Неопределенность права:
философское осмысление и юридическое значение

Монография

Под общей редакцией 
доктора юридических наук, доктора философских наук  
О. Ю. Рыбакова

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340.12(075.8)

ББК 67.0я73

Н52

Авторы:
Байниязова З. С. ‒ гл. 13; Барзилова И. С. ‒ гл. 6; Беляев М. А. ‒ гл. 4, сост. библиографич. списка; Благовещенский Н. Ю. ‒ гл. 14; Гаврилова Ю. А. ‒ гл. 12; Глухарева Л. И. ‒ гл. 8; Денисенко В. В. ‒ гл. 10; Кодан С. В. ‒ гл. 9; Купцова О. Б. ‒ гл. 11; Ломакина И. Б. ‒ гл. 7; Пржиленский В. И. ‒ гл. 2; Рыбаков О. Ю. ‒ общ. ред., введение, гл. 3; Семенов В. Е. ‒ гл. 1; Честнов И. Л. ‒ гл. 5.

Рецензенты:
Агамиров К. В., доктор юридических наук, доцент, старший научный сотрудник сектора философии права, истории и теории государства и права Института государства и права РАН;
Лукьященко А. В., кандидат философских наук, доцент, доцент кафедры философии и социологии Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА).

В монографии представлен опыт мультипарадигмального исследования феномена неопределенности права в диапазоне от философского понимания данного феномена до практических следствий, которые влечет за собой указанная неопределенность.

Авторы исходят из постулата о неопределенности как одного из свойств социального бытия человека и различных организационных структур. Это свойство неотделимо от социальной динамики, представляет собой оборотную сторону прогрессивного развития всякой системы. В книге представлено метафизическое понимание неопределенности права, неопределенность конкретизирована как нормативно-управляемый параметр социального порядка. Также в работе рассмотрено юридическое значение неопределенности правовых текстов и смыслов в цифровом коммуникативном пространстве, учтены факторы электронной унификации и стандартизации, выявлено их воздействие на качество регуляторной политики.

Законодательство приведено по состоянию на 1 января 2022 г.

Для преподавателей, научных работников, специалистов в сфере философии права, а также обучающихся по образовательным программам высшего образования «Юриспруденция» и «Философия».

УДК 340.12(075.8)

ББК 67.0я73

© Коллектив авторов, 2022

© ООО «Проспект», 2022

СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ

Байниязова Зульфия Сулеймановна — доцент кафедры теории государства и права Саратовского национального исследовательского государственного университета им. Н. Г. Чернышевского, кандидат юридических наук, доцент

Барзилова Инна Сергеевна — профессор кафедры теории государства и права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА), доктор юридических наук, профессор

Беляев Максим Александрович — доцент кафедры философии и социологии Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА), кандидат философских наук

Благовещенский Николай Юрьевич — ведущий аналитик отдела научно-исследовательской и образовательной деятельности ФБУ НЦПИ при Минюсте России

Гаврилова Юлия Александровна — доцент кафедры философии и теории права Волгоградского государственного университета, кандидат юридических наук, доцент

Глухарева Людмила Ивановна — заведующий кафедрой теории права и сравнительного правоведения Российского государственного гуманитарного университета, доктор юридических наук, доцент

Денисенко Владислав Валерьевич — доцент кафедры теории и истории государства и права Воронежского государственного университета, доктор юридических наук, доцент

Кодан Сергей Владимирович — главный научный сотрудник управления научных исследований, профессор кафедры теории государства и права Уральского государственного юридического университета, доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист Российской Федерации

Купцова Ольга Борисовна — доцент кафедры трудового и экологического права Национального исследовательского Нижегородского государственного университета имени Н. И. Лобачевского, кандидат юридических наук, доцент

Ломакина Ирина Борисовна — профессор кафедры теории и истории государства и права Санкт-Петербургского юридического института (филиала) Университета прокуратуры РФ, доктор юридических наук, профессор

Пржиленский Владимир Игоревич — профессор кафедры философии и социологии Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА), доктор философских наук, профессор

Рыбаков Олег Юрьевич — заведующий кафедрой философии и социологии Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА), доктор философских наук, доктор юридических наук, профессор

Семенов Валерий Евгеньевич — профессор кафедры истории зарубежной философии Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова, доктор философских наук, доцент

Честнов Илья Львович — профессор кафедры теории и истории государства и права Санкт-Петербургского юридического института (филиала) Университета прокуратуры РФ, доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист РФ

ПРЕДИСЛОВИЕ К КОЛЛЕКТИВНОЙ МОНОГРАФИИ

О. Ю. Рыбаков

Проблематика определенности и неопределенности права закономерно привлекает внимание исследователей. Развитие форм и методов правового регулирования, наличие конкурирующих типов правопонимания, постоянная необходимость права отвечать на вызовы современного мира — все это не только не исключает неопределенности, но, напротив, умножает число случаев, когда неопределенность правового бытия проявляется с различных сторон — логической, информационной, языковой. При этом ответ на вопрос о том, почему право устойчиво сохраняет качество неопределенности, относящейся к его субстанциальным свойствам, заключен не в «загадке права» как элемента социальной организации, а сосредоточен в онтологических, эпистемологических, аксиологических, праксеологических аспектах бытия индивида и социума. Неопределенности права не существует отдельно от неопределенности человека. Неопределенность права есть выражение неопределенности человеческого бытия, которую он формирует своим деятельностным целеполаганием. Предполагаем, что право исторически возникает в жизни человека и его сообществ (социальных групп, классов, наций, народностей, корпоративных объединений) как социально выраженная необходимость организации взаимодействия людей на началах взаимно корреспондирующих прав и обязанностей. Если же за отправную точку брать право как априорную идею, существующую в сознании человека, но имеющую корреляцию с эмпирикой как вторым условием его проявления, то права в полном смысле этого слова нет до тех пор, пока человек не трансформирует априорную идею в практику, а сама практика не проверит реализацию этой идеи. Вся история создания и реализации права как неотъемлемого компонента сознательно-разумной деятельности человека пронизана двумя тенденциями: с одной стороны, для поддержания определенности право должно быть стабильным, с другой, для поддержания актуальности и обеспечения эффективности право должно меняться. Иными словами, неопределенность неустранима из правовой картины мира.

Человек, как существо родовое, основываясь на необходимости упорядочения социальной жизни, создал то, что стал именовать правом. То есть право исторически возникает как ответ на вызов человеку и человечеству о необходимости устранения неопределенности, внесения ясности, создания правил, которые формируются на условиях данного социума. Право не отождествляется с законом, источниками права. То, что мы именуем в современных условиях правом, и на ранних этапах развития обществ и цивилизаций было источником регулирования общественных отношений, хотя и существовало в иных формах. Вопрос неопределенности не был отрефлексирован, но неопределенность как феномен существовала всегда.

В различные периоды истории право оказывалось инструментом регулирования, воздействия, решения вопросов как общесоциального характера, так и вопросов, которые были актуальны для правящей группы людей. Следует понимать: ничего сверхчеловеческого в праве нет. Каков человек в данном обществе, каково само это общество, его культура, менталитет, таково и право. Именно поэтому общество, как и отдельный человек, «получают» ту степень неопределенности, которая ими же исторически и создана, получают то, что они заслуживают. Общество с высокоразвитой культурой, в которой существует право как система цивилизованного взаимодействия людей, может претендовать на повышенную степень определенности, но совсем исключить ее не может. Поэтому вновь и вновь неопределенность права остается объектом исследования, а право, пока действует, не исключает неопределенности в проявлениях.

Проблематика неопределенности хорошо знакома отечественной науке. Значительную роль в разработке указанных теоретических вопросов сыграли исследования профессора Н. А. Власенко, чьи научные исследования по существу определили базовые направления концептуализации определенности и неопределенности, свойственных праву. Также большое значение в осмыслении и теоретическом обсуждении проблем неопределенности права имела проведенная Российским государственым университетом правосудия международная научно-практическая конференция «Определенность и неопределенность права как парные категории: проблемы теории и практики» (17–21 апреля 2017 г.). По прошествии нескольких лет есть основания высказать признательность организаторам данной конференции, давшей новый импульс всестороннему изучению неопределенности права.

Значителен вклад в данную тематику, сделанный исследователями в области нормотворческой юридической техники, авторов научных концепций развития российского законодательства. Здесь необходимо отметить в первую очередь научных сотрудников Института законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве Российской Федерации. Их исследования позволяют минимизировать неопределенность на стадиях формирования проекта нормативного правового акта, прагматически осмыслить проблему правовой неопределенности и сформулировать конкретные решения практических проблем.

Особенность представленной вниманию читателя коллективной монографии «Неопределенность права: философское осмысление и юридическое значение» состоит в обращении к философскому рассмотрению неопределенности как качества социального бытия. В данном издании проанализированы метафизические основания неопределенности, представлено понимание неопределенности как результата деятельности человека, как нормативно-управляемого параметра социального порядка. Также определенность и неопределенность проанализированы в ракурсе постклассической интерпретации, с привлечением новой методологии социально-гуманитарного познания; дана характеристика онтологической неопределенности прав человека, уделено внимание процессам развертывания смысла права как средства преодоления его неопределенности в цифровом пространстве. Авторами изучено влияние цифровых стандартов на качество регуляторной политики, отмечена роль специализированных цифровых платформ для минимизации неопределенности при оценке качества юридической помощи.

Авторский коллектив выражает надежду, что представленная монография поспособствует дальнейшему поиску определенности человеческого бытия на разумных началах. Указанный поиск ведется философами, социологами, психологами, политологами. Нет сомнений в том, что и юристы вносят в этот поиск посильный вклад, чему подтверждением служит настоящий труд.

Глава 1.
МЕТАФИЗИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ

В. Е. Семенов

Сложно отыскать в человеческом мире проблему более распространенную и значимую, чем неопределенность. Она присутствует в нашей жизни повсеместно: как в интеллектуальной ноосфере, так и в обыденном физическом существовании. В области юриспруденции неопределенность является одной из фундаментальных проблем, ибо касается она не только смыслового употребления и юридических дефиниций, словом, семантики (лингвистики). Негативное и позитивное влияние неопределенности широко распространяется на такие системообразующие (конститутивные и регулятивные) компоненты юридической сферы, как формирование ценностей и правопонимание, нормотворчество и законодательный процесс, правовое регулирование и правоприменение. Именно от этих основополагающих элементов и непосредственно, и косвенно зависит вся глобальная система юридической деятельности во всей ее полноте.

Однако, как и любая фундаментальная проблема, уходящая своими истоками в непонятые до конца глубины человеческого мышления и реальности (будь то сконструированная людьми или же природная реальность), неопределенность имеет основательные метафизические корни. И современная метафизика, понимаемая так же, как и в Античности, в качестве науки, исследующей прежде всего первоначала сущего, весьма активно и продуктивно тематизирует проблему неопределенности. Именно экспликации метафизического основания неопределенности как таковой и ее различным модификациям посвящена эта глава.

В современной аналитической метафизике проблема неопределенности занимает, без преувеличения, одно из доминирующих мест. Если перечислить навскидку главенствующие темы метафизики конца XX — начала XXI вв., то в их число войдут такие приоритетные и остродискуссионные проблемы, как субстанциализм и акциденциализм, эссенциализм и онтологический статус, существование и не-существование, внутренние и внешние качества, абстрактные сущности и материальные объекты, реализм и номинализм, универсалии и партикулярии, мереологический универсализм и нигилизм, сознание и тело, пространство и время, фундаментальные категории метафизики и современная логика, реализм и анти-реализм, событийная и агентная причинность, детерминизм и свобода воли, компатибилизм и инкомпатибилизм, модальность и возможные миры, тождество личности (personal identity) и идентичность как таковая (identity), понятие Бога и доказательства Его существования, факты и положения дел, истиносозидатели (truthmakers) и истиноносители (truthbearers), аргументы «бритвы» и принцип экономии, а также многие другие¹.

Среди всех этих насущных метафизических вопросов — как базовых, так и «региональных» — проблема неопределенности (vagueness) занимает важное и, вместе с тем, особенное место. Важное — поскольку она, безусловно, является фундаментальной. Особенное — по той причине, что неопределенность в той или иной мере присутствует едва ли не во всех вышеперечисленных темах метафизики. Кроме того, как представляется на первый взгляд, она имеет различные уровни своего проявления и тематизации — онтологический, семантический (лингвистический), эпистемологический, логический.

Следует подчеркнуть, что в европейской метафизике проблема неопределенности появилась уже в Античности: «Философское обсуждение неопределенности (vagueness) восходит своими истоками, по крайней мере, к досократикам. Греческому логику Евбулиду обычно приписывают формулировку проблемы неопределенности в ее классическом виде: парадокс кучи. («Куча» по-гречески «сорос» — отсюда и термин «парадокс соритов».) Таким образом, загадка старая, но она остается запутанной»².

Примечательно, что в то время еще не было развитой и строго очерченной структуры философского знания, сама философия еще не разбегалась во все стороны на десятки «региональных» философий, описывающих едва ли не все сферы человеческого и природного существования, да и сам термин «метафизика» трудолюбивый и скрупулезный Андроник Родосский еще не изобрел. Однако проблема неопределенности уже появилась. При этом возникла она в самом явном и артикулированном виде и сразу же завоевала статус одной из приоритетных метафизических проблем. Этот факт свидетельствует о ее фундаментальном и непреходящем характере, не зависящем от уровня развития человеческого знания и мышления, включая сюда и философию.

Античный генезис проблемы неопределенности

Происхождение неопределенности как проблемы метафизики в эксплицитном виде историки философии связывают прежде всего с представителем (быть может, даже схолархом) так называемой «Мегарской школы» Евбулидом (IV в. до н. э.). Весьма эмблематично, что главные характеристики самой Мегарской школы, а именно ее институциональный статус, доминирующие темы, местонахождение, а также состав участников — как раз и страдают известной неопределенностью.

Из древнегреческих источников мы знаем, что ее основателем считается Евклид (IV в. до н. э.), родом из города Мегары, из-за чего, собственно, школа и получила такое название. Однако при этом историки философии затрудняются выделить недвусмысленные критерии, на основании которых можно было бы утверждать о реальном существовании такой школы в качестве именно школы и, кроме того, идентифицировать конкретные имена представителей этого философского учреждения. Также известно, что «мегариков» современники именовали «эристиками» и «диалектиками»³ по той причине, что они создавали критические и скептические философские сочинения.

Эристика (от древнегреч. ἔϱις — спор; ἐϱιστός — то, о чем можно спорить), как известно, преследовала цель победить в споре и в сущности представляла собою неудержимое стремление во что бы то ни стало, любыми средствами одержать верх в словесном поединке. От строгой логической аргументации эристика, как и схожая с нею антилогия, отличались тем, что в любой дискуссии обе они не гнушались использовать самые разнообразные логические уловки, вынуждая соперника путем различных ухищрений согласиться с противоположными и противоречащими суждениями и т. п.

Короче говоря, арсенал эристики и антилогии был во многом близок к набору «аргументационных» средств и инструментов софистов. Платон резко критиковал эристику и антилогию (последнюю — в меньшей степени) именно за такого рода «логические» приемы, а также за то, что обе эти технические способности (как совокупности определенных навыков) замыкались в сугубо чувственном мире, не восходя к подлинному миру идей.

Таким образом, представляется вполне закономерным, что использование как «мегариками», так и софистами всего набора уловок⁴, постоянное балансирование на грани логичного/алогичного, одновременное применение языка и метаязыка, приемы неправомерного обращения импликации и противопоставления абстрактным и неконкретизированным предикатам, а также любовь к двусмысленностям и парадоксам, чрезвычайно эффектным и зачастую эффективным в спорах и судебных речах, в конце концов привели некоторых из них к осознанию того факта, что и в повседневной жизни, и философских рассуждениях мы время от времени сталкиваемся с некоторым не вполне понятным феноменом — неопределенностью. Соприкосновение с неопределенностью (быть может, даже искусственно созданной) в онтологических статусах, семантических значениях, эпистемологических затруднениях и логических рассуждениях вызвало экспликацию этой проблемы, и в первую очередь — в знаменитых софизмах, парадоксах и апориях.

Итак, «мегарик» Евбулид Милетский, противник Аристотеля в области логики, создал знаменитые парадоксы и апории, которые в настоящее время рассматриваются в качестве классических иллюстраций и экспликаций проблемы неопределенности. Вспомним некоторые из них.

Апория «Сорит» («Куча»): два зернышка еще не составляют кучи зерна; но если мы постепенно начнем прибавлять по зернышку, то в определенный момент возникнет куча. С какого же количества зерна появляется куча? Где располагается граница перехода множества зерен в кучу?

Апория «Лысый»: если у густоволосого человека постепенно выдергивать по одному волоску, то в какой именно момент, после какого количества вырванных волос можно говорить, что человек лысый? Иначе говоря, как определить границу, за которой человек с шевелюрой превращается в лысого, как коленка, индивида?

Парадокс «Лжец»: некий человек заявляет: «Я лгу». С чем мы в данном случае имеем дело: лжет ли он или говорит правду? Ведь если высказывание человека истинно, то оно ложно, а если суждение ложное, то оно истинное.

У Евбулида есть также не менее известные парадоксы «Закутанный», «Электра», «Рогатый», однако эти софистические «экзерсисы» базируются не на неопределенности, а в первую очередь на двусмысленности слов обыденного языка (первые три) или неправомерном оборачивании (обращении) экспликации и «незаконном» противопоставлении абстрактному предикату (в последнем случае). Однако, как мы ниже увидим, двусмысленности и неправильные логические операции не являются сущностью неопределенности.

Из последователей Евбулида по Мегарской школе стоит отметить, прежде всего, Диодора Крона (IV в. до н. э.), посвятившего свои труды, в частности, временным и модальным аспектам логических высказываний (главным образом, импликаций) и стремившегося удалить из них неопределенность.

Посмотрим внимательнее на апории и парадоксы Евбулида. Неопределенность в парадоксе «Лжец» возникает из-за неправомерного смешения языка и метаязыка. Когда некий человек действительно лжет (конкретный речевой акт), то он пользуется для этого обычным разговорным языком. Но когда он утверждает, что в некотором высказывании он лжет (абстрактный речевой акт), то говорит метаязыком о реальном употреблении языка, иначе говоря, использует для этого «язык о языке», т. е. метаязык.

На подобное смешение конкретного и абстрактного, языка и метаязыка указывал еще Аристотель. Он обращал внимание на то, что «ничто не мешает, чтобы один и тот же вообще-то говорил неправду, а в каком-то отношении и о чем-то говорил правду или чтобы в чем-то он был правдив, а вообще-то неправдив»⁵. Соответственно, если переформулировать суждение «Я лгу» в высказывание «Я говорю истину, когда утверждаю, что я лгу», то проблема неопределенности перемещается в область относительных суждений и может быть элиминирована путем анализа конкретного содержания каждого высказывания.

Если проанализировать апории «Куча» и «Лысый», то можно сразу отметить, что речь в них идет о соотношении дискретного и непрерывного в каком-либо совершающемся абстрактном процессе. Если же говорить об этих ситуациях обыденным языком, то апории наглядным образом демонстрируют неопределенность множества слов повседневной речи, таких как «много» или «мало», «горстка» или «куча», «лысый» или «густоволосый», «большой» или «маленький» и т. п. Как мы видим, в первую очередь в этот разряд неопределенных попадают относительные понятия в логическом смысле слова. Кроме того, нужно отметить также предикаты, относящиеся по своей сущности к степени как таковой (степени бытия — так можно сказать). И наконец, такого рода предикаты также могут обозначать качество вещи, процесса или явления.

