⁶.

Будучи смитианцем, Д. Рикардо солидаризируется со своим кумиром и в области теории производительного труда, выделяя при этом в обществе три основных класса (владельцы земли; собственники денег и капитала, необходимого для ее обработки; рабочие, трудом которых она обрабатывается) и три вида доходов (рента, прибыль, заработная плата). И именно на основе теории производительного труда и теории классов формулирует собственную трактовку «главной задачи политической экономии», сведя ее к тому, чтобы определить законы, которые управляют распределением доходов⁹⁷.

К сказанному уместно добавить, что, подобно Рикардо, в теоретическом плане проблематику деления труда на производительный и непроизводительный вид считали окончательно решенной почти все именитые смитианцы постмануфактурного периода, включая Ж.Б. Сэя, Т. Мальтуса и других. Сущность производительного труда ими тоже сводится к труду, результаты которого закрепляются в новом готовом продукте, имеют материальную сущность; непроизводительный труд ассоциируется с трудом, имеющим место в сфере услуг и результаты которого не закрепляются в материальном благе, созданным вновь.

Однако важно далее указать на то обстоятельство, что в течение первой половины XIX века не все адепты либеральных оснований классической политической экономии безоговорочно приняли подход А. Смита к разграничению характера труда на производительный и непроизводительный вид. К ним можно отнести, например, лидера классической политической экономии в США Г.Ч. Кэри, россиянина А.К. Шторха, англичанина Дж. Мак-Куллоха. Причем первый из них назвал рикардианское учение системой раздора и вражды между классами. Причина тому — несогласие с доводами Д. Рикардо о том, что классовые отношения лежат в основе процессов распределения доходов в обществе, вследствие чего рост доходов капиталистов (прибыль) обязательно снижает доход рабочих (заработную плату), и наоборот, и что в этом имеет место жесткая закономерная обратная связь.

В связи с этой же теорией А.К. Шторх в книге «Курс политической экономии» (1815) отмечает, что если физиократы и близкие им экономисты «ограничили понятие о производительном труде трудом земледельческим», то позднее А. Смит «распространил это понятие на все промысловые занятия». Кроме того, данный российский ученый, не соглашаясь с автором «Богатства народов» высказывается на этот счет так: «…Смит был весьма близок от той истины, что всякий труд, каков бы он ни был, производителен, когда производит ценность. Вот почему во всем своем сочинении Смит рассматривает труд, приложенный к производству внутренних благ, как бесплодный, хотя мнение это так же мало основательно, как и мнение экономистов, поражавших фабрики и торговлю унизительным эпитетом бесплодных. Непонятно, как философ с таким изысканным умом мог подвести под одну категорию царей и нищих, чиновника и фигляра, трудолюбивого ученого и праздного ленивца, одним словом, классы общества, самые уважаемые и самые низкие»⁹⁸.

В конечном счете, подход Кенэ — Смита к разграничению труда на производительный и непроизводительный вид нашел отражение еще и в творчестве родоначальников экономического романтизма С. Сисмонди и П. Прудона и утопического социализма — Р. Оуэна, К. Сен-Симона, Ш. Фурье; правда, с той «разницей», что в отличие от смитианцев производительным они признавали характер труда не обоих занятых в сфере производства классов — рабочих и капиталистов, а только одного, то есть, исключая класс капиталистов. А далее — от К. Маркса в так называемую марксистско-ленинскую политическую экономию, предопределив то обстоятельство, что в Советском Союзе «источником создания национального дохода» считался труд, занятый исключительно «в отраслях материального производства».

Резюмируя, отметим, что постулирование различий производительного и непроизводительного труда — по принципу: создает или не создает данный вид труда осязаемый материальный продукт (объект) — имеет далеко не просто теоретико-методологический либо идейно-политический контекст. В этом в числе других убеждают нас доводы таких видных зарубежных и отечественных ученых-экономистов современности, как например, Л. Роббинс, М. Блауг, Л.И. Абалкин и других.

Так, по мнению видного современного методолога экономической науки Л. Роббинса, изложенному в его книге «Эссе о природе и значении экономической науки» (глава «Предмет экономической науки»), «современная теория настолько отдалилась от точки зрения Адама Смита и физиократов, что не признает производительным даже труд, создающий материальные объекты, если последние не имеют ценности». И поэтому, по Роббинсу, даже «труд оперного певца или балетного танцовщика» должен рассматриваться как «производительный» потому, что он ценится, потому что он обладает специфической ценностью для различных «экономических субъектов». Более того, подытоживает ученый, правомерно признать, что «услуги балетного танцовщика составляют часть богатства и экономическая наука исследует образование цен на них точно так же, как, например, на услуги повара»⁹⁹.

В свою очередь М. Блауг в работе «Экономическая мысль в ретроспективе» сделал не менее нелицеприятный вывод по поводу теории производительного труда «классиков» и особенно автора «Богатства народов», заявив следующее: «Разграничение производительного и непроизводительного труда, введенное Смитом, — это, пожалуй, одна из самых пагубных концепций в истории экономической мысли»¹⁰⁰.

Наконец, выдающийся российский академик Л.И. Абалкин также принимает во внимание то, что существование в прошлом и настоящем экономической науки теории производительного и непроизводительного труда восходит к одиозному классово-формационному подходу «классиков» к анализу истории хозяйственной жизни и периодизации этапов эволюции экономической науки. Поэтому в данной связи вполне уместным представляется привести такое высказываемое им убеждение: «Примитивный классовый подход (широко распространенный до сих пор!) принципиально неверен. Он заранее определяет тех, кто ошибается, по критериям, выходящим за пределы науки»¹⁰¹.

Либеральная философско-экономическая догма через призму теории обмена классической политической экономии

Предыстория еще одной неотъемлемой составляющей либеральной философско-экономической догмы современной экономической науки очевидна в доминировании в период натурально-хозяйственной идеологии толкования феномена обмена в контексте принципов взаимовыгодности. Так, мысль о том, что два товара, представляющих собой продукты человеческого труда и подлежащих обмену, должны быть непременно равной стоимости, и при этом последняя должна выражаться в издержках производства (в том числе трудовых затратах), считали аксиоматичной многие авторитетные исследователи эпохи со времен эпохи натурального хозяйства, включая Аристотеля и Фому Аквинского. Придерживаясь в этих целях идей «эквивалентного обмена», а также «справедливых цен», они руководствовались концепцией затратного происхождения стоимости и доходов, извлекаемых от обмена. Например, в «Никомаховой этике» Аристотель, рассуждая о требовании к обменной, или договорной справедливости «эквивалентного обмена», отмечал, что «5 лож = 1 дому» и что причина тому в том, что их соизмеримость достигается якобы только благодаря деньгам.

Почти аналогичны и размышления Ф. Аквинского, опиравшегося на религиозно-этические постулаты, на основе которых школа канонистов трактовала «правила» хозяйственной жизни, установления «справедливых цен» и достижения эквивалентного и пропорционального обмена, характеризуя товарный обмен как отношение между вещами и между их владельцами. Это значит, что античные и средневековые прародители теории стоимости не увязывали механизм ценообразования на местных рынках с необходимостью существования конкурентной среды, считая правомерным выдвижение требования так называемой эквивалентности обмена.

Но со времен перехода от натурального хозяйства к рыночной системе хозяйствования меркантилисты, несмотря на свою приверженность идее затратного происхождения стоимости, пытались опровергнуть положения мыслителей Древнего мира и средневековья о «бесплодности денег» и «эквивалентности обмена» и в этом смысле их, очевидно, можно признать предвестниками концепции неэквивалентного товарного обмена. Причем неприятие мысли адептов натурального хозяйства об «обмене эквивалентов» сводилось ими, с одной стороны, к аргументации эмпирических сентенций и умозаключений о путях достижения активного торгового баланса (положительного сальдо) страны и к пропаганде протекционистских мер государства, направленных на приумножение богатства во внешней торговле посредством неэквивалентного обмена, — с другой.

Тем не менее, в заслугу меркантилистам в области их размышлений о стоимости и характере обмена товаров можно, думается, поставить, во-первых, то, что они исключали сопоставимость стоимости разных товаров, считая невозможным свести к единой величине пропорции обмениваемых благ. И, во-вторых, то, что предвосхитили возникновение в будущем как не затратных теорий стоимости, так и аналитический подход к пониманию феномена обмена не в контексте его эквивалентности, а взаимовыгодности.

Правда, нельзя не отметить и то, что состоявшийся в творчестве меркантилистов первый теоретический опыт осмысления обмена в контексте его неэквивалентности и одновременно с этим невзаимовыгодности, по сути, не позволил его адептам дистанцироваться от затратного толкования этого феномена, присущего исследователям периода натурального хозяйства. Вероятно, поэтому после вытеснения воззрений меркантилизма и распространения нововведений классической политической экономии и далее альтернативных ей направлений в размышлениях о феномене обмена по-прежнему (вплоть до маржиналистской революции) доминировало его толкование в контексте принципа эквивалентности.

К примеру, Ф. Кенэ как и другие классики был совершенно убежден в том, что два товара, представляющих собой продукты человеческого труда и подлежащих обмену, должны быть равной стоимости, которая, в свою очередь, должна, на их взгляд, выражаться в издержках производства (в том числе трудовых затратах). Как замечает в этой связи М. Блауг, даже в широко известной «Экономической таблице» Ф. Кенэ «деньги — не более чем средство обращения, …торговля в сущности сводится к бартерному обмену …производство продукции автоматически генерирует доход, выплата которого позволяет перейти к следующему производственному циклу»¹⁰².

Столь же очевидна убежденность в эквивалентности обмена и извлечении строго пропорциональной выгоды от этого процесса в «Богатстве народов» А. Смита и, в частности, тогда, когда ученый, раскрывая сущность своей концепции «экономического человека», дает читателю следующее разъяснение: «Не от благожелательности мясника, пивовара или булочника ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения ими своих собственных интересов. Мы обращаемся не к их гуманности, а к их эгоизму, и никогда не говорим им о наших нуждах, а об их выгодах»¹⁰³.

Практически аналогична смитовской и позиция завершителя классической политической экономии К. Маркса, в «Капитале» которого товарообмен трактуется исключительно через призму принципа «обмена эквивалентами» и убежденности в том, что¹⁰⁴:

– обычно люди производят товары, когда пропорции их обмена обеспечивают достаточную компенсацию их стоимости;

– меновые соотношения постоянно тяготеют к «эквивалентным» пропорциям;

– в развитом капитализме «обмен эквивалентами» трансформируется от обмена товарами равных стоимостей к их обмену по ценам производства, обеспечивающим приблизительно равную, среднеобщественную прибыльность индивидуальных капиталов;

– колебания цен и меновых пропорций вокруг стоимостей или цен производства — пропорций «обмена эквивалентами» являются «случайными», «взаимно уничтожающимися» на протяжении достаточно больших периодов времени.

Однако в конце XIX столетия формирование маржиналистской теоретико-методологической парадигмы положило начало качественно новому этапу эволюции оценочных суждений о феномене обмена. На данном этапе благодаря творчеству родоначальников незатратных (маржиналистских) теорий стоимости возникли альтернативные версии теоретической интерпретации обмена, базирующиеся не на принципе эквивалентности, а на принципе взаимовыгодности. С этого времени ученым-экономистам приверженным (в духе классиков) затратным версиям интерпретации теории стоимости и по-прежнему убежденным в том, что феномен обмена вне контекста принципа эквивалентности невозможен, стали противостоять их оппоненты — маржиналисты, то есть те, кто, придерживаясь маржиналистских теорий стоимости, первопричину обмена увязывает исключительно с проявлениями принципа взаимовыгодности. Более того, именно маржиналистские нововведения положили начало возникновению в экономической науке непосредственно связанной с феноменом обмена дилеммы: эквивалентность либо взаимовыгодность.

Таким образом, даже возникновение маржиналистской исследовательской парадигмы не позволило преодолеть обусловленную творчеством «отцов» классической политической экономии ортодоксию либеральной философско-экономической догмы. Ведь и маржиналистские теоретико-методологические новации конца XIX — начала ХХ столетия оставили без однозначного и исчерпывающего ответа вполне резонный вопрос о том, какой из двух аналитических принципов — эквивалентность либо взаимовыгодность — лежит в основании феномена обмена? В данном контексте преодоление негативных проявлений либеральной философско-экономической догмы в современной экономической науке остается насущной задачей исследователей в их предстоящих научных изысканиях.

1.3. Природа глобализма. Мифология и онтология глобализма. Государство и глобализм. Живой мир против глобализма

Откуда мы узнали о глобализме?

О глобализме нам стали рассказывать не так давно, всего лет 30–40 назад. В СССР СМИ нам объясняли, что это просто очередная стадия загнивающего капитализма империалистического типа выраженного в форме надгосударственного глобального финансового капитала, управляемого транснациональными корпорациями жадных бессовестных банкиров и богачей, которые хотят через свои политические «надстройки» в виде НАТО и других военно-политических союзов покорить весь мир. И еще, что нас — советских людей, — это вообще не касается, так как у нас есть интернационализм (что-то похожее на глобализм по-пролетарски), и что наш глобальный интернационализм надежно защищен Варшавским договором и СЭВ, и что по прогрессивным историческим законам Маркса — Ленина (туда же можно отнести и Троцкого, Мао Цзедуна и пр.) весь мир капитала (хоть трижды глобального и империалистического) должен будет рухнуть и трансформироваться во всемирное глобальное коммунистическое общество трудящихся, где не будет никаких государств (так как государство как орудие классовой борьбы отомрет) и где главнейшим законом будет: «от каждого — по способностям, каждому — по потребностям».

Но СССР рухнул, как и СЭВ, и Варшавский договор, а мы стремительно влились в мир глобального империалистического транснационального финансового капитализма. Сегодня некоторые думают, что весь «советский проект» был нужен для укрепления этого самого глобализма и этот проект был малой частью глобального мирового проекта. Наш народ до сих пор не понимает, почему все, что создавалось сообща их руками и руками их предков мгновенно стало чужим и безвозвратно отнятым. И теперь не только СМИ, но и правители с российскими политиками объясняют нам, что глобализм был неизбежен, что это было торжество демократии, прав и свобод человека, свободного рынка, свободного труда, что мы вышли из неправильного коммунистического глобализма и пришли в правильный капиталистический глобализм. И если в советские времена нам было наплевать на правильный или не правильный глобализм, то в сегодняшней реальной России глобализм стал либо каким-то жутким страшилищем, пожирающим нашу страну с народом, либо очень полезным чудом-юдом — просто сказка какая-то. Попробуем разобраться.

Мифология глобализма

Рассмотрим «Глобализм» как понятие легендарное, точнее — мифическое для современного российского человека. Ведь только единицы смогут вспомнить события появления Глобализма как их личный опыт. Подавляющее количество людей не имеют никакого личного опыта о Глобализме. Многие молодые люди воспитаны на страшных и жутковатых апокалипсических легендах и мифах об эпохе предрождения Глобализма: эпохи развала СССР и ельцинских 90-х годов, почерпнутой ими из рассказов, из литературы, фильмов, пропагандистских историях и разного рода сохранившихся до сегодня документах-летописях (если кто-то когда-то сумеет их прочесть).

