Конституция. Конституционализм. Конституционный Суд

Монография

Под редакцией
доктора юридических наук,
профессора А. А. Ливеровского,
доктора юридических наук,
профессора А. И. Овчинникова

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 342.4

ББК 67.400.1

К65

В основу коллективной монографии, посвященной проблемам конституционализма в самых различных измерениях, от философско-правового до экономического, легли доклады и выступления участников научной конференции по конституционному праву, организованной юридическим факультетом Санкт-Петербургского филиала ВШЭ в июне 2019 года.

Законодательство приведено по состоянию на июнь 2020 г.

Авторы едины во мнении, что современный конституционализм нуждается в обстоятельном анализе и изучении, так как в последние годы многие его темы подверглись переосмыслению вследствие новых политических, ценностных, социально-экономических вызовов и трансформаций. Рассуждения о важнейших философско-правовых, институциональных, методологических проблемах права в целом и конституционного права в частности приобретают особенную актуальность ввиду внесения изменений в Конституцию РФ.

УДК 342.4

ББК 67.400.1

© Коллектив авторов, 2021

© ООО «Проспект», 2021

ПРЕДИСЛОВИЕ

I. Об этой книге

Ливеровский Алексей Алексеевич,
профессор кафедры конституционного и административного права
Национального исследовательского университета
«Высшая школа экономики — Санкт-Петербург»,
доктор юридических наук

Предлагаемая Вам книга не есть обычно издаваемый после проведения научных конференций сборник с тезисами докладов. Основу публикаций этой коллективной монографии составляют не только стенографические записи выступлений на конференции по конституционному праву, проведенной в Санкт-Петербургской Высшей Школе Экономики 28–29 июня 2019 г., но и аналитические исследования участников конференции. Издание данной книги представляется новым этапом в развитии весьма примечательной истории возникновения и развития «центра притяжения» ученых конституционалистов, возникшего в Санкт-Петербурге. Благодаря благотворному и настойчивому влиянию Петра Давидовича Баренбойма, Петербургские конференции последовательно разрабатывали тематику конституционной экономики. В этот раз конституционалисты вынесли на обсуждение цикл публикаций профессора В. Д. Зорькина, связанных с постановкой проблемы «конечной цели модернизации»¹, в связи с конституционным пониманием того, что экономический детерминизм, заложенный в основу либеральной глобализации конца XX — начала XXI в. не в состоянии охватить всю сложность человеческой натуры и, как следствие, государственного устройства. Традиционно на Петербургские конференции по конституционному праву приглашались ученые-политологи и теоретики права.

Весьма примечательно приветствие-напутствие, адресованное участникам конференции, декана юридического факультета Петербургского филиала Высшей Школы Экономики, доктора юридических наук Антона Валерьевича Ильина:

«Уважаемые коллеги, очень приятно, что вы приехали к нам на конференцию, которую Алексей Алексеевич Ливеровский поддерживает своими силами уже много лет. И вот — перенес конференцию к нам. Я очень рад, и надеюсь, что эти стены придадут Алексею Алексеевичу новых сил, и конференции — новое дыхание.

Конституционалисты, наверное, это самые интересные юристы и удивительно цельные люди. Я много лет имел возможность соприкасаться, так сказать, с авангардом конституционной мысли, работая в Конституционном Суде. Эта работа на меня сильно повлияла не только на мое правовое мировоззрение, но и на мои собственные научные работы, хотя я сам процессуалист. Тем не менее любовь к конституционному праву, привитая мне этими людьми, развивается и крепнет все больше и больше с каждым годом.

Сегодня конституционное право столкнулось с такими трудностями, с которыми, возможно, не сталкивалось никогда. Каждый день происходят, особенно в нашей стране, такие события и их правовое отражение, которые заставляют нас, анализируя реальность права, заново пересматривать отношение к базовым доктринам конституционализма. Например, мы снова обращаемся к правовым истокам появления во властных отношениях культа личности или в современных терминах конституционного возникновения персоналистского режима.

Раньше мы вздрагивали, когда слышали о необходимости ограничения прав и свободы человека, теперь же, право на государственное насилие обсуждается не эмоционально, а академично. Может быть, это самое страшное. С другой стороны, наш Президент в интервью газете «Файнэншл Таймс», в частности, сказал о том, что сегодня наступил кризис либеральных ценностей, и следует отказаться от традиционных представлений о либерализме. В этом случае, признавая «кризис либеральных ценностей», следует разбираться с современным пониманием конституционализма, который, как известно, основывается на идеях либерализма и демократии.

Мне кажется, что для конституционного права пришло время заявить о себе в новой социально-правовой действительности, показать, что, на самом деле, кризис не в самих ценностях, а, возможно, в том, что общество слишком упростилось, для того чтобы воспринимать эти высокие нравственные идеалы, выработанные человечеством в результате мучительного пути самопознания. В этом плане неоценима правотворческая роль Конституционного Суда. Наш Конституционный Суд не всегда понимаемый, как одинокий, вырвавший свое сердце Данко, пытается несмотря на все «предлагаемые обстоятельства», показать, что эффективная реализация конституционных ценностей — это самое необходимое для прогрессивного развития страны, что все остальное — целесообразность, экономические соображения — это сугубо вторичные факторы перед лицом главной задачи — раскрепощения человека. Эта задача, к сожалению, уже много, много, много тысячелетий полностью так и не решается, и конституционное право в решении этой задачи, конечно, играет самую главную, самую важную роль.

Поэтому я уверен, что наша конференция, собранная в столь представительном составе, — я вижу замечательных ученых, по книгам которых мы, более молодое поколение, учились, — если и не даст окончательные ответы на те вопросы, которые нас всех сейчас волнуют, наверняка создаст творческий импульс, который позволит преодолевать тот негативный фон, с которым мы все в жизни сталкиваемся.

И последнее. На одном довольно представительном научном собрании я услышал, что нашу Государственную думу в ее законотворческом запале не останавливают ни статьи, ни монографии правоведов, ни мнения экспертов, ни даже «дух Кельзена». С воздействием «духа Кельзена» не все понятно, но представляется, что сообщество юристов в целом или конституционалистов в более узком составе, способно на гораздо большее, чем просто обсуждать или высказывать свое мнение, делиться своими мыслями в кругу единомышленников. Если наше общее стремление к тому, чтобы конституционные ценности защищались и отстаивались, будет выражено талантливо и открыто, в чем я уверен в этом собрании, мы достигнем гораздо большего, чем даже можем себе представить. Желаю вам успеха».

Конференция прошла успешно и радостно. Конституционалисты любят приезжать в Санкт-Петербург, особенно в белые ночи, встречаться в комфортных для души условиях живых и честных дискуссий, свойственных Петербургским конференциям.

Потом организаторы стали, как обычно, ждать статьи выступивших ученых. Работы собирались очень медленно. Оказалось, что писать было труднее, чем откровенно высказываться, свободу мысли конституционалистов, видимо, ограничивало предчувствие наступления, так называемого популистского национализма, — вида политического режима, при котором консолидация власти осуществляется на основе победы формально организуемого народовластия над верховенством права.

Политические события начала 2020 г. резко затормозили публикационное продвижение идей, высказанных на конференции. Прошло время и стало ясно, что внесение изменений в Конституцию РФ не снимает проблем конституционного развития России, и ответственность ученых-конституционалистов перед людьми только возрастает. Так появилась эта книга.

II. О тематике Петербургских конференций

Авакьян Сурен Адибекович,
заведующий кафедрой конституционного
и муниципального права МГУ имени М. В. Ломоносова,
доктор юридических наук

Приятно констатировать, что традиция конституционно-правовых конференций в Питере остается. Их площадкой стал НИУ ВШЭ, и надо поблагодарить и руководство в целом и декана юридического факультета за понимание, за поддержку. А мы постараемся так себя показать, чтобы организаторы были удовлетворены. Особые слова признательности Гадису Абдуллаевичу Гаджиеву — научному руководителю проекта, а также Алексею Алексеевичу Ливеровскому, как душе всех конференций, включая и данную.

Широта тематики конференции позволяет затронуть многие вопросы, и хотелось бы на некоторых остановиться.

Если бы меня спросили, по каким направлениям (основным, ключевым) должен организовывать конференции НИУ ВШЭ, то я бы сказал, что прежде всего конституционная экономика — великолепная тема. Если не все ею занимаются, то, очевидно, имеют к ней интерес. Конституционная экономика — это теория, основанная на связи конституции, государства и экономики.

История науки свидетельствует о том, что при зарождении новой теории возникает новый понятийный аппарат и различные суждения о ней. То, что все относительно в нашем мире, ощутимо и в попытках в каждом понятии искать нечто свое, отличное от иных. Особенно сложно учить студентов в ситуации, когда наряду с понятием «конституционной экономики» появилась и догма «экономической конституции», их сторонники не хотят понимать друг друга и не видят основы для объединения. Некоторое время назад и я, и участвующий в данной конференции кандидат юридических наук Олег Юрьевич Болдырев говорили, что объединяющая всех тема звучит, как «конституционные основы экономической деятельности». Это не вызвало единодушия. Но все же, если исходить из условности понятий, то можно толковать «экономическую конституцию», как совокупность правил высшего уровня (и в этом плане находящихся в конституции или достойных того, чтобы в ней находиться), составляющих фундамент экономики страны; соответственно «конституционная экономика» — это, опять же, построенная на базе ключевых конституционных норм, организация экономической жизни. Жаль, что сейчас не популярны ранее распространенные категории исторического материализма — «базис» и «надстройка», они ведь легко бы поставили на место все, что связано с интересующей нас сферой, по относительно простой схеме — и «экономическая конституция» и «конституционная экономика» — общепонимаемы в том, что соединяют фундаментальные черты базиса (обобщенно и условно — производства) и отражающие их глубинные принципы права (а это значит — конституционные).

Главное в том, что явления экономики и экономических отношений есть часть содержания основного закона — конституции, их надо определенным образом сочетать.

Сложность можно видеть в том, что при подходе с позиций экономической конституции можно предполагать сначала возникновение, развитие и упрочение экономических отношений, а когда они станут весьма устойчивыми, находить самостоятельность и эту самую устойчивость отношений в отражающих их нормах права (наиболее важных — в конституции). Поскольку в теории права достаточно развито суждение о том, что общественные отношения сначала возникают в жизни, а, далее, по мере стабилизации, находят юридически-нормативное отражение, то нельзя отрицать этого подхода и в части экономических отношений. Тогда выходит, что их нормативное укоренение происходит и в процессе развития, т. е. может существовать вне зависимости от их конституционной фиксации, что допустимо «до поры до времени», поскольку прочность экономических отношений требует их закрепления в праве конституционного уровня, так и рождается «экономическая конституция».