Здесь сразу же необходимо подчеркнуть и запомнить, что относительные понятия, в которых «автоматически» мыслятся другие, соотнесенные, понятия («истец» — «ответчик», «виновный» — «невиновный» и т. п.), во множестве присутствуют в юридическом языке, поскольку он выражает в том числе и правовые отношения. Стало быть, проблема неопределенности заложена в сферу юриспруденции в скрытом виде уже на уровне базовых понятий.

Одна из целей такого рода апорий и парадоксов вполне ясна: разрушить широко распространенные и, как представляется, общеизвестные «очевидности» повседневной жизни, которые сформировались на так называемом «жизненном опыте» и, соответственно, полностью базируются на сенсуалистическом и эмпирическом фундаменте, а также некритическом восприятии чужих мнений.

Для мегариков окружающая действительность вовсе не постигается чувственным восприятием, но представляет собою обширную совокупность идей, воспринимаемых исключительно разумом. Уместно вспомнить, что из возмущенной критики так называемого «жизненного опыта», который совершенно «незаконно» проникает в философию, и чувственного восприятия как основы познания возник античный скептицизм во всех его разновидностях.

В число последующих философских направлений, в рамках которых так или иначе исследовалась проблема неопределенности, следует отнести, в первую очередь, различные вариации скептицизма и стоицизма, а также Новую Академию. В этот длительный период (IV в. до н.э. — II в. н.э.) сформировалась и доминировала традиция сугубо негативного понимания неопределенности как проблемы, которой следует, прежде всего, избегать, а не решать.

Основатель античного скептицизма Пиррон (IV–III в. до н. э.), в частности, пришел к выводу, что все окружающие нас вещи по своей природе являются неопределенными (ἀνεπίϰριτα). Следовательно, наши ощущения, мнения и суждения об этих вещах не могут претендовать на истинность и семантическую (лингвистическую) определяемость. В такой ситуации любому мыслителю следует прибегнуть к афасии — воздержанию в сфере философии от определенных высказываний, чтобы затем перейти к атараксии — божественной невозмутимости духа, основанной на полном отрицании достоверности. Таков, если говорить вкратце, путь к достижению счастья и блаженства. Нужно добавить: а также средство избавления от неустранимой и терзающей неопределенности. Средство, заметим, исключительно негативное.

Схоларх платоновской Академии Аркесилай (IV–III вв. до н. э.) оказался родоначальником скептического поворота в стенах этого старейшего учебного заведения Европы, из-за чего оно получило название Новой Академии. Аркесилай подчеркивал эпистемическую сторону неопределенности. Он исходил из общей гносеологической установки, согласно которой ничего невозможно отчетливо ни познать, ни постичь, ни представить, ни понять — все скрыто во мраке. Аркесилай едва ли не повторил знаменитую сентенцию Демокрита «истина сокрыта в бездне».

Действительно, получаемые данные органов чувств совершенно ненадежны, стало быть, разуму не на что опереться для того, чтобы достичь истинных высказываний. Все окружающее человека абсолютно неопределенно и, стало быть, непостижимо. Истинные, как представляется на первый взгляд, высказывания легко могут опровергаться другими утверждениями. Отсюда ясно, что никто из философствующих не должен ничего утверждать с определенностью. И если уж даже по поводу одного и того же предмета возникают различные мнения, то с необходимостью следует воздержаться от какого бы то ни было определенного суждения. Иначе говоря, необходимо строго придерживаться ἐποχή. Ибо только воздержание от определенных суждений способно уберечь нас от ложных взглядов. При этом Аркесилай резко отделял свои воззрения и активный философский образ жизни от скептицизма и отшельничества Пиррона. Последователи Аркесилая в Новой Академии (прежде всего, Карнеад и Филон) смягчили ригористическую позицию своего предшественника в отношении жесткого соблюдения ἐποχή и пытались отыскать варианты, при которых философ мог бы выносить определенные суждения.

Хрисипп (III в. до н. э.), третий и наиболее значимый схоларх для Стои афинского периода, исследовал, главным образом, семантическую модификацию неопределенности. Основополагающий тезис гласил: окружающие нас вещи обладают (какой-то) реальностью, но не истинностью. Их истинность/неистинность, а также неопределенность зависят от их смысла, выраженного в языке. Этот смысл есть нечто бестелесное (ἀσώματον), но вместе с тем реальное. Именно он фундирует существование неопределенности или, напротив, возможность определимости вещей. Отсюда следует необходимость развивать теорию обозначаемого в языке и, одновременно, теорию обозначающего. Первая концепция имеет отношение к семантической неопределенности, тогда как вторая — к неопределенности онтологической.

Обозначаемое в виде постигающих ли представлений, или же высказываний, или умозаключений сможет избежать неопределенности только в том случае, если оно будет включено в некоторую систему знания, рациональную структуру, достоверность которой уже принята. Следовательно, когерентность обозначаемого станет необходимым (но еще не достаточным) условием преодоления неопределенности. Напротив, сохраняющаяся некогерентность обозначаемого оставляет неопределенность в силе. Таким образом, стоики едва ли не первыми в античной логике и эпистемологии (но только после Аристотеля!) отнесли когерентность к важнейшему критерию достоверности и правильности суждений и умозаключений и, соответственно, к числу тех признаков, которые устраняют неопределенность.

Скептик Энесидем (I в. до н. э.), в свою очередь, соглашался с мнением Пиррона о неопределенности вещей и, как утверждают доксографы, развивал тезис и даже теорию воздержания от определенных высказываний (ἐποχή). Он сформулировал знаменитый перечень десяти тропов, в которых перечислялись типические ситуации, факты или события, наличие которых в человеческой жизни буквально вынуждало нас воздержаться от определенных суждений. Однако подобное воздержание должно в конечном итоге привести к атараксии. Таким образом, проигрывая в сфере познания, мы выигрываем в блаженной области счастья. Стало быть, Энесидем продолжил традицию понимания неопределенности в качестве негативного основания для существования и применения ἐποχή в философии.

Радикальный скептик Агриппа (I в. до н. э.), живший после Энесидема, наследовал традицию негативного понимания неопределенности и сформулировал пять тропов, содержание которых недвусмысленно указывало на то, что мыслящий индивид должен воздерживаться от определенных суждений. В этом своде Агриппы ἐποχή обосновывалось последовательнее и более жестко, нежели в тропах Энесидема. Более того, историки философии полагают, что эти тропы выражают самую «непримиримую» и, вместе с тем, несокрушимую позицию скептицизма. В самом деле, аргументы к диафонии (неразрешимых разногласиях среди философов), к «дурной бесконечности» при доказательстве точки зрения, к относительности видимостей, к недопустимости недоказанных оснований и, наконец, к такой же недопустимости логического круга в обосновании — все эти негативные аргументы Агриппы во все времена сохраняли «убийственную» для обыденных взглядов и расхожих мнений силу и не могут быть опровергнуты в принципе. Из этого скептического «катехизиса» опять же с необходимостью следует, что и философ, и просто любой здравомыслящий человек должны строго придерживаться ἐποχή, воздержания от определенных суждений.

Античные и позднеантичные философы определили в общих чертах сущность неопределенности и попытались решить проблему, используя различные подходы. Самый общий и краткий вывод из метафизических штудий Античности можно выразить следующим образом. Неопределенность коренится: а) в ограниченности наших познавательных способностей и инструментов познания, которые неспособны «схватить» трудноуловимую сущность изучаемого объекта (эпистемическая неопределенность), а также б) в неспособности наших слов и высказываний четко выделить и определить смысл описываемой вещи, явления или процесса (семантическая неопределенность).

Отсюда возникают, как минимум, два основных направления разрешения проблемы неопределенности на метафизическом уровне: а) продолжить (утомительный) поиск средств и методов устранения неопределенности — эпистемических, методологических, семантических и логических; б) в тех ситуациях, когда по каким-то причинам не удается преодолеть неопределенность, следует использовать ἐποχή, воздерживаться от скороспелых и поспешных суждений — вывод, сохраняющий свою ценность в любое время и в любом месте.

Метафизическая сущность проблемы неопределенности

Основываясь на богатой и многовековой традиции исследования неопределенности, современная аналитическая метафизика в основном склоняется к мнению, что «неопределенность» является общим (и обобщающим) термином для тех явлений, которые:

а) либо демонстрируют пограничные случаи,

б) либо не имеют четких границ,

в) либо не обладают строго определенными условиями идентичности.

Следует рассмотреть эти характеристики неопределенности подробнее с тем, чтобы приблизиться к пониманию ее метафизической сущности.

В естественном языке существует множество предикатов, таких, например, как «сильный», «высокий», «красный», «лысый», «ребенок», «головастик», «куча», «моральное/аморальное поведение», «правовой прогресс» или «легитимность (как одобряемость)» и так далее до бесконечности, которые являются принципиально и, стало быть, парадигматически неопределенными. Здесь вполне осознанно приведены слова из самых разнообразных и несхожих областей реальности, чтобы подчеркнуть вездесущий и повсеместный характер проблемы неопределенности.

Подобного рода предикаты могут входить в качестве составной части в разнообразные высказывания: «Единорог сильнее кентавра», «Этот человек высокого роста», «Мой свитер — красный», «Джон Смит — лысый», «Катюшка — сущий ребенок», «Головастик — будущее лягушачьего рода», «Дети нанесли целую кучу песка», «Поведение несовершеннолетнего Баранкина — аморально», «В нашей стране осуществляется правовой прогресс», «Правительство этой страны является легитимным» и т. д.

Как только мы включили такие предикаты в наши высказывания — мы сразу же получили серьезнейшую проблему, а именно — проблему неопределенных суждений. Подразумевается, что с этой проблемой нужно что-то делать. Для начала рассмотрим такие характеристики предикатов, которые — хотя бы на интуитивном уровне — представляются общими, взаимосвязанными или даже очевидными.

Во-первых, все упомянутые предикаты относятся к так называемым пограничным случаям (borderline cases)⁶. Собственно говоря, в аналитической метафизике эти предикаты так и называются: «borderline case predications». Другими словами, человек ростом метр восемьдесят будет очень высоким для пигмея и совсем не высоким для людей из племени масаев. Красновато-оранжевые пятна будут пограничными с красным цветом. Головастик — в данный момент времени — это еще не лягушка, но уже и не ничто.

Еще сложнее обстоит дело с распознанием динамических свойств единорога и кентавра, поскольку здесь не только полностью отсутствует критерий определения силы, но и сами изучаемые «сущности» принадлежат к так называемой эминентной реальности (если использовать язык средневековой схоластики), т. е. трансцендентной области, которую можно только мыслить, но не познавать. Высказывание «Единорог сильнее кентавра», безусловно, имеет строгий логический смысл, сама обсуждаемая проблема также представляется интересной (кто из них победит в личной схватке?), но данное суждение абсолютно не имеет значения (в логическом смысле этого слова).

В первом приближении выглядит очевидным, что принцип бивалентности Аристотелевой логики во всех выше приведенных примерах не применим. Как известно, классическая логика является бивалентной, или двузначной (и это свойство отличает ее от других, современных видов логики). Стало быть, существуют только два истинностных значения — истина и ложь, — и каждое предложение обладает только одним из них. На самом деле мы утверждаем даже более строго: «данная пропозиция имеет в каждой возможной ситуации только одно из этих двух значений истинности, так что, когда мы рассмотрели случай, в котором она истинна, и случай, в котором она ложна, никакой другой возможности нами не было упущено. Однако поскольку подавляющее большинство пропозиций, которые мы реально используем в повседневной жизни, страдают от неопределенности (vagueness) в той или иной форме, следует признать, что это предположение является чем-то вроде идеализации. В отношении неопределенного (vague) высказывания существуют некоторые ситуации, в которых кажется естественным сказать, что оно не является ни истинным, ни ложным, но классическая логика не учитывает этого. По большей части эта идеализация, как представляется, не приносит никакого вреда, но бывают случаи, когда это может привести к неприятностям, то есть, когда мы очевидным образом получаем неверный результат, применяя четкие правила классической логики к неопределенным предложениям из повседневной жизни»⁷.

Иначе говоря, в этих ситуациях не действует закон исключенного третьего! Во всех перечисленных случаях мы как раз сталкиваемся с этим самым «третьим», а, быть может, и «четвертым», и «пятым»… Значит, когда мы встречаемся с неопределенностью любого рода, необходимо забыть привычный двузначный критерий достоверности и обоснованности и ориентироваться совсем на другие, нетрадиционные показатели.

Во-вторых, неопределенные предикаты не имеют строго определенного расширения и, стало быть, отчетливых границ: «по шкале высот нет четкой границы между высокими людьми и остальными; не существует явной точки, в которой наше растущее существо перестает быть головастиком. Иначе говоря, неопределенные предикаты естественно описываются как имеющие неопределенные границы. Но, согласно классической логике и семантике, все предикаты обладают строго определенными расширениями: они не могут иметь нечетких границ. Итак, все это снова говорит о том, что для разрешения проблемы неопределенности необходим отход от классических представлений»⁸.

В самом деле, все естественные языки содержат неопределенные выражения, в том числе неопределенные предикаты. Одна из причин неопределенности, как мы видим в данном случае, заключается в отсутствии изначально четких, семантически однозначно выраженных границ у того или иного качественного или количественного термина (или слова обыденного языка), который, наряду с другими терминами, входит в высказывание или рассуждение. Как уже было сказано, некоторые из законов классической логики, в частности, закон исключенного третьего, должны потерпеть неудачу при столкновении с неопределенными предикатами.

Однако не следует забывать о том, что классическая логика имеет дело лишь с формой высказываний и, соответственно, ее критерии правильности и достоверности касаются исключительно формальной стороны предикатов, суждений и умозаключений. В таком случае, как справедливо рекомендовал Иммануил Кант, необходимо перейти от Аристотелевой логики, которая занимается лишь формой, к трансцендентальной логике, которая тематизирует содержание. Этот кантовский совет можно рассматривать в качестве одного из общих направлений для поиска тех решений, которые ориентированы на устранение неопределенности.

В-третьих, неопределенные предикаты восприимчивы к «парадоксам кучи». Мы не можем уловить разницу в одну сотую дюйма между двумя высокими людьми. Такие крошечные различия не могут схватываться невооруженным глазом или даже ежедневными измерениями; они просто слишком малы, чтобы иметь значение⁹. Если убрать одну песчинку из кучи песка, вы, безусловно, еще будете иметь в наличии кучу. Но если постепенно удалять песчинки одну за другой, вы не сможете определить, в какой именно момент времени исчезла куча песка и осталась горстка. Стало быть, «это парадокс кучи. Аргументы подобной формы могут быть построены для любого неопределенного (vague) термина»¹⁰. Вместе с тем, «аргументы со структурой сорита — не просто курьезы: они характерны, например, для некоторых хорошо известных этических аргументов типа «скользкого пути»»¹¹.

Такие важнейшие характеристики неопределенности как восприимчивость к «парадоксам кучи» и, в определенной мере, отсутствие четких границ у терминов представляют собою не что иное, как известную еще с Античности проблему степеней бытия. Коль скоро речь зашла о степенях бытия, следует немедленно обратиться к теоретическим конструкциям, разрабатывающим эту тему.

В свое время проблема степеней реальности была поднята и развита Платоном в зрелых и поздних диалогах. Тем самым основатель и первый схоларх Академии значительно предвосхитил гораздо более поздние аналогичные трансценденталистские концепции, например, Канта о том, что ощущения (и соответствующая им реальность), представления и сознание в целом имеют степени и, стало быть, на каком-то этапе с неизбежностью содержат в себе неопределенность. Или же теорию марбургского неокантианца Германа Когена о сущности Ursprung, первоначала мышления, или бесконечно малой (интенсивной) величины, которая представляет собою постоянно действующий механизм построения содержания нашего познания из бесконечного функционального действия мышления по установлению тождества и различия. Эти теоретические построения трансценденталистов вполне способны если и не дать конкретный инструмент элиминации неопределенности, то хотя бы указать те направления, в которых следует искать «средство от неопределенности».

Так, например, в пятой и десятой книгах «Государства» Платона, где речь идет об онтологических проблемах, отчетливо возникает концепция «рангов (grades) или степеней (degrees) реальности»¹². Позже, в «Филебе», Платон рассматривает проблему следующим образом: и бытие, и Благо, и идеи, и мышление, и душа, и вещи, и наши ощущения, и все остальное, что от них зависит, имеют степень. Стало быть, степень и мера буквально пронизывают все бытие и становление. Как в таком случае мы можем определить совсем уж неопределенные сущности, например, то же Благо? Платон дает ответ: «если мы не в состоянии уловить благо одной идеей, то поймаем его тремя — красотой, соразмерностью и истиной; сложив их как бы воедино, мы скажем, что это и есть действительная причина того, чтo содержится в смеси, и благодаря ее благости самая смесь становится благом»¹³.

В случае с Когеном ситуация в определенных ментальных способах действия в чем-то схожая. Мышление, согласно Когену, является процессом (действием и движением), чья сущность заключается в работе, похожей на функционирование электромагнитного реле, запрограммированного на бесперебойное включение-выключение-включение. Иначе говоря, мышление постоянно (непрерывно) устанавливает отношения между элементами реальности, действуя при этом, как реле: различение-идентификация-различение этих элементов, или: синтез-анализ-синтез…, или: единое-многообразное-единое…, или: безусловное-обусловленное-безусловное…

По существу, мышление есть действие, которое постоянно фиксирует:

а) противопоставление (разделение, обособление) себя самого как чистого мышления и результатов своей деятельности, а также содержаний мышления друг от друга;

б) совпадение (объединение) самого себя с продуктами своего творчества и, кроме того, различных формообразований (продуктов) своего движения.

Таким образом, мышление предстает как двуединый неразрывный процесс установления тождества и различия, постоянного сравнения бытия и понятия, логического и внелогического, единства и множества и т. д. Функциональная природа мышления постоянно инициирует процессы сопоставления, различения, а также установления и экспликацию связей, причинных и функциональных зависимостей, взаимообусловленностей.

Какую метафизическую помощь способны оказать эти концепции при тематизации неопределенности?

Рекомендации Платона, как мы видим, заключаются в следующем: для того, чтобы устранить неопределенность при эпистемическом анализе онтологического статуса вещи как таковой, необходимо поместить ее «имя» (сущность) в более широкий контекст реальности, образуемый несколькими похожими и синонимичными понятиями, и затем сопоставить исходный термин с новыми коннотациями. При этом понятия-синонимы не могут быть всего лишь разрозненными логическими терминами, но с необходимостью должны представлять собою полноценное систематическое описание некоторой части реальности, в которую входит изучаемый неопределенный предикат. Такое сравнение и отнесение к какой-то реальности в принципе способно наполнить неопределенное понятие новыми смыслами и, возможно, снять или уменьшить неопределенность. Если применить современную метафизическую терминологию, то можно выразиться так: для прояснения термина (понятия) необходимо отыскать такое положение дел и такие факты, которые смогут быть истиноносителем для изучаемого определенного контекста и, соответственно, истиносозидателем для неопределенного понятия.

Инфинитезимальный метод функционального мышления Когена ориентирует, в целом, в том же направлении. При экспликации неопределенности необходимо скрупулезно выяснить, с одной стороны, чем эта неопределенность не является, и, с другой — на что она похожа и с чем, в принципе, сопоставима, т. е. как именно она нам является. При этом следует постоянно удерживать в мышлении четкое различение: относится ли данная неопределенность к нашему восприятию, или онтологическому статусу предмета, или уровню и качеству рациональной тематизации (эпистемическим инструментам и механизмам), или же нашей способности/неспособности логически строго выразить смысл изучаемой вещи.