Можно по-разному объяснять суть мифа о «Глобализме». Этот миф просто заполонил собою весь мир. Зачем этот миф нужен? С позиций Дж. Фрезера, миф «Глобализм» нужен нашему народу для осуществления ритуалов и духовных практик новой российской «гражданской религии», предлагаемой «новорусской элитой». С точки зрения М. Малиновского миф «Глобализм» очень функционален и полезен для сохранения традиций в современном обществе, культурной преемственности и социальной стабильности. С позиций З. Фрейда и К. Юнга миф «Глобализм» как символ, прорвавшись в область бессознательного, поможет контролировать через мифологические запреты подсознание человека. С точки зрения Э. Дюркгейма миф «Глобализм» как феномен является очень важным для управления современным человеком через «коллективные представления», где «аномические» мифы, предлагаемые правителями, приводят массы людей к несчастному состоянию из-за расхождений между декларируемыми правителями целями развития общества и доступностью достижения таких целей для людских масс. С позиций К. Леви-Стросса миф «Глобализм» полезен как логический инструмент разрешения культурного конфликта между людьми с разными типами мышления (от примитивно-рационального до мифологического и др.), так как у одних людей мышление свободно от подчинения средств целям (этакий «бриколаж» мифологической мыслительной деятельности), а у других такая свобода мышления отсутствует (рациональная проектная мыслительная деятельность человека потребительского общества); и так как миф для мифологически мыслящего человека рационален и опирается на «религиозный авторитет», а для рационально-научно устроенного человека опора в авторитете многообразия объясняющих конкурирующих идей и теорий о Глобализме. С точки зрения Мирча Элиадэ современный человек заинтересован в сказках, легендах, историях, строящихся по мифологическим моделям, так как только в мифах время не линейно, а циклично; поэтому все, что говорит миф «Глобализм» должно принадлежать священному, а все, что делали реальные люди по собственному разумению без обращения к мифической модели — мирское, не священное. С позиций Ролана Барта миф «Глобализм» нужен как часть современной культуры и как особый язык, с помощью которого осуществляется политическое и экономическое манипулирование.

С позиций современных российских мифотворцев, миф «Глобализм», как некий страшный внешний враг, формирует единство современной российской нации, способной по приказу правителя мобилизовать свои силы, забыв о личных и семейных интересах.

С моей точки зрения, миф «Глобализм» чрезвычайно важен не столько для ученых-историков, выискивающих документальные крупицы объяснений причин его зарождения из гегелевской диалектики исторических противоречий, — сколько для мудрейшего русского народа, который чувствует своим удивительным религиозным чувством «Глобализм» как легенду или великий миф, говорящий о священном, о священной русской земле (либо о ее осквернении), о священной русской душе (либо о ее сне). И совершенно не важно, кто из политтехнологов и пропагандистов пытается манипулировать мыслями русских людей, используя миф «Глобализм». Наш народ не объект для манипуляторов, а субъект священной русской истории. Поэтому русский народ может священно воспринимать миф «Глобализм» как победу сил тьмы и глобального финансового капитала над силами света и мощи планеты, ориентируясь на подвиг Христа, который вначале был распят, а потом победил смерть своим Воскресением.

Онтология глобализма

Что есть современный глобализм? Рассмотрим универсум «Глобализм». Это что-то материальное или идеальное? Структура этого универсума и материальна (это и миллионы людей, работающих и потребляющих, и заводы, и фабрики, вокзалы и аэропорты, правители и их охранники и т.п.) и идеальна (находится в нашем сознании вне времени и пространства).

Онтология Глобализма — его бытие в полноте и единстве всех видов реальностей: объективная реальность (вне наших мыслей о нем, он есть); физическая реальность (произошедшая в конкретном пространстве на планете Земля и в конкретное время XXI века); субъективная реальность (по-разному воспринимаемая участниками-глобалистами и людьми, думающими о глобализме как о проделках Павла Глобы); социальная реальность (существующая не для отдельных индивидуумов, а для всех народов); виртуальная реальность (живущая в кино, литературе, в иных художественных образах, в пропагандистских видеороликах, в мифах и т.п.).

По Платону: Бытие Глобализма противоположно Бытию Индивида (Ничто Глобализма). По Аристотелю: Бытие Глобализма противоположно Еще-не-Бытию Глобализма. По-экзистенциалистски: Бытие Глобализма интерпретируется через Человека, так как человек обладает способностью мыслить и вопрошать о Бытии Глобализма, поэтому сам человек может сознательно выбрать путь своего бытия в Глобализме (хорошем или плохом) или вне его. В соответствии с представлениями классической метафизики: Бытие Глобализма равновелико управляющему человечеством Богу (но какому?). В соответствии с онтологической цифровой концепцией: информационное Бытие Глобализма есть множество особых информационных объектов и связей между ними.

Абсолютен ли Глобализм или относителен? Допустимы ли наши суждения (индукция) о Глобализме из нашего эмпирического опыта? С точки зрения И. Канта, обоснование знания о Глобализме и индукция допустима из нашего эмпирического опыта, так как человек обладает истинной априорной интуицией о реальном Глобализме. С точки зрения К. Поппера, знание о Глобализме не нуждается в обосновании, так как с помощью логического эмпиризма (верификации) это невозможно проверить, поставив проверяющие эксперименты для «повторных» глобализмов. По К. Попперу, Глобализм относится к миру «объективного содержания мышления» или «объективных знаний», куда входят и научные гипотезы, и пропагандистские крики, и художественные произведения, и другие объекты, не зависящие от создателей его.

Экзистенция глобализма

На что направлен Глобализм? Какая истина о Глобализме? С точки зрения С. Кьеркегора, Глобализм не может быть по-гегелевски познан, а может быть только пережит, поэтому истина о Глобализме есть экзистенциальная истина. Нельзя на Глобализм смотреть только как на объект исследования. Действительность Глобализма можно почувствовать с помощью интуиции. Глобализм может быть живым или искусственным (не живым) и тогда, он как человек (или киборг) может иметь собственную экзистенцию.

Глобализм, если он из живого мира Творца, может иметь свою природу и может мыслиться тогда как самосозидающий самоорганизующийся «экзистенциальный проект». Но если он искусственно созданный, то нет у него никакой природы, тогда это туман и искажение реального живого мира. К Глобализму как к человеку (либо к киборгу) можно применить принцип «существование предшествует его сущности». Свою сущность Глобализм обретает по ходу своего существования в мыслях и поступках создающего его народа. Но какого народа? Призывает ли Глобализм, например, наш народ или наших героических предков к духостроительству? Сомневаюсь. Глобализм оберегает свою сущность через мысли и поступки людей. Но каких людей? Глобализм есть источник боязни для недругов-конкурентов Глобализма, но мы пока не знаем кто эти недруги. Конечно же, страх необходим нашему человеку для вытаскивания его из бездумного проживания жизни. Страх от Глобализма для конкурентов и недругов целебен. Страх от Глобализма сжигает все несущественное и временное, и конкуренты Глобализма могут преобразиться в соратников. Я подозреваю, что сегодняшние мыслящие русские люди и есть те самые недруги Глобализма. Но не станут ли эти люди соратниками Глобализма?

Сегодняшняя «забота» нашего русского народа о священном (возможно даже дьявольском) Глобализме сродни Dasein (тут-бытию) М. Хайдеггера. Именно с позиций М. Хайдеггера нашему народу живой (или искусственный) Глобализм нужно было бы проживать вместе с ним как Dasein нашего (или чужого) народа, мыслящего себя как народ-победитель (или народ-пораженец) не только на поле брани, но и в экономике, изобретательстве, духовном развитии. А в свою очередь, просветленный Христом через мыслящий русский народ трансформированный Глобализм станет Dasein-ом для других народов Земли.

Природа глобализма. Государство и глобализм. Глобализм против государства. Живой мир против глобализма

Предположим, что Глобализм есть живое делание нашего Творца. Тогда поговорим о живом. Замечательные эволюционисты-дарвинисты сообщали нам, что люди — существа биологические, а потому и рассматривать жизнь человечества нужно с позиций биологии. А в биологической эволюции живых существ действуют законы естественного отбора, приспособления, генетической мутации. А так как человек есть вершина (с большим мозгом) биологической эволюции живых существ, то к нему можем применить еще и закон искусственного отбора. И вся эта жесткая эволюция философски обосновывается законами: борьбы и единства противоположностей, отрицания отрицания, беспрерывного прогресса.

Если человек есть только биологическое, то ему свойственны все важнейшие естественные или природные качества биосущества: питание и размножение. Свободный «биочеловек» хочет свободно питаться и размножаться безо всяких ограничений со стороны других «биочеловеков». Но так как другие «биочеловеки» хотят того же, то рано или поздно возникает конфликт прав и желаний каждого из них с каждым. Тогда возникает новое желание и качество «биочеловека» — доминирование над другими для собственного питания и размножения. В такой ситуации сильный побеждает слабого, а слабый погибает сам или гибнет в потомках, не имея сил и возможностей нормально питаться и размножаться. Это и есть «естественный отбор» в царстве животного мира и в царстве «биочеловеков».

Известная нам история человечества шла не только эволюционно биологически, но и по пути поиска эволюционно социального развития. В человеческом обществе на первый план выходила идея справедливого, равного распределения ресурсов вместе со справедливым человеком-распределителем ресурсов (правителем). Государство (во главе с правителем-распределителем) первоначально явилось защитником всякого человека от жестоких межчеловеческих «биоэволюционных законов», став более сильным элементом в конкурентной борьбе с самыми сильнейшими индивидами «биочеловеков». Религиозные культы и верования стали скрепой для поддержания порядка в обществе уже не с помощью государственной силы, но с помощью обоснованности через высший небесный закон и традиции такого положения вещей, при котором над всяким сильным, включая государство, есть самый наисильнейший — божество. Однако, ни государственные силы и законы, не сняли противоречия между пониманием народом свободы и справедливости распределения ресурсов и представлением о свободе государственного правителя как его желания по собственному усмотрению властвовать над народом, а представление о реальной справедливости трансформировалось только в процессуальную судебную справедливость.

Государство формализует через письменный закон право своего гражданина или подданного на наличие естественных прав и на их защиту от посягательств других граждан и неграждан. Государство же и определяет способ ограничения или даже запрета на некоторые естественные права, как например, «право доминирования сильного над слабым» или право править другими и подчинять их. Изменение в XVIII–XIX веках отношения человека к категории свобода и естественным правам человека привели к революциям и падениям империй в XX веке, а также к серии научно-технических революций. Все эти социальные и научно-технические революции фактически отражали процессы, происходившие во многих странах мира по законодательному восстановлению естественного права человека на свободу в самом широком смысле слова, в том числе и на свободу от тяжелого физического труда с заменой человека машинами. Информационно-цифровая научно-техническая революция — это следствие жажды человечества освободить себя и от тяжелого умственного (в том числе и управленческого) труда.

В современном мире остается доминирующей только одна государственная политическая форма — либеральная (когда интересы личные выше интересов любого общества, общины, класса и самого государства), победившая коммунистическую (когда интересы одного общественного класса выше интересов отдельной личности и государства (ведь оно временное и отомрет)) и фашистскую (интересы корпоративного государства выше интересов личности и общества) политические системы. Но при всемирном либерализме возможен только глобализм и абсолютная индивидуализация личности с категорией свободы как у биочеловека. Государства и любые общественные объединения являются только помехой и препятствием для личных интересов человека общества потребления. А беспрепятственно потреблять можно только в райских условиях, где ресурсы поставляются индивидуальному человеку от Бога, по милости его, без труда. А раз ресурсы на нашей планете нужно добывать трудом, то вспомним, что сегодняшний либерализм (точнее — модернизм) отделил человека от средств к существованию (от земли) или, как говорили марксисты — от средств производства. А имя того, кто отделил труд человека от самого человека и от кормящей человека земли — капитал. Все средства производства (средства к существованию) находятся теперь у капитала, а труд человеческий стал товаром, как стала товаром и кормящая человека земля. И если на заре промышленного капитализма капитал вынужден был договариваться с трудящимися и с государством, то с возникновением трансгосударственного капитала и возможности мгновенно перемещаться капиталу по миру с мобильным телефоном и портативным компьютером — никаких договоренностей и никаких обязательств от капитала не дождешься. Его нельзя поймать и принудить. Он побеждает государство и человека, и сам их принуждает. Пока еще государство выгодно глобализму — оно обслуживает две функции трансгосударственного капитала: частично искусственно создает потребителей и пока еще поддерживает и поощряет подготовку информационно-цифровой научно-технической революции, выгодной трансгосударственному финансовому капиталу.

Это такое государство, которому страшно от вида его могильщика — глобализма. А как же природа, планета и все живое реагируют на глобализм? Если представить нашу Планету гигантским живым организмом, то превращение человеческих обществ из разных по культуре, по верованиям, по преобразованию земного ландшафта и биосферы — в единое универсальное всечеловечество — то ее не должно это заботить, только если единое всечеловечество не будет уничтожать остальной многообразный живой мир Планеты. Но ведь глобализм есть вершина технократической потребительской цивилизации. И все расширяющееся потребление и расширение отъема ресурсов у Планеты скорее всего приведет ее в состояние неудовольствия и избавления от такого глобалистского человеческого общества потребления, как от паразитов. Все будет зависеть от того, чего от нас ждет сама Планета. А вдруг, для нее человечество есть только инструмент преобразования самой себя для какого-то ускорения ее собственной эволюции: граниты и базальты слишком долго трансформируются с помощью воды и ветра, а с помощью человека такое преобразование ускоряется на порядки. Одно пока более-менее прояснилось — в универсальном глобалистском всечеловечестве не должно быть мировых войн, так как сильные уже давно поглотили всех слабейших и «одомашнили» их на глобалистских человеческих фермах.

Наши просвещенческие представления о либерализме, о свободе, как о возможности свободно мыслить, свободно созидать, свободно творить и самореализовываться явились абсолютной противоположностью в сегодняшнюю эру современного глобального либерализма — глобализма. С позиций Ф. Фукуямы, в современном глобализме действуют только экономический расчет, забота об экологии и удовлетворение изощренных запросов потребителей. К этому следует добавить: упраздняется дух свободы, исчезает различие между живым сознанием и искусственным интеллектом (а может — интеллектом киборга), а в эпоху цифровой экономики — исчезает принцип достоверности окружающего мира. А раз так, то для глобального либерализма и глобальной транснациональной финансовой системы главными врагами-антиглобалистами становятся: свобода самореализации человека и самоорганизация творческих людей — живой мир живых людей.