С позиций же сторонников теории «конституционной экономики» следует сначала сформулировать конституционную модель, затем отразить ее в нормах права, далее, внедрять в жизнь. Более того, вопрос о том, отражено ли ключевое содержание экономических отношений в конституции, или же, может быть, в иных нормативных правовых актах, не считается принципиальным — по мере упрочения экономических отношений для главных из них найдется более высокий уровень их отражения.

История государств и обществ свидетельствует о том, что экономическое развитие нередко шло методом проб и ошибок: одно уходило, другое побеждало и упрочивалось. Если экономическое разнообразие считать просто структурой экономики, этого еще недостаточно, чтобы пришло время понятию «экономическая конституция», — все же оно призвано охватить стабильные общественные отношения. Вероятно, с момента, когда экономические отношения находят отражение в ключевых законах страны, тогда и можно употреблять понятие «экономическая конституция» для реально сложившихся отношений.

Но отвечает ли появление конституционных положений об экономике, что у нее уже есть «свое лицо», весь ли спектр экономических отношений можно считать «экономической конституцией», либо только их часть? Жизнь говорит о том, что есть немало ситуаций, которые с самого своего появления предполагают, кроме фактического существования, еще и правовой фундамент в части свободы выбора организационных форм экономической деятельности. И обойтись без включения их в модель (модели) таких форм просто невозможно. Вспомним существование частных предприятий (промышленных, в дополнение к сфере торговли и питания) в царской России — развитие капитализма в последней трети XIX в. вызвало и соответствующее, так называемое «фабричное законодательство», оно и становилось «экономической конституцией» для того времени, хотя о самой конституции тогда рассуждали, как о документе для государственной власти. Не забудем и ключевые шаги советской власти — национализация промышленности, переход ее в разряд государственной собственности, запрет, если не сразу, а несколько позже, но всеобщий — частнопредпринимательской деятельности. Понятно, что так и формировался новый образ «экономической конституции» как части правовой системы страны, ее и экономического, и политического строя. Кстати, это затронуло и сельское хозяйство: общее участие крестьянина в частном пути производства зерна и приусадебное земледелие для себя выражали один вид экономической деятельности, а в советское время сочли ведущим другой — общественно-коллективный сельскохозяйственный труд. Это и стало правовой реальностью, как и нормативно закрепленная новая «экономическая конституция». Изменилось время, вновь допущена частная собственность и на предприятия, и на землю, соответственно, на усмотрение самого человека, оставлено, где он будет трудиться, это и есть «конституционные основы экономической жизни и деятельности», или кратко «экономическая конституция». Ключевые параметры, отраженные в конституции и ряде развивающих ее актов, как раз и отражают современную модель экономического развития, это и есть «конституционная экономика».

Таким образом, названная платформа «конституционных основ экономической деятельности» дает широкий простор для научных конференций и дискуссий в рамках конференций на площадке Санкт-Петербургского филиала Высшей школы экономики.

И все-таки наши импровизации должны иметь определенную связь с этой глобальной тематикой. Думается, что необходимо выявить два ключевых момента.

Первый — это теория вопроса. Причем теория конкретного вопроса — исследования в теории права относительно общества и его развития, сознания личности, которые важны для формирования «площадки» экономического фундамента страны. И второе — развитие потенциала конституционного права, конституционно-правовых основ экономического развития страны. Это, можно сказать, более прикладная материя, хотя и с претензиями также и на теоретические выводы.

Отсюда из всей многослойности темы нашей конференции, предложенной А. А. Ливеровским, привлекает внимание желание ряда исследователей рассматривать происходящие сегодня явления жизни, общественной психологии и даже экономического бытия через категорию «модерна» со всеми ее вариациями.

Вспоминаю: когда я возил студентов юридического факультета МГУ по линии германской службы академических обменов на ознакомительную практику в ФРГ, и мы начинали нашу поездку в Мюнхене, я очень уговаривал студентов в свободное время от посещения судов и адвокатских контор посетить ряд музеев. Они пошли в Старую Пинакотеку, где представлено искусство Средних веков, часть согласилась на Новую пинакотеку, там искусство Нового времени, вплоть до картин первых десятилетий XX в. Но в музей-модерна, т. е. в музей современного искусства, они не пошли. Я пошел один. Ходил по этому музею и думал: «Может быть и хорошо, что ни одного студента со мной не было». Что меня поразило в данном музее? Это попытка представить, я бы даже сказал — навязать специфическое видение мира, как чего-то неестественного, отражаемого либо с помощью авторской абстракции, либо в сочетании вещей, предлагаемом в качестве структуры или содержания реальности. Хорошо, если это квадрат из башмаков, взятых из концлагеря, — он заставляет помнить об ужасах прошлого. Но если это меняющаяся, как в калейдоскопе, конфигурация цветов и линий?

Я всегда задумывался, почему в таких музеях и залах сравнительно немного людей. И пришел к поразительному выводу о том, что эти, с позволения сказать, художники — очень сильные по степени влияния на людей творцы. Они хорошо уловили, что гармония мира давно освоена и признана людьми. Это ведь то, что нас окружает: красота человека и природы, тела или костюма. Что же, смириться с тем, что так было, есть и будет? Нет, надо так поразить людей, чтобы они задумались: по рациональным законам будет жить мир или же по правилам иррациональности. Или, скажем по-другому: а может быть, неправильно жил человек по правилам естества, может, его надо ввергнуть в нечто неестественное, негармоничное, но как будто бы тоже существующее в мире, а то и правящее им?

Оказывается, это и есть модерн! Слово-то простое. Скажешь «современный» и все улетучилось. А произнесешь «модерн» или «постмодерн» — и возникает ощущение теории. Так это новое учение или иной угол восприятия реальности?

В искусстве это хотя бы определенная видимость — пересечение линий, противопоставление цветов, перекошенность лиц, размытость смыслов. А в науке? Зачастую те, кто этим занимается, в теорию «модерна» превращают свои суждения о власти, ее циклах, социальных и психологических основах государственного управления. Ну, и что же здесь нового?! Пожалуй, лишь то, что технический прогресс дает в руки человека новые средства достижения того, что ранее требовало иных подходов, других временных затрат. Мошенничество картежников дополнилось взламыванием банковских карт с помощью интернета. Кража наличности не уменьшилась, но переводы в банках дают гораздо больше! Как видим, новыми приемами делаются те же черные дела!

И как все это связать с обществом, людьми, человеческим поведением? По большому счету, при проникновении в теоретические конструкции «модерна» возникают лишь разочарования. Говорилось — «история повторяется», теперь предлагается — «теория циклов». На деле существует лишь схожесть явлений, и это неизбежно. Почему? Да потому что участники социальных процессов — это люди и их объединения. А люди остаются в рамках естества веры, честолюбия, обманов, радостей, разочарований и всего того, что присуще человеку.

Поражает то, что юридическая наука не создала ни одной приличной теории бытия, эволюции, перспектив. И еще угнетает то, что наша наука легко поддается влиянию других учений, особенно, философских. Наблюдается склонность следования новым теориям и даже терминологии. Нет, чтобы сказать «познание» — гораздо лучше звучит «гносеология». Всем понятно — «современный этап развития науки», нет, давайте говорить «постнеклассический период развития науки». И это подхватывается и выдается, как следование нашей науки современным тенденциям.

Порой мы увлекаемся понятиями, требующими смыслового раскрытия. Но они привлекательны. Сейчас стало модным говорить о «конституционной идентичности» — это вроде бы, как тождественность системы права, строя, образа жизни тому, что закреплено в конституции государства. Но конституции меняют, либо в действующие вносят изменения. И мы «схожи» каждый раз с тем, что появилось? Если у нас есть естественность бытия, предполагающая то, что мы называем нормальной семьей, а кое-где в мире проповедуют другие, с позволения сказать, «ценности», значит, мы живем по-разному? И как нам жить далее — по своим конституционным ценностям или по чужим?

И еще: в последнее время с легкой подачи некоторой части западноевропейских ученых у нас заговорили о «национальной идентичности» конституции. Суть, если я верно понимаю, состоит в том, что черты нашей жизни должны соответствовать нашему основному закону. Естественно, хочется спросить: у нас было и есть свое представление о нашем «национальном», как категории сугубо языка, быта, психологии, образа жизни, — они уже не в счет?

Условность понятий вполне допустима. Но выходит, что в стране появилась новая конституция, и у народа, людей, у нашей нации возникла новая национальная идентичность?

Поэтому кажется рациональным придерживаться классических правовых и конституционно-правовых подходов к оценкам общества, государства, личностей и их объединений.

Если «модерн» заключается в том, чтобы взять серьезные достижения цивилизации и науки и приложить их к российской правовой реальности, тогда это следует делать. А иначе, что получается: попробовали «модернистские» теории разных времен и, благодаря этому, прошли через общественную или, более того, единую государственную собственность, теперь опомнились и вернулись к плюрализму форм собственности и экономического развития; установили под внешней видимостью власти трудящихся диктатуру бюрократии и авторитаризм, снова опомнились, записали в Конституции, что у нас народовластие, что его высшим проявлением являются выборы и референдум, однако на выборы почти не ходим, а референдумы не проводим (по крайней мере, федеральные).

Хотелось бы также коснуться выбора проблем для обсуждения на перспективу, если мы будем собираться на подобные конференции на базе НИУ ВШЭ — Санкт-Петербург. Думается, актуальными остаются следующие направления:

— как добиваться соответствия конституционно-правового регулирования правовой реальности нашей страны. К счастью, мы вроде сдвигаемся от платформы незыблемости нашей Конституции в сторону обеспечения ее соответствия возникающим реалиям. Тезис «вечности» конституции имеет лишь одно основание для существования — она необходима как эффективно действующая высшая правовая основа нашей жизни;

— отсюда остается всегда актуальным вопрос о соотношении форм осуществления власти народа в нашей стране и правовой реальности. Слов о народовластии в ст. 3 Конституции для этого явно недостаточно. Все же надо продумать и как-то назвать ситуации, когда волю народа следовало бы выражать самому народу, оставив остальное для органов публичной власти;

— мы еще очень мало сделали в направлении исследования процессов и проблем конституционализации, которые нам предложил профессор В. И. Крусс. Пора вернуть основы всех экономических, социальных и тем более политических процессов на конституционный уровень. Естественно, это не должно ущемлять наших коллег из отраслей права;

— требует внимания науки конституционного права вопрос о том, кому создавать право. По нашему мнению, это задача, прежде всего, законодателя. Поэтому следует четко обозначить пределы создания права посредством его толкования, изложением своих правовых позиций Конституционным Судом РФ;

— требует к себе внимания проблема правопреемства в конституционном праве. Причем как в ее внутреннем аспекте, исходящем из эволюционности правового развития, но также и во внешнем: в какой мере приемлемо для нас все, что приходит к нам из других стран;

— наконец, нам давно пора обратиться к проблеме, о которой немало говорили в начале прошлого века — юридическая и фактическая конституция. Речь идет не только о создании правовых основ политического и во многом экономического, социального развития, но также и о том, что в жизни не все соответствует праву, но при этом все равно правовой режим является устойчивым.