Однако не нужно рассчитывать, что изложенные общие рекомендации способны решить проблему неопределенности во всех случаях, в которых она возникает. Вероятнее всего, указанные стратегии действуют только в ограниченной части ареала неопределенности и способны лишь в некоторой степени разрешить проблему. Ибо полная истина (и полная определенность), как нам уже давно известно, сокрыта в бездне.

Обратимся к другой важной характеристике теории неопределенности. При тематизации любой неопределенности не стоит усматривать этот феномен там, где его не существует. Часто встречаются проблемы, которые внешне похожи на неопределенность, но так представляется лишь на первый и ошибочный взгляд. К подобного рода затруднениям можно отнести такие случаи:

а) проблема неопределенности отсутствует, а ее место занимает лишь недостаток информации;

б) вместо неопределенности присутствует контекстуальная зависимость;

в) имеет место двусмысленность.

Посмотрим внимательнее на эти «лже-неопределенности» и постараемся понять, какие методологические выводы, касающиеся решения нашей проблемы, могут последовать из осознания этих различий.

Так, например, замечание «Кто-то сказал что-то» естественным образом описывается как неопределенное (кто сказал, что именно?). Точно так же, высказывание «Х представляет собою целое число больше тридцати» является весьма неопределенным указанием или даже намеком на значение X. Однако здесь нельзя усмотреть ни пограничных случаев, ни парадокса кучи, ни отсутствия четких границ. Все эти примеры — обычный недостаток информации, который в принципе можно устранить, если приложить больше усилий и способов для получения сведений.

Подобным же образом не следует прямолинейно отождествлять неопределенность с парадигмой контекстуальной зависимости. Было бы слишком просто, если бы неопределенность разрешалась всего одним лишь прямым указанием на контекст, в котором используется понятие, или на соотносительный термин. Действительно, многие термины и слова обыденного языка имеют свойство относительности, например, приведенные выше предикаты «высокий», «красный» или «большой». Но даже если поместить такого рода термины, например, предикат «высокий», в некоторый контекст, который способен быть вполне определенным (в частности, можно выбрать конкретный класс сравнения, например, профессиональные игроки баскетбола в настоящее время или указать на конкретную шкалу какого-либо измерения), тем не менее, термин «высокий» будет оставаться неопределенным. Иначе говоря, такие характеристики неопределенных предикатов, как «пограничные случаи», «нечеткие границы» и «парадокс кучи» будут сохранять свою силу. Это указывает на то, что мы вряд ли сможем понять неопределенность или разрешить парадокс, концентрируя внимание лишь на контекстной семантической зависимости самих понятий¹⁴.

Кроме того, мы способны также отличать неопределенность от двусмысленности. Конечно, термины могут быть одновременно двусмысленными (ambiguous) и неопределенными (vague): слово «bank», например, имеет два совершенно различных основных смысла (финансовое учреждение и берег реки); при этом оба этих смысла являются неопределенными. Естественно допустить, что термин «головастик» имеет однозначный смысл, тем не менее, этот смысл не дает четкого, строго определенного расширения. Некоторые теории, тем не менее, пытаются ликвидировать различие между неопределенностью и формой двусмысленности¹⁵.

Вообще говоря, сам термин «неопределенный» имеет смысл, который является синонимом ненормальной общности, или класса. Иногда этот термин отождествляют с классом высказываний общего характера. Например, многие исследователи полагают, что неопределенность существует потому, что широкие категории легче классифицировать. В самом деле, вполне очевидно, что эта свобода использовать широкие степени различия существенно помогает нам и в повседневной, и научной жизни. Однако проблема заключается в том, чтобы объяснить существование пограничных случаев как таковых. Что их породило, как они образовались и что именно обозначают? Не потому ли они существуют, что неопределенность и в жизни, и в науке выполняет какую-то важную функцию? Тогда какую именно и из какой сферы — онтологической, эпистемической, семантической или логической? Или же пограничные случаи — всего лишь побочные эффекты обыденных и научных высказываний, подобно эхо-сигналам или разнообразным коммуникативным «шумам»?

Бесконечная череда этих вопросов породила самые разнообразные подходы к способам квалификации неопределенности и, соответственно, ее различные формы (виды), происхождение которых коренится в несхожих фундаментальных метафизических установках философов.

Существует ли онтологическая неопределенность?

Современная аналитическая метафизика придерживается в основном того взгляда, что существуют различные виды неопределенности. Общеизвестным признается: «традиционно философы называли три потенциальных источника неопределенности: то, как мы используем наши слова (семантическая неопределенность); пределы того, что мы можем знать (эпистемическая неопределенность) и то, как существует мир сам по себе (онтологическая неопределенность). Не существует никаких серьезных аргументов в пользу того, что эта трихотомия является исчерпывающей — вполне могут быть другие источники неопределенности, которые еще не обсуждались в литературе. И, конечно же, нет причин полагать, что трихотомия эксклюзивна»¹⁶. Иначе говоря, существование трех видов неопределенности вовсе не означает, что не может существовать неопределенность смешанная: например, отчасти семантическая, отчасти — эпистемическая.

Однако и в вопросе об определении видов не существует общепризнанного мнения, а, напротив, присутствует шумная разноголосица. Сторонники, например, семантического подхода к рассмотрению проблемы неопределенности полагают, что никакой онтологической неопределенности не существует (их аргументы будут изложены ниже). Само собой разумеется, что приверженцы онтологического взгляда на неопределенность придерживаются противоположной установки.

Согласно этим философам, онтологическая неопределенность представляет собою «неопределенность, возникающую из-за того, как объективно устроен мир, а не из-за того, что мы думаем или говорим о нем; фундаментальная неопределенность касается того, что именно существует или какими характерными особенностями обладают вещи»¹⁷.

Естественно, речь здесь не идет о весьма сомнительных с философской точки зрения рассуждениях о фантомной «неопределенности материи», не являющейся, к тому же, предметом философского рассмотрения, а напротив, поднимается вопрос о вещах вполне реальных — неопределенности существования объектов, чей онтологический статус не поддается внятной и более или менее точной дескрипции. При этом остается непонятным: что именно не дает возможность четко и недвусмысленно определить предметы, дать однозначную характеристику их онтологической сущности — сами ли вещи в силу им присущей неопределенной природы или же наша эпистемическая и семантическая неспособность?

Возникают вопросы: только ли семантические (языковые) элементы — слова или фразы — могут быть неопределенными? Действительно ли, что неопределенность — это лишь следствие ограниченности наших познавательных способностей — от чувственного восприятия и понятий рассудка и до фундаментальных гносеологических установок разума? Философы-онтологисты убежденно отвечают: конечно же, нет! Мысли и ментальные установки относятся к числу психических элементов, которые разделяют главные характеристики неопределенности; сюда же можно включить и восприятие. Но в таком случае возникают другие вопросы: может ли мир быть таким же неопределенным, как и наши описания его? Могут ли существовать неопределенные объекты, свойства или отношения в качестве онтологического коррелята неопределенных предикатов и высказываний?

Онтологисты рассуждают так: если высказыванию «Нынешний король Франции лыс» не достает значения истинности, потому что не существует ни одного факта, события или положения дел, которые могли бы подтвердить это утверждение, то это отсутствие, как представляется, носит онтологический, а не семантический (лингвистический) характер. Тут впору говорить о некоем «онтологическом дефиците». И, стало быть, такой аргумент является, как минимум, косвенным подтверждением существования онтологической неопределенности.

Мнение о том, что неопределенность бывает только семантической, было атаковано многими философами-онтологистами. Вот еще одна простейшая демонстрация того, что с неопределенностью мы сталкиваемся едва ли не на каждом шагу, причем это происходит вовсе не в сфере языка и семантики, и не в ареале философии или науки, а как раз в области существования¹⁸.

Психические образы, например, кажутся расплывчатыми. Когда поначалу сидящий человек резко поднимается, он может сказать: «Я вижу звезды перед глазами», и утверждать, что видел более десятка этих галлюцинирующих огней, но не может сказать, сколько именно. Является ли эта неопределенность в мысли порождением неопределенности в языке? Или же наоборот, язык является порождением человеческого мышления и психики? Стало быть, представляется естественным образом рассматривать язык лишь как доступный и наиболее явный промежуточный носитель неопределенности.

Выдающийся английский философ Джонатан Лоу утверждает, что проблема неопределенности «затрагивает ключевые метафизические понятия, в частности, понятия объекта, идентичности, конституции, структуры, постоянства, и, наконец, существования. Различные философы выступали за или против взглядов, согласно которым могут существовать неопределенные объекты, или что идентичность и отчетливость объектов могут быть неопределенными, или что то, из чего объект образован или состоит (т. е. то, что является его частями), может быть неопределенным, или что условия постоянства объекта и, таким образом, его временная продолжительность, может быть неопределенной, или, в конце концов, что может даже быть неопределенным, существует ли объект вообще или нет»¹⁹.

В качестве приверженца концепции онтологической неопределенности Дж. Лоу рассматривал сугубо метафизическую тематику, хотя примеры он черпает из области естественных наук (квантовой механики), т. е. той науки, у которой присутствуют наиболее серьезные проблемы с определением существования собственного предмета исследования. Анализируя, в частности, проблемы существования и идентичности, он изучает случай с двумя электронами, которые обладают каким-то неуловимым и взаимопереходящим друг в друга бытием, и соответственно задается вопросом: возможно ли неопределенное существование? Он утверждает, что этот случай нужно описывать как недетерминированную, а не как неопределенную идентичность. Кроме того, следует допустить, что «бытие может быть неопределенным, когда сохраняющийся объект начинает или перестает существовать»²⁰.

В конечном итоге исследование проблемы онтологической неопределенности и попытки обосновать правомерность и достоверность ее существования привели Дж. Лоу к «общепримиряющему» выводу: «Урок, по нашему мнению, состоит не в том, чтобы допустить радикальный скептицизм или нигилизм в отношении здравомыслящей онтологии, но просто в том, что повседневный язык допускает чрезмерно обильное использование видовых терминов — по причине их прагматического удобства, — где множество терминов будет, строго говоря, более подходящим. В целом, кроме интересного случая с неопределенной идентичностью на квантовом уровне, вовсе не кажется, что вопросы, касающиеся неопределенности, угрожают какими-либо далеко идущими последствиями фундаментальной метафизике и онтологии. Это означает не то, что метафизики могут позволить себе беспечно игнорировать такие вопросы в целом, но только то, что нет никаких оснований полагать, что их разрешение урегулирует любые стародавние споры в метафизике, как, например, между пердурантистами (perdurantists) и эндурантистами (endurantists)²¹ относительно сохранения материальных объектов во времени»²².

Размышляя над сущностью онтологической неопределенности и, в частности, над ее генезисом, развитием и конкретными проявлениями именно этой формы, австралийский философ Доминик Хайд пытается отыскать причины ее очевидности и достоверности существования. При этом он утверждает: «Причины в пользу онтологической неопределенности отыскать не трудно. Во-первых, — и это наиболее очевидно, — здравый смысл, как представляется, свидетельствует об этом. Столы, стулья, облака, горы, пейзажи, лица, кошки и собаки все кажутся неопределенными: во многих случаях мы не можем указать решительно точные пространственные или временные границы для таких вещей, и наиболее очевидное объяснение этого заключается в том, что они просто не имеют четких границ»²³.

Кроме того, во-вторых, проблема неопределенности берет свое начало в теориях множеств и проблемах, связанными с этими множествами, как мы это видели, например, в случае с апорией «Куча».

Наконец, в-третьих, существует еще один, парадоксальный, на первый взгляд, источник происхождения онтологической неопределенности: поскольку в среде ученых распространена неоправданно оптимистическая позиция, согласно которой изучаемый мир может быть полностью описан в точных и строгих научных терминах, постольку возникла противоположная и вполне обоснованная тенденция отказа этому миру в однозначном, строго определенном и полном описании.

Идея неопределенности как раз и отпугивает некоторую часть научного сообщества, поскольку этот феномен попросту «запрещает» полное описание всех фактов в строгих научных терминах. Здесь следует подчеркнуть, что речь идет именно о полном и всеобъемлющем описании, ибо неопределенность как раз и уничтожает всесторонность дескрипции, оставляя ее принципиально незавершенной. Стало быть, «желание такого описания и лежащие в его основе «метафизические наклонности» неуместны. Полное описание «всех фактов» в точных научных терминах недостижимо. Язык науки, как представляется, может быть либо точным, но описательно неполным, либо полным, но в таком случае — неопределенным»²⁴.

Помимо отмеченных выше условий и причин возникновения онтологической неопределенности следует обратить внимание на так называемое событие недетерминированности или, иначе говоря, недетерминированное положение дел. И в науке, и обыденной жизни, и в юридической практике мы с регулярностью сталкиваемся с такого рода фактами или событиями, причинная связь которых остается для нас неопределенной. Другими словами, мы зачастую имеем дело с какими-то следствиями, онтологические причины которых нам неизвестны. Здесь неопределенность приобретает несколько зловещий статус «особенно темной части метафизики»²⁵.

Однако такая ситуация может возникнуть и вследствие ограниченности наших органов чувств, а значит, восприятий и представлений, и как результат воздействия тех самых «идолов», которые описал Фрэнсис Бэкон, и как, наконец, тотальное воздействие структур рассудка на любой ментальный результат, получаемый человеком. Под этими структурами имеются в виду, прежде всего, априорные рассудочные категории и такие же априорные схемы рассуждения, которые в классической логике называют фигурами и модусами силлогизма. Иначе говоря, априорные структуры рассудочной деятельности могут в различной степени не совпадать с той самой «логикой мира», поиск которой как раз и составляет предмет философии и всей совокупности частных наук. В результате складывается энигматическая ситуация. Однако эта тайна относится, скорее, к эпистемической неопределенности, нежели к онтологической.

Наиболее известная критика онтологической концепции неопределенности последовала от выдающегося метафизика Дэвида Льюиса. Он настаивал на том, что неопределенность — это просто феномен нашего языка или нашего способа концептуализации мирa. Льюис с готовностью признавал существование семантической неопределенности, но резко возражал против онтологической и при этом страстно аргументировал: «Единственное внятное объяснение неопределенности находится в наших мыслях и языке. Причина неопределенности того, где начинается необжитой район (outback), вовсе не в том, что существует этот район, необжитой район с неопределенными границами, а скорее, в том, что есть много вещей с разными границами, и никто не был настолько глуп, чтобы попытаться навязать выбор одного из них в качестве официального референта слова «необжитой район». Неопределенность — это семантическая нерешительность (semantic indecision)»²⁶.

Понятно, что такая резкая инвектива классика современной метафизики объясняется, прежде всего, тем, что представители теории онтологической неопределенности не только противоречат его парадоксальной концепции множественности миров, но и в какой-то степени пытаются опровергнуть ее, ибо опираются на существование единственной онтологии. В этой связи Рой Соренсен указывает: «Возражение Дэвида Льюиса основано на идее, что существование не может быть неопределенным. Неопределенные объекты возникают из-за неопределенных ограничений (контакт, сплоченность, органическое единство) на то, как вещи складываются из более простых вещей»²⁷. Можно сказать и так: неопределенность существования невозможна, поскольку всегда есть люди из других миров.

С точки зрения приверженцев семантической теории, необходимо вообще игнорировать онтологическую неопределенность. Сторонница этой концепции, Розанна Киф, в частности, утверждает, что «даже если все объекты, свойства и факты были бы точны, у нас по-прежнему имеются основания использовать в повседневной речи такое неопределенное выражение, как «высокий», которое до сих пор остается пограничным случаем (даже, если эти случаи описаны не в неопределенных терминах и связаны с точной высотой). Аналогичным образом, в точном мире мы бы до сих пор использовали неопределенные единичные термины, возможно, чтобы собрать разнообразные и большие коллекции точных основных партикулярий (например, в виде облаков или гор), причем границы этих коллекций остаются нечеткими. Таким образом, как представляется, язык все еще может оставаться неопределенным, даже если реальный мир точен»²⁸.

Что же можно сказать обобщающее по поводу условий возможности онтологической неопределенности и, соответственно, о ее существовании?

Дело в том, что и о бытии самом по себе, и о существовании конкретных вещей в мире мы способны утверждать нечто лишь исключительно с человеческой точки зрения, а вовсе не с позиции самого бытия. Иначе говоря, все наши высказывания о бытии неизбежно предполагают использование человеческих познавательных способностей и форм выражения этого знания — в первую очередь языка как творца опять же сугубо человеческой картины мира.

Мы не имеем непосредственного («Божественного») контакта с бытием самим по себе. Из человеческой жизни абсолютно не устраним так называемый «трансцендентальный факт»: мир, существующий сам по себе, независимо от сознания, всегда дан нам только через наше сознание. Иначе говоря, все то, что мы ощущаем, воспринимаем, познаем и — в целом — мыслим, мы получаем исключительно с помощью сознания и никак иначе. Стало быть, все наши представления, мнения, знания о чем бы то ни было неизбежно приобретают неустранимый отпечаток структур и характеристик человеческого сознания и мышления.

Следовательно, говорить об онтологической неопределенности какой-либо вещи или бытия в целом могут только сама вещь или само бытие. Все наши слова, понятия, высказывания, рассуждения и теории относительно бытия вообще или конкретного бытия представляют собою корпус нашего знания, а именно — человеческого (а не Божественного) знания, основанного на структуре познавательных способностей, языке и других способах выражения (например, символах, знаках и т. п.).

Если внимательно посмотреть на аргументы приверженцев существования онтологической неопределенности, то без всякого труда можно заметить, что все случаи так называемой «онтологической неопределенности» сводятся в конечном итоге либо к ограниченности наших познавательных инструментов и механизмов, либо к использованию языка, который не в силах однозначно «схватить» какую-то характеристику, свойство или природу вещи, состояния или процесса.

Ссылки на то, что неопределенность возникает из-за того, что «так объективно устроен мир», — это из области «рыночной философии», основанной на естественной, повседневной и наивной установке сознания. В такие утверждения можно только верить или не верить, ибо никаких строгих доказательств или просто разумных доводов за ними не стоит и стоять в принципе не может. С такими аргументами не полемизируют.

Замечание об «онтологическом дефиците», присущем высказыванию «Нынешний король Франции лыс», представляет собою хитроумную логическую уловку из обширнейшего арсенала лингвистической философии. Ее суть (вкратце) заключается в том, что реальное бытие незаметно и исподволь переносится в сферу языка, и там происходит ловкая подмена. И язык тогда становится как бы бытием. А это не так. «Онтологический аргумент» давным-давно деконструирован Кантом и сдан в кунсткамеру метафизических несуразиц и завиральных идей.

Также и свежеизобретенный аргумент «от чувственной иллюзорности» («Я вижу звезды, когда резко встаю») не может, конечно же, быть основанием для бытия, пусть даже «неопределенного».

В отношении аргументации многоуважаемого Джонатана Лоу (действительно глубокого философа!), касающейся неопределенности «ключевых метафизических понятий», можно сказать, что эта проблема, в самом деле, существует, но отнести ее следует исключительно к эпистемической и семантической теориям неопределенности. То же самое можно усмотреть и в проблеме недетерминированной/неопределенной идентичности, а также невозможности установить точный статус объекта, который начинает или перестает существовать. Именно для нас, нашего познания и языка, идентичность, как и статус объекта, остаются точно такими. Не случайно Дж. Лоу, опасаясь за целостность своей конструкции, предостерегает оппонентов от критики онтологических доводов: «не следует оспаривать аргумент просто на том основании, что во многих случаях существует некоторая степень неопределенности в языке, который мы используем для обозначения вещей»²⁹.