Я думаю, что существуют не один «наш человеческий мир», а два мира: «мир человеческий живой», сотворенный не человеком, а Творцом, и «мир человеческий искусственный», созданный руками и помыслами человека. Мир живой находится в естественном балансе эволюционирующих живых существ, включая человека и планету Земля. Мир искусственный находится в искусственном прогрессе и искусственном «бухгалтерском» балансе, степень прогресса и баланса в котором измеряется искусственной величиной — деньгами, цифрами. Мера живого мира никакого отношения к деньгам не имеет, ибо эта мера — «время жизни». Искусственный мир, управляемый глобальной геоэкономической транснациональной финансовой системой, заставляет человека, социальные группы, даже государства менять «время жизни» на деньги или цифры. Саморганизация человека и всего живого мира разрушает искусственный мир, так как она возможна только в живом мире при получении живой творящей энергии из «ниоткуда» (как объясняют философы-атеисты), из резонанса (как объясняют физики), из божественной благодати Святого Духа (как объясняют богословы). Разве может понять, воспринять и объяснить искусственный мир глобальной геоэкономической транснациональной финансовой системы откуда берется энергия любви и почему именно энергия любви созидает и скрепляет естественным балансом весь живой мир. Живое не станет добровольно превращать самое себя в неживой искусственный мир глобализма. Помочь всему живому миру призваны те самые свободные самоорганизованные творческие люди с Божией помощью и с созидающей энергией Великой Любви.

1.4. Какой глобализм нам нужен? Естественный и искусственный отбор глобального капитализма. Грядущая трансформация или ликвидация глобализма

Какой глобализм нам нужен? Естественный и искусственный отбор глобального капитализма

Отталкиваясь от мифологии, онтологии и экзистенции глобализма, становится ясно, что есть глобализм «+» и есть глобализм «–». С точки зрения А. Бергсона, можно сказать, что глобализм «+» — это когда все человечество выходит из «закрытого» общества (развивающееся на основе принуждения воли всех индивидуумов к одной цели сохранения целостности и устойчивости социальной культуры), и приходит к «открытому обществу» (объединяющее человечество на любви и взаимной симпатии и возникающее на основе «духовного порыва»); а глобализм «–» — это тупик социальной эволюции, это и есть «закрытое общество». С точки зрения К. Поппера, «закрытое общество» — это «магическое коллективистское общество», а «открытое общество» — это «рациональное и критическое общество», в котором индивидуумы вынуждены принимать личные решения. С точки зрения А.С. Панарина, глобализм «+» был глобализмом Просвещения, когда формировалось единое мировое пространство; глобализм «–» — это «эзотерический глобализм правящих элит», ведущий к созданию нового мирового порядка и мирового правительства, а также «глобализм одной державы», желающей играть роль монопольного носителя мировой власти. С точки зрения В.И. Ленина, глобализм «+» — это всемирный коммунистический пролетарский интернационализм, а глобализм «-» — это империализм или финансовый капитализм, как высшая стадия развития капитализма, когда свободу конкуренции заменяет монополия и когда люди окончательно отчуждены от результатов их труда и от способности влиять на свои судьбы. С христианской точки зрения, глобализм «+» — это всемирное братство верующих в Христа, основанное на всеобщей христианской любви, а глобализм «–» — это антихристово всечеловечество, которое появится перед Концом Времен.

Понимая разные представления о разных глобализмах, вернемся к эволюции человека, приведшей его к современному реальному либеральному надгосударственному финансовому глобализму и к глобальному обществу потребления. Каков был двигатель этой эволюции? Какие силы вели человека к глобализму? Ревность, жажда потребления, законы биоэволюции. От этих сил произошли и другие: конкуренция, жажда наживы, стремление к власти. А это все подчинено жестоким законам «естественного отбора», когда сильный побеждает слабого. Но когда сильный, победив всех конкурентов, становится сильнейшим, то для предотвращения появления возможных конкурентов в будущем сильнейший активно занимается «искусственным отбором». Сильнейшим из сильнейших стало государство. Так происходило в древних царствах, в средние века и новое время в разных человеческих цивилизациях.

Любопытны критерии такого «искусственного отбора». Один из критериев — «выживание». Вспомните историю еврейского народа. Они выжили в тяжелейших условиях во все века: в Палестине и Египте, в Древнем Риме и в рассеянии, в средневековых еврейских погромах и в холокосте XX века. Другой из критериев — «справедливость», только реальная, а не процессуальная. Если ты хочешь обладать несколькими женами (как в исламском мире), то ты обязан свято соблюдать справедливое распределение благ между ними и их детьми. Третий критерий — «свобода». Только свободный может покорять новые миры в пространстве и во времени. Экспансия свободных русских шла через Сибирь на Аляску, через Кавказ и Каспий в Среднюю Азию, экспансия свободных испанцев шла через Атлантику в Центральную и Южную Америку, экспансия свободных европейских протестантов привела их в Северную Америку. Современная экспансия высокообразованных свободных русских людей приводит к покорению научных высот во всем мире: от Берлина и Парижа до Калифорнии и Сиднея (а некоторые наивно думают, что это «утечка мозгов»); современная экспансия свободных деятельных китайцев приводит их к покорению всех торговых центров мира. Есть и еще много других критериев «искусственного отбора»: верность правителю, покорность духовному авторитету и пр.

С приходом современного глобализма, государства утратили собственную «сильнейшесть», так как появился «наисильнейший» надгосударственный финансовый капитал. А у него иные критерии «искусственного отбора»: креативность (в изобретении новых товаров и услуг), покорность (политическая и бюрократическая), прибыльность (хоть на жизни, хоть на смерти), дешевизна (жизни работника, продуктов питания, ресурсов). Но если следовать таким критериям, то самым лучшим работником станет киборг или робот, а не человек; самой дешевой станет жизнь человека на помойке, а не в саду; самым лучшим креативщиком (а не творцом) станет «искусственный интеллект». Нужна ли живому человеку планеты Земля такая «неживая» жизнь? Нет.

Поэтому, мыслящим творческим людям нужно предлагать иные критерии «искусственного отбора» для живой жизни, для создания пока еще не всемирной счастливой жизни в любви, но хотя бы для того, чтобы отойти от пути глобализма «–» и прийти на путь глобализма «+».

Трансформация или ликвидация глобализма?

Нам не нравится современный глобализм, правящий на планете. Мы надеемся, что с этим глобализмом что-нибудь произойдет: вдруг он исчезнет, или трансформируется в другой глобализм, который нам понравится. На кого или на что нам надеяться? На государство? На церковь? На инопланетян? Как управляется или кто управляет политикой глобализма? Кто защитит наши естественные права от глобализма?

Начнем с государства. Сегодня некоторые государства стали защищать «неестественные права человека» — гомосексуализм, право на жизнь в наркотическом опьянении, право на прерывание жизни (эвтаназия). Они показывают слабость любого современного государства. В России эта слабость вызвана: крушением советской «государственной религии»; недоверием новых бюрократических элит государства к способности своего народа к самоорганизации; страхом перед возможным исчезновением этих «элит» при появлении некоего глобалистского «мирового правительства»; отсутствием интеллектуальных предложений по современному общественному устройству в России и других государствах.

Глобалистская политика реализуется на уровне отношений между человеческими цивилизациями (западной, православно-славянской, конфуцианской, исламской, индийской, латиноамериканской, африканской). Она движется следующими векторами: дальнейшее изощренное покорение природы; вытеснение традиционных цивилизационных культур; внедрение единой универсальной культуры модерна (вестернизация); не допущение появления какой-либо конкурирующей с глобализмом силы (кроме, может быть Бога или инопланетян).

Классическое государство становится помехой для трансгосударственного капитала и либерального глобализма, и, возможно, государство даже погибнет в противостоянии глобализму. Где тот самый гарант сохранения традиционных ценностей, обеспечения права человека на свободу, в том числе на свободу вероисповедания в эпоху побеждающего глобализма? Никакие корпорации, общественные организации и даже герои-одиночки не смогут защитить права человека. Остается надеяться только на Бога. И это не случайно. Ведь в истории человечества известны главнейшие гарантии защиты не только прав человека, но и самой его жизни на Земле. Это — священные божественные заветы или заповеди.

Говоря юридическим языком, заветы — это договорные отношения Бога с людьми. Божественная сторона договора дарует человеку, соблюдающему договоренности, не только статус партнера, дружбу, защиту, привилегии, но и ответственность. Много тысячелетий назад эти заветы явились предпосылкой для упорядочения отношений в самом человеческом обществе. Но и сегодня они чрезвычайно актуальны. Как человеку жить и сосуществовать в эпоху глобализма помогут ответить божественные заповеди.

Христос сказал: «…Заповедь “Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею, и всем разумом твоим” — сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: “Возлюби ближнего твоего, как самого себя”; на сих двух заповедях утверждается весь Закон и Пророки…»¹⁰⁵.

Не нужны революции, не нужны войны, так они есть порождение конкурентной борьбы, а более широко — ревности биочеловека. У современного человека есть несколько мирных способов возврата ценностей жизни и ценностей мира.

Первый — возврат к понятию свободы в самом высоком религиозном смысле — свободы выбора и свободы воли идти по пути Бога, свободы на веру в спасение любого человека, а не только избранных, свободы на осуществление добродетели. И никакой предопределенности! Здесь людям поможет сохранившаяся церковная мудрость и жертвенность старших поколений. Второй — вернуть людям землю, именно тем, кто захочет работать и кормиться на ней, чтобы навсегда отойти от безумного потребления и от сетей искусственного мира. Здесь людям поможет государство. Третий — закрепить за государством функцию защитника людей от ростовщического и транснационального капитала, для защиты государства от глобализма, как могильщика всякого государства. Здесь государству помогут люди. Конечно, можно еще помечтать об обеспечении человеку равенства во власти без посредников-представителей (депутатов и др.), а также и о введении государственного контролируемого церебрального сортинга, обеспечивающего управление обществом и государством по способностям и добродетелям свободного человека.

Мы можем вернуть свои традиционные ценности живого мира. А что может произойти с глобализмом современного типа? Рассмотрим несколько возможных сценариев.

Первый — сверхгосударственный — сценарий: глобализм укрепится окончательно не только в сфере идей, политики, но и в реальном материальном мире. Движение такого глобализма может привести к созданию некоего одного сверхгосударства на нашей планете. Но это не будет его концом. По предвидению К.Э. Циолковского человечество выйдет за пределы планеты Земля и покорит иные миры. Тогда глобализм постепенно станет сверхпланетарным глобализмом.

Второй — апокалиптический сценарий — глобализм рухнет с исчезновением человека, который в технократическом мире станет лишним звеном, которого заменят роботы и киборги. Он исчезнет с лица планеты либо по причине прекращения земных ресурсов для собственного расширенного воспроизводства и по причине «самонасыщения», либо по причине его ликвидации новой цивилизацией киборгов-роботов, у которых будет какая-то иная эволюция и свой собственный робоглобализм.

Третий — преображенный сценарий — современный глобализм «–» трансформируется в новый глобализм «+», который будет продуктом иной эволюции человека — эволюции человеческого духа. Трасформирующийся новый глобализм может прийти заражение «вирусом антиглобализма» и человечество разделится на подглобальные цивилизационные сообщества. Трансформация может произойти из-за массовой гибели людей или не желанием рождать новых людей в глобалистскую эру, чтобы глобализм перешел с рельс от технократического человечества на рельсы биосферного человечества. Конечно же трансформация глобализма может произойти мгновенно при некоем высшем вмешательстве либо высокоразвитых цивилизаций (пришельцев из внешнего космоса или из внутриземного), либо божественного вмешательства (через пророков или напрямую).

Сегодня мыслящие творческие люди способны сами создать правила трансформационного преображения глобализма и сами же управлять правилами такой трансформации. Требуется от таких людей немного — живая самоорганизация, самодисциплина, энергия Любви и помощь Бога.

Глава 2. СМЕНА КОНЦЕПТУАЛЬНОЙ ПАРАДИГМЫ: ЛОГИКА ТЕНДЕНЦИЙ РАЗВИТИЯ И ВОЗМОЖНЫЕ СТРУКТУРНЫЕ СДВИГИ В ЭКОНОМИКЕ

2.1. Постглобализация и перспективы трансформации современного капитализма

Произошедший мировой финансово-экономический кризис 2008–2009 годов характеризовался не только значительным масштабом и трудностями преодоления его последствий, но и по существу стал системным проявлением кризиса, активно реализуемого с конца ХХ века курса на форсирование глобализации в капиталистическом мирохозяйственном устройстве с доминирование в ней принципов финансовой либерализации и дерегламентации.

Сама по себе тенденция глобализации мировой экономики имеет глубокие исторические корни, отражая внутреннюю природу капитала, которая проявляется в его экспансии и нацеленности на непрерывное расширении рынка, что и позволяет наращивать прибыли. Она реализуется в устойчивости опережающего роста международного обмена товарами и услугами, в усилении взаимозависимости национальных экономик, в развитии транснационального капитала, в появлении интеграционных объединений и т.п. Действие данной тенденции было уже обнаружено К. Марксом и Ф. Энгельсом в середине ХIХ века, что и позволило им сделать такой вывод: «На смену старой местной и национальной замкнутости и существованию за счет продуктов собственного производства приходят всесторонняя связь и всесторонняя зависимость наций друг от друга»¹⁰⁶. Последующее развитие мирового капитализма лишь подтверждало этот вывод, последовательно распространяя такую взаимосвязь на все новые сферы общественно-хозяйственной деятельности.

Для раскрытия природы глобализации интерес представляет сравнение двух подходов в ее характеристике. Первый подход определяет глобализацию как продолжение исторически действующей тенденции интернационализации экономики, выраженной в углублении хозяйственных связей между странами и хозяйствующими агентами, но более активно и с использованием новых форм. Как пример, определение глобализации, разработанное специальной комиссией ООН. Оно гласит: «Глобализация — это общий термин, обозначающий все более сложный комплекс трансграничных взаимодействий между физическими лицами, предприятиями, институтами и рынками. Глобализация проявляется в расширении потоков товаров, технологий и финансовых средств; в неуклонном росте и усилении влияния международных институтов гражданского общества; в расширении масштабов трансграничных коммуникационных и информационных обменов, прежде всего через Интернет»¹⁰⁷.

Однако для более содержательного понимания сути процесса глобализации, как его последовательные приверженцы объясняли и стремились реализовать в хозяйственной практике, значительно точнее раскрывается вторым подходом. В соответствии с ним глобализация связывается не столько с растущей взаимосвязанностью и переплетением национальных хозяйственных систем, сколько с происходящим уже их замещением (вытеснением) наднациональными хозяйственными формами и регуляторами. Если в предшествующий период государства выполняли основные функции в организации и регулировании рыночных отношений, а воспроизводственный процесс осуществлялся в рамках национальных хозяйственных систем, то с развертыванием современной глобализации был запущен процесс «растворения» национального в глобальном вплоть до исчезновения первого. Подчеркнем, что форсированное замещение государственного регулирования наднациональным раскрывает главный содержательный смысл глобализации. Этим фактически исключались национально-цивилизационные факторы из числа тех, которые должны учитываться при изучении особенностей экономического развития и при разработке экономической политики (рис. 1).