Хотелось также обратить внимание на то, что сегодня значительная масса людей живет как бы в двух мирах: действительном и виртуальном, что приводит к зарождению новых прав личности. Это поколение тех, кто общается через интернет и считает, что этим путем можно добиться большего, чем при непосредственном общении. И реальность такова, что можно искусственно, владея каналами информации, создать себе поддержку многих людей, получить миллионы голосов, которые якобы за тебя, образовать новые партии и движения. Следует задумываться о том, не существуют ли у нас два общества: одно — официальное, а второе — скрытое гражданское общество, в котором многие себя чувствуют гораздо лучше, чем в открытом обществе, в котором много лицемерия, борьбы за деньги и за власть, пренебрежительное отношение к человеку как оно было, так и остается. Уход из официальной реальности в скрытую и во многом туманную, где также появятся желающие править, — неужто это наше «светлое» будущее?

Часть I. КОНСТИТУЦИОННЫЙ СУД И КОНСТИТУЦИОНАЛИЗМ

I. Почему и о чем спорят судьи? (Попытка обнаружить когнитивные причины)

Гаджиев Гадис Абдуллаевич,
судья Конституционного Суда РФ,
доктор юридических наук

1. В конституционном праве, как науке, есть области, которые редко привлекают к себе внимание ученых-исследователей. А между тем они таят в себе нечто почти сокровенное, а специалисты, которые рассуждают на темы, относящиеся к этой укромной части, напоминают ведущих исповедальные беседы.

Исповедальность — это, конечно, метафора, допустимая в научном тексте, и нет необходимости напоминать тот смысл этого слова, который чаще всего приходит на ум, это разновидность религиозной процедуры. Но исповедальными беседами со времени Вл. Даля принято было называть и задушевные беседы, к примеру — на политические темы. В них человек мог позволить себе дать искреннее объяснение не только своих убеждений, но и раскрыть тайны того, как человек мыслит, какими, как их принято называть, когнитивными правилами он руководствуется.

Работа в Конституционном Суде дает возможность наблюдать и даже фиксировать различные образцы юридического мышления на конституционно-правовые темы. При этом убеждаешься в том, что есть общие правила размышлений, т. е. то, как рассуждают конституционалисты, демонстрирует наличие своеобразной нормативности, которая формирует процесс их мышления.

И нет ничего парадоксального в том, что несмотря на то, что мы все учились по относительно схожим учебникам, слушали лекции хороших профессоров, но тем не менее практически постоянно вступаем в конфликты между собой в процессе толкования сравнительно небольшого юридического текста — и это текст в некотором смысле сакральный, ибо это текст Конституции. Но почему? Причина споров, своего рода переменная величина в уравнении, — неодинаковость правопонимания, т. е. юридического, а зачастую и общего мировоззрения. Да, мы все полагаем, что Земля круглая, и она вращается вокруг Солнца, но наряду с этим общим ядром убеждений у нас различные представления по различным аспектам деонтологии, что является следствием разности в происхождении, воспитании, жизненном опыте и даже культуре.

Напомню начальный тезис из выступления В. Д. Зорькина на Юридическом форуме 2019 года: его утверждение о том, что от глубины философско-правового осмысления разрешаемых споров напрямую зависят качество юридической правоприменительной практики. Действительно, по мере продвижения вверх по ступеням судебной иерархии, на уровне высших судов, знание и значение теории права и даже философии права приобретает особо важное значение.

А когда происходят такие глубокие парадигмальные сдвиги в области правового регулирования, которые являются результатом появления интернет-пространства, е-коммерции, когда появляется целый словарь новых юридических понятий, для понимания логики происходящих перемен нужны глубокие знания по истории права и о юридических концептах действительности.

Быстрота изменений в правовой сфере за последние тридцать лет такова, что неизбежным оказался кризис правопонимания. Чтобы это высказывание «не повисло» в безвоздушном пространстве, напомню два эпизода, когда Конституционный Суд, решая, казалось бы, обычное дело о проверке конституционности закона, превращался в дискуссионную площадку, на которой официально разрешался вопрос о двух разновидностях (типах) правопонимания.

2. В Постановлении Конституционного Суда от 21 января 2010 г. № 1-П было высказано мнение о том, что в российской судебной системе толкование закона высшими судами оказывает существенное воздействие на формирование судебной практики, а осуществление ВАС РФ полномочия по разъяснению вопросов судебной практики не может не основываться на вырабатываемых им правовых позициях, содержащих толкование разъясняемых положений законодательства. Отрицание права ВАС РФ давать на основе обобщения судебной практики абстрактное толкование применяемых арбитражными судами норм права и формировать соответствующие правовые позиции означало бы умаление его конституционных функций и предназначения как высшего суда.

Вскоре после принятия этого постановления КС РФ на Сенатских чтениях прозвучала «Речь о прецеденте» Антона Иванова, в которой он обосновывал идею о том, что необходимо различать два основных способа влияния судебных актов на те социальные отношения, которые существуют в нашем обществе. Первый состоит в том, что судебные решения влияют только на то правоотношение, по поводу которого они состоялись, а вот второй способ влияния судебных актов на социальные отношения предполагает более широкое и многообразное воздействие, чем просто решение конкретного дела.

По сути, эти два способа влияния судебных актов представляют собой два разных уровня, с точки зрения последствий — микро- и макроюридический уровни. Второму коррелирует консеквенциалистская логика рассуждений, представляющая собой одну из версий такого этического учения, каким является утилитаризм.

Последующая дискуссия, начало которой пошло от Постановления КС РФ от 21 января 2010 г., привела к тому выводу, что немедленная реализация «прецедентной революции» в России невозможна. В. Д. Зорькин объяснил возникшие сложности, прежде всего, когнитивными причинами, которые сложились между кодифицированной континентальной системой права и англосаксонской правовой системой прецедентного права. «Эти различия, — писал В. Д. Зорькин, — отражаются в специфике мышления юристов — от законодателей до правоохранителя и от адвоката до прокурора. Эти различия требуют предварительного создания и организации сложных систем использования прецедентных доказательственных баз»².

Второй пример того, как конкретное судебное решение явилось катализатором увлечения проблемой соотношения универсального и культурно-специфического в праве, это постановление от 19 апреля 2016 г. № 12-П по делу граждан Анчугова и Гладкова.

Мировоззренческая проблематика начала громко стучаться в двери конституционной юстиции. Юрген Хабермас в Германии, И. Л. Честнов в России в унисон обсуждают одну и ту же проблему диалектики универсального и контекстуального³. Существует ли универсальное право и универсальные представления о правах человека?

Как считают специалисты, по философии права, с которыми я согласен, философское мировоззрение, господствующее со второй половины ХХ в., не оставляет возможности отстаивания универсалистских подходов к правам человека, возобладала идея культурного релятивизма. И. Л. Честнов полагает, что идея релятивизма имеет отношение и к юридическим представлениям, знаниям, которые — с точки зрения постклассической эпистемологии — обладают лишь относительной автономностью в среде социогуманитарного знания и обусловлено социокультурным контекстом (прежде всего, типами правопонимания), господствующей картиной мира, мировоззрением.

3. Юристы, занимающиеся разными отраслями права, прошедшие свой собственный путь в юридическую науку и практику, родившиеся в разных частях очень большой страны, ставшие волею судьбы судьями Конституционными Суда, обречены на поиск компромиссов. Еще М. М. Сперанский заметил в начале XIX в., когда в России не было конституционных законов, что основой конституции является компромисс различных социальных сил. Действующая Конституция РФ является результатом ценностного компромисса, который гарантирует ей качество гибкого юридического регулятора на самом высоком из мыслимых юридическом уровне.

Самым ярким образом Конституции из сферы физической действительности является образ весов, балансирующих в целях поиска «гражданского мира и согласия» (четвертая строчка преамбулы Конституции России).

Основной метод познания в деятельности КС РФ — это тонкий, деликатный баланс между ценностями частного и ценностями коллективного. Как кажется, само огромное российское географическое пространство вмешивается в теоретические споры конституционалистов, взывая то к необходимости использования централизованного типа организации власти в целях взращивания не только справедливости, то к сложной культуре индивидуального.

Очень важные слова из текста преамбулы о том, что единый многонациональный народ Российской Федерации, соединенный общей судьбой на своей земле, чтя память своих предков, передавших нам свою любовь и уважение к Отечеству, веру в добро и справедливость, выражают глубокую мысль и основной постулат должного, состоящий в необходимости утверждения на этом огромной территории прав и свобод человека.

Для этого принята Конституция РФ.

Она не отвергает элемента традиционализма в конституционализме, но при этом рассчитывает на то, что будет найден сложный баланс между традиционализмом и развитием демократической основы суверенной государственности России.

Конституционное право трудно поместить в сферу категории только Сущего, или только Должного. Оно является частью культуры народа, которая формируется в ходе объективно протекающего исторического процесса. И в этом смысле в конституционном праве есть элементы сущего. Поэтому, скорее всего, для понимания конституционных норм не чужда социально-культурная концепция правопонимания. Споры о конституционально-правовой идентичности — это лишь поверхностный слой сложных рассуждений о том, 1) какое место занимает правоведение между категориями Должного и Сущего; 2) является ли конституционное право исключительно оценочной дисциплиной, сфера которой — Должное (т. е. установленные правила, законы), или же оно является и объясняющей наукой, изучающей явления, относящиеся к сфере Сущего.