Если все окружающие предметы, как утверждает Д. Хайд, представляются нам на уровне здравого смысла неопределенными, то это, безусловно, проблема нашего восприятия, понимания и категориального каркаса знания, но не бытия этих предметов. Вряд ли сами предметы воспринимают свое бытие как неопределенное — для них такой проблемы вовсе не существует. Но такая проблема возникает сразу же, как только появляется субъект познания с сознанием, мышлением и своими специфическими характеристиками познавательных способностей, включая сюда и язык.

Если же мы сталкиваемся с неким недетерминированным положением дел, внутри которых причинная связь остается для нас неопределенной, то это серьезная проблема нашего познания. Именно нам, субъектам, такое положение дел видится неопределенным, именно мы не можем по тем или иным причинам выявить и распознать каузальную связь. Зачем же ответственность за наши собственные эпистемические проблемы возлагать на самое бытие? Как раз у бытия самого по себе никаких проблем с неопределенностью попросту не существует.

Онтологическая интерпретация неопределенности представляет собою, скорее, пышную и многоцветную метафору, нежели строгую дескрипцию проблемы. Цель такой метафоры, как представляется, осуществить масштабный и художественно разыгранный мысленный эксперимент, своего рода философскую ролевую игру, в ходе которой мы, субъекты, становимся на место бытия самих вещей и пытаемся определить, в чем же все-таки состоит неопределенность их бытия.

Семантический аспект неопределенности

Согласно различным семантическим теориям, в окружающей действительности не существует неопределенных объектов, а сам этот феномен представляет собою лишь вопрос семантики (языка) или понятий и, соответственно, не является характерной чертой онтологии мира.

С этой точки зрения семантическая (или лингвистическая) неопределенность есть не что иное, как «неопределенность, являющаяся результатом семантической нерешительности; не существует фактов, позволяющих точно определить во всех случаях, к чему именно применяются наши термины»³⁰.

В таком случае, неопределенный термин, если попытаться выявить его сущность, будет представлять собою такое слово, которое «явно применимо к некоторым действительным или воображаемым вещам, которое явно не применимо к некоторым таким вещам, и которое ни явно применимо, ни явно не применимо к другим таким вещам. Лысый и высокий — стандартные примеры неопределенных (vague) слов, но на самом деле каждое общее слово, обозначающее цвет, неопределенно, как и большинство слов, которые мы используем в повседневной жизни. Рассмотрим такие слова, как саркастический, сардонический, легкомысленный, банальный, неубедительный, поверхностный, ничтожный, мелочный, пустяковый, удачный, неважный, яппи, мрачный, угрюмый, серьезный, дурацкий, суровый, беззаботный, ветреный, бойкий, скудный (sarcastic, sardonic, frivolous, trivial, flimsy, superficial, paltry, petty, trifling, lucky, unimportant, yuppie, dismal, morose, severe, zaney, dour, carefree, windy, brisk, sparse) — список можно продолжать до бесконечности. Хотя такие слова могут прекрасно выражать неопределенные понятия или идеи, они не могут обозначать определенные свойства или предметы в действительности, потому что они не подразумевают ничего определенного или детерминированного»³¹.

Разумеется, неопределенность как таковая, неопределенность per se
естественным образом проявляется, прежде всего, в семантике — смысловых языковых выражениях. Именно проявляется, поскольку ее генетическое основание может находиться не только в семантической области, но и в наших познавательных способностях и механизмах.

Каждый естественный язык является неопределенным и неоднозначным. Тем не менее, в некоторых особых случаях обе эти особенности кажутся устранимыми. В самом деле, они устраняются в миниатюрных языках, таких как шахматная запись, языки компьютерного программирования и математического описания. В отношении естественного языка, используемого не только в повседневной коммуникации, но и в науке, неопределенность и двусмысленность должны быть сведены к минимуму. Термины «неопределенный» и «двусмысленный» являются уничижительными, и они заслужили плохую репутацию.

Вспомним «ходячие» и даже избитые примеры эквивокаций из арсенала аналитической философии. Представьте, сколько могло бы случиться автокатастроф, которые предварялись бы таким диалогом:

Водитель: Должен ли я повернуть налево?

Пассажир: Верно.

(Driver: Do I turn left?

Passenger: Right.)

Язык, как мы видим, может оказаться смертельным (в прямом смысле этого слова). Некоторые философы уже давно призывают к идеальным (искусственным) языкам, указывая на то, как двусмысленность может создавать угрозу эквивокаций, как, например, в следующем умозаключении:

1) Ни один ребенок не должен работать.

2) Каждый человек является чьим-то ребенком.

3) Следовательно, никто не должен работать.

Знаменитый оксфордский философ и классик аналитической философии, Майкл Даммит, полагал и надеялся, что при конфликте с семантической неопределенностью печальная участь все же не постигнет формально-логические законы, в том числе закон исключенного третьего, о котором уже шла речь. Он предложил способ, который в какой-то мере поможет снять проблему семантической неопределенности.

Суть его предложения заключается в следующем: «В отношении каждого неопределенного предиката (vague predicate), например, термина «красный», мы можем принимать во внимание то отношение, которое будет иметь к нему другой предикат, скажем, «румяна», если термин «румяна» является тем, что я буду называть приемлемым уточнением (acceptable sharpening) термина «красный». Предикат «румяна» является приемлемым уточнением для термина «красный», если
(i) «румяна» есть предикат со вполне детерминированным применением, (ii) все, что определенно красное, есть румяна, (iii) все, что определенно не красное, не есть румяна, и (iv) все, что в наибольшей степени соответствует тому, что определенно красное, что делает некоторую данную вещь тем, чем являются румяна, есть румяна сами по себе. (Последнее условие говорит о том, что все, что краснее, чем то, что есть румяна, является румянами.) Понятие приемлемого уточнения было объяснено здесь с помощью примера, так как последнее условие потребовало бы значительного аппарата, если бы мы решили дать общее определение. С точки зрения этого понятия, мы можем сейчас говорить о том, что предложение языка является истинным, если оно оказывается истинным при замене его неопределенных предикатов на их уточнения в соответствии с любой приемлемой системой уточнений. Очевидно, что, если понятие истины в языке понимается таким образом, то каждый логический закон, который применим в языке, все предикаты которого определены, также применим для языка с неопределенными предикатами; следовательно, если мы предпочитаем классическую логику для языка, лишенного неопределенности, мы примем ее также и для языка, содержащего неопределенные выражения»³².

Указанный подход Даммита, как мы видим, ведет происхождение от рекомендаций Платона и Когена. Семантическая неопределенность может быть ограничена или даже преодолена только в случае решительного выхода за пределы анализа, осуществляемого внутри самого неопределенного термина. Необходимо вырваться изнутри наружу! Следует обратиться к более широкому положению дел и контексту! Необходимо установить функциональные отношения с другими терминами и понятиями, которые могут открыть такое положение дел и такие факты, которые будут в прямом смысле «определяющими для неопределенности».

При этом, конечно, всерьез стоит задуматься об отказе от строгой бивалентной логики, поскольку ее ограничения являются слишком узкими и жесткими для весьма чувствительной неопределенности. Семантика при использовании даммитовского метода «приемлемого уточнения» уже не будет двузначной. В этой ситуации необходимо потребуется особого рода семантика, использующая релятивизированное понятие истины, т. е. истины в рамках приемлемой системы уточнений. Такую истину и такую достоверность правильнее будет называть контингентной (не необходимой) истиной и достоверностью³³. Однако это уже совсем другая и чрезвычайно обширная тема.

Эпистемическая неопределенность

Эпистемический подход к проблеме неопределенности заключается в том, что причина этого феномена обнаруживается в области нашего восприятия действительности и дальнейшего формирования ментальных понятий об этой реальности. Так, например, Тимоти Уильямсон, изучая феномен неопределенности, дал ему эпистемическое объяснение, возродив при этом старый и весьма популярный термин Николая Кузанского — «ignorance», незнание.

Неопределенность, утверждает он, является эпистемическим явлением, своего рода незнанием (ignorance). Человеческое представление как эпистемический инструмент и представленность вещей мира познающему субъекту как раз и лежат в основе возникновения неопределенности. Для представления не существует различия между неопределенным и четким. Дело еще больше запутывает другое познавательное орудие — понятие. Оно, ориентируясь на ущербное восприятие, само себе наносит вред, становясь, в свою очередь, неопределенным. Таким образом, заключает Уильямсон, «эпистемическая точка зрения не может последовательно относить неопределенность к вещам самим по себе»³⁴.

По этой причине Алисса Нэй именно через это понятие формулирует дефиницию эпистемической неопределенности: «точка зрения, согласно которой неопределенность — это незнание (ignorance); это не вопрос фундаментальной неопределенности в мире или неопределенности того, к чему относятся наши слова или понятия, а наше незнание того, к чему именно они применяются»³⁵.

Откровенно говоря, наше общечеловеческое исходное гносеологическое (эпистемологическое) состояние, данное от природы и получаемое при рождении, — это как раз незнание, а вовсе не какое-то иное, имеющее отношение к познанию. Говоря словами Розанны Киф, «незнание — это наше состояние по умолчанию (ignorance is our default state), и недостаток знаний не нуждается в объяснении»³⁶. Таким образом, обнаруживается, что в связи с повсеместно встречающимся феноменом неопределенности, ответа требует вовсе не вопрос «Почему мы чего-то не знаем?», а прямо противоположный: «Почему и откуда мы знаем нечто?». Следовательно, гносеологическая неопределенность (или неопределенность в сфере познания) — это и есть изначальное и, стало быть, нормальное человеческое состояние. Именно по этой причине сторонники эпистемического подхода к неопределенности постоянно и жестко подчеркивают, что «источником какой-либо неопределенности является наш способ концептуализации положения дел, а не само положение дел»³⁷.

Коль скоро неопределенность — это разновидность незнания, то в таком случае коренную причину неопределенности в отношении слов и понятий можно в самом общем виде обозначить таким образом: «Признак, в общих чертах описываемый как имеющий нечеткую (fuzzy) границу, следует охарактеризовать с точки зрения нашего незнания того, где именно заканчиваются пределы расширения этого предиката»³⁸.

Однако такого рода простые объяснения не удовлетворяют метафизиков, и они стремятся внести какую-то ясность в объяснение причин незнания и неопределенности. Так, Т. Уильямсон полагает, что к числу источников незнания можно отнести такие эпистемологические феномены, как «неточность знания» и «ошибка в познании». Соответственно, он создал концепцию «неточного знания» и принцип «права на ошибку».

Сам феномен неточного знания можно легко проиллюстрировать без всякого обращения к неопределенности. Например, я знаю совершенно точно, что общее число слов в романе Л. Толстого «Война и мир» не менее 100 000, но не более 200 000. Это я знаю точно. Вместе с тем, это как раз и есть неточное знание, «легко узнаваемый когнитивный феномен», как говорит Уильямсон. Или другой пример: мне совершенно точно известно, что высота баобаба, растущего у меня во дворе, колеблется в пределах от двадцати одного до двадцати трех метров. Это совершенно точно! И это еще один пример неточного знания. Ибо так называемые «знания», получаемые от органов чувств, всегда остаются неточными. И это прекрасно знали еще досократики, Платон и античные скептики!

В ситуациях с неточным знанием, как предполагает Уильямсон, мы имеем право на ошибку. Более того, это право обладает статусом принципа, который гласит: для того, чтобы существовала наша вера в то, что информация Х является знанием, необходимо, чтобы информация Х была истинной в тех случаях, которые подпадают под «допустимую погрешность» (margin for error). В таком случае запас принципа погрешности можно выразить в такой форме:

«Х» истинно во всех тех случаях, которые аналогичны случаям, в которых точно известно, что «Х» истинно.

Стало быть, неточное знание характеризуется незнанием одних фактов и знанием других; при этом незнание каких-то фактов должно подпадать под допустимую погрешность. В этом случае мы будем иметь право на ошибку. Тогда этот тип знания можно обозначить, как, допустим, «знание об общем количестве слов в романе Л. Толстого «Война и мир»» или же «знание о высоте баобаба, растущего во дворе». Главной характеристикой такого рода знания будет тот факт, что конкретные точные сведения, которые мы не знаем (точное число слов, точная до сантиметра высота баобаба), находятся в тесной связи с информацией, о которой мы знаем (число слов — от 100 000 до 200 000, высота — от двадцати одного до двадцати трех метров). При этом соотношение знаний, которые мы знаем, и знаний, которые мы не знаем, дает нам «право на ошибку», поскольку это соотношение находится в пределах «допустимой погрешности».

Несмотря на присутствующий здесь принцип допустимой погрешности, а также право на ошибку, сами метафизики этого направления довольно высоко оценивают свою эпистемическую теорию, поскольку, как они полагают, эпистемический взгляд как форма реализма вкупе с «(классическими) истинностными значениями, присваиваемыми предложениям, представляют собою реальные (хотя иногда и неизвестные) характеристики этих предложений по отношению к миру, а не просто артефакты модели»³⁹.

Помимо неточного знания и погрешностей, а также всей совокупности других эпистемических и семантических источников, серьезное и неустранимое влияние на процесс формирования неопределенности оказывают участвующие в конституировании предмета познания категории рассудка (и слова обыденного языка), весь другой априорный базис нашего мышления (вроде кантовских основоположений рассудка), многочисленные идеи разума и весь фантастически многообразный и поистине неохватный социокультурный багаж как индивида, так и человечества в целом.

В завершение этой темы необходимо особо подчеркнуть, что вся вышеизложенная дескрипция метафизической сущности и разновидностей неопределенности — это всего лишь легкое, едва заметное прикосновение к самой проблеме. Современная метафизическая теория неопределенности по своему объему и структуре настолько обширна и глубока, что одно только схематичное изложение потребовало бы многих томов. Кроме того, понимание этой гигантской и сложнейшей области с неизбежностью предполагает специальную, даже изощренную логическую и семантическую подготовку. Однако самое общее, контурное представление о метафизической сущности проблемы неопределенности этот очерк дать в состоянии.

Некоторые аспекты неопределенности в сфере юриспруденции

О проблеме неопределенности суждений в юридической сфере стали говорить еще в середине XX в. Изначально было ясно, что этот феномен коренится в сфере познания и языка. В частности, обнаружилось, что одна из широко распространенных юридических практик создает в качестве следствия своего применения неопределенность юридического суждения. Речь идет о замене (в каких-то случаях негласной, но осознаваемой, а в других — подсознательной) дескрипции (описания) на аскрипцию (приписывание).

Долгое время было принято считать, что высказывание формы «Это сделал он», имеющее непосредственное отношение к юридической (судебной, прежде всего) деятельности, является дескриптивным, т. е. описывающим (якобы) реальное событие. Однако если вдуматься, то это суждение можно назвать лишь аскриптивным, ибо в нем, по большому счету, не существует никаких оснований для наделения его признаками истинности, а имеется только приписывание субъекту Х некоего действия.

Аскриптивность высказываний может приводить к тому, что называется смешением (подменой) права и факта, и, следовательно, к неопределенности, и, кроме того, к несправедливому приговору или решению. Всем известен трюизм: судья судит. Однако высказывая аскриптивное суждение и не задумываясь над его логической сущностью, судья подменяет правовой нормой некоторое реальное действие, которое еще не получило подтверждения, и вместо оценки фактов, т. е. того, что ему и положено делать, судья выносит аскриптивное (неправомерно приписывающее) суждение, полагая, что оно носит дескриптивный (доказательный) характер. Иначе говоря, судья руководствуется небезызвестным принципом «как если бы»: как если бы содержание аскриптивного высказывания было чем-то подкреплено и достоверно.

Для того, чтобы четко различать дескриптивный и аскриптивный статусы высказывания и тем самым избегать юридической неопределенности, необходимо строго отличать: 1) вопрос, касающийся значения и осмысленного характера предложения (а именно: при каком положении дел оно является истинным или ложным), от 2) вопроса, является ли высказанное суждение истинным или ложным или же, как в случае с вымыслом (например, подтасовкой в уголовном деле), его нельзя вообще всерьез охарактеризовать как истинное или ложное. Подобная способность различать дескриптивные/аскриптивные суждения входит в более широкую область логического определения критериев истинности.

Откуда берется понятие истины? По мнению Майкла Даммита, наиболее простой и заметной является связь этого понятия с семантическим (лингвистическим) актом высказывания. Об этом свидетельствует тот факт, что мы называем «истинными» или «ложными» именно категорические суждения. Однако естественный язык заполнен неопределенными высказываниями, для которых не существует эффективной процедуры, способной установить, выполнены ли их истинностные условия.

Стало быть, нужно исходить из того, что если высказывание истинно, то должно существовать нечто такое, благодаря чему оно истинно. Подобное «нечто» Даммит предлагает назвать «принципом С». Этот принцип, несомненно, включен в наше понятие истины, однако не может использоваться непосредственно, но представляет собою регулятивное основоположение. Данный принцип «не говорит о том, что сначала мы определяем, что именно существует в мире, а затем решаем, что нужно для того, чтобы сделать истинным каждое данное утверждение. Лучше сказать, что сначала мы устанавливаем подходящее понятие истины для утверждений различных типов, а затем из этого делаем вывод о строении реальности.

В силу своей регулятивности принцип С на первый взгляд может показаться бессодержательным. Его силу мы начинаем ощущать лишь в тех случаях, когда сталкиваемся с нарушениями этого принципа»⁴⁰.

Даммит подробно описывает, что именно входит в принцип С, но для нашей темы весьма интересным оказываются понятия «утверждение» и «утверждаемость», которые, по сути, являются инструментом верификации высказываний.

Согласно Даммиту, фундаментальным понятием, необходимым для объяснения утверждения как лингвистического акта, «является, таким образом, неправильность утверждения; понятие правильности утверждения производно от понятия его неправильности в том смысле, что утверждение должно считаться правильным всегда, когда имеет место нечто такое, что препятствует возникновению положения, которое свидетельствует о том, что утверждение неправильно»⁴¹. Это становится особенно ясным тогда, утверждает Даммит, когда мы задаемся вопросом относительно какого-то ассерторического предложения, содержание которого мы на практике понимаем и по отношению к которому применение оценок «истинно» или «ложно» интуитивно не ясно. Наш вопрос будет таким: «Какие положения дел мы должны рассматривать как свидетельствующие о том, что утверждение было неправильным?».

Таким образом, по своей очередности и важности объяснение неправильности утверждения предшествует объяснению его правильности. Если рассмотреть условия, с помощью которых задано содержание утверждений, то весьма существенно, какое именно понятие мы берем в качестве первичного — понятие неправильности или же понятие правильности. Ибо «одно дело говорить, что утверждение правильно, если имеет место нечто, что исключает возможность его неправильности, и совсем иное дело говорить, что утверждение неправильно, если имеет место нечто, что исключает возможность его правильности»⁴².

Для юридической теории и особенно практики отсюда следует важнейший методологический принцип: любое высказывание, истинность (достоверность) которого еще не установлена, следует рассматривать как ложное. И только после утверждения его статуса в качестве ложного следует начинать всестороннюю верификацию.

Необходимость верификации приводит нас к понятиям, которые уже упоминались у Даммита: положение дел (states of affairs), а также нечто такое, что создает истину, т. е. истиносозидатель (truthmaker). Оба эти понятия являются наиважнейшими в современных аналитических теориях: в метафизике, логике, философии науки, философии сознания, философии права. Что дают для юридической науки и особенно практики эти непривычные понятия?