Рис. 1. Глобализация и ее характеристики

Такого рода трактовка сопровождается призывами о необходимости разрыва с «национальной аксиоматикой» или с «методологическим национализмом», вместо которого предлагается поставить в центр теории и политики «методологический космополитизм». Отсюда и переоценка места и роли национального государства, которое должно превратиться в «космополитическое государство», т.е. такое, которое в своей деятельности отстаивает не национальные, а космополитические интересы¹⁰⁸.

Причем в этой концепции глобализации замена национальных (государственных) регуляторов была связана не с появлением полноценных «глобальных регуляторов», а с рождением по сути дела новой диктатуры — диктатуры ТНК, господствующих на глобальных рынках. При этом сама конструкция глобального рынка, нацеленная на свободное движение товаров, денег и капиталов, как это не парадоксально, закономерно достраивается сверхцентрализованными (бюрократизированными) центрами обеспечения господства транснационального (глобального) капитала.

В конечном счете все это привело к системной завершенности трансформации государственно-монополистического капитализма (ГМК 1.0) в глобально монополистический капитализм (ГМК 2.0). Иначе говоря, господство монополий при поддержке своих государств на национальных рынках переросло в их господство на глобальных рынках, стремящихся освободиться от какого-либо контроля и регулирования. Собственно структура мирового хозяйства в условиях глобализации все в большей степени выступает как сеть крупнейших мегакорпораций (глобальных ТНК), связанных между собой системой перекрестного владения акциями и властными полномочиями, интересами и влияниями и, наконец, взаимными поставками и т.п. То, что именно так устроено современное мировое хозяйство, находит подтверждение в формировании его центрального ядра, которое по оценкам экспертов Цюрихского университета, состоит из 147 финансовых и инвестиционных компаний, контролирующих 40% глобального рынка. При всем несовпадении интересов и жесткой конкуренции у них общий интерес, связанный со стремлением обеспечить для себя максимальную независимость от любого контроля и вмешательства в их деятельность, чтобы властвовать. Но при этом такая глобальная сеть ТНК выступает как хотя и иерархически организованная, но неуправляемая из единого центра, что существенно повышает риски от разрывов в отдельных ее звеньях. Так, банкротство Lehmann Brother’s в 2008 году, а этот банк занимал 34-е место в ядре этой глобальной сети монополий, привело к запуску цепной (неуправляемой) реакции распада всей глобальной финансовой сети с последующим поражением всего мирохозяйственного устройства.

Важным предваряющим этапом в форсировании курса на развертывания глобализации стала так называемая «революция дерегулирования» в экономической науке и идеологии (конец 1970-х годов), которая заложила необходимое теоретическое основание скачка к неолиберальной модели экономики, базирующейся на экономике глобального рынка. Самая ее характерная черта — это ориентация на максимальное открытие национальных рынков (в первую очередь финансовых) для транснационального капитала. Наступление такой революции во многом объясняется действием двух причин: заметным падением эффективности используемых ранее методов государственного регулирования экономики, опирающихся на кейнсианскую теоретическую школу, и наступившей в середине 1960-х годов тенденции уменьшения нормы прибыли капитала. Окончательно данная экономическая модель стала доминировать в мировом хозяйстве в 1990-е годы прежде всего благодаря продолжения революции дерегулирования в других важных сопутствующих сферах. Речь идет о развернувшейся череде по своей сути еще трех революций: информационно-компьютерной, финансовой и в сфере международных отношений.

Информационно-компьютерная революция (глобализация коммуникаций) позволила ТНК и другим экономическим агентам без особых сложностей распространять свою деятельность, продавать и покупать товары (услуги, активы) по всему пространству мировой экономики.

Финансовая революция свершилась в условиях демонтажа государственного регулирования финансовой сферы и отказа от контроля над финансовыми потоками, торговлей финансовыми продуктами и инструментами и т.п. Ее результатом стала виртуализация финансовой деятельности за счет отделения от реальной экономики и от привязки к территории (национальному государству). Это дало возможность обеспечить самый высокий уровень либерализации в данной сфере, максимально приблизив его к идеалу в осуществлении неолиберального проекта, и одновременно превратив финансы в доминирующий сектор глобальной экономики.

Революция в международной сфере — распад мировой социалистической системы, который создал самую благоприятную среду для успешного продвижения капитализма и преодоления его кризисного состояния за счет расширения рыночного пространства. Капитализм по-настоящему стал мировым, а господствующий класс (буржуазия) наконец-то достиг своей сверхцели — завершил создание мира «по своему образу и подобию» (Маркс и Энгельс).

Капиталистическая система хозяйства в варианте либерально-финансового капитализма получила исторический шанс доказать, что в ситуации, когда ей никто не мешает и она развивается на собственной основе, исключающей наличие формационных конкурентов и внешние влияния, она в состоянии обеспечить наилучшие условия для экономического подъема и благополучия всех стран. Однако наступивший мировой кризис в 2008–2009 годах все вернул «на круги своя», еще раз и убедительно доказав, что в самом основании либерально-финансового капитализма заложены кризисогенные факторы, а глобализация капитала в итоге лишь умножает масштабы разрушительных последствий.

Давая общую оценку попытки форсирования экономической глобализации, следует отметить, что она из объективного явления, которое отражает действие исторической тенденции усиления взаимосвязей между странами и роли мировых рынков, превратилась в способ навязывания миру субъективной по своей природе политической воли. Такой воли, которая на практике внедрялась в версии америкоцентричной модели глобализма, опирающейся на долларовую валютно-финансовую систему. Строго говоря, интересы американской правящей глобалистски настроенной элиты в альянсе с космополитичным транснациональным капиталом и международной бюрократией предопределили наращивание тенденции глобализации и перемещение властных полномочий с национально-государственного на наднациональный уровень, когда сама власть превращается в «глобальную паутину». Отсюда и последовательно реализуемое их стремление максимально унифицировать хозяйственное пространство, придав ему гомогенность, чтобы обеспечить большую управляемость экономическими процессами в глобальном формате. И именно здесь возник крупный узел противоречий, приведший к взрывоопасному перенапряжению на этом пространстве с последующим его разрывом.

То, что глобализация мыслилась способ снятия ограничений экономического роста за счет масштаба и дерегулирования глобальных рынков, понятно. Ведь емкость рынка и более сильная конкуренция создают дополнительные стимулы для расширения производства. Потенциально этим формируются новые источники и факторы экономического роста. Между тем в таком подходе игнорировалось то, что экономические отношения, возникающие в условиях утверждения модели либерально-финансовой глобализации, еще более становятся внутренне противоречивыми и уязвимыми, поскольку в них содержится крупный потенциал взрывоопасных компонентов и дисбалансов. Они хорошо известны из природы самого капиталистического способа производства, раскрывая характер формирования экономических противоречий, особенно ярко проявляющихся в растущей диспропорциональности в развитии и непреодолимости социального неравенства. В свою очередь, существующие международные управляющие центры и наднациональные регуляторы оказались неспособными не только предотвратить наступление глубокого мирового экономического кризиса, но и проявили свою несостоятельными в его преодолении. Ведь чтобы кризис сделать точкой разворота устаревшей хозяйственной системы, надо не мешкая заняться ее «капитальным ремонтом», что своевременно не было сделано¹⁰⁹.

Почему произошел такой крутой сбой в функционировании глобальных рынков и в деятельности наднациональных институтов?

Во-первых, изначально были преувеличены значение и масштабы глобализации. Во многом это объясняется переоценкой роли информационных технологий в экономике. Действительно, они придают хозяйственным процессам новое качество, но оно в полной мере присутствовало всего лишь в финансовой сфере, в которой произошло реальное формирование однородного и открытого пространства.

Во-вторых, абсолютизация принципа саморегулирования рынков в хозяйственной деятельности полностью дискредитировала себя. Неолиберальное представление о том, что «провалы рынка» в национальных экономиках удастся преодолеть за счет экспансии рынков «вширь и вглубь», не подтвердилось. Ставка на глобальные рынки обернулась их глобальным разрушением. В итоге опора на «эффективные рынки» закономерно обернулось действием принципа: «Бизнес присваивает доходы, государство (общество) оплачивает его убытки».

В-третьих, ошибкой было представление о тенденции глобализации как монотонно действующей, более того с нарастающей силой и с последовательным расширением масштаба и сфер проникновения. Недооценено было всеобщее свойство цикличности, присущее не только производственной деятельности в капиталистической экономике, но и выборе вариантов экономической политики, режимов хозяйствования и т.п. В равной степени свойство цикличности должно быть применено к чередованию фаз усиления и ослабления тенденции глобализации.

В-четвертых, еще большей ошибкой является представление о глобализации с точки зрения осуществимости ее конечной цели. Надо принимать во внимание, что глобализация как процесс должна когда-то завершиться, достигнув своей вершины. Таковой является формирование гомогенного экономического пространства, характеризуемое открытостью всех рынков, едиными правилами хозяйствования и налогообложения, юридическими нормами, институтами и регуляторами и т.п. Можно предположить, что в организационном отношении такого рода перемены должны привести к появлению некой глобальной суперкорпорации, базирующейся на перекрестном владении акциями, согласовании интересов, плотном хозяйственном взаимодействии и т.п. И ко всему еще дополненным созданием мирового управляющего центра («мирового правительства»).

Практическая неосуществимость в обозримом будущем такого экзотического замысла объясняется исторической устойчивостью и воспроизводством сложившихся разнородных типов национальных хозяйств с несовпадающим уровнем развития и разномасштабностью, что предопределяет несводимость мирового хозяйства к какому-то универсальному стандарту.

Какова судьба глобализации в посткризисный период? Ждет ли затухание и масштабное сворачивание глобалистской тенденцией с переустройством хозяйственной модели современного капитализма или она возродится в каких-то, возможно, обновленных формах?

Сформировавшаяся глобальная модель либерально-финансового капитализма, как свидетельствует практика, даже с учетом произошедших ее косметических корректив оказалась не в состоянии обеспечить динамичный и сбалансированный рост, демонстрируя неустойчивый характер развития мирового хозяйства в посткризисный период и в первую очередь в ее наиболее развитом сегменте. На протяжении десяти лет после кризиса мировая экономика продолжает находиться в ситуации заторможенного роста, которое уже распространилось и на наиболее крупные развивающиеся страны и прежде всего Китай, что указывает на синхронизированное замедление экономического роста. Ведь именно эти страны в предшествующий период поддерживали динамизм мировой экономике (табл. 1).

Таблица 1

Динамика реального ВВП в 2011–2019 годах (в % к предшествующему году)

Страны и регионы
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019

Мир
Развитые страны
США
ЕС
Германия
Франция
Англия
Япония
Развивающиеся страны
Китай
Индия
Бразилия
Россия
3,1
1,8
1,6
1,8
3,9
2,2
1,5
–0,1

9,6
5,2
4,0
4,3
2,5
1,3
2,2
–0,4
0,4
0,3
1,5
1,5

7,9
5,5
1,9
3,7
2,7
1,5
1,8
0,3
0,4
0,6
2,1
2,0

7,8
6,4
3,0
1,8
2,8
2,0
2,5
1,7
2,2
1,0
2,6
0,4

7,3
7,4
0,5
0,7
2,8
2,4
2,9
2,4
1,7
1,1
2,4
1,2

6,9
8,0
–3,5
–2,3
2,5
1,7
1,6
2,0
2,2
1,1
1,9
0,6

6,7
8,2
–3,3
0,3
3,1
2,5
2,2
2,6
2,5
2,3
1,9
1,9

6,8
7,2
1,1
1,6
3,0
2,3
2,9
2,0
1,5
1,7
1,4
0,8

6,6
6,8
1,1
2,3
2,3
1,7
2,3
1,7
0,8
1,3
1,2
1,0

6,1
7,3
2,1
1,6

Источник: World Bank. 2020. Global Economic Prospects, January 2020: Slow Growth, Policy Challenges. Washington, 2020 / URL: https://openknowledge.worldbank.org/handle/10986/33044.

Сложившееся положение в мировом хозяйстве объясняется действием многоплановых и разнородных причин, лежащих в основании его системного кризиса. Особого внимания заслуживает анализ последствий кризиса глобализации во взаимосвязи с кризисом либерально-финансовой модели капиталистического хозяйствования. Дело в том, что процесс глобализации экономики привел к демонтажу существовавшей системы национально-государственных регуляторов, которые ранее достаточно успешно справлялись с задачей регулирования и отладки рыночного механизма хозяйствования. Созданные и действующие наднациональные регуляторы в силу многих причин оказались не способными выполнить регулирующую и корректирующую роль, а потому они не только не смогли предотвратить обрушение экономики, но и фактически ушли на второй план в выработке антикризисной политики¹¹⁰.

Необходимость разрешения кризиса глобализации экономики может иметь различные формы, но на данном этапе постглобализации преобладает протекционистская политика в различных вариациях, которая дополняется курсом на региональную интеграцию, призванную заместить «большую» «малой (региональной) глобализацией».

Что касается протекционизма, то из опыта ХХ века хорошо известны примеры подъема волны протекционизма в прошлом как реакция на масштабные кризисы. Так, произошло в мировой экономике в период Великой депрессии в 1930-е годы, став дополнительным фактором усиления кризисных процессов в мировом хозяйстве. Стоит напомнить, что протекционистская война в этот период началась с принятием в США в 1930 году Закона Смута-Хоули о тарифе, вводившем запретительный импортный тариф в размере 40% на 800 видов товаров. Сразу же после этого 76 стран повысили свои таможенные пошлины и ввели импортные квоты. В результате мировая торговля сократилась более чем на 1/3, а наибольшее падение внешней торговли произошло в США. Экспорт из этой страны упал более чем в 3 раза — с 5,7 до 1,7 млрд долл. В 1934 году США вынуждены были отозвать этот закон. Но это уже мало помогло в посткризисном восстановлении. Только начавшаяся Вторая мировая война стала завершающим аккордом как для торговых войн, так и для Великой депрессии.

На современном этапе несмотря на многочисленные декларации о недопустимости вновь начинать протекционистскую войну, в реальности она постепенно разворачивается. Примечательно то, что ее первые симптомы появились вновь в США и их можно было наблюдать еще до вступления в должность президента США Д. Трампа. Это объясняется тем, что в мирохозяйственном устройстве в процессе развертывания неолиберального курса на глобализацию экономики возникли масштабные дисбалансы и противоречия. В период экономического бума они могли сглаживаться за счет использования разного рода компенсирующих факторов. Однако при наступлении кризиса и стагнации эти дисбалансы требуют своего устранения, что особенно трудно осуществить в условиях начавшейся острой конкурентной борьбы за мировое лидерство.

Самыми яркими эпизодами начавшейся деглобализации с протекционистским уклоном стали такие события как решение Великобритании в 2016 году о выходе из ЕС (Brexit). Аналогичную позицию заняла Индия, которая в 2019 году разорвала Соглашение о зоне свободной торговли, в которую входят 15 стран Азии. Также следует отметить несостоявшийся договор о зоне свободной торговли между США и ЕС, выход США из Парижского соглашения по климату, прекращение деятельности апелляционного суда ВТО и др.