С моей точки зрения, постоянным источником оживленных дискуссий среди судей Конституционного Суда является также «вечнозеленая» проблема юридического позитивизма, являющегося разновидностью доктринальной юриспруденции, которая представляет собой по-прежнему влиятельное юридическое мировоззрение. Наиболее типичным представителем такой юриспруденции является Ганс Кельзен, который исповедовал принцип абсолютной автономности конституционализма от иных социальных учений. Этот так называемый интерналистский подход к праву основан на том, что наука права в течение тысячелетий выстроила здание юридического доктринализма, т. е. своего рода юридическую метафизику, которая позволяет решать любые юридические проблемы, пользуясь только аргументами исключительно юридического происхождения. А поэтому представители этого крыла ученых-конституционалистов как минимум с недоверием воспринимают предложения о расширении объема метаюридической аргументации при разрешении конституционно-правовых споров. Противоположное направление в науке конституционного права развивает экстерналистский вариант конституционализма, когда, напротив, приветствуется широкий спектр социальных идей, которые помогают разрешать конституционную проблему.

Чем отличаются эти два подхода? Скорее всего, тем, что экстерналистский подход предполагает больший удельный вес социологизации конституционного права, это тот вектор, который был в начале ХХ в. заложен Е. Эрлихом, Роско Паундом, а потом и Н. Луманом. Конституционное право по-прежнему испытывает на себе почти магнетизм, т. е. энергию и тайное очарование различными этическими концепциями.

Несмотря на то что популярными стали экономические прагматические идеи, опыт конституционного правосудия свидетельствует о том, что влиятельными продолжают оставаться разного рода нормативные этические суждения, обоснованность которых является предметом обсуждения в этике и философии права.

При этом заметно возрастание влияния такой версии этики, как утилитаризм, и одной из его версий — консенвенциализм, т. е. нормативной этики, в которой моральная правильность действия определяется характером его последствий.

Противоположные этические течения развиваются в этике добродетели и в деонтологической этике, в которых за основу моральных оценок принимают не только пользу или полезность действия, но и другие блага, такие, как моральное или эстетическое совершенство личности, уровень соблюдения прав человека в обществе и т. д.⁴

Деонтологический подход предполагает, что моральная правильность поступка зависит от его внутренних качеств, характеристик, не считаясь с его последствиями. Напротив, консеквенциалистский подход предлагает судить о достоинствах поступков исключительно по их последствиям, чаще всего, подлежащим экономической квантификации. Как показывает опыт обсуждения в Конституционном Суде РФ наиболее сложных дел: о конституционности размеров компенсаций, получаемых правообладателями при нарушении их прав (постановление от 13 декабря 2016 г. № 28-П), и параллельном импорте (постановление от 13 февраля 2018 г. № 8-П), часто сталкиваются аргументы обоих типов — и консеквенциалистские, и деонтологические. Законодатель, который порой, как кажется, неосознанно выполняет научную программу нормативной версии «права и экономики», конструирует институты, которые исходят из идеи о более эффективной ответственности. Для этой цели законодатель дополняет компенсационную функцию норм о юридической ответственности новыми целями, обычно не характерными для частноправовой модели правового регулирования, такими, как цели сдерживания, профилактики или превенции.

Участник таких дискуссий должен быть готов к своему выбору при такой развилке — то ли поддержать деонтологическую аргументацию, то ли консеквенциалистскую.

4. Много столетий до нас и после нас будут продолжаться споры о том, что представляет собой умственный процесс толкования (интерпретации) конституционно-правовых норм. Хотя, казалось бы, многие противоречивые позиции уже преодолены или близки к преодолению, но тем не менее нет никакой другой системы научных идей, в которой была бы такая же полифоничность мнений. Пока не удается прийти к общему знаменателю по исходным для дискуссии вопросам: акт толкования Конституции является волюнтативным актом или это акт научного познания? Являются ли конституционные нормы обычными юридическими нормами, или же разновидность символов как часть культурного наследия человечества? Можно ли слова-символы в тексте Конституции рассматривать как разновидность бланкетных норм, предназначение которых состоит в привязке (или переадресовке) к другим, более конкретным юридическим правилам?

Пока, кажется, что каждая новая эпоха как бы заново решает извечные вопросы толкования конститутивных текстов, которым уже не одна и не две тысячи лет. Каждое новое юридическое мировоззрение, или каждая новая концепция правопонимания начинается с внесения поправок в прежние представления о сущности интерпретации.

В ХХ в. значительные успехи в развитии философии языка обновили проблемное поле в такой степени, что даже между понятием «толкование» и «интерпретация» обнаружились разночтения.

Интерпретация основных прав и конституционных принципов при применении принципа соразмерности, балансирование равноценных основных прав — можно ли их считать разновидностью толкования или же это познавательная деятельность представляет собой нечто большее, более сложную когнитивную деятельность? Не является ли поиск баланса равноценных прав, оказавшихся в коллизии не толкованием, а конституционной политикой?

Когда формулируются такие и множество им подобных вопросов, меркнет значение прежних, казавшихся полезными, дискуссий, например, о судебном активизме.

Правовая норма в ее современном правопонимании находится в 1) простом юридическом контексте, но и 2) одновременно в сложном культурно-правовом метаюридическом контексте. Правовая норма находится в невидимых логических, исторических связях с общественными отношениями.

Сейчас азы, так называемой волевой теории, которая связана с априорной необходимостью выявления воли законодателя, уже кажутся чуть ли не лицемерными, фальшивыми, фикционными и неубедительными. Чем быстрее современный конституционализм перешагнет через эти благоглупости, тем больше будет пользы для авторитета конституционного права как рациональной системы научных знаний. Максимум рационального в идее о воле законодателя, включая конституционного, это то, что она, как писал Г. Радбрух и Гоббс — это долговечная, закононосная воля. Более реалистичное описание толкования конституции состоит в том, что результатом этого творческого процесса является трансформация предполагаемого, т. е. только вероятного целеполагания законодателя в нормы, которые «толкователь» установил бы, вообразив то, что это он является законодателем. Еще долгие годы результаты интерпретации конституционного текста будут представлять собой «не разлагаемую на элементы смесь теоретического и практического, познаваемого и творческого, непродуктивного и продуктивного, научного и интуитивного, объективного и субъективного»⁵.

II. Конституционный Суд России как орган защиты прав и свобод

Кокотов Александр Николаевич,
доктор юридических наук,
судья Конституционного Суда РФ

Одной из важнейших функций Конституционного Суда России, как органа конституционного контроля, является защита прав и свобод людей в их отношениях между собой, но прежде всего — с органами власти (ст. 3 Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации»). Конституционно-судебная защита прав и свобод во многом определяется их особенностями.

Право и права. Права вместе с обязанностями — основной инструмент правового регулирования. Все, что отражается в праве, организуется с помощью права, может быть, так или иначе, представлено через них, даже исключительно через них, пусть и в обедненном виде. В этой связке в рамках содеятельности людей важны и права, опосредующие их возможности, и обязанности, опосредующие их долженствования. Они как две стороны одной медали. Без прав нет обязанностей и без обязанностей нет прав. Обязанности есть продолжение прав, а права есть продолжение обязанностей.

Но все же в правовом регулировании применительно к людям главный упор, как представляется, должен (и с нравственных и с чисто умозрительных позиций) делаться на правах. По-моему, очень точен подход, согласно которому, суть права в обеспечении прав, их защите. Право остается таковым, если защищает субъективные права людей (будучи еще студентом, я почерпнул эту имеющую многовековую историю мысль из лекции по теории права и государства профессора С. С. Алексеева). Вот оно мощное смыслообразующее созвучие в русском языке: право и права. И даже больше — одинаковое наречение правом общественного регулятора и его ведущего элемента.

Закрепление в праве, как властно-организующей форме общественных отношений приоритетности субъективных прав, не означает, что право, как регулятор, рождается исключительно из них, что вначале появились права и лишь потом обязанности. Попытка выяснить этот вопрос сродни попытке установить, что было сначала: яйцо или курица. Не столь значимо, что вперед: права или обязанности, а также их возможное одновременное появление. Важно то, что суть права при его конкретизации выражает в первую очередь субъективные права и свободы людей. Обязанности же обеспечивают их осуществление⁶. Приоритетность прав и свобод направлена ближайшим образом на обеспечение социальной свободы людей (в тех пределах, которые позволяют наличный социально-экономический строй общества), а в таком качестве на их самоопределение и достижение саморазвития общества⁷.

Данный подход четко проявляется в формулировке ст. 18 Конституции России: права и свободы определяют смысл, содержание и применение законов, деятельность законодательной и исполнительной власти, местного самоуправления и обеспечиваются правосудием. В этом конституционном словосочетании нет указания на «обязанности» как основу правотворчества и правоприменения. Они в нем, конечно, присутствуют, но в снятом виде и не на первом месте.

В связи с этим полезно следующее мысленное перестроение, которое я неоднократно применял в работе со студентами, — гл. 2 Конституции называется «Права и свободы человека и гражданина», но содержит она не только права, но и обязанности. Давайте тогда, не меняя содержания этой главы, поименуем ее «Обязанности человека и гражданина». При этом обязанности оставим на том же самом месте — в конце этой главы после прав и свобод. Мы только переставим слова в названии гл. 2 Конституции. А после сделаем еще один шаг в этом перестроении. Наречем право, каким оно есть для нас сегодня, обязанностью или лучше обязью (устаревшее слово, означающее перевязь через плечо для оружия⁸). Очищенное от чувств мышление нам в этом не мешает. Отсюда можно вывести определение «обязи» в позитивистском ключе, как системы норм, закрепляющих обязанности (на первом месте) и права людей, упорядочивающие их поведение в обществе. И пусть тогда в дипломах о высшем юридическом образовании обозначают нашу специальность так: «обязанноведение» или «обязоведение», а специальность — обязанностевед. Или — обязник (обязовед). Слова звучат крайне непривычно и даже неуютно, но это будет только первые пару лет после начала их широкого применения.

Очевидно, что перед нами тот случай, когда перемена мест слагаемых (прав и обязанностей) меняет не только сумму, но и качество правового материала, на что сразу обращали внимание мои студенты. Выведение в регулировании на первое место внешне властно предписанных человеку и обществу обязанностей, да еще вместе с растущими числом как на дрожжах запретами, способно подорвать самодеятельные начала в обществе и объективно ведет к его закрепощению. Это то имеющееся должное, что подрывает искомое сущее. Предложенное внешне явно незначительное перестроение Конституции с перемещением в названии ее гл. 2 на первое место обязанностей уже само по себе извратит ее дух и в силу фундаментальности конституционного слова поменяет правовую атмосферу в стране.

Приведенный мысленный эксперимент с конституционным текстом, во-первых, заставляет уяснить, что особость Конституции в том, что она не только регулирует фактические отношения, но и создает правовую атмосферу, предназначена к тому, чтобы быть ею. То есть, Конституция (и писаная, и живая) есть та среда, в которую помещено «все остальное право», да и общество в целом. Другое дело, что эта среда может быть в несовпадающих условиях разная, в том числе и неблагоприятная для людей. А может быть средой только на бумаге. Во-вторых, названный эксперимент помогает понять, что в Конституции, как, впрочем, и в любом правовом тексте, не то что нет мелочей, но значима каждая мелочь, включая формулировки заголовков его структурных единиц. И заголовки могут быть не только техническим средством организации текста, но и способом выражения исходных целей и ценностей соответствующего направления правового регулирования.