Дэвид Армстронг, современный аналитический философ, определяет положение дел как то, что является тождественным (тем же самым): «партикулярии (particulars) инстанцируют⁴³ свойства, пара партикулярий инстанцирует (диадическое) отношение, триплеты партикулярий инстанцируют (триадические) отношения, и так далее, насколько это необходимо. Предположим, что а [т. е. партикулярия] есть F, причем F — это универсалия; или что a есть R относительно b, причем R — это универсалия. Оказывается, что мы потребовали признать бытие F от a, а также a, обладающее свойством R по отношению к b, как те же самые [тождественные] предметы (items) в нашей онтологии. Я буду говорить об этих предметах, как о положении дел (states of affairs). Другие называли их фактами»⁴⁴. Иначе говоря, положения дел являются «тем же самым», что и факты, но только в том случае, когда факты подтверждаются положениями дел.

Более простые (это не всегда значит, что более понятные) определения положения дел можно взять у Майкла Рэя: «Положение дел — это обстоятельства ситуации или то, как обстоят дела»⁴⁵. Или же у Тимоти Уильямсона: «Положения дел являются онтологическими коррелятами предложений»⁴⁶.

Вернемся к Армстронгу. В его сугубо метафизическом пассаже (трудном для понимания, как представляется на первый взгляд) есть все необходимое для подлинного метафизического рассуждения: оно применимо практически везде. В том числе и в юриспруденции. Это можно показать на примере. «Партикулярии инстанцируют универсалии» означает в этой области, что конкретные (частные, партикулярные) случаи дают основание для таких юридических универсалий, как, например, «разбой», «договор», «хищение в особо крупных размерах», «право собственности», «должностное преступление», «судебная ошибка» и т. д. и т. п. Без партикулярий не существуют и универсалии.

Стало быть, прежде чем вынести приговор, содержащий в себе универсалию «хулиганство», необходимо предъявить партикулярию или несколько партикулярий, которые инстанцируют универсалию. Только когда связь универсалии с партикуляриями будет признана логически необходимой, тогда, и только тогда можно будет говорить об истинности судебного суждения и, стало быть, о справедливости и обоснованности приговора.

Вернемся к интереснейшим взаимоотношениям партикулярий и универсалий. Армстронг продолжает: «Бытие F от а включает нечто большее, чем а и F. Оно не просто хорошо дополняет фундаментальную связь, или нексус инстанцирования, к сумме а и F. Существование а, инстанцирования и F не равно бытию F от а. Бытие F от а должно быть нечто большим — и это и есть положение дел… Этот аргумент опирается на общий принцип, который … я называю принципом истиносозидателя (truth-maker principle). Согласно этому принципу, для каждой контингентной истины, по крайней мере
(и, возможно, для всех истин — и случайных, и необходимых), должно быть нечто в мире, что делает ее истиной»⁴⁷.

Помимо изложенного выше, Армстронг дает еще несколько характеристик истиносозидателей. Прежде всего, возникают вопросы: действительно ли, что истиносозидатели (truthmakers) делают необходимыми свои истины? все ли истины имеют своих истиносозидателей, или существуют истины, свободные от истиносозидателей, модальные истины, например? На эти вопросы Армстронг дает ответ: отношения между истиносозидателями и их истинами являются необходимыми; каждая истина имеет истиносозидателя⁴⁸.

Особое значение для метафизики имеет понятие минимального истиносозидателя (minimal truthmaker): «Если T является минимальным истиносозидателем для р, то вы ничего не можете отнять от Т, и остаток по-прежнему будет истиносозидателем для р. Предположим, делаются некоторые довольно спорные предположения ради примера, что истиносозидатели включают в себя свойства, что эти свойства универсалии, что универсалии обладают условным существованием, и что наличие массы покоя одного килограмма является одним из таких свойств. Совершенно очевидно, что это свойство является истиносозидателем для истины, согласно которой, это свойство существует. Более того, это, безусловно, является минимальным истиносозидателем»⁴⁹. Следует также добавить, что одна истина может иметь множество минимальных истиносозидателей; в свою очередь, один истиносозидатель может служить источником для многих истин⁵⁰.

Описывая юридическую ситуацию, люди (например, прокуроры или адвокаты) стремятся опираться на то, что они привыкли называть фактами, и при этом полагают, что факты дают им истинное описание (дескрипцию). Понятно, что суд не устанавливает истину (достоверное положение дел), а лишь оценивает представленные доказательства (что само по себе весьма странно). Однако для сторон, представляющих доказательства, факт должен обладать истинностным значением. Но что такое факт?

Известный философ-аналитик Майкл Лоу утверждает: «факты — это то, что имеет место»⁵¹. Следовательно, факт, прежде всего, понимается в двух его аспектах: а) как синоним понятий «истина», «событие»; нечто реальное в противоположность вымышленному; б) как высказывание, фиксирующее эмпирическое знание.

Однако в юридической практике такого рода факт ни в каком из его аспектов мы использовать не можем. Во-первых, факты, которые формируют представление об «истинном событии» (допустим, уголовном преступлении), отобраны нами самими с учетом наших же убеждений, целей, установок, намерений, опыта и других гносеологических, индивидуально-психологических, профессиональных и социальных предпосылок. Тогда надо говорить о том, что так называемые независимые и объективные факты суть сознательно или бессознательно отобранные нами факты. Зависимость фактов от различного рода предпосылок стала уже общим местом в философии в целом и философии науки в частности.

Во-вторых, тотчас оказывается, что факт — это некоторое высказывание о событии, которого не существует. Да, это событие произошло некоторое время тому назад. Но сейчас это событие в прошлом, и никакую его верификацию мы осуществить не можем. Следовательно, вся информация о событии на основании фактов — косвенная.

В-третьих, в том случае, если событие не завершилось, его (как выражаются в философии) «избыточная мощь» выражается в неограниченном числе версий, каждая из которых «истинна», но не дополнительна по отношению к другой. Событие реализует себя (актуализируется) во множестве интерпретаций, ни одна из них не получает превосходства над другой.

Таким образом, оказывается, что факт, который обладает в юридической сфере едва ли не превосходящим статусом и на который некоторые юристы едва ли не молятся, представляет собою лишь некоторый ограниченный (неопределенный) элемент события, которое, в свою очередь, является одним из элементов широкого и контекстуального положения дел, т. е. системы, которая может состоять только из множества элементов: событий, фактов, интерпретаций фактов и событий, отношений между фактами и отношений самих фактов к событиям, некоторых норм (допустим, норм права), профессионализма следователей, ценностной ориентации правовой системы и т. д. Без особой погрешности против истины положение дел можно назвать совокупностью всех ситуативных условий.

Однако этого мало! Положение дел представляет собою неразрывную связь, нерушимую систему, из которой нельзя вынуть ни одного элемента, не разрушив целое. Только в этом случае положение дел может стать подлинным истиносозидателем. Ибо, как когда-то прекрасно было сказано, истина — это не то, что можно доказать, а то, чего нельзя избежать.

Возникает естественный вопрос: что делать в таком хаосе элементов? Выходов не так уж много. Есть возможность схематично рассмотреть этапы достижения согласия фактов с положением дел.

Прежде всего необходима согласованность фактов с прошедшими или длящимися событиями. Уже на этом этапе может обнаружиться, что факты не укладываются в логику событий. Если согласие найдено, следует перейти к другому этапу: рассмотреть согласованность непротиворечивого события с положением дел — широким социокультурным и юридически определенным контекстом, внутри которого находятся события и факты. События и факты внутри положения дел суть отдельные элементы всей картины. Для того чтобы оценить факты и события, необходимо видеть всю картину целиком.

Затем в структуре положения дел следует отыскать такой элемент, который будет истиносозидателем для события и факта. Следует знать: отношения между истиносозидателями и их истинами (фактами) являются необходимыми; каждая истина имеет своего истиносозидателя. Другими словами, положение дел именно для того и анализируется, чтобы отыскать истиносозидателя и тем самым превратить аскриптивные суждения в дескриптивные (т. е. истинностные). Только в случае нахождения истиносозидателя внутри положения дел суждения превратятся в предъявителя истины, а неопределенные факты будут способны приобрести истинностное значение и, следовательно, смогут выступать (допустим, в суде) в качестве доказательств, а не косвенных свидетельств⁵².

В заключение этого раздела о неопределенности в юридической сфере, необходимо процитировать автора, который систематически занимается этой проблемой в философии права. Итак, послушаем Тимоти Эндикота: «Есть ли какая-то необходимость для философов права иметь дело с аргументами о неопределенности в философии логики? Может показаться, что парадокс кучи является проблемой для философов логики, а не для философов права. Но это является проблемой для философов логики только из-за их попытки понять естественный язык как наполненный смыслом, и понять логический вывод как рациональное, объективно оправданное действие интеллекта. Поскольку философы права стремятся рассматривать утверждения закона как наполненные смыслом, а правовое обоснование как стремление, которое может быть осуществлено рациональным, объективно оправданным образом, постольку это так же важно и для них, так же, как для кого-либо еще, чтобы быть в состоянии решить или разрешить парадокс»⁵³.

В связи с проблемой юридической неопределенности следует еще раз обратить внимание на необходимость логико-лингвистического анализа всего юридического языка. Ибо не является секретом, а, напротив, представляет собою вопиющую проблему тот факт, что юридический язык замусорен и грешит отжившей философской терминологией, ориентированной на марксистскую идеологию и псевдо-нормативистскую теорию Г. Кельзена, для которого в юриспруденции (!) идеал порядка всегда был гораздо предпочтительнее идеала справедливости.

Юридический язык настолько отягощен логико-лингвистическими неопределенностями, многозначностями и неточностями, что даже в федеральных законах и других нормативных актах могут встречаться выражения из обыденного языка, имеющие весьма слабую определенность или не обладающие никакой, а также использоваться трудноуловимые и произвольно интерпретируемые метафоры и другие тропы. В сфере юриспруденции необходим философский «лингвистический поворот» и, кроме того, «логико-лингвистическое очищение и лечение».

Глава 2.
НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ В ПРАВЕ: РОССИЙСКИЙ И ЗАРУБЕЖНЫЙ ОПЫТ КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИИ

В. И. Пржиленский

Неопределенность: значения и смыслы

Донаучный опыт встречи со словом «неопределенность» предельно прост и сводится к обращению к смысловой оппозиции «знаю — не знаю». Так, на уровне здравого смысла хорошо понятно, что такое «определенный», «определенное», «определенность», а значит и что такое «неопределенный», «неопределенное», «неопределенность». Руководствуясь известной мыслью о том, что значение слова — это его употребление, можно сказать, что неопределенность означает отсутствие «определенности».

В Толковом словаре русского языка¹ значение этого слова не отделяется от значения слова «неопределенный», которое толкуется как «точно не установленный», «не вполне отчетливый», «неточный», «неясный». Наряду с неопределенным принято говорить о неопределимом, как о не поддающимся определению. Оставим пока без рассмотрения долгую историю учений о неопределимом как о недоступном уму по причине слабости самого ума, в ходе которой о так понятой неопределенности в разное время высказывались софисты и скептики, агностики и релятивисты, которых сегодня объединяют под общим титулом эпистемологических пессимистов. Как известно, их оппоненты — эпистемологические оптимисты — считали неопределенное всего лишь пока не определенным, но вполне определимым. Гораздо интереснее вопрос о том, сводится ли тематизация и проблематизация понятия неопределенности к эпистемологическому горизонту рассмотрения.

Русское слово «неопределенность», будучи отрицанием слова «определенность», прежде всего означает недостаточность знания. Слово «неопределенный» используется и в смысле «расплывчатый, нечеткий», и в смысле «неточный», и в смысле «недостаточно известно». Мы знаем «что», но не знаем «где». Или знаем «где», но приблизительно, а хотели бы знать «где точно». Или «когда точно». Или «сколько точно». Таков эпистемологический контекст экспликации данного понятия. Неопределенность оказывается характеристикой самого объекта — не мы о нем ничего не смогли разузнать, а разузнать о нем ничего не возможно. Другими словами, этот объект по своей сути таков, что может только блуждать, не задерживаясь на одном месте, будь то бродяга, не признающий паспорта и прописки, или же электрон, местоположение которого не может быть зафиксировано никакими приборами потому, что он, будучи отчасти волной, отчасти частицей, не пребывает ни в каком конкретном месте. Видимо в этом и был смысл дошедших до нас концепций ионической философии: все есть вода, все течет и непрерывно изменяется, и из этого делается вывод о том, что о текущем и изменчивом невозможно иметь никакого знания².

Нетрудно видеть, что неопределенность здесь понимается как отсутствие определения, чему лучше всего соответствует присутствующий во всех европейских языках латинизм «indeterminacy». Для того, чтобы обсуждать споры, ведущиеся в отечественной и зарубежной юридической литературе о проблеме неопределенности и о принципе определенности, хотелось бы отметить возможные трудности перевода решений суда и специальной литературы на русский язык. Но для обсуждения проблемы неопределенности в праве в зарубежной литературе используются два других слова: «vagueness» и «uncertainty». Слово «vague», как и образованное от него «vagueness» пришли в английский язык из латинского, где «vagus» — это бродящий, блуждающий, бессвязный, «образно» колеблющийся, неуверенный»³. Использование этого слова для обозначения с его помощью понятия неопределенности применительно к праву дает повод скорее для онтологического, чем для эпистемологического истолкования неопределенности.

Английское слово «certain», как и французское «certain» на русский переводится не только как «определенный», но и как «точный». Этимологи выводят его из слова, принадлежащего вульгарной латыни «certanus», которое восходит к классическому латинскому «certus». Последнее означает «верный», «точный» и «определенный». «Сertus», в свою очередь, происходит из «cernere», означающее «различать» или «разбирать». Далее, исследователи возводят его корни к праиндоевропейскому «krei» — «просеивать»⁴.

Одна из наиболее известных и значимых книг англоязычной аналитической философии ХХ века, в которых обсуждается тема неопределенности, является книга У. Куайна «Слово и объект». В этой книге «неопределенность» — это всегда «indeterminacy», а «vagueness» переводится как «смутность»⁵. Есть еще такие слова, как «ambiguity» (двусмысленность) или «penumbral» (полутень) которые в русских переводах приравнены к неопределенности.

Различные интерпретации определенности в праве

Между тем, сам принцип правовой определенности, как, впрочем, и все остальные принципы, гораздо легче провозгласить, чем всех устраивающим образом сформулировать, не говоря уж о том, чтобы дать этой формулировке всех устраивающую и всем понятную интерпретацию. «Одним из основных аспектов верховенства права является принцип правовой определенности, который требует, inter alia, чтобы при окончательном разрешении дела судами их постановления не вызывали сомнения»⁶. Здесь все представляется ясным и определенным, если не считать неопределенности, возникающей при рассмотрении словосочетания «не вызывали сомнения». У кого не вызывали сомнения? У судьи или у инстанции, которая занята «окончательным разрешением дела»? Наверное, решение последней инстанции и не будет вызывать сомнений у тех, кто его готовит и принимает — такое требование избыточно и в конечном счете бессмысленно. Тогда может быть у тех, чье решение проверяется и подтверждается или отменяется этой самой последней инстанцией? Но это несомненно так и будет в первом случае, а во-втором — гораздо разумнее ожидать наличие сомнений у тех, чье решение отменено. Лишь особая дисциплина может заставить нижестоящие инстанции безропотно соглашаться с отменяющими их собственное решение решением вышестоящих. Но тогда надо ли видеть в этом отсутствии сомнений какую-то иную интерпретацию принципа верховенства права, кроме дисциплинарной? Или речь идет обо всех участниках процесса: истцах, ответчиках, судьях и даже об общественном мнении? В последнем случае этот принцип требует удалить все неясности и неопределенности, представив полное соответствие между фактами, обстоятельствами дела, выводами следствия и решениями суда, произведенного в полном соответствии с требованиями аристотелевой логики и теории аргументации.

Неопределенность как смутность (vagueness)

Когда говорят о принципе определенности в праве, как и о присутствии в реальном праве неопределенности, то прекрасно понимают, что его сфера его действия — законы и решения суда. Другими словами, и определенность, и неопределенность в праве есть дело рук человеческих, а не реализация божественного замысла и не действие природных закономерностей. С этой простой мыслью соглашаются не все. Можно предположить, что найдутся теоретики, которые будут говорить о том, что в естественном праве неопределенности нет, ее рождает несовершенство позитивного права, то есть недостатки и пробелы в существующем законодательстве. Но для нашего рассмотрения эта восходящая к античности дилемма не играет существенной роли. Гораздо важнее обратиться к возникшим в последнее десятилетие спорам о том, что означает реализация принципа правовой определенности и каковы основания говорить о правовой неопределенности.

Споры о правовой неопределенности связаны с попыткой интегрировать систему законодательства Российской Федерации в правовое пространство Евросоюза, а также с той ролью, которую играет принцип правовой определенности в теории и практике Европейского суда по правам человека. Как известно, включение российского социума в сферу юрисдикции этого судебного органа породило немало коллизий, когда российские теоретики вынуждены были задуматься не только о соответствии законодательств и судебных практик, но и о возможности единого понимания теорий, принципов и концепций, лежащих в основе судопроизводств и правоприменительных практик в целом. Речь идет о сходстве (или различии) интерпретативных возможностей, концептуально-теоретических средств и ценностных оснований российских и европейских правоведов, выразившемся, среди прочего, в различном теоретическом описании правовых доктрин и школ.

Проблема интерпретации законов и норм права относится к числу традиционных для правоприменителей. «Поскольку право, — пишет Н. В. Варламова, — должно быть способно следовать за изменяющимися отношениями, во многих законах используются термины, в большей или меньшей мере неопределенные и расплывчатые. Их толкование и применение — задача судебной практики. В ряде случаев надлежащая определенность закона достигается в результате его судебного толкования»⁷. Но сейчас эта проблема приобрела новое звучание. Дополнительные трудности в поиске подходящей интерпретации оказались связаны с различием в культурно-историческом и социокультурном опыте судей, их политических убеждений и идеологических установках.

Неопределенность как недетерминированность (indeterminacy)

Говоря о неопределенности в праве, трудно не обратиться к спору о детерминизме, где поставленная современными философами проблема определенности тесно связана с поставленной теологами проблемой предопределенности. Спор о детерминизме имеет сильную мировоззренческую составляющую, но руководствуясь явными убеждениями или неявными онтологическими допущениями, мы утверждаем необходимость или случайность неопределенности, непреодолимость или преодолимость двусмысленности, познаваемость или непознаваемость мира, в конце концов. В обращении В. В. Ершова к общефилософской и общенаучной методологии отчетливо прослеживается влияние традиции, хорошо знакомой российским юристам, но мало понятной или совсем не понятной современным европейцам. «В качестве существенного признака определенности права, — пишет В. В. Ершов, — выступает его относительная устойчивость; анализируя определенность права с общефилософских позиций, необходимо подчеркнуть: развитие права характеризуется непрерывным движением от его неопределенности к большей определенности; отсюда «неопределенность права» и «определенность права», — объективно неизбежные парные категории»⁸.

Среди господствующих в современной западной философии концепций трудно обнаружить что-то похожее на диалектический материализм с его учением об объективно неизбежном движении от большей неопределенности к большей определенности или о закономерном приближении к истине. И еще труднее объяснить релевантность этой, восходящей к древней натурфилософии, мысли о всеобъемлющем движении от одной противоположности к другой, участнику дискуссии о праве и правоприменении. Между тем без натурфилософской картины мира, основанной на опыте образного и мифопоэтического мировосприятия, невозможно ничего внятно сказать о парных категориях и о неизбежности движения от одного полюса к другому.