Вместе с тем такими запоминающимися событиями не исчерпывается наступивший период постглобализации. Не менее значимым стало и то, что в проводимой политике многих стран возобладали защитные меры. Так, по данным Global Trade Alert (2018), в период с 2009 по 2017 год национальными государствами, входящими в G20, было принято 10488 мер, сдерживающих развитие внешней торговли, в сравнении с 3565 мерами, способствующими ее либерализации (см. рис. 2). Они получили распространение в преобладании ограничительных мер относительно регулирования трансграничных потоков капитала и миграции. И опять в политике протекционизма лидером оказываются США, которые пытаются устранить выявленные издержки, в частности, обусловленные огромной величиной отрицательного сальдо во внешней торговле, которая только в торговле с Китаем в 2018 году составила 323 млрд долл.

Рис. 2. Соотношение регулирующих мер государств в области внешней торговли:
— ограничительные меры; — либеральные меры

Источник: Global Trade Alert (2018) // URL: www.globaltradealert.org/ /global_dynamics.

Характерно то, что и другие страны, входящие в группу G20, особо не афишируя, но в ответ на американские ограничения активизировали свое возведение искусственных барьеров во внешней торговле, а это технические регламенты, добровольные стандарты, критерии оценок качества. Все это привело к тому, что ныне почти 90% трансграничных товаропотоков готовой продукции в большей или меньшей степени подвергаются мерам нетарифного регулирования.

Новым этапом в обострении экономической борьбы между странами стало решение президента Д. Трампа о введении в 2018 году заградительных импортных пошли, которые затронули многие страны и особенно Китай. Именно так решается задача сокращения торгового дефицита в США. Радикальный характер таких мер проявляются уже в открытой политике тарифных ограничений и дополнен введением санкций в отношении ряда стран (Иран, Россия, Турция и др.). При этом одновременно проводится курс на развертывание стимулирования внутреннего производства за счет снижения налога на прибыль (с 35 до 21%), использования льгот по реинвестирование прибыли в производство, снятие жестких экологических ограничений и т.п. Так сегодня формируются контуры политики «трампизма», для которой характерен разворот на политику возвращения производства и проведение реиндустриализации страны в сочетании с вводимыми защитными и санкционными мерами, который нацелен на отстаивание своей доминирующей позиции в мировом хозяйстве.

Начавшаяся торговая война между США и Китаем, а она распространяется и на другие страны, свидетельствует о вступлении мира в острую и длительную фазу конкурентной борьбы за мировое лидерство между двумя странами, результатом которой станет переформатирование мирового хозяйства с высокой вероятностью перехода от однополярного (гегемонистского) к полицентричному мировому порядку¹¹¹.

О том, что разворачивание протекционизма — это реальность, подтверждается действием тенденции существенного снижения масштаба и значимости трансграничных потоков товаров и капитала. Достигнув пика в 2007 году — 51% от мирового ВВП — за два года кризиса интенсивность мировой торговли упала почти вдвое. Характерное для периода глобализации заметное опережение ее темпов роста сменилось замедлением и даже более низкими темпами. При этом в течение ряда лет (2015, 2016, 2019) происходило абсолютное снижение объема мировой торговли (табл. 2).

Снижение интенсивности мировой торговли и инвестиций отразилось и на динамике развития глобальных цепочек добавленной стоимости, роль которых в мировой экономике также сократилась в последние годы. Это обстоятельство сказалось на финансовых результатах компаний: с 2011 по 2016 гг. прибыли 700 ТНК, базирующихся в развитых странах, упали на 25%. В то же время прибыли национальных компаний выросли на 2%¹¹².

Таблица 2

Динамика внешней торговли в 2011–2019 годах (в % к предшествующему году)

Страны и регионы
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019

Экспорт
Мир
Развитые страны
Развивающиеся страны
Импорт
Мир
Развитые страны
Развивающиеся страны

18,9
15,6
22,6
19,0
16,2
22,6

1,5
–1,6
5,5
1,2
–2,0
5,2

2,7
3,3
2,3
2,7
1,7
4,1

1,9
3,2
1,0
2,1
3,0
1,9

–10,9
–9,6
–11,1
–10,0
–9,9
–8,8

–2,2
0,3
–4,7
–2,5
–0,5
–5,1

9,9
8,4
11,2
9,7
8,6
10,7

10,3
8,4
12,0
9,8
9,0
10,8

–1,7
–0,4
–3,3
–1,5
–0,2
–3,4

Источник: The World Economic Situation and Prospects 2020. United Nations New York, 2020. P. 195 // URL: https://unctad.org/en/PublicationsLibrary/wesp2020_en.pdf.

Кризис глобализации и разворачивание политики протекционизма стали дополнительными и в то же время существенными причинами торможения экономического развития. Ранее такую ситуацию обозначали как «новая нормальность», которую правильнее определять как «ненормальность»¹¹³. Что может быть «нормальным» в ухудшающемся положении экономики? В настоящее время ее характеризуют как «слоубализацию» (slowbalisation), посредством нее объясняя замедление темпов роста, которое увязывается со снижением роли внешней торговли и расширением протекционистских мер. Причем показатели экономического роста в 2019 году, судя по всему, стали наихудшими за прошедшее десятилетие. Еще большая опасность заключается в том, что невысокие темпы роста в сочетании с растущей неопределенностью, торговыми конфликтами и взаимными санкциями, долговыми и эколого-климатическими проблемами, политическими рисками содержат в себе угрозу нового и еще более мощного обрушения экономики.

Однако дело не только в возникших трудностях в мировой торговле. Не менее важным представляется незавершенность по-настоящему реформирования сложившейся модели либерально-финансового капитала с ее нацеленностью на получение завышенных спекулятивных доходов вне зависимости от развития реального сектора экономики. В период постглобализации удалось частично ослабить наиболее острые формы противоречий и ограничений, присущих этой модели, но при этом сама она по-прежнему лежит в основании нынешнего хозяйственного устройства. Об этом говорит множество фактов и продолжающиеся действия неблагоприятных тенденций в сфере экономики.

Необходимость экономического реформирования определяется настоятельной потребностью возрождения неоиндустриальной модели экономики на основе развертывания новой промышленной революции. Ведь именно за счет технологических переворотов капиталистическая система хозяйства преодолевает системные кризисы и обеспечивает возможность выхода в новую фазу развития. Такой подход подкрепляется приводимыми данными об уже накопленных научно-технологических заделах, применение которых позволяет вернуть мировой экономике утраченный динамизм. Речь идет о так называемых NBIC-технологиях в виде конвергенции нано- и биоинженерии, инфо- и когнитивных технологий.

Опорой для научно-технического оптимизма служит теоретическая конструкция о возможности и даже предопределенности перетока значительной части освободившегося капитала в сферу формирования нового технологического уклада после обвала спекулятивно-финансовых рынков в экономике. Такой сценарий развития экономики обосновывается, например, в концепции К. Перес о роли технологических революций в общественно-экономическом развитии¹¹⁴.

Казалось бы, на современном этапе уже накоплен достаточный научно-технический потенциал для ее вывода в фазу устойчивого роста на новой технико-технологической основе и имеются огромные свободные финансовые ресурсы. Тем не менее этого не происходит. Почему мировая экономика по истечению уже десяти лет после кризиса пробуксовывает и не может выйти в фазу устойчивого роста?

Тормозящими факторами развертывания технореволюции становится наличие институциональных барьеров. Их экономическая природа обусловлена самим сохранением доминирования спекулятивно-финансовой хозяйственной деятельности. Финансовая сфера по-прежнему остается более привлекательной для капитала, поддерживая свое преимущество в уровне прибыльности. Поэтому ожидаемого перетока свободного капитала в перспективные области технологического прорыва в сфере производства не наблюдается, поскольку отсутствует для этого экономическая мотивация.

Вброшенные колоссальные денежные средства на борьбу с кризисом, в конечном счете, ушли на те же финансовые рынки, которые вновь превратились в источники «спекулятивных пузырей». Недостаточность наличного стимулирующего потенциала для технико-технологического разворота современной экономики подтверждается сохраняющейся низкой инвестиционной активностью в развитых капиталистических странах.

Таким образом, экономическое устройство в посткризисный период характеризуется сохранением масштабных диспропорций и спекулятивных искажений. Это:

• самодостаточность и избыточная прибыльность в финансовой сфере;

• преобладание в экономической мотивации ориентации на максимизацию получения прибыли в краткосрочном периоде;

• возникновение нового финансового пузыря в виде огромного объема производных инструментов (по оценкам, от 625 трлн до 1 квадриллиона долларов);

• блокирование канала перевода сбережений в инвестиции в производство;

• неустойчивость роста и нарастающая угроза неизбежности нового кризиса.

Устранение таких диспропорций и искажений объясняет главный смысл требуемого системного перестроения хозяйственной деятельности. По сути дела, речь идет о возрождении модели регулируемой и социально ориентированной экономики в обновленном варианте, как она была представлена в кейнсианской теории и осуществлялась на практике после Второй мировой войны. В тот период Дж. Кейнс убедительно обосновал, что в условиях посткризисной неопределенности государство вынуждено «брать на себя все большую ответственность за прямую организацию инвестиций», которую Кейнс называл «социализацией инвестиций»¹¹⁵. Активная роль государства в преодолении кризиса вполне реалистична и соответствует установке на приоритетность стимулирования роста производства и занятости. Ее отличительной чертой следует считать большее внимание к контролю и регулированию финансовой сферы.

Такая позиция получила последующее развитие в концепции Х. Мински о «финансовой хрупкости», в которой приведены дополнительные аргументы в характеристике сферы финансов как наиболее проблемной зоны современного капитализма¹¹⁶. Это означает, что и на данном этапе акцент должен быть перенесен на поиск приемлемого варианта сбалансированного взаимодействия реальной экономики с финансовым сектором, ибо разрыв между ними порождал и будет еще ни один раз порождать системные причины возникновения тяжелых экономических кризисов.

Следует подчеркнуть, что с точки зрения политэкономической теории кризисов ныне наблюдаемая хроническая избыточность денежного капитала в сфере глобальных финансов, не находящего выгодного вложения в производственную деятельность, — это опережающий признак перенакопления капитала с соответствующими последствиями в виде наступления грядущего кризисного обострения. Собственно и сам экономический кризис в условиях современного капитализма проявляется не столько в перепроизводстве товаров, сколько в перепроизводстве денег, созданных в финансовой сфере и в ней вращающихся.

Вообще же в мировой практике накоплен значительный опыт балансирования двух секторов хозяйства, во всяком случае, обеспечивающий более или менее эффективное «укрощение» спекулятивной деятельности и неограниченной экспансии финансов¹¹⁷. Подчеркнем, что лишь с установлением достаточно жестких рамочных условий, которые действуют относительно финансового капитала, можно рассчитывать на достижения устойчивого и сбалансированного роста с соответствующими благоприятными социальными последствиями. Создание такого рода рамочных условий дает основание для выдвижения программы социализации финансов¹¹⁸.

Ее практическая реализация предполагает формирование социализированного (общественно-государственного) финансового сектора, взаимодействующего с частным сектором в остальных отраслях народного хозяйства. Его создание представляет собой расширенную версию смешения разнокачественных хозяйственных укладов, которая имеет разнообразные исторические образцы в прошлом и ныне существующие, но в заведомо свернутом виде вследствие господства неолиберальной идеологии и хозяйственной практики. Соответственно его цель — образование двухканальной системы перевода сбережений в инвестиции, один из которых функционирует в обычном рыночном режиме, реализуя кредитный потенциал коммерческих банков и других финансовых институтов, другой — действует в ограниченном рыночном режиме, обеспечивая прямое финансирование приоритетных народнохозяйственных проектов, а в конечном счете направленное на преодоление деиндустриализации экономики с развертыванием новой промышленной революции.

Таким образом, сама конструкция социализированной финансовой системы в обычном понимании может рассматриваться в качестве установления надежного контроля и регулирования государством и общественными институтами финансового посредничества. Однако ее реализация содержит в себе более глубокий и содержательный смысл. По существу речь идет о создании новой и работающей модели смешанной экономики, опирающейся на возрождение индустриального сектора экономики на новой технико-технологической основе, как реальной альтернативы господству неолиберальной идеологии и практики глобального финансового капитализма. Этим определяется важность поиска проекта формирования «посткапиталистической рыночной экономики» как самостоятельного и альтернативного неолиберализму с его социально-экологической ориентацией на переустройство общества и хозяйства и с воссозданием нового центра политического притяжения со своей собственной и привлекательной для значительной части современного общества идейно-теоретической и практической платформой.

2.2. Кризис глобализации и пределы капитализма

«Потребность в постоянно увеличивающемся сбыте продуктов гонит буржуазию по всему земному шару. Всюду должна она внедриться, всюду обосноваться, всюду установить связи. Буржуазия путем эксплуатации всемирного рынка сделала производство и потребление всех стран космополитическим. К великому огорчению реакционеров она вырвала из-под ног промышленности национальную почву»¹¹⁹. Эта знаменитая цитата из «Манифеста коммунистической партии», написанная в середине 19-го века, отразила последующую историю капитализма — историю глобализации. По словам Дж. Аттали, именно К. Маркс в письме Ф. Энгельсу в 1848 году, ввел само понятие «глобализация»: «Буржуазия переживает новый Ренессанс. Теперь мировой рынок существует на самом деле. С выходом Калифорнии и Японии на мировой рынок глобализация свершилась. Значит, революция неизбежна; она сразу примет социалистический характер. Единственная проблема, и мне интересно твое мнение, что ты об этом думаешь — как сможет революция выстоять в таком маленьком уголке мира, как Европа?»¹²⁰

Некоторые исследователи рассматривают экономическую глобализацию только как современный этап развития мировой экономики — апогей интернационализации экономических отношений¹²¹. Глобализации часто приписывают уникальные свойства, которые выражаются в унификации вкусов потребителей, увеличении влияния корпораций, резком росте благосостояния и бедности, «макдональдизации» продуктов питания и культуры, доминировании рыночного фундаментализма в политике государств¹²². МВФ описывает глобализацию как рост взаимной интеграции экономик, развитие культурного и научного сотрудничества¹²³. Разумеется, эти и многие другие особенности отличают нынешнюю стадию развития капиталистического способа производства от предыдущих. Однако, несмотря на это, глобализация в современной форме является естественным результатом эволюции мировой экономики за предыдущие столетия, когда была заложена основа противоречий, которые становятся вызовами для всего человечества сегодня.

XV–XVIII века открыли для европейских стран масштабные источники сырья и рынки; обменные отношения преодолели государственные границы. Конец XIX — начало XX века — эпоха «господства» капитализма в метрополиях, вывоз капитала в отсталые аграрные страны, ставшие «топливом» для индустриализации центра. Постепенное сужение «кормовой базы» заставило монополистический капитал начать передел мира, используя силу национальных государств, что стало причиной двух мировых войн. В дальнейшем значительное падение средней нормы прибыли к 1970–80-м годам¹²⁴ заставило западный капитал проникнуть в аграрный азиатский мир. Этот шаг, наряду с включением стран распавшегося социалистического блока в международное разделение труда, позволил западным корпорациям значительно сократить расходы, расширить рынки сбыта и получить новый импульс роста.