Право в связке с обязанностями должно стоять на первом месте еще и потому, что человек, окруженный со всех сторон обязанностями, оказывается беспомощным и слабым перед властью⁹. А с маленькими людьми нельзя сделать ничего великого. Джон Стюарт Милль в трактате «О свободе» (1859 г.) писал, что если государство предпочтет административное искусство широкому и высокому индивидуальному развитию и умалит таким образом своих граждан, чтобы сделать послушным в своих руках орудием для достижения хотя бы даже и благих целей, то не замедлит оно убедиться, что с маленькими людьми нельзя сделать ничего великого, и что превосходная его машина, для совершенства которой оно всем пожертвовало, ни к чему не пригодна по причине отсутствия жизненной силы, которую оно задавило, чтобы облегчить ход своей машины.

Э. Соловьев полагает, что правовые нормы по самой сути своей антиавторитарны: они запрещают обращаться с людьми, как с «винтиками» социально-политического механизма, как с безвольными объектами командования и администрирования. Право выстраивает нормативный заслон не только против общепризнанных преступлений, но и против попыток принудительного осчастливливания и принудительного совершенствования людей. Право — принципиальная антитеза патернализма¹⁰. В силу этого лишь государство, помогающее гражданам становиться сильнее в материальном, политическом и правовом отношении, укрепляющее в обществе самоуправленческие начала, прививающее людям чувство Хозяина своей земли (землицы) и дающее простор таким людям, — способно обеспечить претворение в жизнь великих целей государственной деятельности.

А отсюда и предназначение Конституционного Суда в пределах его полномочий заключается не просто в технической защите отдельных прав и свобод людей, но в обеспечении их приоритетности как целостного правового явления, создании и поддержании в стране духа такой приоритетности и преодоления патерналистского уклада. Данное предназначение в его концентрированном выражении вытекает из введения (преамбулы) Конституции России и ее ст. 2. Конституционный Суд призван решать названную задачу при осуществлении всего набора его полномочий. И то, как он ее решает, является значимым показателем его работы.

Некоторые данные. Обратимся к данным о деятельности Конституционного Суда РФ в области защиты прав и свобод¹¹. Так, за период с января по ноябрь 2018 г. в Суд поступило — 13 959 обращений. Из них: жалобы граждан и их объединений — 13 939 (это более 99% всех обращений); обращения госорганов — 20 (в том числе судов — 10, законодательных органов субъектов РФ — 2, исполнительных органов субъектов РФ — 7, федеральных органов власти — 1). Обозначенная пропорция жалоб граждан, обращающихся за защитой своих прав и свобод, и иных субъектов является устойчивой. Она подтверждает значимость проблематики прав человека в деятельности Конституционного Суда. При этом надо иметь в виду, что данная тематика затрагивается не только в обращениях в Конституционный Суд граждан, их объединений, но и, к примеру, тех же судов, да и иных субъектов.

В деятельности Конституционного Суда разные нормы Конституции, в том числе закрепляющие права и свободы, задействованы неодинаково, что во многом определяется действительными проблемами заявителей и российского общества в целом. Приведу данные о применении Судом конституционных статей о правах и свободах граждан по частоте ссылок на них в решениях Суда (за период с начала деятельности Конституционного Суда РФ после вступления в силу Конституции 1993 г. до начала декабря 2018 г.). Разделим эти статьи условно на закрепляющие следующие права: личные (ст. 20–28); политико-управленческие (ст. 29–33, 62); экономические (ст. 34–37); социальные (ст. 38–42); духовно-культурные (ст. 43–44); юридические (ст. 45–54, 61 и 63). Также отдельно выделим статьи, закрепляющие основы механизма ограничения прав и свобод (ст. 54–56).

Статьи о личных правах и свободах — 6911 ссылок; о политико-управленческих правах — 2431 ссылка; об экономических правах — 8945 ссылок; о социальных правах — 5645 ссылок; о духовно-культурных правах — 278 ссылок; о юридических правах — 35 190 ссылок; о механизме ограничения прав — 15 674 ссылки. Эти данные надо, конечно, принимать с поправкой на то, что указанные права применяются Конституционным Судом при его обращении и к другим статьям Конституции, например, статьям ее гл. 1. Так, например, ст. 8, будучи опорной для права собственности, применялась Конституционным Судом около 2 тыс. раз.

Сопоставление приведенных данных показывает, что в конституционном судопроизводстве наиболее востребованы конституционные нормы о юридических правах, как особых гарантиях всех иных прав и свобод вкупе с нормами о требованиях к ограничению прав и свобод (вместе это — 50 864 ссылки). На втором месте по востребованности — нормы об экономических правах и далее — о социальных правах. Поскольку иногда их объединяют в одну группу, то вместе они дают — 14 590 ссылок. Далее идут ссылки на нормы о личных правах и свободах. И замыкает «турнирную таблицу» обращение Суда к политико-управленческим правам.

Применительно к отдельным группам прав назову наиболее весомые показатели. Среди личных прав — это ст. 21 о достоинстве личности (2936 ссылок и ст. 24 — о запрете сбора, хранения, использования и распространения информации о частной жизни лица без его согласия (1083 ссылки). Среди политико-управленческих прав — это ст. 32 о праве граждан на участие в управлении делами государства, в том числе, праве избирать и быть избранными (765 ссылок). Среди социально-экономических прав — это ст. 34 о свободе экономической деятельности (1763 ссылки), ст. 35 о праве собственности (4586 ссылок), ст. 39 о социальном обеспечении (2 195 ссылок), ст. 40 о праве на жилище (1898 ссылок). Среди юридических прав — это ст. 45 о государственной защите прав и свобод (8 843 ссылки), ст. 46 о праве на судебную защиту (13 176 ссылок).

Ну а наиболее часто Конституционный Суд РФ в своей практике обращается к принципу равенства, закрепленному в ст. 19 Конституции, выводя из него дополнительно принципы правовой определенности и доверия (более 14 тыс. ссылок). Этот принцип раскрывает себя и через права людей, то же право на равенство.

Упомяну еще несколько ключевых для нашей темы статей Конституции: ст. 2 о приоритете прав и свобод человека и гражданина — 7657 ссылок; ст. 15 о верховенстве, высшей юридической силе и прямом действии Конституции — 7355 ссылок, ст. 17 о неотчуждаемости прав и свобод — 7696 ссылок, ст. 18 о непосредственном действии основных прав и свобод, определении ими смысла, содержания и применения законов, деятельности законодательной и исполнительной власти, местного самоуправления, обеспеченности их правосудием — 8859 ссылок.

Первичный взгляд на приведенные данные показывает, что в конституционном судопроизводстве социально-экономические права заметно опережают личные права и, тем более политические права, хотя в гл. 2 Конституции можно усмотреть иную ценностную иерархию прав, если выводить ее из последовательности их расположения в гл. 2: личные, политические, социально-экономические, духовно-культурные. Значимее те права, которые расположены выше по тексту Конституции. Однако сама Конституция не дает оснований для выведения из нее подобной иерархии как определенно заданной ею.

Весомая представленность в конституционном судопроизводстве социально-экономических прав вполне естественна — социально-экономические интересы являются, как правило, определяющими для людей в их жизненных отправлениях. Кстати, в советских конституциях эти права прямо ставились на первое место, что подкреплялось официальной идеологией. Так, согласно ст. 39 Конституции СССР, граждане СССР обладают всей полнотой социально-экономических, политических и личных прав и свобод. Правда, в названной Конституции такое важное экономическое право, как право собственности, в каталог прав прямо не было занесено, а вытекало из гл. 1 «Основы общественного строя и политики». То есть, в рамках конституционного регулирования оно выступало элементом общих принципов, а не правом как таковым.

Вместе с тем, необходимо иметь в виду, что активное обращение Конституционного Суда к статьям Конституции о юридических правах-гарантиях зачастую связано с защитой иных прав, в первую очередь личных прав граждан, в частности, в гражданском и уголовном судопроизводстве. Это дает понимание того, что защита личных прав и свобод в деятельности Конституционного Суда занимает явно большее место, чем это вытекает, на первый взгляд, из приведенных выше формальных показателей его деятельности.

Так что вопрос о соотношении конституционно заданной и фактической иерархии разных видов прав и свобод (по их значимости) в конституционном судопроизводстве не имеет простого ответа. Вместе с тем очевидно, проблематика прав и свобод составляет основное содержание его деятельности.

О системообразующих правах и свободах. Среди конституционных прав и свобод есть такие, эффективность осуществления которых (в том числе их защиты) благотворно влияет на общий климат с правами человека. Применительно к современным российским условиям я бы в число основных системообразующих прав включил свободу совести и вероисповедания (ст. 14, 28) вместе со свободой мысли и слова (ст. 13, 29), право частной собственности (ст. 8, 35–36) и право граждан на осуществление местного самоуправления (ст. 12, 130–133). Эти права одновременно выступают в качестве конституционных принципов и конституционно значимых целей.

Названные права являются опорными для гражданского общества, а в собственно конституционных построениях — для конструкции правового государства. По их действенности можно судить об общем уровне защищенности прав и свобод. Если право, прежде всего, выражается в правах, то в первую очередь — в системообразующих правах. Поэтому их вполне можно использовать, как права-показатели (индикаторы), позволяющие в известных пределах судить о состоянии национального права в целом. С учетом отмеченного, данные права должны пользоваться особым вниманием со стороны Конституционного Суда.

Выделю в связи с ограниченным объемом данного материала некоторые позиции Конституционного Суда РФ, способствующие конституционно приемлемому пониманию на практике лишь свободы совести и вероисповедания, ее определенному развитию. Конституционный Суд прибегает на этом направлении в большинстве случаев на основе доктрины сдержанности к конституционно-правовому истолкованию Федерального закона от 26 сентября 1997 г. № 125-ФЗ «О свободе совести и о религиозных организациях», иных актов, запрещающему расширительное толкование их ограничительных норм.

Так, в постановлении от 23 ноября 1999 г. № 16-П, он, оценив положения названного закона, согласно которым, религиозные организации, не имеющие документа, подтверждающего их существование на соответствующей территории на протяжении не менее 15 лет, пользуются правами юридического лица при условии их ежегодной перерегистрации до наступления такого срока, указал, что эти правила не распространяются на религиозные организации, созданные до вступления в силу данного закона и на местные религиозные организации, входящие в структуру централизованной религиозной организации.