Неопределенность как непредсказуемость (unpredictability)

Формирование единого правового пространства на основе универсалистских представлений о правах человека, а также иных ценностей, разделяемых большинством европейских политиков, законодателей и гуманитариев, не устраняют указанных различий, которые дополнительно усугубляются различием в правовых традициях современной Европы. «Вместе с тем, — продолжает Н. В. Варламова, — толкование, даваемое закону применительно к обстоятельствам конкретного дела также должно быть предсказуемо исходя из его содержания»⁹.

Человеческий разум требует такой же определенности, какую он потребовал от природы и которую нашел благодаря опытно-экспериментальному естествознанию. В любое время и в любом месте можно повторить лабораторный эксперимент, и при тщательном соблюдении всех условий его проведения участники вправе рассчитывать на результат, идентичный ожидаемому. Можно сказать, что ожидаемость и предсказуемость результатов повторного эксперимента — главная ценность опытно-экспериментального метода. Более того, применение этого метода вместе с методами наблюдения и измерения дает знание нового типа, которое может быть положено в основу производственной технологии. Речь идет о такой технологии, когда производитель может заранее довольно точно рассчитать параметры и свойства производимого им предмета и произвести его затем в любом количестве. Требование, выраженное в словах о предсказуемости интерпретации дела, исходящей из его содержания, очень похоже на требование предсказуемости расчетных параметров производимого продукта. Решение суда также должно быть предсказуемо в том смысле, что его деятельность не должна зависеть ни от личности судьи, ни от иных обстоятельств или качеств участников процесса. Иначе мы ставим под сомнение принцип о равной ответственности за одинаковые преступления. И тяга организаторов правосудия к единому правовому пространству укрепляется их стремлением к достижению единообразия подходов судов к интерпретации норм права, выражающееся в предсказуемости результатов интерпретации права «исходя из содержания дела». Такова суть принципа правовой определенности.

В итоге развития философской теории истины возникло различение корреспондентной и когерентной истины, которое позволяет мыслить истину и как соответствие вещей их описаниям, и как взаимную согласованность отдельных описаний. Следуя этой теории, фиксируемая в сфере права неопределенность должна устраняться с учетом двух указанных измерений: преодоление неопределенности в какой-то норме права не должно увеличивать общую разбалансированность системы. На эту опасность указывает голландский исследователь П. Попелье, когда пишет о пяти парадоксах, рождаемых чересчур активным применением принципа определенности и об опасностях, связанных с такой активностью. «Принцип правовой определенности, — отмечает П. Попелье, — становится популярным в качестве правового инструмента борьбы с неопределенностью правового порядка. В то же время под вопросом сами основы этого принципа. Более того, превращение принципа правовой определенности в правовой инструмент может привести к нереалистичным ожиданиям»¹⁰.

Первый парадокс возникает из понимания того, что неопределенность присуща праву как таковому. Здесь на первый план выходят общие соображения правовой онтологии и правовой эпистемологии, восходящие к господствующей в ХХ веке научной картине мира и зависимой от нее правовой картины мира. Идея о том, что правовой порядок не только не является полностью определенным, но он таков в принципе и не может быть иным, отсылает нас к разряду философских учений, провозглашающих противоречие неотъемлемым свойством бытия и источником всякого развития.

Второй парадокс видится П. Попелье как несоответствие между ожиданиями роста роли права в отношениях между людьми и реальностью, в которой никакого роста наблюдаться не будет. Напротив, в массовом сознании воцарится прямо противоположное настроение, которое автор отождествляет с понятием «невыполнимой миссии». В итоге общество будет иметь рост социального пессимизма и правового нигилизма, в то время как намерения адептов расширения и углубления принципа правовой определенности совершенно иные.

Еще более значимыми выглядят третий и четвертый парадоксы. Третий парадокс, по мнению П. Попелье, заключается в непредсказуемости последствий пересмотра законодательства, проводимого под лозунгом роста правовой определенности, а в реальности приводящего к расширению правовой неопределенности. Следующий парадокс — четвертый — формулируется в условиях различения объективной и субъективной неопределенности, первая из которых связана с доступностью права и касается правовой базы, а вторая — с уважением законных ожиданий. Правовая система каждой страны представляет объективно существующий набор возможностей, вытекающих из тех норм, которые ее составляют. При этом вполне резонно, что каждый индивид, знакомый с этими нормами, способен прогнозировать последствия своих действий, в том числе и в случае их нарушения.

П. Попелье приводит в качестве примера различное отношение к законам, которые часто меняются, и законам, в содержании которых содержится указание на срок их действия. Так, постоянно изменяющееся законодательство, регулирующее оборот денежных ресурсов и их распределение в бюджетной сфере, порождает соответствующее отношение со стороны граждан, характеризующееся как недоверие. Данное недоверие и есть субъективная неопределенность, никак не соответствующая вполне достигнутой объективной правовой определенности. Другим примером она считает ситуацию неясно сформулированного, хотя и введенного в действие закона, когда законодатель вынужден «задним числом» разъяснять свои намерения, и суд принимает эти разъяснения, фактически нарушая принцип исключения «обратной силы». П. Попелье называет такие законы «интерпретативными» и приходит к выводу о росте субъективной правовой неопределенности со всеми вытекающими отсюда негативными последствиями.

И, наконец, пятый парадокс, формулируемый автором, выглядит так: «юридическая недействительность правовой нормы, поскольку она противоречит принципу правовой определенности, ведет к еще большей правовой неопределенности»¹¹. П. Попелье считает парадоксальным тот факт, что правовые инструменты используются для борьбы с неопределенностью, вызванной законом. При этом правовая неопределенность растет благодаря самим средствам правовой защиты. Если лица опирались на норму права, которая фактически оказывается недействительной, то возникает ситуация, требующая вмешательства законотворцев для устранения возникшего в законе пробела.

Неопределенность как отсутствие определенности

Здесь самое время вернуться к вопросу о трактовке принципа определенности, когда определенность понимается как предсказуемость. При таком неявном переходе от принципа определенности к принципу предсказуемости возникает ряд вопросов. Н. В. Варламова приводит многочисленные примеры из практики ЕСПЧ, когда судьи решали, соответствуют ли те или иные законы принципу определенности¹². Иначе говоря, могут ли записанные в законах положения трактоваться по-разному разными сторонами судебных прений? И если да, то возможно ли усовершенствовать формулировки, удалив из них саму возможность разночтения и разногласия. «Немногие темы теоретической лингвистики, — пишет Р. Пошер, — так тесно связаны с юридической интерпретацией, как лингвистическая неопределенность, связанная с двусмысленностью и расплывчатостью. Значительные части институциональной правовой системы, особенно суды апелляционного уровня и верховные суды, по большей части озабочены не раскрытием фактов дел, а неопределенностями закона. В разговорном смысле как расплывчатость, так и двусмысленность используются в общем для обозначения неопределенности»¹³.

Один из приводимых Н. В. Варламовой примеров — это дело Гаведа против Польши, в котором заявитель жаловался на отказ в регистрации двух журналов, один из которых назывался вполне провокационно «Германия — тысячелетний враг Польши». Название второго периодического издания «Социально-политический ежемесячник — Европейский моральный трибунал» также было сочтено государственными чиновниками не соответствующим польскому закону о печати. Этот закон требовал, чтобы в заявлении была прописана вся необходимая информация о предполагаемом издании, в том числе и о его содержании. Основанием для отказа стало распоряжение министра юстиции, в котором содержалось отдельное требование к содержанию публикаций, которые, согласно этому требованию, не могут вступать «в противоречие с действительностью». Нетрудно видеть, что отвергнутые названия журналов содержали декларацию политических убеждений и ценностных предпочтений издателей, редакторов и потенциальных авторов, но само требование сопоставления оценочных суждений с фактами является невыполнимым. Неудивительно, что Европейский суд по правам человека подверг критике решения польского суда. «По мнению Европейского Суда, — пишет Н. В. Варламова, — термины, используемые в данном выражении двусмысленные и недостаточно ясные по сравнению с тем, что можно ожидать от законодательных положений такого характера… по мнению Европейского Суда, тот факт, что практика польских судов в отношении регистрации печатных изданий не демонстрирует, что соответствующие положения вызывали особые трудности при толковании (на что ссылалось государство-ответчик), только подчеркивает непредсказуемость толкования, данного им судами в этом случае»¹⁴.

Таким образом, речь идет о том, что текст закона должен содержать только хорошо определенные термины. Распространенная в странах общего права доктрина «void-for-vagueness» требует, чтобы обычные люди могли заранее знать правовые последствия своих действий, ибо если формулировка закона неясна неподготовленному к чтению специальных юридических текстов индивиду, то она вряд ли способна эффективно работать и предотвращать криминальное поведение. Более того, написанная специальным языком норма закона может таить в себе опасность поощрения произвольного и даже дискриминационного по отношению к подсудимому истолкования.

Онтологизация неопределенности в физике и метафизике

Исследования неопределенности в праве перекликаются с исследованиями этого феномена в лингвистике, физике, экономике, философии, логике и других науках. Вокруг понятия неопределенности возникли теория игр, теория принятия решений и ряд других теоретических образований. Но даже при беглом знакомстве с литературой создается устойчивое впечатление об эпизодичности, фрагментарности и слабой продуктивности взаимодействия этих дисциплин, если даже не о полном его отсутствии. Между тем, обратившись к опыту физики ХХ в., можно обнаружить немало интересного и полезного.

Исторический спор А. Эйнштейна и Н. Бора о том, является ли в физике микромира отсутствие знания об объекте, точнее о его местоположении, свойством самого объекта или это всего лишь констатация, что искомые знания, позволяющие устранить неопределенность, пока просто не найдены. Знаменитая фраза Эйнштейна о том, что Бог не играет в кости, показывает неготовность выдающегося ученого отказаться от принципа детерминизма, который, как известно, гарантирует полную определенность характеристик объекта при условии знания закономерности и начальных условий. Фундаментальное онтологическое допущение о том, что все в мире детерминировано действием внешних сил, лежало в основе научной революции Нового времени — его отмена ставила под вопрос все созданные за три столетия физические теории. Н. Бор, как известно, отделался в этом знаменитом споре оговоркой, что не считает возможным обсуждать то, что построено не по правилам научно-теоретической аргументации. «Эйнштейн насмешливо спрашивал нас, неужели мы действительно верим, что божественные силы прибегают к игре в кости («… oh der liebe Gott würfelt»), а я на это отвечал, что уже мыслители древности указывали на необходимость величайшей осторожности в присвоении провидению атрибутов, выраженных в понятиях повседневной жизни»¹⁵.

Н. Бор не был готов обсуждать метафоры отчасти потому, что в развитии физики микромира наступила новая эра — к описанию процессов и явлений стали применяться математические методы, позволившие оперировать неопределенностями. Еще в XVII веке была создана математика, в которой само понятие неопределенности было операционализировано. Понятие неопределенности оказалось определено, причем определено операционально, что позволило измерять неопределенности, сравнивать их друг с другом, включать в уравнения в качестве величин и операторов. Как зло в манихейской онтологии превращается из отсутствия добра в отдельную субстанцию, так и неопределенность, будучи изначально всего лишь математической фикцией, постепенно обретает статус явления, заставляющего задуматься и над его возможной сущностью.

Онтологизация неопределенности — это определенный способ восприятия мира, альтернативный убеждению в том, что миром правят числа, и все в нем исчислимо, измеримо и соизмеримо. Принадлежащие Галилею слова о том, что книга природы написана языком математики, фиксируют современное понимание этого убеждения. Допущение несоизмеримого в мире соизмеримого не меняет сути данного подхода. Так, средневековый теолог и философ Н. Орем писал о соизмеримости и несоизмеримости: «небесное сияет гораздо большей и шире простирающейся красой, если тела соизмеримы и движения несоизмеримы, или если одни движения соизмеримы, другие же несоизмеримы, хотя каждое из них равномерно, нежели в том случае, если все они соизмеримы. Тогда, при сочетании иррациональности и равномерности, равномерность разнообразится иррациональностью, иррациональность же не лишается должной равномерности»¹⁶.

Средневековый ученый размышлял о движении небесных тел, стараясь разгадать, каков был замысел того, кто создал и эти тела и это движение — Бога. Коль скоро написавший книгу природы избрал язык математики, его самого можно назвать математиком, а язык математики признать божественным. Не случайно сегодня, когда подобные метафоры не производят должного впечатления, философы и ученые рассуждают о непостижимой эффективности математики¹⁷. Между тем история развития физики, а с ней и история научного метода, преподает нам наглядный урок того, как стремление к простоте и рациональности циклически сменяется стремлением к сложности и иррациональности. Преобразования Лоренца возникают для того, чтобы дополнить и расширить границы классической механики, потому что прежние оказались тесны для изучения электромагнитных явлений. Но сам переход от принципа Галилея, в котором учитывались лишь инерциальные системы отчета и объяснялось все в них происходящее, к рассмотрению неинерциальных систем, движущихся с переменной скоростью, показывает радикальный сдвиг фундаментальной цели исследования.

Физики XVII века стремились к предельной простоте, видя свою цель в сведении всего сложного и иррационального к простому и рациональному, что одновременно означало редукцию неопределимого к определимому, несоизмеримого к измеримому. Вся техника дифференциального и интегрального исчисления и основанная на ней классическая механика как и дифференциальная геометрия базируется на допущениях, которые с точки зрения здравого смысла суть подгонки и передержки. Мы фактически уравниваем площади правильного и неправильного четырехугольников, игнорируя кривизну одной из сторон в силу его небольших размеров, затем мы рассматриваем круговое движение по окружности как набор прямолинейных движений по касательным к этой окружности и т. д. Все это приводит к превосходному результату, когда мы применяем полученные с помощью таких приемов формулы для конструирования машин и механизмов или прогнозирования движений таких машин и механизмов или даже физических тел в пространстве. Но ситуация в корне меняется, когда мы понимаем, что физические перемещения — лишь малая часть того, что происходит вокруг нас и с нами. Даже в области природы, не говоря уж о социальных явлениях и внутренней жизни человека, все самое интересное ускользает от схем с материальными точками, движущимися в пространственно-временном континууме если не с постоянной скоростью, то с постоянным ускорением.

Специальная теория относительности, основное содержание которой сводится к нетривиальной интерпретации преобразований Лоренца, фактически спасает ньютоновско-галилеевский идеал знания о природе. И укрепляет у многих физиков ХХ века стремление создать единую теорию физических явлений, так называемую теорию всего¹⁸. Между тем, практические интересы тех, кто пользуется достижениями физической науки, и даже тех, кто проводит экспериментальные исследования в этой области, все более актуализируют тему сложности, одним из главных векторов которой представляется умение оперировать неопределенностями, а также готовность действовать в условиях недостаточного знания¹⁹.

Но если мы не знаем, является ли наше знание надежной копией реальности, то структурация самого знания будет основным источником ошибок и заблуждений. Как отмечает Э. М. Мирский, «противоречие между строением реальности, закономерности организации которой нам не всегда известны, и наукой, знания которой организованы по научным дисциплинам с характерными для каждой из них базовыми допущениями, гипотезами и расширительными интерпретациями сведений о реальности и ее организации. Эта задача, хотя и не всегда в явной форме, стоит перед участниками междисциплинарных исследований любого масштаба»²⁰.

Неопределенность и сложность

Нет сомнения в том, что наука дает нам достаточно точное и определенное представление о действительности. Но проблема неопределенности тем не менее остается актуальной, особенно в эпоху, когда главным судьей в споре об истинности научной теории становится не сообщество таких же теоретиков, а те, кто стремится применять теоретические знания на практике. Те вопросы и трудности, которые прежде игнорировались или списывались как естественные, оказались аргументами в руках практиков против теоретиков только в последние десятилетия. Видимо, главной причиной этого процесса стала массовизация и рутинизация внедрения теоретических истин в развитие техники и иных производственных и социальных практик. Неопределенность постепенно начинает восприниматься как необходимое свойство реального мира, идеальные модели которого должны каким-то образом включать в себя то, что не может быть определено здесь и сейчас.

Так завершился период нормальной науки, что дало науковедам и философам основание говорить о постнормальной науке. «Постнормальная наука, — отмечают А. Весселинк и Р. Хоуп, — это новый способ ведения науки, который имеет дело с неопределенностями, ценностным разнообразием или антагонизмом, высокими ставками и срочностью принятия решений»²¹. Понятие постнормальной науки ввели в оборот британский философ Д. Равец и аргентинский математик С. Фунтович. По их мнению, действовать приходится не в пространстве идеальных объектов, а в реальном мире, где «факты сомнительны, ценности спорны, ставки высоки, а решения срочны»²². Конечной целью постнормальной науки объявляется совершенствование системы «наука — производство», а также входящей в нее подсистемы «теория — практика». Искусство оперировать неопределенностями лежит, согласно Д. Фунтовичу и С. Равецу, не только в основе практики, но и составляют основу нового отношения к знанию и новых идеалов оперирования информацией²³.

Простейшая схема контроля за отдельными учеными со стороны всего научного сообщества, согласно которой полученные экспериментальные данные могут быть проверены любым иным коллективом сразу же после их публикации, гораздо лучше работает в теоретических разработках и фундаментальных поисковых исследованиях. А вот в «прикладной науке» и в области организации научной экспертизы эти механизмы и критерии совсем не так ясны и прозрачны. Тем более, что сами процессы и явления далеки от простоты и одномерности. «Такое развитие событий, — пишут Равец и Фунтович, — вызывает серьезную обеспокоенность у всех, кто зависит от науки, будь то отдельные лица или учреждения в частном или государственном секторах. Все современное производство и вся современная культура неразрывно связаны с наукой. Подрыв социального статуса и имиджа науки, обман связанных с ней ожиданий чреваты негативными последствиями в самых разных областях социальной жизни»²⁴.

Новые образы и новые социальные роли науки прорисовываются все четче. Наука теряет прежний статус высшей и новейшей формы знания — теперь ее оценивают с точки зрения новой, постнаучной оптики. Наука предстает как одна из технологий и ее задачей объявляется очищение от всего того, что не соответствует идеалам технологии. Наука всегда шла рука об руку с технологией. Еще Бэкон, утвердивший за знанием статус силы (и власти), все же отчетливо видел различие между получением знания и последующим его применением. Но только сегодня ей предстоит самой превратиться в технологию. И в этом кроется разгадка интереса науки к изучению неопределенности и поиску средств оперирования последней.

Абдукция — умозаключение в условиях неопределенности

Одним из первых о необходимости действовать в условиях неопределенности или недостаточности знаний начал размышлять еще Ч. Пирс. Не будучи удовлетворен возможностями ни дедуктивных, ни индуктивных умозаключений с точки зрения их использования при принятии решений в повседневной жизни, американский философ предложил рассмотреть так называемую абдукцию.

Концепция ясности Пирса состоит в том, что для определения значения слов и понятий мы должны их «пробовать», «проверять», «подвергать испытаниям». Ч. Пирс отмечал, что если смотреть на предметы и не касаться их, то они представляются одинаково твердыми. Если же мы возьмем их в руки и надавим на них, то без труда сможем отличить твердый предмет от мягкого. Но опыта мало, полученные в ходе действия знания пускаются в ход параллельно с процессом выдвижения гипотез. Выдвижение гипотез, предполагающее их индуктивную проверку, образует абдуктивное умозаключение. А логика абдукции и есть, согласно утверждению ее создателя, основа философии прагматизма²⁵. При этом сам Ч. Пирс неоднократно называл абдукцию логикой неопределенности, утверждая, что он является автором логики неопределенности (logic of vagueness) во всей ее полноте²⁶.