Эра деглобализации

Период с 1970-х годов часто называют эпохой неолиберализма. Д. Котц описывает это явление как сочетание быстрой финансиализации и глобализации экономики¹²⁵. Он упоминает основные черты неолиберальной глобализации: «значительный рост международной торговли, увеличение потоков капитала через национальные границы (особенно спекулятивный краткосрочный капитал) и важную роль крупных ТНК в сфере производства, добывающей промышленности и финансов, действующих во всем мире, но пока сохранение привязку к национальным государствам»¹²⁶ и доказывает, что с 1970 по 1990 год эти тенденции усиливались из года в год. Однако им на смену пришло обратное движение, когда один из самых глубоких кризисов истории капитализма ударил по мировой экономике.

Последние восемь лет в истории капитализма можно назвать периодом деглобализации, что выражается в угасании международных экономических отношений — главной черты глобализации (см. рис. 3).

Достигнув своего пика в 2007 году — 51% мирового ВВП — за два года кризиса интенсивность мировой торговли и инвестиций упала почти вдвое. После небольшого восстановления в 2009 году началось устойчивое снижение до 30,7% в 2017 году.

Снижение интенсивности мировой торговли и инвестиций также затронуло глобальные производственно-сбытовые цепочки, роль которых в мировой экономике в последние годы снизилась. Так, по данным ВТО, доля чистого национального производства в мировом ВВП за период с 1995 по 2007 год упала с 86% до 79%. Однако после 2008 года он вырос на два процентных пункта. В то же время доля сложных цепочек создания стоимости (с многократным пересечением таможенных границ промежуточной статьей потребления) сократилась на два п.п. Это обстоятельство повлияло на финансовые результаты компаний: с 2011 по 2016 год прибыль 700 ТНК из развитых стран упала на 25%. В то же время прибыль национальных компаний выросла на 2%¹²⁷.

Рис. 3. Отношение суммарных глобальных потоков товаров, услуг и капиталов к мировому ВВП (%)

Источник: составлено автором на основании данных WTO¹²⁸, IMF¹²⁹.

Такие данные подтверждаются последними тенденциями в государственном регулировании внешней торговли в разных странах. По данным Global Trade Alert, за период с 2009 по 2017 годы государства приняли около 5800 мер по регулированию внешней торговли, трансграничных потоков капитала и миграции. 3/4 из них были протекционистскими, то есть были направлены на ограничение рыночных свобод (см. рис. 4)

Ограничительные меры были сосредоточены главным образом на антидемпинговой политике, импортных тарифах и квотах, стимулировании местного производства посредством государственных закупок и государственного кредитования. Предприятия черной металлургии и химической промышленности, а также производители машин и оборудования, бытовой техники получили защиту от внешней конкуренции. Среди стран G20 дискриминационные меры были приняты наиболее активно Соединенными Штатами, Индией и Россией (40% всех мер).

Протекционистская политика в США начала усиливаться еще до того, как Д. Трамп занял свой пост. В течение второго срока президентства Б. Обамы число ограничительных мер в отношении стран G20 увеличилось с 50 до 150 с 2013 по 2016 год. В то же время другие страны G20 также проводили политику, которая противоречит интересам американских компаний, а также и направлена друг против друга. Количество таких практик увеличилось с 509 до 877. В основном они проявляются в искусственных барьерах во внешней торговле: технических регламентах и стандартах, критериях соответствия. В целом, 95% трансграничных торговых потоков сегодня подлежат нетарифному регулированию в большей или меньшей степени. Соблюдение таких требований часто становится невозможным для малого и среднего бизнеса, а также для производителей из технологически отсталых стран. Это приводит к ежегодным убыткам в размере 23 миллиардов долларов (или 15% от общего объема экспорта)¹³¹.

Рис. 4. Меры регулирующей политики государств в области внешней торговли, инвестиций и миграции

Источник: составлено автором на основании данных Evenett S.¹³⁰

Такая ситуация в мировой экономике противоречит целям ВТО, которые подразумевают отказ от дискриминации во внешней торговле, создание открытой, прозрачной и предсказуемой среды для международного движения товаров, услуг, капитала и рабочей силы. Европейские чиновники выражают возмущение агрессивным протекционизмом в американской экономической политике и намерены добиваться отмены ограничений в суде ВТО. Европейская пресса прямо заявляет, что Трамп объявил войну Всемирной торговой организации. Однако, как было показано выше, напряженность в мировой экономике росла в течение нескольких лет, и заявления Трампа, президента, защищающего интересы американского капитала, лишь отражают растущие противоречия между коммерческими интересами участников мировой экономики.

Пределы капитализма: теоретический аспект

Таким образом, эпоха открытых рынков и свободного движения факторов производства натолкнулась на непреодолимые барьеры. И для того, чтобы предсказать будущее глобализации, необходимо понять причины этого кризиса. По нашему мнению, проблемы, с которыми сталкивается современная экономика, являются не просто результатом ранее накопленных противоречий. Они отражают неизбежный подход исторического тупика капиталистического способа производства, источником которого на протяжении всей его истории было постоянное расширение его границ. Его развитие было в значительной степени экстенсивным, основанным на неравенстве его участников и так называемом явлении «зависимого развития».

Как упоминалось выше, капитализм прошел несколько этапов своего развития, и каждый из них сопровождался включением все большего числа стран в международное разделение труда и промышленного производства. Эта периферия стала источником развития для ядра этой системы.

Проблема зависимости капитализма от постоянного расширения его периферии в начале XX века была отмечена марксистскими политэкономами. В.И. Ленин в работе «Империализм как высшая стадия капитализма» назвал территориальное разделение мира одним из признаков новой, империалистической стадии капиталистического развития. Это обстоятельство, по его мнению, неизбежно ведет к войне за новое перераспределение и появлению монополистических союзов, разделяющих мир между собой. Верность этого тезиса постоянно подтверждается событиями на мировой арене, продолжающимися войнами, геополитическими кризисами, конфронтациями между странами, в которых слияние интересов государств и монополий проявляется в наиболее наглядной форме. К началу XX века более 35% населения мира жили в колониях и еще 22% в полуколониях¹³². Крупнейшими колониальными державами той эпохи были Англия и Франция. Колонии подверглись жестокой эксплуатации со стороны стран метрополии, что превратило их в сырьевые придатки и рынки сбыта.

Важной составляющей эпохи колониализма стало явление вывоза капитала. Он определяется процессом «перезревания» капитализма мегаполисов, который ищет выгодные вложения капитала в отсталые страны. Таким образом, Ленин создал основу для исправления некоторых пробелов в анализе капитализма Марксом. В предисловии к первому изданию «Капитала» Маркс писал, что более промышленно развитая страна показывает картину своего будущего для отсталой страны¹³³. Однако на государственно-монополистической стадии капитализма такая ситуация становится маловероятной. Монополии, захватившие ресурсы своих колоний, лишают их источников роста и развития и, следовательно, возможности построения идентичной модели капитализма. Фактически мегаполис изначально подавлял развитие угнетенных экономик. Запад строил себя из материала колоний, забирая их ресурсы для создания сильного национального капитализма. Уделом колоний стала осталось и зависимость. В них была построена специфическая модель периферийного капитализма, зависящая от стран центра.

Падение колониализма по существу не устранило зависимость отсталых стран от капиталистического ядра. «Пока существует империализм, он по определению будет стремиться к господству над другими странами. Это господство сегодня называют неоколониализмом», — заявил Э. Че Гевара в 1965 году¹³⁴. Такая страна, как Бангладеш, является примером неоколонии, а ее экономическая модель — периферийный капитализм. Бангладешские рабочие работают на швейных фабриках с зарплатой 30–40 долларов в месяц. Отсутствие стандартов по охране труда и несоблюдение правил техники безопасности регулярно приводят к массовой гибели людей на производстве. Бангладеш является вторым по величине производителем текстиля в мире после Китая. Швейная промышленность страны экспортируется в США и ЕС ежегодно на миллиарды долларов.

Говоря об активном захвате ресурсов колоний метрополиями с неравным обменом, Ленин дополняет марксистскую модель расширенного воспроизводства. Он показал, что капиталистический производственный цикл не самодостаточен, а существует в значительной степени благодаря вливанию огромных ресурсов извне. Таким образом, Ленин, фактически, проиллюстрировал выводы Розы Люксембург, которая считала, что внешняя составляющая имеет фундаментальное значение: «…Начиная с момента своего зарождения, капитал стремился привлечь все производственные ресурсы всего мира. В своем стремлении завладеть годными к эксплуатации производительными силами, капитал обшаривает весь земной шар, извлекает средства производства из всех уголков Земли, добывая их по собственной воле, силой, из обществ самых разных типов, находящихся на всех уровнях цивилизации»¹³⁵. Однако важен не только постоянный грабительский захват ресурсов у колониальных стран, но и иностранные рынки, то есть покупатели вне зоны капитализма, которые позволяют конвертировать прибавочную стоимость, содержащуюся в товарах, а не в деньгах. Капиталистическая экономика не может существовать без этих двух компонентов.

Отсюда следует, что капитализм, развивающийся по обширному сценарию, неизбежно приблизится к пределам своей экспансии. В этом случае система не сможет развиваться, как раньше, и это потребует ее значительной реконструкции. «Чем больше насилия проявляет капитал, когда он посредством милитаризма уничтожает во всем мире и в своей родной стране существование некапиталистических слоев и ухудшает условия существования всех трудящихся масс, тем скорее история современного капиталистического накопления на мировой арене превращается в непрерывную цепь политических и социальных катастроф и конвульсий, которые вместе с периодическими хозяйственными катастрофами в форме кризисов делают невозможным продолжение накопления»¹³⁶. Трудно не согласиться с утверждением Р. Люксембург о том, что капитализм развивается за счет поглощения и разрушения элементов традиционной экономики. «Процесс накопления имеет тенденцию ставить всюду на место натурального хозяйства простое товарное хозяйство, на место последнего — капиталистическое хозяйство: он стремится осуществить во всех странах и отраслях абсолютное господство капиталистического производства как единственного и исключительного способа производства»¹³⁷.

Экспансия капитализма: противоречия экстенсивного роста

Сегодня мы наблюдаем, как товарно-денежные отношения охватили всю территорию нашей планеты, и почти все страны мира так или иначе включены в международное разделение труда. Чем шире и глубже оно становится, тем больший импульс получает капиталистическая экономика в своем развитии. Мировой капитализм, окончив поглощение Латинской Америки и Африки, уже однажды достигал пределов своей собственной экспансии. Во второй половине XX века это привело к долгосрочному снижению средней нормы прибыли в экономике США¹³⁸.

В то же время западный мир пережил нефтяной кризис и проблему стагфляции. Затянувшийся выход из кризиса вновь поставил проблему внешней экспансии капиталистической экономики. И это произошло в последующие десятилетия, когда азиатские страны были включены в международное разделение труда, в первую очередь Китайская Народная Республика, а затем республики разрушенного социалистического блока. В результате западный мир получил гигантские рынки сбыта, а также крупные источники сырья и низкооплачиваемую рабочую силу. Это значительно сократило расходы западных корпораций. Так, цены на импорт для экономики США с 1970 по 2017 год росли в 1,6 раза медленнее, чем уровень инфляции.

Кроме того, в годы стремительного роста мировой экономики развитые страны капиталистического ядра стали местом приложения экспортных поступлений периферийных экономик, которые имели положительные торговые балансы. В результате в докризисное десятилетие многие развитые страны превратились в нетто-импортеров капитала, который был инвестирован в ценные бумаги крупных компаний и государственные облигации, став источником их развития. Результатом нового витка глобализации стал быстрый рост мировой экономики и быстрое увеличение нормы прибыли, которая в 2000-х годах в Соединенных Штатах вновь достигла послевоенного уровня.

Однако быстрый рост мировой экономики после расширения капиталистического мира в 1970–1990-х годах в значительной степени не был обеспечен ни качественным развитием мировой экономической системы, ни переходом на новые ресурсосберегающие технологии, но углублением эксплуатации периферии мира капиталистическим ядром. Развитие капитализма в эту эпоху носило в основном паразитический характер, что в свою очередь привело мир к углублению и обострению социально-экономических противоречий, что привело к глобальному кризису.

Массовое перемещение промышленных предприятий из США и европейских стран в азиатский мир стало возможным благодаря быстрому расширению мирового рынка труда. По оценке Р. Фримена, это привело к снижению капиталовооруженности труда в мире на 61%¹³⁹. Китайская промышленность начала активно развиваться, вовлекая все большую долю аграрного населения в производственные процессы, основанные на трудоемких технологиях. Низкая стоимость рабочей силы позволила западным корпорациям минимизировать затраты, влияя на инвестиционные стратегии фирм. Поскольку преимущество низкооплачиваемой рабочей силы проявляется только в случае ее широкомасштабного использования, инвесторы снизили интерес к разработке новых технологий.

Таким образом, в последние десятилетия темп роста частных инвестиций в оборудование и программное обеспечение для обработки информации в Соединенных Штатах упал до нуля. Единственный период быстрого роста — конец 1990-х годов — носил в основном спекулятивный характер и завершился финансовыми пузырями и знаменитым пузырем Доткомов (см. рис. 5).

Рис. 5. Отношение частных инвестиций в оборудование и программное обеспечение для обработки информации к ВВП США

Источник: составлено автором на основании данных¹⁴⁰.

Американское правительство также проявляет мало интереса к инвестированию в высокотехнологичные сектора экономики. Расходы бюджета на исследования и разработки за период с 1970 по 2015 год сократились с 11,8% до 3,7%¹⁴¹. Окончание холодной войны и ограничение вооруженных сил США могли объяснить это падение, однако в секторах, не связанных с обороной, также была отрицательная тенденция: расходы бюджета на исследования и разработки упали с 5,9% до 1,8% за тот же период¹⁴². В то же время наблюдается общее снижение темпов роста инвестиций в основной капитал в американской экономике. В послевоенный период они росли в среднем на 4% в год до 1970-х годов. В докризисный период рост составил 2,9%, а с 2007 года значение колебалось около отметки 1,8%. Одновременно снизились темпы роста производительности труда. В послевоенный период рост составил 3,3% в год. В последнее десятилетие этот показатель упал до 1,3%¹⁴³.

Структурные изменения в американской промышленности повлияли на рынок труда США. Преимущество дешевой рабочей силы позволило американским корпорациям оказать давление на национальный рабочий класс, который оказался в уязвимом положении. Так, если до 1970-х годов темпы роста реальной заработной платы в экономике США примерно соответствовали темпам роста производительности труда, то с 1973 года эти показатели стали сильно расходиться. Рост заработной платы значительно снизился, и к 2016 году разница между двумя показателями достигла 1,6 раза¹⁴⁴. Сочетание роста безработицы, снижения корпоративных налогов и дерегулирования рынков наряду с существенным и устойчивым вхождением женщин в рабочую силу оказывает понижательное давление на реальную заработную плату. Те же тенденции появились в европейских странах, где с 1991 года темпы роста реальной заработной платы отставали от темпов роста производительности труда на 23%¹⁴⁵.