В определениях от 13 марта 2018 г. № 579-О и от 15 октября 2018 г. № 2514-О Конституционный Суд конкретизировал понятие миссионерской деятельности. Согласно его позиции, ее системообразующим признаком является публичное распространение гражданами, их объединениями информации о конкретном религиозном вероучении среди лиц, которые, не будучи его последователями, вовлекаются в их число, в том числе в качестве участников конкретных религиозных объединений. Поэтому распространение религиозным объединением, его участниками, другими лицами вовне сведений о деятельности данного религиозного объединения, его вероучении, проводимых им мероприятиях, включая богослужения, другие религиозные обряды и церемонии, подпадает под определение миссионерской деятельности как таковой, только если содержит названный системообразующий признак.

При этом не может квалифицироваться, как миссионерская деятельность, публичное распространение указанных сведений, нацеленное на нейтральное информирование окружающих о религиозном объединении его деятельности. Под понятие миссионерской деятельности не подпадает также размещение в информационно-телекоммуникационной сети интернет-ссылок на специализированные интернет-ресурсы религиозных объединений, поскольку такие ссылки не вводят пользователей в заблуждение относительно открываемой с их помощью информации и не препятствуют им в доступе к интересующим их материалам. Конституционный Суд прибег к данному уточнению потому, что на практике, как незаконную миссионерскую деятельность, стали рассматривать, к примеру, нейтральные сообщения религиозных организаций о месте и времени богослужений, месте расположения храмов.

Согласно ст. 3.1. Федерального закона от 25 июля 2002 г. № 114-ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности», Библия, Коран, Танах и Ганджур, их содержание и цитаты из них не могут быть признаны экстремистскими материалами. Данное положение оспорили несколько заявителей в связи с тем, что решением суда было удовлетворено заявление прокурора о признании экстремистскими материалами книг серии «Славяно-Арийские Веды», составляющие для заявителей вероисповедную основу Инглиизма (одно из направлений славянского неоязычества). По мнению заявителей, оспариваемое законоположение в той мере, в какой оно не признает Славяно-Арийские Веды религиозным текстом, содержание и цитаты из которого не могут быть признаны экстремистским материалом наряду с Библией, Кораном, Танахом и Ганджуром, не соответствует Конституции России, ее ст. 19 (ч. 2), 28 и 29 (ч. 4).

Конституционный Суд, отказав заявителям в принятии к рассмотрению их жалобы (определение от 28 февраля 2017 г. № 463-О), тем не менее указал, что разрешение вопроса о том, является ли тот или иной информационный материал, в том числе воспринимаемый гражданами в качестве источника их вероучения, экстремистским, относится к компетенции судов общей юрисдикции, выводы которых не могут быть произвольными, а должны основываться на полном, всестороннем и объективном выяснении обстоятельств конкретного дела, в том числе подтверждаться заключением эксперта, обладающего достаточными знаниями и квалификацией в области филологических, лингвистических, психологических и религиоведческих дисциплин, и на оценке судом соответствующего текста исходя не просто из его формального содержания, а из его потенциальной способности в современном обществе и в соотношении с распространенными в обществе учениями, не расцениваемыми в качестве экстремистских, приобретать характер, недопустимый, с точки зрения ценностей, охраняемых Конституцией, и могут быть проверены вышестоящими судами в рамках установленных процедур.

При этом суд, рассматривая требование прокурора о признании конкретного информационного материала экстремистским и о запрете его распространения, не лишен права — исходя из фактических обстоятельств конкретного дела, с тем чтобы обеспечить соразмерность ограничения прав и свобод граждан, в том числе свободы вероисповедания и свободы слова, — признать экстремистским материалом только определенную часть информационного материала и запретить его распространение только в этой части (если он распространяется вместе с указанной частью).

Последнее уточнение было сделано Конституционным Судом в связи с тем, что на практике, на основе признания экстремистскими отдельных небольших фрагментов многостраничных изданий, последние признавались экстремистскими в целом без надлежащего разрешения вопроса о том, какое место экстремистские фрагменты занимают в проверяемом издании, содержат ли они сквозные для него смыслы.

Следует отметить, что пока Конституционный Суд не высказал развернутой правовой позиции по вопросу о конституционно приемлемом подходе в толковании того, что понимается в законодательстве и на практике под экстремистскими материалами.

Поиск равновесия между разными правами. Защита прав и свобод в том числе, конституционно-судебными средствами, предполагает не только выстраивание гарантийного механизма применительно к отдельным правам, оснащение их необходимыми корреспондирующими обязанностями, процедурами, но и обеспечение равновесности (сбалансированности) разных прав¹². Посягательства на права могут исходить со «стороны других прав». Права зачастую приходится защищать от действий по осуществлению людьми иных прав, в том числе действий правомерных. Вот почему в обеспечении равновесности разных прав судебное и иное правоприменительное толкование не менее важно, чем законодательное регулирование.

Более того, конкурировать могут даже одинаковые права, но принадлежащие разным лицам. Статья 17 (ч. 3) Конституции РФ гласит, что осуществление прав и свобод человека и гражданина не должно нарушать права и свободы других лиц. Под другими лицами тут следует понимать, в том числе других обладателей таких же прав и свобод. Так, к примеру, может сталкиваться право собственности разных лиц на один и тот же объект или на смежные объекты.

Главная задача поиска такого баланса — преодоление противоречий между правами; такая их притирка, которая помогает им взаимно дополнять и усиливать друг друга или оставаться взаимно нейтральными. При чем здесь зачастую лекало уравнивания разных прав не действует и требуется определение приоритетности (преимущественности) одних прав перед другими. Однако, такая приоритетность может быть ситуативной, выявляемой только экспертно-оценочным путем применительно к обстоятельствам конкретных дел. Так конкуренция свободы слова и права на частную жизнь в разных правоприменительных ситуациях может выводить вперед то одно из них, то другое.

Как оказывается, конкурировать между собой могут разные права, принадлежащие одному лицу. Конституционный Суд РФ столкнулся с таким случаем в деле по жалобе гражданина В. И. Сергиенко, оспорившего п. 13 ч. 1 ст. 13 Федерального закона «О полиции» (постановление от 17 марта 2017 г. № 8-П).

Заявитель проводил одиночный пикет и был доставлен сотрудниками полиции с места его проведения в отдел полиции. Мотив доставления — необходимость защиты жизни, здоровья и имущества заявителя. Сотрудники полиции посчитали, что дальнейшее проведение гражданином одиночного пикетирования могло спровоцировать противоправные действия в отношении его со стороны лиц, не разделяющих его взгляды, и создать угрозу безопасности граждан. Заявитель полагал, что доставление его в отдел полиции с места пикета при отсутствии с его стороны каких-либо нарушений закона было неправомерным. Суды общей юрисдикции поддержали полицию.

Конституционный Суд, разобрав столкновение в деле заявителя права на проведение пикетирования (ст. 31 Конституции РФ) и права на жизнь, здоровье и имущество (ст. 20, 35, 41 Конституции РФ), встал на сторону гражданина, признав, что дискреция полиции при применении доставления в целях защиты прав и интересов доставляемого гражданина не безгранична. При этом Конституционный Суд в своем решении выявил конституционно-правовой смысл оспоренного положения.

Согласно его позиции, применение принудительного доставления в орган полиции к гражданину, который проводит одиночное пикетирование на законных основаниях, возможно, если: 1) угроза жизни и здоровью такого лица в месте проведения пикета является реальной, а не предполагаемой, выражаясь в высоком риске причинения вреда его жизни и здоровью в результате его собственных действий, действий иных лиц или проявления природных, техногенных и других факторов; 2) у сотрудников полиции отсутствует объективная возможность иными законными действиями устранить данную угрозу или противостоять ей без прекращения пикетирования, притом что гражданин отказывается от перемещения его в другое (помимо служебного помещения территориального органа или подразделения полиции, муниципального органа, иного служебного помещения) безопасное место, либо препровождение гражданина в соответствующее служебное помещение является в имеющихся условиях единственным способом избежать причинения вреда его жизни и здоровью; 3) указанное доставление осуществляется в максимально короткий срок, и после составления протокола о доставлении, если основания для применения к нему данной меры отпали, гражданин подлежит незамедлительному освобождению; 4) само по себе несогласие осуществляющего на законных основаниях одиночное пикетирование гражданина с доставлением его сотрудниками полиции в служебное помещение в целях защиты его жизни и здоровья не может рассматриваться как его неповиновение законному распоряжению сотрудника полиции, влекущее за собой ответственность, установленную ст. 19.3 КоАП РФ, если для этого нет иных оснований; 5) гражданин, не согласный с применением к нему сотрудниками полиции доставления в соответствующее служебное помещение и (или) полагающий, что этим ему причинен вред, вправе оспорить применение данной меры в судебном порядке.

При этом в силу ст. 33 Федерального закона «О полиции» сотрудник полиции, независимо от замещаемой должности, несет ответственность за свои действия (бездействие) и отдаваемые приказы и распоряжения; вред, причиненный гражданам и организациям противоправными действиями (бездействием) сотрудника полиции при выполнении им служебных обязанностей, подлежит возмещению в порядке, установленном законодательством РФ.

Конституционный Суд как мегарегулятор. Экономисты оперируют категориями микро- и макроэкономики. В правоведении также уместно выделять явления микро- и макроправа. Выше речь шла о Конституции как основе и внешней среде для «остального права» — Конституция в этом качестве и есть макроправо (система систем, система общеправовой и общесоциальной навигации). Подобный характер имеют явления, схватываемые в метаконструкциях (механизм правового регулирования, режим конституционализма, правовая политика государства). Сюда же следует отнести общерезультирующие состояния (тенденции) правовой жизни общества в целом. Это, к примеру, уровень доверия или недоверия в массовидных правовых отношениях или взятые на больших временных отрезках изменения отдельных явлений (например, устойчивый рост или снижение санкций, или постоянное колебание их размера, соотношение криминализации и декриминализации). Общеправовое (макроправовое) значение имеют межотраслевые нормативные массивы, закрепляющие общесоциальные институты: представительную систему общества, карательную систему, т. п. образования¹³.