Критикуя классическое учение о гипотезах как о возможных объяснениях событий, проверяемых позже в ходе совершаемых на их основе действий, Ч. Пирс показал, что на самом деле механизм выдвижения гипотез либо парадоксален, либо иллюзорен, либо неясен, что в общем означает, что он не поддается анализу. Современный исследователь абдукции и ее роли в научном творчестве Л. Маньяни предлагает выделять три варианта объяснения процесса выдвижения гипотез: идентичное припоминанию платоновское умозрение, кантовский схематизм чистых понятий и концепция неявного знания, предложенная М. Полани²⁷. Все три варианта предполагают актуализацию трансценденталистской установки, в то время как Ч. Пирс скорее опирался на идею, согласно которой неопределенности рождаются вследствие применения универсализирующего разума, сводящего все многообразие явлений к неким общим понятиям²⁸.

В своей работе «Как сделать наши идеи ясными» Ч. Пирс сравнивал две концептуальные оппозиции, имеющие значение при понимании категорий определенности и неопределенности. Американский философ сравнивает различение ясных (clear) и темных (obscure) понятий, с одной стороны, с различением отчетливых (distinct) и смутных (confused) концептов, — с другой. «Ясная идея, — писал Ч. Пирс, — определяется как идея, которая постигается таким образом, что она будет опознаваться всякий раз, когда будет встречаться, и притом так, что ни одна другая идея не будет ошибочно приниматься за нее. Если она не обладает подобной ясностью, то считается, что она является темной… идея постигается отчетливо, когда мы способны дать ей точное определение в абстрактных терминах»²⁹.

Таким образом, идея о том, что необходимо действовать не только тогда, когда мы знаем все о значимых для результативности действия факторах, но и тогда, когда знаний недостаточно (в реальной жизни их почти всегда недостаточно), приводит к необходимости создавать специальную философию и соответствующую ей специальную логику — философию прагматизма и логику неопределенности. Дух прагматической философии и некоторые идеи логики неопределенности побуждают искать такие теории как теория игр, теория принятия решений и выявлять новые правила категоризации, новые системы логики, такие как логика нечетких множеств, параконстистентная логика³⁰ и т. п. Все это характеризует один из базовых векторов развития научной мысли и ориентированных на науку практик, независимо от того, считаем ли мы неопределенность следствием ограниченности познавательных возможностей человека, или же полагаем, что неопределенность является свойством самих интересующих нас процессов и явлений.

Определенность и дедуктивно-аксиоматические системы

Вопрос о том, можно ли текст закона, как и любой текст, предписывающий некие действия или их запрещающий, записать таким образом, чтобы каждый его элемент был однозначно определен, задавали себе и философы, и юристы. Собственно, из судебных споров, как и из споров философских, возникли такие науки как метафизика, логика и теория аргументации. В ходе этих споров родились многочисленные правила и требования, составлявшие большую часть их содержания. Как известно, слова в отличие от терминов многозначны, и для реализации принципа определенности необходимо перейти к однозначно определяемым терминам, но последнее возможно только тогда, когда мы располагаем системой таких терминов. И уже тогда были видны некоторые слабые места идеи тотальной определимости, лежащей в основе современного принципа определенности в праве. Нельзя определить все понятия — среди них есть такие, которые называются фундаментальными и которые не могут быть определены иначе, чем путем конституирования.

Исторически можно разделить пути обсуждения темы определенности, а одновременно с ней и темы неопределенности, в таких разных и далеких от правоведения отраслях знания как математика, логика, метафизика, эпистемология, математическое или таксономическое естествознание. Эти обсуждения, ведущиеся в рамках разных наук и фактически на различных дисциплинарных языках, периодически то удалялись друг от друга, то вновь сближались в периоды неожиданно возникающего влияния одной на другую или взаимовлияния на почве распространения какого-то нового метода. Так, средневековые физики вплоть до XVII века бились над достижением определенности в дефинициях понятия массы, пространства, времени и др. Революция Нового времени стала возможна, среди прочего, благодаря тому, что был изобретен новый способ достижения определенности. Последняя достигалась не схоластическим способом непротиворечивого включения в метафизическую систему категорий, а посредством сведения определенности к измеримости и включению в систему физических величин, метрика каждой из которых была согласована с метрикой остальных.

Эта система представлена в школьных учебниках по физике, где она сохранилась вплоть до XXI века. Для определения одного из основных понятий не только механики, но и физики — понятия массы — оказалось достаточно сказать, что речь идет об одной из физических величин и что она, как и полагается величине, характеризует какое-то свойство. «Масса тела — это физическая величина, которая характеризует его инертность»³¹. При этом инертностью (или инерцией) называется «явление сохранения движения тела при отсутствии действия на него других тел»³². Эти образцы определений, заучиваемые старательными школьниками, несут на себе отпечаток преодоления той самой аристотелевой логики и метафизики, которая по сей день остается не только идеалом, но и действующим инструментом для нормотворцев и правоприменителей. Операционально определенные термины ньютоновской механики обладают высочайшей определенностью — эта определенность ограничена лишь точностью измерительных приборов и совершенством процедур измерения. Но если хоть немного изменить условия операционального определения всей системы, вся прежняя определенность теряет смысл. Вот почему логики и математики стали спорить о проблеме разрешимости применительно к системам исчислений³³, о полноте аксиоматики, лежащей в основе системы в контексте ее онтологии³⁴ и т. п. Эти споры длились на протяжении всего ХХ века, сегодня их интенсивность явно идет на спад.

Вопрос о том, какой определенностью обладают юридические понятия, в общем-то зависит от решения соответствующих практических задач. Мы знаем, как вводится в систему физических величин понятие массы и знаем, как ее измерить. И, самое главное, мы знаем, как использовать полученные данные при расчете устройств. Но мы не знаем, как определить или измерить справедливость судебного приговора. И тем более мы не знаем, как зафиксировать то, что судья при принятии решения учел все смягчающие вину обстоятельства и учел их «единственно возможным образом». То, что операциональное измерение справедливости, как и любая иная ее цифровизация, вряд ли когда-либо будут возможны, ясно всем. А вот о том, что предсказуемость судебных решений, исходящая из индивидуальной интерпретации правовых понятий, достижима, споры ведутся, и сам факт провозглашения принципа определенности служит тому подтверждением.

Глава 3.
НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ ПРАВА КАК РЕЗУЛЬТАТ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ЧЕЛОВЕКА

О. Ю. Рыбаков

Сегодня вряд ли найдется исследователь, который с полной уверенностью сможет утверждать, что способен дать определение понятия права, разделяемое всеми членами общества, или с которым согласно большинство ученых, равно как и юристов-практиков. Такой исследователь создал бы тем самым описание права как единой и всеми признаваемой сущности, т. е. абсолютно определенное описание. Но в действительности неопределенность самого понятия права демонстрирует не только ставшую привычной сложность этого феномена, но и порождает неопределенное понимание самого присутствия права на различных этапах развития человечества. Состояние неопределенного понимания права и неопределенности самого права сохраняется на протяжении всей истории человечества.

Почему ставится вопрос о неопределенности права, если оно по своему назначению призвано устранять неопределенность на основе свойственной ему нормативности? Ответ на этот вопрос не прост, но, вероятнее всего, заключен не в «загадке права», как элемента социальной организации, а сосредоточен в онтологических, гносеологических, аксиологических, праксеологических аспектах бытия индивида и социума. Неопределенности права не существует отдельно от неопределенности бытия человека¹. Неопределенность права есть отражение и продолжение неопределенности бытия индивида, которую он сам формирует своим деятельностным целеполаганием.

Человек, основываясь на необходимости упорядочения социальной жизни, создал то, что стал впоследствии именовать правом. Право исторически возникает как ответ на вызов, исходящий от самой действительности, сложно устроенной системы человеческих коммуникаций. Исток права — необходимость устранения неопределенности, внесения ясности, создания правил, которые формируются на условиях данного социума. Ничего надчеловеческого в праве нет. Какова личность человека в данном обществе, каково само это общество, таково и право. Именно поэтому общество, как и индивид, «получают» ту степень неопределенности, которая ими же исторически и создана, получают то, что они заслуживают.

Общество с высокоразвитой культурой, в которой помещается право как система взаимодействия людей, основанная на взаимном уважении, может претендовать на повышенную степень определенности. Но повышенную относительно чего или кого? Есть основания предположить, что существовали и существуют общества, в которых право выполняет имитационные функции справедливости, равенства, свободы — трех компонентов, традиционно связываемых с пониманием права. Право в таких случаях теряет свое назначение и выступает лишь как источник нормативного регулирования, в который может быть вложена любая идея. Когда начинается имитация значимой для всех членов общества регуляции, можно констатировать отсутствие права и торжество легизма как воли отдельных субъектов, присвоивших или получивших по наследству (что по сути одно и то же) возможность навязывать общеобязательные правила поведения для всех.

Необходимо уточнить, что в публикациях о неопределенности права чаще всего по существу идет речь о неопределенности юридической нормы и нормативного регулирования. Концептуальный уровень неопределенности права, а не нормы права как источника нормативного регулирования требует целостного и завершенного его понимания. В нашем понимании право включает 1) правовое мировоззрение, правовое образование, правовое сознание, правовую культуру; 2) научную правовую доктрину; 3) процессы и процедуры правообразования и правотворчества; 4) реализацию права.

Не смешивая понятия «нравственность», «мораль», «право», подчеркнем, что праву необходимы критерии, в соответствии с которыми оно может полагаться таковым. Общества, ориентированные на понимание значения человека как основообразующего элемента планетарного устройства жизни, как ценности, обычно используют нравственность, некий совокупный нравственный критерий для обоснования права. Это происходит не всегда, а иногда обретает упомянутые выше имитационные формы проявления того феномена, которое называют правом. В любом случае право не может создаваться и реализовываться вне критериев, понятных и принимаемых обществом, ориентированных на духовные ценности человека, его потребности и интересы. Именно «интерес» как понятие стал близок праву. Интерес включает в конденсированном виде всю совокупность актуальных отношений в конкретном пространстве и времени. Интерес как понятие является абстрактным, многомерным, но всегда очень точно выраженным в жизненной ситуации, требующей нормативного регулирования, участия права. Итак, право можно понимать как необходимое средство социальной регуляции, опирающееся на принятые в данном обществе основы и способы воздействия на общественные отношения, являющееся единственной универсальной формой всеобщей обязательной связанности людей, взаимодействующей с нравственными, ценностными идеалами, принципами, установками.

Повышенная определенность права является таковой относительно бесправия, когда действительное упорядочение отношений подменено волеустановленным воздействием одного (одних) лица (лиц) на отношения других, не обладающих возможностью регулирования и защиты от такого влияния. Право подменяется непосредственно политическими решениями или реализацией интересов властвующих субъектов. Вряд ли можно однозначно полагать, что право возникает исключительно для всестороннего обеспечения всех социальных слоев, выполняя всегда и везде одинаковую миссию справедливости, равенства, свободы тоже для всех, хотя в этом состоит универсальное назначение права. Однако такого положения никогда не было в истории. Человек не способен обустроить свое бытие вне права и, соответственно, вынужден прибегать к нему (его свойствам) в силу рациональной мотивации, необходимости.

Право изначально выступает как, во-первых, одно из созданных человеком условий организации своей жизнедеятельности, социально универсального механизма взаимодействия множеств субъектов; во-вторых, по мере дифференцированного использования его нормативно-ограничительной силы, использующей организованность принуждения со стороны государства, как средства реализации интересов одних людей в соотношении с реализацией интересов другими людьми. Следует ли полагать, что право в этом отношении не способно нести в себе потенциал справедливости? Потенциал справедливости права выражен как идея справедливости, а не сама справедливость. Право, выражаемое чаще всего не как идея, а как закон, на который возлагается надежда всеобщего упорядочения отношений, оказалось нужным как правителям, так и управляемым, народу. В учении Макиавелли о политике и государствах, их устройстве и удержании государем власти на рациональной основе показано значение закона. По мнению Н. Макиавелли, «как добрые нравы, для того чтобы сохраниться, нуждаются в законах, точно так же и законы, для того чтобы они соблюдались, нуждаются в добрых нравах. Кроме того, порядки и законы, установленные в республике в пору ее возникновения, когда люди были добрыми, оказываются неуместными впоследствии, когда люди делаются порочными. Но если законы в городе меняются в зависимости от обстоятельств, то порядки его не меняются никогда или меняются крайне редко. Вследствие сего одних новых законов еще недостаточно, ибо их ослабляют нерушимые порядки»². Рационально и точно отмечена необходимость в законах, реализация которых связана с добротой или порочностью людей; законы могут меняться, но порядки как укоренившиеся устои жизни людей более долговечны. Эта мысль вполне соответствует идее Ш. Монтескье о соответствии духа законов укладу и образу жизни, ментальности народа, его верованиям и предпочтениям.

Закон есть производное от права, как блистательно показали представители естественно-правовых учений. И поэтому нельзя исключить, что ценностно-доктринальное понимание права состоялось гораздо позднее, нежели появился сам источник регулирования — обычай, традиция, закон, указ. За ними вполне очевидно могло скрываться не стремление к справедливости, равенству и свободе, а посягательство на управление одних людей другими, имеющих в силу властно-имущественных начал некоторое, а иногда значительное превосходство в достижении целей.

Определенность в отношении роли закона, значения права, не могла родиться из несправедливости, неравенства, несвободы. Устройство обществ с самых древних времен основывалось на ценностных началах, которые разделяли лица, обладающие властью, а это, прежде всего, сама власть как ценность и главный фактор привилегированного влияния на других людей и местоположения в обществе. Имущество, деньги, материальные блага, прямо связанные с властью в олигархических государствах, и опосредованно — в иных организациях, но всегда влияющие на удержание власти. Ценностные ориентиры для большинства правителей не имели целей обеспечения справедливых, равных и свободных условий жизни всего общества, не говоря уже о заботе о благополучии людей. Не случайно выше приведена цитата из работы Н. Макиавелли, в которой запечатлены мотивы и средства, цели и результаты деятельности правителей в соотношении с положением народа. Данное понимание использования закона ясно демонстрирует сервильность в поведении соответствующих должностных лиц.

Исходя из того предположения, что право есть продукт человеческой деятельности, следует адресовать все вопросы о его неопределенности к самому создателю понимания права, вернее его многочисленных интерпретаций — человеку. Если человек создал право, законы, это вовсе не означает, что он же создал основные принципы бытия, жизнеустройства своей ежедневности, цели, которые перед ним стоят в период физического пребывания в этом мире. Право не может быть индифферентным явлением, безразличным для индивида и поэтому оно должно иметь устойчивые ориентиры и основания. Связывать последние лишь с целями правителей, о которых пишет Н. Макиавелли, вряд ли уместно. Право должно было иметь историческую, но главное, духовно-нравственную ориентацию на ценности, являющиеся универсальными, непреходящими для человека.

Право соединено с моралью и нравственностью — в идеале только так можно понимать его назначение. Откуда берется мораль? Первоначально из тех установлений, которые даны человечеству в качестве необходимых ориентиров, содержащихся в священных писаниях, в мировых религиях.

Обращаясь к христианству, сфокусируем внимание на том, что, как пишет академик РАН А. А. Гусейнов, «Моисей сформулировал и развернул в цельную духовно-практическую систему две фундаментальные идеи, раскрывающие своеобразие нравственного бытия человека. Во-первых, над человеком есть Бог, воле которого он должен безусловно повиноваться. Это означало, что только в этой внутренней связанности с высшим и вселенским началом человек обретает свою свободу и право быть господином самому себе. Во-вторых, человеческий индивид обретает свободу не сам по себе и не в рамках естественного (кланового, племенного) существования, а в составе более широкой исторической общности — народа, объединенного единством государственной жизни и цементирующих эту жизнь законов. И связь с Богом, и принадлежность к организованному в государство народу, образуют нравственно-правовое поле справедливости, которое является пространством собственно человеческого существования»³. Данное понимание предстает ключевым в объяснении фундаментальных нравственных ориентиров, которые, по существу, для права должны быть аксиологическим, духовным основанием.

Человечество в лице его духовно-нравственных лидеров, идеологов, теоретиков находится в поиске не обретенных в полной мере начал и смыслополагания своего бытия на протяжении всей эволюции обществ и государств. Одним из крупных направлений в поиске оснований и критериев права явились естественно-правовые учения, однако, сводить лишь к ним правопонимание также нельзя. В естественном праве человек, его жизнь, здоровье и т. д. поставлены в качестве априорной ценности, а смыслополагание здесь не представлено. Но они отражают попытки закрепления справедливого, равного, свободного начал жизнедеятельности человека. Все существующие до настоящего времени учения о праве имели под собой определенную мотивацию, ценностные основания, в различной степени разъясняющие понимание права, его происхождение и назначение.

Правовые учения производны от мировоззрения их авторов. Каким бы образом ни объяснялось право, его соотношение с законом, иными источниками нормативного регулирования, человеку не удается избавиться от пороков, недостатков, ущербностей, которые в той или иной мере присутствуют в противоправном поведении. Противоправность существует в любых обществах прошлого и настоящего, как неотъемлемый элемент жизнеустройства социума. Различные подходы к праву, сложившиеся в научных правовых доктринах, не избавляют от фактов противоправности. Проступки и преступления совершались и совершаются. Они воспроизводятся в обществах, имеющих различные экономические основы устройства, неодинаковые формы правления, правовые системы. Все попытки гуманистически ориентированного человечества решить вопросы преодоления противоправности, преступности не оказались на сегодняшний день тотально успешными.

Вероятнее всего, что в первоистоках целеполагания и организации социальной жизни, восходящих к появлению государственно организованных обществ, следует искать причины неспособности человечества преодолеть противоправность, преступность. В истории христианского богословия, философских и правовых идей существует учение о понимании мира и человека в нем, созданное Августином Аврелием. Он утверждает: когда человек живет по истине, он живет не сам по себе, а по Богу. Когда же он живет по самому себе, т. е. по человеку, а не по Богу, он несомненно живет по лжи. Это не потому, что сам человек-ложь, а потому, что человек сотворен правым при том условии, чтобы жил не по себе самому, а по Тому, Кем сотворен, т. е. исполнял Его волю, а не свою. Жить же не так, как он сотворен, и есть ложь. Ибо он хочет быть блаженным, не живя так, чтобы быть блаженным⁴. Августин Аврелий размышляет о том, каким образом установления Создателя, заповедовавшего любить ближнего своего, могли бы быть приняты людьми и желающего обрести от Бога «такую силу слова, чтобы те, которым не дано понять, как творит Бог, не могли бы не принять слов моих, ссылаясь на то, что они превосходят их разумение; те же, которым это дано, находили бы в кратких словах раба Твоего любую верную мысль, до которой они дошли собственными размышлениями. А если бы кто другой усмотрел в свете Истины другую мысль, то и ее он должен был бы найти в этих словах»⁵. Августин видит в возможности силы слова и разума довести до людей замысел Бога и для тех, кому сложно воспринять в силу особенностей собственного разумения, так и для тех, кто дошел собственным разумением. Но люди выбирают разные пути в пределах собственной жизни, руководствуясь личностными мотивами, среди которых целый спектр аксиологических предпочтений и доминант. По мысли Августина, это приводит к тому, что люди живут в двух различных и противоположных друг другу градах, так как одни стали жить по плоти, а другие по духу, что может быть выражено и так, что одни живут по человеку, а другие по Богу⁶. Одни осуществляют свой жизненный мирской путь, ориентируясь на Божественные установления, а другие — на те, которые порождаются самим человеком. Среди первых — заповеди о принципах устройства жизни человека, живущего по правде, а не по лжи, в том числе «не убий», «не прелюбодействуй», «не укради», «не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего», «не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего; ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего». Действительно, произведение Августина Блаженного имело огромное влияние в период Средневековья, выполняя функцию идеологического текста. Бертран Рассел в известном труде «История западной философии» отмечает, говоря о произведении «О граде Божием», что «книга содержит много такого, что едва ли может быть принято в наши дни, а ее центральный тезис несколько затемнен наслоениями, принадлежащими веку св. Августина. Но широкая концепция противоположности между градом мира сего и градом божьим осталась для многих вдохновляющей идеей и даже ныне может быть заново изложена небогословским языком»⁷. В такой оценке одного из основателей аналитической философии и математической логики присутствует очень важный момент: внеисторичность данного произведения Августина, что, вероятно, возможно распространить и на другие его работы. Но главное — это сама идея разделения людей не по имущественному, должностному, интеллектуальному, образовательным и иным светским критериям, а по отношению человека к Богу, к тому, что он заповедал как основу существования человека в мире. Не следует совершать того, что является безнравственным, неподобающим миссии человека как существа родового, и тогда не будет нарушения прав людей. Нарушение божественных установлений, следовательно, влечет жизнь не в соответствии с принципами, которые даны людям. Какие бы возражения ни вызывала данная позиция, суть ее прежняя — не совершай того, чего тебе не хотелось бы получить от других. Мораль и право были и остаются не только взаимосвязанными теоретическими категориями, но и практически значимыми атрибутами жизнедеятельности человека и его сообществ. В научной литературе отмечается, что «включенные в социальный контекст право и мораль взаимообогащают, усиливают друг друга в общественной жизни, тем самым способствуют упорядочиванию общественных отношений, позитивному влиянию на личность, формированию у граждан юридической и нравственной культуры и развитию цивилизованного правосознания. По словам Августина Блаженного, мораль просит того, чего закон требует»⁸.