Здесь также изменилась структура занятости: в 1990–2010-х годах наибольшее увеличение рабочих мест в экономике США произошло в секторе наименее оплачиваемых и в секторах с самыми низкими показателями, тогда как в высокопроизводительных секторах рабочие места практически не создавались или появились в небольших количествах. Это свидетельствует о серьезном дисбалансе в сфере занятости в экономиках западного мира и ставит под сомнение тезис о переходе этих стран в постиндустриальную стадию развития. Быстрое освобождение рабочей силы от промышленного производства не было вызвано ускорением научно-технического прогресса и заменой ручного труда машинным. Ручной труд просто переместился с плеч американских и европейских рабочих на плечи азиатских и мексиканских. В результате возникло резкое несоответствие между числом промышленных рабочих, которые потеряли свои рабочие места, и высокотехнологичными рабочими местами, которые экономика могла предложить им. Безработица стала одной из главных социальных проблем западного мира.

Так, если в послевоенный период и до 1973 года уровень безработицы в Великобритании колебался около отметки 3%, то в последующие десятилетия он несколько раз поднимался выше отметки 10%, колеблясь в коридоре от 5% до 10%. Аналогичные тенденции появились в экономиках Франции, Германии, Италии и других европейских стран. Для США проблема безработицы была менее острой, хотя в 2016 году каждый шестой человек трудоспособного возраста и со средним образованием не имел работы¹⁴⁶.

Еще одним следствием глобализации в последние десятилетия стало углубление неравенства в мире. Однако это имеет определенную специфику. Массовые инвестиции, направленные из основных стран на периферию капиталистической экономики — главным образом в страны Азии, и широкомасштабная индустриализация этих регионов — способствовали высоким темпам их экономического роста. Это позволило уменьшить разрыв между центром и периферией. В целом, за период с 1970 по 2016 годы Всемирный банк отмечает снижение числа людей, живущих в условиях абсолютной бедности (менее 1,8 долл. США в день), с 44% до 10%. В 1980 году на азиатские страны приходилось 27% мирового богатства, а в 2016 году — уже 37%. В то же время доля Европы снизилась с 37% до 24% (см. таблицу 3).

Таблица 3

Динамика распределения мирового дохода между регионами мира

Национальный доход
(% от мирового)
Доход на душу населения
(тыс. долл. по ППС)

1980
2016
1980
2016

Мир
100
100
10,5
11,8

Европа
37
24
20
23,8

Азия
27
37
5
7,1

Африка
5
3
5,5
2,9

Америка
30
34
21,7
29,4

Океания
1
2
21,3
38,8

Составлено по Alvaredo F.¹⁴⁷

В то же время межклассовое неравенство внутри стран быстро росло. Такие тенденции появились как на периферии, так и в центре мирового капитализма. Так, за период с 2000 по 2017 год количество миллионеров в странах с высоким уровнем дохода увеличилось на 3,6 миллиона человек, в бедных странах — на 2,8 миллиона. Одновременно число сверхбогатых людей (чьи активы превышают 50 миллионов долларов) увеличилось на 11 тысяч человек в странах с высоким уровнем дохода, а в бедных странах — на 25 тысяч. По данным Credit Suisse, за период с 2012 по 2021 год численность сверхбогатого населения планеты вырастет с 210 тысяч до 300 тысяч человек — почти на 30%, а их совокупное богатство — с 26 до 37,6 триллиона долларов¹⁴⁸. Однако общий экономический рост в последние десятилетия обошел большие группы населения. Согласно McKinsey, реальные доходы двух третей домохозяйств в 25 развитых странах мира в 2005–2014 годах не росли и даже не падали. В американском обществе активы 10% самых богатых людей превышают совокупные богатства оставшихся 90%. В период с 1978 по 2014 год доля доходов 1% населения во Франции увеличилась с 5,8% до 10,2%, а в Китае с 5,9% до 12,6%. Индекс Джини в Китае вырос с 0,29 до 0,49 щук за последние 40 лет, а в Мексике с 0,43 до 0,46. В Бразилии индекс Джини остается одним из самых высоких в мире — 0,55¹⁴⁹.

В целом сокращение межстранового и рост внутригосударственного неравенства в контексте положительного роста ВВП в последние десятилетия указывают на то, что только богатые слои населения стали бенефициарами глобализации, тогда как большинство рабочего класса потеряли в качестве своей жизни. Несмотря на то, что Китаю удалось значительно сократить долю граждан, живущих в условиях абсолютной бедности, китайская рабочая сила заплатила слишком высокую цену за этот рост. На многих китайских заводах рабочее время может превышать 11 часов в день в течение шестидневной рабочей недели¹⁵⁰. В стране нет полноценной национальной пенсионной системы, и значительная часть производства основана на отсталых технологиях, наносящих ущерб здоровью работника и окружающей среде. Низкий уровень доходов населения Китая — его главное конкурентное «преимущество» — снизил частное потребление до 38% ВВП (для сравнения, во Франции — 55%)¹⁵¹. Для Китая это означает, что во время глобального кризиса из-за сокращения объема внешней торговли и падения спроса в Европе и США он не может обеспечить прежний экономический рост на основе производства для внутреннего рынка.

Высокий уровень внешнего долга и долговой кризис усугубляют ситуацию в странах ЕС и США. В таких странах, как Великобритания, Франция, Швейцария, Германия, Италия, Канада, Швеция, Норвегия и другие, объем внешнего долга существенно превышает уровень годового ВВП. Острая фаза долгового кризиса ЕС, которая началась в начале 2010-х годов, поставила несколько стран ЕС на грань дефолта — Италию, Испанию, Ирландию, Грецию и Португалию. Последствия кризиса проявились в резком росте безработицы, дефицита бюджета и инфляции. В результате общий ВВП ЕС в 2017 году был ниже, чем в 2008 году — 16,4 против 19,1 трлн долларов¹⁵². Среди прочих причин важным источником долгового кризиса стала такая структура международного движения капитала, когда доходы от экспорта менее развитых стран были вложены в основные экономики мирового капитализма. Государства периферии, которые активно увеличивали валютные резервы для поддержания заниженного курса национальной валюты, участвовали в этом процессе. Это позволило им усилить конкурентоспособность экспортных отраслей, но лишило развивающиеся страны значительных источников роста. Страны периферии превратились в чистых экспортеров капитала в развитые страны. Во многом это стало одной из причин финансиализации и мирового финансового кризиса: капитал с периферии создал огромный спрос на ценные бумаги, вызвав переоценку их рыночной стоимости.

Заключение

Н. Хомский, рассуждая о глобализации, отметил, что она является результатом попыток капитала навязать торговлю и другие соглашения людям во всем мире, чтобы корпорации и богатые могли легко доминировать в экономике различных стран без каких-либо обязательств перед обществом. Как показала практика последних десятилетий, паразитический характер экономической системы не только создает угрозы для долгосрочного развития общества, но и в конечном итоге усугубляет противоречия даже среди бенефициаров этой модели. Столкнувшись с глубоким кризисом 1970-х годов, основной капитализм смог найти новые источники для максимизации прибыли. Однако методы, которые способствовали этому росту, привели к негативным долгосрочным последствиям. Импульс роста, полученный благодаря поглощению рынков остального некапиталистического мира, был исчерпан. Рост неравенства, торможение научно-технического прогресса, долговой кризис и финансовость были последствиями обширной экспансии капитализма и причиной глобального кризиса. Это заставляет большой капитал начать новую битву за передел мира, используя национальные государства в качестве оружия в этой борьбе. И все же противостояние усиливается в основном в экономической сфере, но никто не может с уверенностью сказать, что эта экономическая борьба не перерастет в вооруженные столкновения. Вследствие этого. Заявление Розы Люксембург вновь обретает актуальность: «Социализм или варварство».

2.3. Парадигмальные основания пореформенных лабиринтов и перспектив движения российской экономики

В ХХI век Россия вошла с тяжелыми потерями и накопленными проблемами. Они требуют анализа и оценок, без которых трудно определить социально — экономические цели и перспективы. Что это за потери и каковы их парадигмальные основания, какие проблемы стратегического характера ждут своего решения?

Старт разрушительным процессам был дан во второй половине восьмидесятых годов прошлого века введением в оборот формулы «застой», которая получила широкое и самобичевательное распространение. Интенсивно навязывался комплекс неполноценности и даже порочности сложившейся экономической системы. Заметим, что в этот период темпы роста советской экономики превышали четыре процента, которые теперь стали трудно достижимыми.

Из «застойной» риторики выросла идея перехода от «планово-застойной» к «эффективно-рыночной» экономике. Демонтаж рычагов и методов планового управления привел к разрушению потребительского рынка и к введению элементов карточной системы. На этом фоне методично демонстрировалось прилавочное благополучие развитых капиталистических стран, особенно скандинавских. Была сдобрена почва для политики «перехода к рынку», чем не преминули воспользоваться те, кто уже обозначали для себя конечные цели, совсем неочевидные для абсолютного большинства граждан России. Обман состоял в том, что реформаторы призывали к рынку, а в уме держали капитализм. Между ними есть диалектическая связь превращения законов собственности товарного хозяйства в законы капиталистического присвоения, тщательно исследованная Марксом¹⁵³. Подмену понятий видели профессиональные политико-экономы, предупреждали о последствиях. Но иные были времена и иные были кумиры. Рынок — это форма хозяйства, сотканная из системы разделения труда и эквивалентных обменов. Капитализм — безвозмездное присвоение результата чужого труда в легальной форме. Подмена рынком капитализма скрывала суть последнего. Реформаторы охотно и неустанно вещали о конкуренции, свойственной рынку, частном интересе, как основе технологического развития. Но тщательно избегали слова «капитализм», поскольку за ним скрывалось стремление присвоить заводы, пароходы и все остальное, созданное трудом поколений советских людей. За присвоением средств производства виделось и будущее безвозмездное присвоение труда тех, кто будет вынужден на них трудиться. Иначе не могли появиться яхты за полмиллиарда долларов, миллиардной стоимости футбольные клубы и т.п. у первого поколения предпринимателей. Население убеждали в том, что стоит передать ресурсы от «неэффективного» государства в руки «эффективных» частников, как вся экономическая жизнь переменится к лучшему. А именно: будут задействованы рычаги частных стимулов, развернется конкуренция, которая выльется в технологический прогресс. В качестве результирующего итога рисовались увлекательные картины роста благосостояния граждан. Что же получили в итоге?

Не придумано еще достойного определения для характеристики спада производства до 50% к 1998 году, что значительно больше, чем спад во времена «великой депрессии». Достойным определением может быть «суперрецессия». Более десятилетия потребовалось для восстановления ВВП по стоимости, но не по материальной структуре. Российская экономика прошла через четвертьвековой цикл, который мы называем трансформационным¹⁵⁴. Очевидные потери в виде недопроизведенного ВВП посчитаны¹⁵⁵. Подсчитаны и демографические потери, составляющие более десяти миллионов человек. Но самые большие потери связаны с технологическим откатом. В то время, когда мир завершал третью промышленную революцию и прорывался к четвертой, Россия откатывалась назад от своих достижений третьей и даже второй промышленной революции. Самая тяжелая потеря в пореформенный период состояла, по нашему мнению, в потере исторического времени продолжительностью в четверть века. Упущено было ценнейшее время для научного и технологического развития. Эта потеря имеет стратегическое значение и содержит угрозу национально безопасности и суверенитету страны.

И здесь возникает сложный вопрос: почему случился этот провал. У реформаторов, столкнувших экономику в бездну, был сильный аргумент. Они указывали на то, что в исторически в развитых странах частный интерес оказался сильным фактором прогресса, в том числе и технологического. Отсюда делались радикально прямолинейные выводы: чем быстрей и решительней перейдем на частные рельсы, тем быстрее создадим локомотив технологического прогресса и пересядем в поезд, который учит нас к вершинам благосостояния. Перешли беспрецедентно быстро и решительно. Но результаты оказались противоположными ожидаемым. Почему же в России не сработало то, что исторически демонстрировало свои результаты. Были даны разные объяснения отечественными экономистами. Поскольку нет пророков в своем отечестве, на помощь подоспел лауреат Нобелевской премии по экономике 2017 г. Ричард Талер, который эффектом наделенности объяснил многое. Он показал, что благо приобретенное (заработанное) и наделенное (бесплатное) дает разные стимулы, ценности и результаты. Наделенная собственность стимулирует не развитие, а вывоз капитала, в том числе и от осознания незаработанности.

Основной формой приватизации было преобразование государственных предприятий в акционерные общества. Эта форма представлялась экономически эффективней по сравнению с государственной. И здесь у реформаторов был сильный аргумент, основанный на зарубежном историческом опыте, в том числе и российском конца ХIХ и начала ХХ века. Действительно, этот опыт свидетельствовал о промышленных прорывах, связанных образованием и развитием акционерного капитала. Опять возникает тот же вопрос: почему этот эффективный исторический опыт дал сбой в пореформенной России? Кроме того, что это была та же наделенная, а не приобретенная, (т. е. не заработанная) собственность имеется и другое, не менее существенное объяснение. Тот самый эффективный исторический опыт имел другое содержание. Акционерные общества создавались под новые проекты большого экономического значения. Для их реализации концентрировались ресурсы: финансовые, технологические, кадровые и др. Успешно реализованные проекты обогащали экономику, служили фактором ее развития, например, железные дороги. Ничего подобного не могло быть в результате создания акционерных обществ в России в 90-е годы. Решались иные задачи. Кроме перераспределения собственности сознательно ставились и решались исключительно разрушительные политические цели. Со временем не очень тайное стало явным, когда люди, стоявшие на самой вершине приватизационной пирамиды, не без гордости заявляли, что основная цель бала разрушить прежнюю социально-политическую и экономическую систему. Экономика стала концентрированной жертвой политики¹⁵⁶. Впрочем, и здесь скрыто лукавство. Разрушение потребовалось для частного присвоения государственного богатства. При разрушении государственной системы (субъекта собственности) объект (имущество, активы, ресурсы) становятся доступными для реализации истинных целей так называемых реформ. Если говорить о зарубежном опыте, то опыт Китая свидетельствует о том, что введение рыночных стимулов в рамках плановой экономике при сохранении государства и его институтов дает результаты, прямо противоположные российским. Сохранение идеологических институтов государства способствовало постановке и реализацию целей общенародного, а не олигархического благосостояния. Судьба людей, которые под видом реформ ставили бы цели разрушения государства, в Китае была бы несколько иной, нежели у их российских «коллег».