Макроправовые явления зачастую не даны в «отжатом» виде. Они проявляют себя через микроправо (отдельные нормы, конструкции, поступки), которые для макроправа выступают строительным материалом, телесной оболочкой, объектом воздействия. Конечно, макроправо — это не простая сумма микроправовых явлений. Макроправо вырастает из микроправа, обретая при этом самостоятельное значение, собственную логику развития. Так большое вырастает из малого, включая последнее в себя в качестве части. В то же время как для устойчивости целого здания порой важен отдельный кирпичик, так и для макроправа важно качество отдельных микроправовых явлений. Можно ли говорить о том, что народ является источником власти согласно Конституции, если простые граждане не могут пробиться к рычагам власти? Может ли сохраняться устойчивое правовое доверие между людьми, властью и обществом, если чиновники и граждане непредсказуемы и непоследовательны в своих поступках?

Качественный переход от права к неправу, от правовой стабильности к законодательным метаниям и наоборот осуществляется подспудно, но всегда через маленькие «шажочки» отдельных поступков, решений. Поэтому важно в повседневной правовой действительности улавливать и выделять большое и прикладывать его к малому, поверять отдельные нормы, малые поступки через призму макроправовых явлений.

Занимаемая Конституционным Судом общеправовая «смотровая площадка» органа, оживляющего Конституцию, призванного не только разрешать конкретные нормативные затруднения, но и выявлять и корректировать (в доступных ему пределах) значимые макроправовые тенденции (положительные, отрицательные) превращает его в мегарегулятора в области социально-правовой действительности.

Такой подход необходим для задания надлежащего нормативно-доктринального контекста его нормоконтрольной деятельности. Так Конституционный Суд прибегает к истолкованию проверяемых им положений в широком социально-историческом контексте на основе обобщения обширного фактологического материала. Выбор им обращений для их рассмотрения по существу в том числе, в публичных заседаниях, введение в принимаемых решениях временного регулирования и обязательных указаний по совершенствованию законодательства зачастую направлены на инициирование общеправовых подвижек, поддержку желательных тенденций и выдавливание отрицательных. Однако, указанный подход полезен и для формирования официальной политико-правовой идеологии (доктрины) страны как текущей, так и стратегической. На этом направлении Конституционный Суд способен не только выдавать на-гора полезный материал в виде своих решений, но и самостоятельно обрабатывать его, закрепляя получаемые выводы и предложения в официальных посланиях (этот жанр он пока по-настоящему не использует).

Выделю лишь две получившие широкое распространение тенденции, непосредственно касающиеся защиты прав и свобод людей и нашедшие то или иное отражение в решениях Конституционного Суда. Во-первых, это наметившееся увеличение числа прав, применительно к которым законодательно вводится не просто их ограничение за совершение тех или иных правонарушений, а лишение правонарушителей, в том числе бессрочное, этих прав. Во-вторых, это массовое увеличение размера санкций, в том числе штрафных санкций, за совершение тех или иных правонарушений.

На первый взгляд, названные меры закрывают ключевую потребность, определявшую и продолжающую определять развитие страны после распада СССР. Это восстановление в стране правопорядка, дисциплины, что предполагает введение эффективных средств и способов правового регулирования, в том числе охранительного. Но решать данную задачу следует осторожно, чтобы посредством решительных действий с запретительным уклоном не заложить псевдопорядок, выдавливающий из общества справедливость, формирующий не устойчивую основу развития, а новый застой на фоне отчуждения людей от власти, т. е., ведущий страну не вперед, а назад. В середине 80-х гг. прошлого столетия страна попыталась вырваться из застойного состояния. Надо ли нам опять возвращаться в нечто подобное? Очевидно, что в новый застой не хочется никому, но он наступает без спроса тогда, когда анархию и разруху меняет псевдопорядок с засильем охранительного мышления и его креатур, «подмораживающих» общество в его патерналистском состоянии, выдавливающих из него в погоне за полной предсказуемостью рисковые отношения, прежде всего в политической области. Псевдопорядок — это не вынужденный ответ на анархию и разруху, а их «ближайший родственник» и «подельник». Как представляется, данный угол зрения необходим в оценке выше названных тенденций.

Применительно к первой из них следует обратить внимание на постановление Конституционного Суда РФ от 10 октября 2013 г. № 20-П. Его позиция по данному делу, на мой взгляд, несмотря на ее отраслевую зауженность, возводит серьезный барьер на пути тотального лишения граждан их конституционных и иных прав.

Предмет рассмотрения Конституционного Суда — нормы Федерального закона «Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации» и УК РФ, устанавливавшие для осужденных к лишению свободы за совершение тяжких и особо тяжких преступлений лиц, судимость которых снята (погашена), запрет пользоваться пассивным избирательным правом.

Своим решением Конституционный Суд, во-первых, признал оспоренные положения избирательного закона неконституционными в той мере, в какой ими установлено бессрочное и недифференцированное ограничение пассивного избирательного права выше названных лиц. Во-вторых, все оспоренные положения признаны не противоречащими Конституции, поскольку предполагается, что сроки вводимых федеральным законом ограничений пассивного избирательного права, по общему правилу, должны устанавливаться соответственно дифференциации сроков судимости, предусмотренных в УК РФ. Лишь в исключительных случаях за отдельные тяжкие и особо тяжкие преступления, исходя из повышенной степени их опасности, могут вводиться ограничения пассивного избирательного права и на более продолжительные сроки — с соблюдением конституционных критериев соразмерности и необходимости.

В-третьих, оспоренные нормы признаны неконституционными, поскольку позволяют отказывать в восстановлении пассивного избирательного права лицам, которые были осуждены к лишению свободы за совершение тяжких, особо тяжких преступлений, судимость которых снята (погашена), в случае, когда новый уголовный закон более не признает совершенные ими преступления тяжкими или особо тяжкими.

Что касается практики постоянного увеличения размеров санкций, то здесь показательным является постановление Конституционного Суда от 17 января 2013 г. № 1-П по делу о проверке конституционности положения ч. 5 ст. 19.8 КоАП РФ (в части установления минимальных размеров административных штрафов для юридических лиц).

Конституционный Суд признал неконституционной оспоренную норму, поскольку установленный ею значительный минимальный размер штрафа в системе действующего регулирования, не допускающего назначение административного наказания ниже низшего предела, не позволяет во всех случаях в полной мере учесть характер совершенного правонарушения, имущественное и финансовое положение юридического лица, а также иные, имеющие значение для дела, существенные обстоятельства и тем самым обеспечить назначение справедливого и соразмерного административного наказания.

Вывод о конституционно неприемлемом размере установленного оспоренной нормой минимального размера штрафа (для отдельных случаев) Конституционный Суд обосновал, в частности, тем, что за время действия КоАП РФ закрепляемые им минимальные размеры штрафов выросли до размеров, которые на начальном этапе действия данного Кодекса имели значение максимальных размеров штрафов.

В данном решении Суд указал, что впредь до внесения в КоАП РФ надлежащих изменений размер административного штрафа, назначаемого юридическому лицу за совершение административного правонарушения, предусмотренного оспоренной нормой, может быть снижен антимонопольным органом или судом на основе требований Конституции и позиций Суда. Таким образом, Конституционный Суд ввел в КоАП РФ институт назначения наказания ниже нижнего предела, в нем отсутствовавший. Это яркий пример использования Судом временного регулирования, как средства оперативной защиты прав людей. В настоящее время указанный институт введен в КоАП РФ (ч. 2.2. ст. 4.1).

Линия на предотвращение конституционно не мотивированного роста размера административных штрафов была продолжена Конституционным Судом РФ и в иных его решениях (постановление от 25 февраля 2014 г. № 4-П, от 18 января 2019 г. № 5-П).

III. Правовые позиции Конституционного Суда РФ — «эхо» редукции абсолютного юридического обоснования

Крусс Владимир Иванович,
ФГБОУ ВО «Тверской государственный университет»
заведующий кафедрой теории права,
доктор юридических наук

Современная теория права (во всяком случае, права российского) «обречена» выстраиваться — формировать свое континуально-элементарное измерение и «редактировать» понятийно-категориальный аппарат,— «вращаясь» вокруг феноменального эпицентра — Конституционного Суда РФ (далее также — Суд), его правовых позиций и правогенерирующей практики в целом. К осознанию данного, исключающего корректные критические опровержения, обстоятельства, его значения и следствий отечественное правоведение продвигается медленно и, скорее, разрозненно, но неуклонно. Каждый, добросовестно и хотя бы отчасти следящий за эволюцией научно-юридического знания в России, найдет прямые и косвенные приметы обозначенной трансформации, спектрально рассыпанные в научных публикациях, тематике и результатах диссертационных и грантовых исследований.

К числу наиболее выраженных проявлений такого рода следует отнести тренд конституционализации права¹⁴. Притом что далеко не все ученые вполне осознают, к чему ведет процесс, предполагающий снятие отраслей и архаических номенклатурных демаркаций в пространстве изоморфной конституционно-правовой реальности, и лишь единицы из них готовы признать правоту теоретического обоснования сути конституционализации и уникальной миссии Конституционного Суда РФ как единственного ее легитимного субъекта. Впрочем, даже последние исследователи скорее лишь каталогизируют и экстенсивно тиражируют доктринально-нормативные находки органа российской конституционной юстиции, руководствуясь — привычными легизму — обязывающими положениями профильного закона¹⁵, и по возможности не забывая о методологическом приоритете В. В. Лазарева¹⁶. И хотя само расположение (неотрефлексированное согласие) искать позитивную перспективу достоверного права сквозь призму текста Конституции РФ свидетельствует об объективных предпосылках актуальной доктринальной консолидации научно-юридического сообщества, — тем более важным видится нам осмысление разнородной «пирамиды» факторов, мешающих адекватному восприятию концепта конституционного правопонимания.

«Первый уровень» таких деструктивных предпосылок весьма прозаичен и эвристических откровений не обещает. Здесь юридический позитивизм вынужденно, учитывая реалии судебного конституционализма¹⁷, совершенно не расположен придавать им преобразующее значение. Преградой конституционному правопониманию выступают мифы демократической аксиоматики и этимологические клише конституционной пропедевтики. Академический триумвират разделенных властей не позволяет усомниться в спецификации зарезервированных за ними полномочий. В частности, благополучно доминирует убеждение, что (согласно полученным в образовательную пору наставлениям) никакой бэкграунд или метаморфозы не могут бросить и тень сомнения на исключительные прерогативы власти законодательной, легитимно «монополизирующей» право на правотворчество, в том числе под знаком принципа верховенства права. Когда-то еще будут учтены данные о кардинальном изменении роли парламента, как органа, возможности которого влиять на содержание законов в современном мире — существенно ограничены¹⁸. И лишь затем, не исключено, приверженцы классических «истин» примирятся с тем, что парламенты сегодня принципиально не могут самостоятельно утверждать правовой статус принимаемых ими актов и законоположений. Поскольку аутентичное правотворчество — зарезервировано за властью юстиционной (конституционный нормоконтроль).