Соблюдение заповедей предполагает отсутствие правонарушений, преступлений и является однозначно определенным условием положения человека по отношению к другим людям. Право становится определенным, потому что люди соблюдают данную им нравственную установку, которая находится в основании права. Они соблюдают в этом случае нравственность и право одновременно. Все иные способы формулирования права как результата целеполагающей деятельности человека, не соблюдающего нравственные основания бытия, вытекающие из установлений Создателя, оказались менее эффективными.

Каким же образом человек как существо родовое может абсолютизировать понятие определенности и создать право как совершенно определенную конструкцию, если часть людей никоим образом не основывают свою деятельность на принципах бытия, как нравственных и не позволяющих совершение поступков их нарушающих? Есть ли у человека возможность для этого при сложившемся в философской, психологической, медицинской, юридической литературе понимании его природы? Гуманистические идеи, отражающие благочестивую природу человека, его способности быть положительным для общества и себе подобных известны не только периодам Возрождения и Просвещения. С особой силой обсуждение идей о ценности человека, его жизни осуществлялось в западной философии после окончания Второй мировой войны. Ужасы и трагедии этого бедствия заставили человечество взглянуть на себя, что называется, со стороны и установить отсутствие элементарного гуманистического начала у части человечества. Гуманистические основы международных документов, посвященных правам и свободам человека, есть результат тотального испуга, прежде всего, Европы, население которой оказалось наиболее пострадавшим от событий войны. Нормативное закрепление принципа гуманизма оказалось одним из коллективных ответов на эти события.

Таким образом, можно констатировать поиск определенности в международном, прежде всего, европейском праве, пытающемся установить всеобщие отношения между людьми в публичной и частной сфере на основе принципов уважения к человеку, его достоинству, апеллируя к ценностям естественного права. Именно с ним связываются положительные тенденции во взаимодействии индивидов, народов, государств. Но естественное право не в состоянии преодолеть то, что невозможно преодолеть, опираясь только на правовые средства и формы, а именно политические и экономические противостояния, свойственные современным обществам и государствам. Людьми продолжают создаваться преграды и различия во взаимопонимании, имеющие под собой вполне материальное объяснение, появляются санкции как искусственные формы ограничения интересов физических и юридических лиц.

К первому вопросу о разделении людей, живущих в граде Божьем и граде мира сего (по Августину), следует присоединить вторую группу значимых вопросов об экономическом, имущественном, политическом, интеллектуальном, культурном разделении людей, имевшем место на протяжении всей истории человечества. Вторая группа вопросов вытекает из неразрешенности основного первого вопроса. Познающему себя человечеству, а точнее его части, очень многое известно: существует наука, философия, литература, искусство, иные формы общественного сознания. Человек смог осуществить многие научные открытия, осуществить технико-технологические изобретения, но они в совокупности не приблизили его к постижению собственного назначения и смыслополагания жизнеустройства.

Природа человека обладает некоей константной составляющей, которая не позволяет человеку претерпеть принципиальное качественное преобразование. В этой константе, к сожалению, находится то, что позволяет человеку в современном культурно-организованном мире продолжать совершать преступления против здоровья населения и общественной нравственности, общественной безопасности и общественного порядка. Криминологи и психологи, специалисты других сфер познания человека изучают его личность. В научной литературе отмечается, что «агрессия человека заложена в природе самого человека, т. е. он может, если это будет нужно, если его вынудят обстоятельства, нанести вред кому-нибудь или чему-нибудь, либо самому себе. Точно также в нем заложены способности видеть, слышать, думать, творить и т. д. Но агрессии у одного больше, у другого — меньше, у третьего — совсем мало, и это является ее акцентуацией»⁹. Если обратить данную особенность природы человека к ее отражению в праве, то мы должны иметь в виду, что ни один источник права, будь то уголовный кодекс или любой другой закон, не может учесть все характеристики неопределенного состояния и поведения индивида. Поэтому право связывают с пониманием общего правила, общей меры для всех, что и дает по существу ответ на вопрос о невозможности абсолютно определенного состояния права. Исторически человек не смог в полной мере предотвратить агрессию: ни в масштабе планетарном, осуществляя бесчеловечные, негуманные войны, ни в масштабе одной личности, избавив потенциального преступника от агрессии и тем самым спасая его от наказания, а жертву от преступления.

Если считать предназначением правового регулирования полное преодоление социальной неопределенности, тогда можно утверждать, основываясь на многовековом опыте человечества, что эта задача оказалась праву не по силам. Вновь подчеркнем, что право не может осуществить то, для чего его используют: тотальное устранение неопределенности. Перед человеком как существом родовым в очередной раз возникает проблема, которую он не смог разрешить исторически. Он продолжает жить в условиях, когда доминантными ориентирами, прямо или опосредованно, открыто или латентно, как и многие века назад, оказываются в основном материальное благополучие, собственность, власть, превосходство над другими, почести, положение в обществе. При этом безусловно нельзя не учитывать, что в тех же обществах живут, думают, верят, познают люди, ориентированные на нематериальные ценности как доминанту своей жизни.

Неопределенность была и остается проблемой для человека, которую он с удивительным постоянством воспроизводит, не имея на это намерений. Эта проблема воплощается и в сфере права. Неопределенность есть свойство бытия человека, отражающее его положение по отношению к обществу, к себе подобным и выражающееся в отношениях более высокого порядка: в отношениях между государствами. Исходя из того очевидного факта, что человек не в состоянии преодолеть неопределенность как свойство бытия, как качество своего жизнеустройства, можно констатировать несколько уровней проявления неопределенности в связи с правом. Современные философские представления о взаимодействии человека, общества, права, государства не решают проблему устранения неопределенности. Философско-правовые представления обращены к пониманию права, в основном, как результата неопределенности. Хотя само право нацелено на преодоление неопределенности в сфере нормативного регулирования.

Философия права и теория права, обращаясь к методологическому инструментарию, пытаются дать понимание неопределенности в сложившихся парадигмах целеполагания деятельности человека. Аксиологические детерминанты объяснения правовой деятельности пытаются устранить ошибку выбора человека, который так и не смог определиться: жить по заповедям нравственного мироустройства, априорно соблюдая ценности бытия других людей, или жить во имя собственных интересов, ориентируясь на превосходство земных благ и почестей перед трансцендентным благом.

Аксиология как утвердившееся направление философии пытается решить вопросы целеполагающей организации деятельности человека и его организаций. Соединение аксиологии и философской антропологии предполагает выяснение сущностных целей социально устроенной деятельности человека. Макс Шелер обращается к понятию признаков ценностей, «вместе с которыми возрастает, как кажется, их «высота»: но все они сводятся, вероятно, к одному: Так, ценности кажутся тем более «высокими», чем они долговечнее (dauerhafter); равным образом, тем более высокими, чем, менее они причастны «экстенсивности» и делимости; так же тем более высокими, чем менее они «обоснованы» другими ценностями; также тем более высокими, чем «глубже» «удовлетворение», связанное постижением их в чувстве; наконец, тем более высокими, чем менее их чувствование относительно полаганию определенных сущностных носителей «чувствования» и «предпочтения»¹⁰.

Долговечность и обоснованность «высоких» ценностей другими ценностями — факторы наиболее значимых иерархизированных ценностей. Шелер приводит следующую классификацию ценностей: 1) чувственные ценности; 2) витальные ценности; 3) духовные ценности; 4) религиозные ценности¹¹. Последовательность их изложения предполагает последовательность их значения для человека и восходит к ценностям религиозным. Всякая классификация имеет под собой основания и в тоже время не является бесспорной, так как речь идет не о проверяемости опытным путем, к чему призывает наука естественная и техническая. В философии особое значение имеет интуиция, учитывающая значительный информационный массив, лежащий в основании обобщения, классификаций.

И все же вопрос присутствия и востребованности ценностей в определенное время и их разделения (материальные, духовные, витальные и т. д.) вполне очевиден и требует решения. Но решается он в зависимости от ценностного оснащения мировоззрения и философских взглядов автора аксиологической концепции. Ценности автора становятся ориентирами построения новой концепции ценностей. Получающая распространение, признание концепция ценностей оказывает влияние на ценностные установки других авторов, читателей — всех, кто воспринимает новые аксиологические измерения действительности. Оценка любой концепции (или классификации) ценностей происходит в уже изменившемся пространстве ценностного смыслополагания. Назначение и иерархическое место ценности способно измениться. Но нельзя не признавать ценности, устоявшиеся во времени и присутствующие в актуальном пространстве: ценность, жизни, безопасности, здоровья, благополучия в широком смысловом контексте. Ценности вечные и изменяемые взаимодействуют. Человек обречен на бытие в сфере ценностей. Отрицая любые виды ценностей и иерархический их порядок, индивид в любом случае не свободен от наличия ценностей, так как ежедневно он осуществляет свой выбор между альтернативами, где есть место равноценности либо неравноценности.

Представляется вполне уместным предложить понятие «ценностный круг», отражающий взаимосвязанный процесс сохранения «вечных» ценностей и воспроизводство ценностей изменяющихся, подлежащих корректировке. Физическое и биологическое время бытия человека сверхценно, т. к. в его протекании происходит оценка и осознание главного — того ради чего организована социальная и биологическая жизнь. «Ценностный круг» показывает, что человек, отталкиваясь в своем целеполагании от определенных ценностей, проходит жизненный путь или его часть на основе принятых и разделяемых им ценностей, но уже персонально преобразованных. Если человек воспринимал свободу лишь как атрибут его бытия, данный ему условиями социальной жизни, а затем эмпирически понял значение свободы в результате, например, ее лишения на определенное время, то, сохраняющий разумность и этическое, нравственное начало своего бытия этот человек будет понимать свободу как доминантную ценность¹². Совокупность ценностей, предлагаемых человеку на уровне общества и государства в виде установок на определенные образцы поведения, соседствует с теми ценностями, которые предлагаются различными социальными средами. Семья, круг близких для индивида людей, профессиональное сообщество и т. д. — все они являются субъектами (индивидуальными или коллективными) формирования ценностей.

В том случае, если индивид как личность вполне совершенен и самостоятелен в собственном выборе, он сам формирует себе иерархию ценностей, отражающую на данном этапе его жизни приоритеты этого этапа. Индивид всегда находится в состоянии необходимости выбора форм поведения и реализации целей, осуществления деятельности, что не исключает наличия ценностного спектра предпочтений, не являющихся необходимыми и обязательными. Обстоятельства ценностно организованной жизни связаны с правом, которое также является ценностно организованным явлением.

«Ценностный круг» — сфера действия человека как существа рассудочно-разумного. Но это именно его сфера, которую он сам для себя сформировал при условии обладания альтернативными возможностями поступков и принятия решений, то есть относительной свободы выбора. Если в «ценностном круге» доминируют ценности материально-имущественного плана, ценности превосходства над другими людьми, отражающими особое положение в обществе и доступность к благам, которое оно может предоставить, весьма сложно представить возможности человека влиять на становление определенности права. Определенность права, если она стоит на трех основаниях: справедливости, равенстве, свободе, не нужна индивиду, имеющему ценностно выраженное стремление не исповедовать и не реализовывать те заповеди, которые адресованы человечеству и лично ему как уникальной единице собирательного понятия «человечество». Влияние на «определенность права» как свойства права, отражающего свойство человека и человечества, оказывается не нужным многим индивидам в отдельности и не получает спроса на уровне всего общества. За неопределенностью могут скрываться безответственные поступки или требующие соответствующего наказания, которое не наступает.

Неопределенность в выборе духовных и витальных ценностей порождает новое состояние неопределенности, непредсказуемости, выражающиеся на уровне социума как вызовы, риски, угрозы. Как отмечается в литературе, «сегодня утвердилось представление о том, что природа и общество должны быть поняты как совокупность сложно организованных и саморазвивающихся систем, особенность которых состоит в том, что многие происходящие в них процессы неопределенны и потому непредсказуемы, особенно в точках перехода от одной такой системы к другой (т. н. точки бифуркации). Поэтому возможности воздействия на процессы, происходящие в таких системах, имеют важные ограничения»¹³. С такой оценкой можно согласиться.

Неопределенность как качество жизни, атрибут жизнедеятельности индивида не устранена, и при сложившейся ситуации доминирования ценностей, не имеющих сущностное значение для определения смыслополагания его бытия, вряд ли будет преодолена в ближайшее время. В этой связи очень актуальным остается утверждение о понимании права как ценности. Как отмечал Г. Радбрух, «право может быть понято только в рамках категорий, относящихся к ценности. Право — это элемент культуры, т. е. факт, относящийся к категории ценности. Понятие права нельзя определить иначе, чем «данность», смысл которой заключается в реализации идеи права»¹⁴. В понятие «идея права» вкладывается различный смысл. Право — явление, как уже отмечалось, возникающее в жизни социума и человека по необходимости, а не в силу привлекательности права лишь как идеи. Как отмечал член корреспондент РАН, профессор Г. В. Мальцев, «то, что всегда лежало в основе правового развития — это не спрос на право и не просьбы общественности, но объективно данная, возвышающаяся над ними, но не отделенная от них, общественная потребность в правовом регулировании. Выяснить и сформулировать ее можно лишь при активном сотрудничестве множества носителей социальных интересов, каждый из которых, двигаясь в собственном направлении, должен уважать интересы других участников общественной жизни, идти, где надо, на уступки, сдерживаться, быть готовым к отказам, ограничениям и компромиссам во имя общего блага»¹⁵. Общественная потребность в урегулировании общественных отношений предстает главным исходным мотивом человека как существа родового в поиске и создании форм и способов обустройства собственной жизни.

Если политику привычно оценивать как искусство возможного, сферу компромиссов, то к праву это, как правило, не относится. Вместе с тем, право, выраженное в форме нормативного правового акта, никогда не было произвольным действием субъекта нормотворчества. Даже в авторитарных или тоталитарных режимах нормативный правовой акт должен был учитывать многообразие условий его создания, отношений, опосредующих его реализацию. Декларативное нормотворчество возможно, но оно безжизненно, потому что не учитывает содержание и характер решаемых с помощью него вопросов.

Перспективы развития общества и индивида в сторону обретения определенности или хотя бы минимизации неопределенности не связаны лишь с новыми технологиями, цифровой педантичностью, компьютерными алгоритмами взаимодействия физических и юридических лиц. Цифровая эпоха не устраняет неопределенности самого человека, неопределенности как качества его бытия, создавая при этом более точные, символические схемы, способствующие решению управленческих, производственных, предпринимательских задач.

Вторжение «цифры» в атрибутивные характеристики человека не способно изменить его социоприродную конструкцию. Однако наличие искусственного интеллекта, его совершенствование может составить конкуренцию естественному интеллекту и его носителю — личности человека. Ни искусственный интелелект, ни цифровая среда и новые информационные и коммуникационные технологии не являются преградой обретения человеком определенности в выборе своего жизненного предназначения, соблюдения гуманистических ориентиров. Этого не происходит во всемирном масштабе. Предупреждением звучат слова о том, что «человечество деградирует и погибнет, если не сумеет в начавшемся XXI веке изменить доминирующие тенденции мирового развития. Когда люди перестанут мыслить категориями эгоистического насильственного мира и будут целеустремленно оперировать категориями порядка, кооперации, закономерности и закона, значение права в жизни человека, несомненно возрастет»¹⁶. Вопрос смысла, целеполагания, определенности человека может решаться именно в мировом масштабе. Как подчеркивается, необходимо изменить тенденции мирового развития. В отдельном государстве и локальном территориальном образовании невозможно обрести смысл, цели, определенность бытия для какого-либо сообщества людей. Также невозможно преодолеть неопределенность права в локальном территориальном образовании, в одном государстве. Не преувеличивая значения глобалистики, отмечу, что государства и их лидеры взаимозависимы. Неудивительно, что базовые, основополагающие вопросы жизнеустройства народов, иных общностей, проживающих на территории конкретного государства, могут быть решены лишь в масштабах мироустройства.

Неопределенность права основывается в том числе на отсутствии полной ясности, определенности понятий «справедливость», «равенство», «свобода». Именно данные понятия обозначают смысл, назначение права, подчеркивают его всеобщий, универсальный характер. Право как универсальное явление утвердило себя с момента восприятия сообществами людей его миссионерства и средства разрешения или преодоления конфликта. Должно быть нечто общеобязательное, что пусть и формально, но может признаваться всеми либо большинством.

Бытие человека принято полагать сложноорганизованным состоянием, в котором участвует как природно-биологическое, анатомо-физиологическое начало, так и социокультурное, имеющее разнообразные формы обустройства человека в системе общественных отношений. В природе нет места праву как изобретению человека, а природная компонента его бытия апеллирует к праву для поддержания функций его организма. Определенность как качество природного бытия связана с правом точечно, в силу обслуживания правом жизнедеятельности организма. Природная компонента права получает свою реализацию в социокультурных отношениях, и поэтому можно полагать, что социальность и, прежде всего, культура, придают праву его смысл. В социальном устройстве жизни оно имеет одно из доминантных базовых мест и смыслов.

Отметим универсальные характеристики права как актуального явления бытия человека, которые коррелируют с понятиями «определенность» и «неопределенность».

Во-первых, содействие в организации жизнедеятельности человека, как существа социального, осуществляемое на основе регулирования общественных отношений и выражающее актуальность права как необходимости для человека и общества. Необходимость права для воспроизводства социальной жизни множества индивидов следует считать исключительно важным качеством права.

Во-вторых, право и экзистенциальное начало устройства жизни индивида имеют рациональные проявления. Самореализация индивида, его стремление в достижении персональных и общезначимых целей (наблюдаемое не у всех индивидов) в социально значимых формах и видах деятельности связывается с нормативными ограничениями и дозволениями, установлением правил, которые полагаются нормоустановителем пригодными для формирования эквивалентного взаимодействия