Результаты радикально и последовательно реализуемых идей разрушительных реформ не заставили себя ждать. Выше упоминалась провальные экономические и демографические результаты. Но самое главное это четвертьвековое технологическое отставание. С ней связаны риски и угрозы национальной безопасности и суверенитета России. Ответственная часть национальной элиты и руководства страны это осознает и государство вынуждено на себя брать ответственность за преодоление технологического отставания. Но иное мнение у сторонников реформ, истерзавших экономику России. Они вновь готовы свалить с больной головы на здоровую. Не дают им покоя остатки государственной экономики, уцелевшие после приватизационного цунами. Безмерно увеличивая роль государства в экономики методом примитивного научного шарлатанства, они пытаются обвинить его в сложившемся положении. Вот пример: «Государство поглотило 70% экономики». «При этом госкомпании неэффективны и в нынешнем виде являются тормозом развития» — А. Кудрин¹⁵⁷. Итоговый приговор российской экономике в приведенном источнике такой — в России сложился неэффективный государственно-монополистический капитализм. А переход к эффективной экономике видится в еще большем сокращении госсектора: «второй волны приватизации», «амбициозной приватизации». Нам приходилось уже подробно разбирать научную аргументацию данной позиции¹⁵⁸. Здесь кратко остановимся на двух моментах.

На основе впечатляющих цифр, терминологической путаницы, методологической и методической неопределенности делаются далеко идущие выводы и предложения. А именно: за вычетом 70% «неэффективной» государственной доли в экономике на долю «эффективного» частного бизнеса остается лишь 30%. Вот где усматриваются основные проблемы российской экономики, о чем свидетельствует заявление: «Государство и госкомпании контролируют 70% российской экономики. ФАС признал государство главным врагом конкуренции»¹⁵⁹. Виновник провалов российской экономики указан, остается принимать решения, в том числе о «второй волне» приватизации, и действовать. Конкуренция — это благопристойная ширма, за которой скрываются попробованная на вкус устремленность к дешевой приватизации оставшихся у государства предприятий оборонного комплекса и естественных монополий. Алчущим хотелось бы напомнить, что четверть века прошло с тех пор, как широко пропагандировалось эта же самая идея: стоит только передать «неэффективные» государственные предприятия в «эффективные» негосударственные руки, как развернется конкуренция и будут задействованы другие чудотворные силы рынка. Более 97% предприятий было приватизировано. Сперва следует запустить в этом огромном частном секторе конкурентный и инновационный процесс, и только после получения эффективных результатов можно будет обсуждать перспективы «доприватизации» того, что осталось после беспрецедентного в истории процесса перевода государственной собственности в негосударственные формы. Россия заплатила слишком дорогие трансформационные и трансакционные издержки за разрушительные проекты в привлекательном обрамлении. Напомним, что ФАС — правительственная организация. Исходящая от нее информация о государстве как главном угнетателе конкуренции может иметь далеко идущие практические последствия. Во-первых, в лице государства будет найдена главная причина кризисно-стагнационное состояния экономики. Во-вторых, в этом направлении будут проводиться «оздоровительные» меры правительства, которые сведутся к его сокращению, по хорошо известным сценариям и последствиями.

По официальной статистике в государственной собственности после тотальной приватизации осталось менее 3% предприятий, основных фондов в государственной собственности менее 20%, а занятых в госсекторе (включая муниципальный уровень) менее 30%. ВВП включает в себя блага, т.е. товары и услуги, которые без участия людей и средств производств, а не создаются. Если меньшей долей ресурсов, принадлежащих государству, удается производить в два с лишним раза большую долю ВВП, то по всем экономическим законам сравнительной эффективности использования ресурсов надо в этот сравнительно эффективный сектор приключать ресурсы от других, менее производительных секторов. Но сторонники критически рассматриваемой точки зрения предлагают сократить государственный сектор, в том числе и путем «новых волн» приватизации, новых «амбициозных программ» той же приватизации.

Куда приведут призывы ко второй волне приватизации уже хорошо известно по результатам первых волн. Прежде чем предлагать второй сеанс уже печально пройденного, надо подтянуть до эффективного уровня уже приватизированную массу ресурсов, прежде принадлежавших государству. Дальнейший разбор приведенной позиции здесь не имеет смысла. Полезней будет рассмотреть альтернативный практически реализованный результат аналогичных реформ. На сам вопрос, а была ли альтернатива, у наших оппонентов ответы были таковы: «иного не дано», «было бы хуже», «спасли страну от голода» и т.п. Теоретически другие варианты были, практическую альтернативу продемонстрировал Китай.

Предварительно отметим, что сказанное выше не означает, что частно-рыночное хозяйствование не дает эффективных результатов. Их результативность демонстрируют развитые страны. Но любопытным и поучительным для нас является опыт Китая, который, как СССР и Россия переходили от плановой экономики к рыночной. Но с прямо противоположными результатами. Их наглядно показывает таблица 4.

Возьмем период с 1990 по 2017 год. Этот период охватывает начало радикальных реформ в России и период восстановительного роста. То есть это период цикла в три десятилетия, где мы можем считать только потери. Но в этот период, как видно из данных таблицы, в Китае ВВП вырос в 31 раз. Этот же показатель на душу населения вырос в 25,7 раз. Экспорт за этот период вырос в 36 раз, импорт — в 40 раз. Не верится в эти показатели. Закрадывается подозрение, возможно это номинальные показатели. Если даже принять во внимание накопленную за этот период инфляцию, все равно разница окажется несущественной. Еще более впечатляющими выглядят результаты, достигнутые за 40 лет реформ и открытости. В 1978 году внешнеторговый оборот Китая составлял 35,5 млрд юаней, а в 2017-м, согласно статистическим данным Главного таможенного управления КНР, общий объем импорта и экспорта страны достиг 27,79 трлн юаней — в 782,82 раза (!) больше, чем в 1978 году. В частности, объем импорта с 18,74 млрд юаней в 1978-м увеличился до 15,33 трлн юаней в 2017 году; объем экспорта с 16,76 млрд юаней в 1978-м вырос до 12,46 трлн юаней в 2017 году.

Таблица 4

Основные социально-экономические показатели Китая в 1977–2017 годах¹⁶⁰

1977
1978
1979
1980
1990
2000
2017

ВВП, млн. долл.
174 936
218 502
263 698
306 167
394 566
1 211 331
12 237 782

Насе-
ление, млн. человек
951,9
966,0
979,9
993,9
1 172,4
1283,2
1 409,5

ВВП на душу насе-
ления
184
226
269
308
337
944
8 682

Инф-
ляция, % к преды-
дущему году
...
...
...
...
3,05
0,35
1,59

Экс-
порт, млн. долл.
7 520
9 955
13 614
18 099
62 091
249 203
2 263 346

Им-
порт, млн. долл.
7 148
11 131
15 621
19 941
53 345
225 024
2 135 905

Китайцы сохранили и приумножили народом созданный экономический потенциал и многократно его приумножили. В России произошло прямо противоположное. Созданный поколениями советских людей потенциал был разорен. Народ понес тяжелые потери, не только материальные, но и людские. Население сократилось более чем на десять миллионов из-за резкого обнищания, ухудшения медицинского обслуживания.

Возникает очевидный вопрос: почему Россия и Китай, имея очень похожую модель плановой экономики и двигаясь в одном и том же направлении к использованию рыночных методов и стимулов, пришли к прямо противоположным результатам? Многолетнее наблюдение за китайской экономикой и неоднократные посещения этой страны, общение с китайскими коллегами привели к следующим выводам.

1. Успех китайских реформ во многом был обеспечен сохранением своей государственности и роли государства в управлении экономикой, которая включала выработку экономической стратегии и последовательного движения к поставленным целям. Россия провалилась главным образом из-за разрушения государственности. Оно было не случайным. Разрушение и устранение собственника позволяло произвольное обращение с некогда накопленными под эгидой государства ресурсами. Некому было их отстаивать, поскольку субъект собственности был уничтожен

2. В самом центре китайских реформ всегда было благополучие и рост благосостояния граждан. К примеру, в октябре 2015 года ЦК КПК принял решение о том, чтобы к 2020 году в 2 раза увеличить ВВП на душу населения страны по сравнению с 2010 годом. Была поставлена задача к 2020 году построить общество «сяокан» (общество малого благоденствия). Скрытыми от народа целями российских реформ было решение идеологических задач и ограбление народа. Скрытое некогда стало явным теперь. Чубайс со свойственным цинизмом неоднократно заявлял, что в период реформ их интересовала не экономика с ее эффективностью и не благо граждан, а уничтожение (разрушение) системы плановой экономики, и всей прежней социально-экономической системы. А это было возможно только через разрушение государства. В этой связи приватизацию он назвал «последним гвоздем в гроб коммунизма». Однако он умалчивает о том, какие жертвы были принесены достижению их идеологических целей, чего это стоило экономике и народу. Здесь имеются очень широкие возможности для предъявления претензий, тянущих на Нюрнбергский процесс. У Чубайса и ему подобных были исторические предшественники, которые для достижения своих идеологических целей не считались с миллионами жизней. Только средства разные. Полагая, что они забивали гвозди в гроб коммунизма, на самом деле они незримо забивали гвозди в реальные гробы реальных граждан России, которые безвременно сходили на тот свет из-за нищеты, недостатка лекарств, моральных страданий. Однако участь эта досталась не всем. В этот же период в одночасье появились олигархи на противоположном полюсе. Собственно, ради них, как вскоре выяснилось, и были затеяны разрушительные реформы. Здесь цели и результаты сошлись. Ценой десятка миллионов жизней и страданий сотен миллионов была разрушена система плановой советской экономики ради создания системы олигархического капитализма с десятками процветших в одночасье олигархов. Вот пример достижениями идеологических целей, жертвуя интересами абсолютного большинства населения, неуместно прикрываясь фразеологией перехода к «эффективной» рыночной экономике в противоположность китайскому опыту, где реформаторами ставились цели благосостояния всего народа и уместно внедрялись методы экономически эффективного развития.

3. Китайские коллеги утверждали, что в Китае реформировалось все, но они ни от чего не отказались, тем более не могло быть цинично разрушительного отношения к прошлому. Кстати, разрушительные процессы обошли Китай не только в области экономики, но и в других сферах жизни. Существенные социально-экономические реформы созидательной направленности нуждаются в столь же существенных социальных, политических, моральных, идеологических опорах. В этой связи роль Компартии Китая оказалась исторически важной. Китайский опыт показал, что для успешных реформ необходимы идеологические опоры, объединяющие народ и руководство. Отказываясь от догматизма, китайцы не отказались от идеологии социализма, которая в своих самых глубоких основах направлена на благо всего народа. Они не отказались от своих классиков и лидеров, подвергая их деятельность и идеи критике. Например, критически относясь к Мао, консенсусно признано, что «правильное» и «неправильное в его наследии делится в соотношении 70/30. Китайский опыт говорит, решаясь на реформы крупного масштаба, мудрые руководители должны опираться на единство народа. В России отказались от советской идеологии, которая была надежной опорой в самые трудные времена. В Китае высок авторитет Ден Сяопина, который учился у Ленина и созданного им НЭПа. Результатом попранного своего исторического опыта оказались разруха и деградация всех сторон жизни.

4. Китайские реформы оказались не только назревшими, но и уместными. Уместность в данном случае означает нахождение того единственного варианта из совокупности конкретных форм и методов, который дает наиболее эффективный результат в движении к поставленной цели. Уместность в экономических реформах, это очень тонкий и сложный инструмент, овладеть которым не так просто. Даже двигаясь в правильном направлении можно ошибиться в конкретных методах достижения цели. Такие случаи в истории были, в том числе и в Китае. Но здесь принятию практических решений предшествовал теоретический анализ, обсуждения, эксперименты в разных регионах. Нахождению уместных форм и методов помогали четкие социально-экономические ориентиры.

Итоговый вывод таков: китайский опыт свидетельствует, что Россия не была обречена на безальтернативно разрушительный вариант реформ. Напротив, обладая значительно большим количеством и качеством ресурсов, она имела реальный шанс развития, соизмеримого с китайским. Особая роль принадлежит государству, которое играет решающую роль в проведении успешных реформ. На уровне государства и его руководства вырабатываются стратегические цели, разрабатываются программы и применяются уместные методы их практической реализации.

Россия оказалась в довольно сложной ситуации. Государство уже не может безучастно наблюдать на катастрофическое отставание от мировых тенденций. Разрабатывается целый комплекс документов, направленных на промышленное и технологическое развитие. Венчают их майские Указы Президента РФ (2018), нацеленные на прорывное социально-экономическое развитие. Но реализация подобного рода важных документов успешностью не отличались. К примеру: в 2008 году была принята Концепция долгосрочного социально-экономического развития Российской Федерации на период до 2020 года (распоряжение Правительства РФ от 17 ноября 2008 года № 1662-р). Доля предприятий, осуществляющих технологические инновации, согласно Концепции, должна возрасти с 13% в 2007 году до 40–50% к 2020 году. Эта Концепция осталась благопожеланием и существенного продвижения в инновациях не получилось. Такая судьба постигла и другие важные государственные документы. Накопившийся опыт побуждает к обобщающему анализу. Выделим основные черты нынешнего устройства и развития российской экономики, которые проявились в комплексе противоречий.

Противоречие 1. Высшее руководство страны объявило патриотизм в качестве государственной идеологии. Опора для нее черпается исключительно из советского прошлого. Особенно интенсивно эксплуатируется тема победы в Великой Отечественной войне. При этом стыдливо и упорно замалчиваются основные факторы победы: общественный строй, идеология, руководители и сам советский патриотизм. Пореформенное настоящее не дает ни одной точки опоры для объявленной государственной идеологии. И это понятно. Результатом целенаправленных реформ либерального толка явились: половинное обрушение экономики к 1998 году, разрушение промышленности, непреодолимое технологическое отставание и более чем десятимиллионное сокращение населения. На что тут можно опереться? Можно назвать подъем экономики и развитие социальной сферы в двухтысячные «тучные» годы. Это реальность. Но, во-первых, «тучный» процесс был результатом экзогенного фактора, не зависящего от целенаправленной деятельности властей. Поэтому он экзогенно и «сдулся». Во-вторых, этот экономический всплеск, по той же причине, не затронул сколько-нибудь технологическое развитие и преодоление отставания. Итак, основания идеологии патриотизма берутся из исторического прошлого. Но экономическая власть вся отдана представителям либерального течения, которое не приемлет советское прошлое. Одновременная опора на советское прошлое в идеологии и на либеральное течение в экономике — существенное противоречие нашего социально-экономического бытия.

Противоречие 2. Экономика России находится в стадии стагнации без явных признаков интенсивного развития. Причины кроются не столько во внешних ограничениях в виде санкций, сколько в отсутствии внятной государственной идеологии и программы внутреннего развития. Либеральная стратегия технологического прорыва через приватизацию и запуск конкурентного механизма не состоялась. Либерализация внешнеэкономических отношений привела к компрадорскому отношению финансово-экономической элиты к национальной экономике.

Попытки государства выступить инициатором и катализатором развития, в том числе через реализацию приоритетных национальных проектов, не содержат ни потенциала, ни гарантий прорывного развития. Усилия федерального уровня можно охарактеризовать как очередные проекты благопожелательного политического значения, похожие