Пока же, к примеру, в формально конституционном дискурсе отождествляют право законодательной инициативы Конституционного Суда РФ (ч. 1 ст. 104 Конституции РФ) с «действующей формой законотворческой деятельности», и даже доходят до научных рекомендаций субъекту конституционализации не ограничиваться указаниями на необходимость внесения изменений в несоответствующие Конституции РФ положения, но прорабатывать такие «идеи» как участнику законотворческого процесса, «с соблюдением всех правил юридической техники»¹⁹.

Разумеется, обозначенное правомочие Конституционного Суда РФ имеет вполне самостоятельное значение, как и научный вопрос о том, почему и насколько обоснованно Суд воздерживается от пользования им. Проблема, однако, в другом: как непреложно влечет за собой критическую подмену понятий банальная — и для конституционных суждений неприемлемая — позитивистская инерция отождествления права и закона. Между тем, только на основе их различения, указания, даваемые Судом законодателю, могут — в зависимости от комбинации конкретных факторов — принимать форму более или менее развернутых высказываний, но в любом случае будут оставаться собственно правовыми элементами доктринально-нормативного характера, аутентичными фигурами конституционной речи (языка). Учитывая полученные указания и — даже — воспроизводя их полностью или частично в своих конструкциях, законодатель, тем не менее не застрахован от ошибок и не вправе самонадеянно судить об отсутствии таковых, хотя бы и полагаясь на презумпцию конституционности. И это ему важно постоянно совершенствоваться в юридической технике законотворчества, которая также является предметом конституционализации и совершенствуется — в актах и установлениях Конституционного Суда РФ — в статусе конституционной техники правотворчества²⁰. Между тем, как Суд безупречно «говорит» на национальном конституционном языке, отвечая на задаваемые ему вопросы о Конституции РФ, помогая, тем самым распространению конституционной «грамотности» и актуально раскрывая смысловое пространство достоверной правовой коммуникации. Не соглашаясь с такой (для многих «неприятной») тезой конституционного правопонимания, мы отказываемся и от Конституции РФ, и от обретаемого благодаря ей национального права, и от самой возможности продуктивного юридического диалога даже «внутри» традиционных отраслевых локаций.

Переходя на следующий уровень классического образа демократической институционализации власти, мы встречаемся с блокирующими проявлениями, казалось бы, иного рода. Дефицит конституционного правопонимания извращается в версию преизбытка авторских интерпретаций, доходящих до прямых отсылок к идее и безоговорочной ценности академической свободы мысли, даже когда пользование этой свободой выражается в субъективной интерпретации правовых установлений Конституционного Суда РФ. Онтологический абсурд самочинной инверсии в расчет не берется. Между тем легитимное (конституционное) право «закрыто» для доктринального толкования, даже преследующего благую цель содействия конституционной модернизации законодательства, поскольку точкой (предметом) приложения интеллектуальных усилий неизбежно оказывается уже проявленная («раскрытая») ткань конституционных смыслов. Конституционное правопонимание обязывает по возможности бережно, не нанося ущерба, использовать представленные Конституционным Судом РФ фрагменты («пазлы») этой материи: непреложно соотнося с их аутентичной конфигурацией свои «свободные» авторские изыскания и конструктивные предложения. На деле же, и здесь конституционный «камертон» искомой мелодической гармонизации не обеспечивает.

Важным направлением российской конституционной модернизации видится, в частности, институт субфедерального законотворчества²¹. Научное содействие искомым преобразованиям в этом отношении возможно только с позиций теории конституционного федерализма и на основе доктринально-нормативных установлений Конституционного Суда РФ. Подтверждением чему может служить, хотя бы предпринятый Г. С. Кириенко анализ хронологии делегирования федеральным законодателем полномочий по предметам совместного ведения на субфедеральный уровень, сопряженный с отсылками к конкретизациям гарантий надлежащего характера такого делегирования в актах Суда. Результатом чего стала ожидаемая констатация принципа совместного (кооперированного) осуществления данных предметов ведения и полномочий в контексте соблюдения гарантий самостоятельности и учета мнения субъектов РФ, с одной стороны, и выраженная проблематичность его реализации в финансовом отношении, с другой стороны²². Казалось бы, предметная канва последующих исследований, вполне определена. Однако в литературе можно найти и такое «буквальное» толкование правовых позиций Суда по вопросу субфедерального гарантирования прав и свобод человека, как запрет на региональном уровне вводить гарантии, не предусмотренные федеральным законодательством, а также закреплять права и свободы, не содержащиеся в Конституции РФ²³.

Замечательно, что столь «неожиданное» истолкование²⁴ понадобилось его авторам, дабы перейти к опровержению выводов Конституционного Суда РФ. При этом не дается каких-либо пояснений тому, каким образом безосновательная отсылка к полаганию «естественной» природы прав и свобод человека в Конституции РФ сочетается с выводом о праве субъектов РФ закреплять дополнительно, в своих конституциях и уставах, «региональные» основные права и свободы (если таковые объективно сложились под воздействием специфических экономических, географических, национальных или иных условий), а также учреждать дополнительные юридические механизмы их защиты за счет собственных организационных и финансово-экономических ресурсов²⁵.

В действительности в актах конституционализации, на которые ссылаются О. Н. Доронина и О. А. Бражников, Конституционный Суд РФ установил, что, исходя из конституционного разграничения предметов ведения в Российской Федерации, избирательный закон, принятый в субъекте РФ, выступает в качестве конкретизирующего нормативного регулятора избирательных прав граждан, реализуемых ими при формировании регионального органа народного представительства. В теории конституционного правопользования соответствующее опосредование прав и свобод человека характеризуется как их делегированное субфедеральное регулирование. Согласно правовым позициям Конституционного Суда РФ, оно носит вторичный характер и производно от базового регулирования в смысле ст. 71 п. «в» Конституции РФ, устанавливаемого — в соответствии с принципом единства системы правового регулирования — Конституцией РФ и федеральными законами. Вводя такое производное регулирование, законодатель субъекта РФ должен предусмотреть и необходимые дополнительные гарантии затрагиваемых его нововведениями прав и свобод человека, которые (гарантии), во всяком случае, не должны — в аспекте конкретизации общих требований ч. 5 ст. 76 Конституции РФ — снижать уровень федеральных гарантий правопользования. Отдельно при этом Конституционный Суд РФ подчеркнул, что законодатель субъекта РФ не вправе также вводить какие-либо ограничения конституционных прав и свобод и тем более — устанавливать такие процедуры и условия, которые затрагивают само существо права на свободные выборы. Эти последние уточнения являются своего рода «напоминанием» о правовых позициях Конституционного Суда РФ, раскрывающих смысл положений ч. 2 и 3 ст. 55 Конституции РФ и имеющих большое значение для мотивировки принятого решения. В итоге, с учетом приведенных правовых позиций и предмета конституционной жалобы, Конституционный Суд РФ:

— дал оценку достаточности отдельных федеральных гарантий избирательных прав;

— произвел позитивную конституционализацию («сертификацию») такой — не предусмотренной федеральным законодательством — дополнительной субфедеральной гарантии, как предусмотренная «возможность разумного уменьшения числа региональных групп к моменту регистрации»;

— признал неконституционной субфедеральную законодательную конструкцию, неправомерно ограничивающую избирательные права именно вследствие отсутствия в ней необходимого дополнительного гарантирующего компонента²⁶.

В другом, не удовлетворившем российских конституционалистов, случае, когда заявители конституционной жалобы указывали на «отсутствие единообразия в понимании пределов» предоставленного субъекту РФ полномочия по установлению дополнительных гарантий права на обращение, Конституционный Суд РФ прямо подчеркнул необходимость «максимально широких гарантий реализации конституционных прав и свобод» и распространение вытекающих из этого конституционных обязанностей как на органы государственной власти РФ, так и на органы государственной власти субъектов РФ, а также на органы местного самоуправления²⁷.

Более того, в плане доктринального обогащения (развития) и конкретизации соответствующих правовых позиций, позднее Конституционный Суд РФ указал²⁸, что предусмотренная ст. 72, п. «б» ч. 1 Конституции РФ защита прав и свобод человека и гражданина может осуществляться путем установления дополнительных правовых предписаний, имеющих целью защиту того или иного права, что не является регулированием прав и свобод человека и гражданина в смысле ст. 71 (п. «в»), поскольку носит вторичный характер и производно от базового. Субъект РФ вправе установить в своем законе такие дополнительные гарантии, направленные на конкретизацию основных (федеральных) гарантий, создание дополнительных механизмов их реализации, с учетом региональных особенностей (условий) и с соблюдением общих конституционных требований. Вместе с тем расширение законодателем субъекта РФ объема гарантий конституционных прав не должно влечь распространение соответствующих обременений на лиц, не осуществляющих отдельные функции государственной власти данного субъекта РФ. В частности, недопустимо возложение законом субъекта РФ такого рода обязанностей и обременений, превышающих по своему уровню те, которые определены федеральным законодательством, на местное самоуправление в лице его субъектов.

Сопутствующей актуальной конкретизацией стало так же положение, согласно которому, субъекты РФ при отсутствии на федеральном уровне законодательных установлений, обязывающих определенные категории организаций к рассмотрению публично-значимых обращений граждан и их объединений, не вправе вводить такие обязанности, т. е. осуществлять регулирование прав и свобод одних лиц, связанное с обременением (ограничением прав) других.

Наряду с этим, Конституционный Суд РФ квалифицировал как неконституционное умаление возможностей (прав) субъектов РФ в сфере защиты прав и свобод человека и гражданина отсутствие в положениях профильного федерального закона прямого указания на право субъекта РФ обязать создаваемые им государственные учреждения и иные организации, осуществляющие публично значимые функции, рассматривать обращения граждан в целях обеспечения реализации и защиты их конституционных прав и свобод, а также определить правила и процедуры такого рассмотрения.

Таким образом, Конституционный Суд РФ говорит о «конституционных началах реализации законодательной функции в сфере совместной компетенции Российской Федерации и ее субъектов», как равно определяющих для обоих уровней публичного властвования. Исключительно на этих началах федеральный закон допускает, например, различные подходы субъектов РФ к установлению условий осуществления депутатами их законодательных (представительных) органов своих функций (статусное регулирование), производных от политических конституционных прав граждан (ч. 1 ст. 32 Конституции РФ)²⁹. Аналогичные (конституционные) пределы будут существовать и для каждого из нормативно утвержденных вариантов