П. Л. Лихтер

От общества потребления к античному миропониманию

Конституционно-правовая перспектива

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 342

ББК 67.400

Л65

Изображение на обложке «Фемида и Эгей». Кодрос.
Аттический краснофигурный киликс. 440–430 гг. до н. э. Из Вульчи

Автор:

Лихтер П. Л., кандидат юридических наук, доцент кафедры частного и публичного права Пензенского государственного университета.

В монографии рассматривается специфика древнегреческого опыта отношения к миру, возможность его применения для решения конституционно-правовых проблем в эпоху общества потребления. Проводится анализ различных идейно-философских подходов к сущности потребностей человека, а также связанная с ними трансформация правотворчества и правоприменения. Основное внимание уделяется античному холизму, антигедонизму, доктринам Платона и Аристотеля об истинных и мнимых удовольствиях, теориям древнегреческих мыслителей о формировании сбалансированных конституционных институтов. Делается вывод об актуальности возникшей в Античности холистической концепции миропонимания. По итогам работы предлагаются алгоритмы моделирования конституции соразмерного развития, ориентированной на социальное и экологическое благополучие.

Издание предназначено для научных работников, аспирантов и студентов юридических вузов, всех, кто интересуется вопросами конституционного права, философии права.

УДК 342

ББК 67.400

© Лихтер П. Л., 2021

© ООО «Проспект», 2021

ПРЕДИСЛОВИЕ

Термин «общество потребления» (и его варианты «консюмеризм», «потребительский капитализм») можно использовать в широком смысле для обозначения сдвига в природе общественных отношений и социальной значимости акта покупки. Приобретение товаров сегодня не просто способ удовлетворения конкретных материальных нужд — это самодостаточный процесс и магистральная цель жизни. Подобная трансформация имеет существенное значение: роль индивидов как потребителей вытесняет другие роли, а само потребление становится определяющим фактором идентичности. Связанные с этим риски социального расслоения, трансформации торговой и финансово-кредитной сфер обуславливают необходимость преобразования государственно-правовых институтов.

Законотворческая и правоприменительная практика в эпоху консюмеризма сталкивается с необходимостью регулирования таких новых явлений, как культ бренда, нейромаркетинг, плановое устаревание, астротурфинг, экономическое господство транснациональных корпораций в постиндустриальном обществе.

На первый взгляд происходят становление новой правовой реальности, не имеющей аналогов в истории, и появление соответствующих рисков для человечества. Однако это не совсем так. Проблемы, связанные с жаждой наживы, социальной дифференциацией, угрозами окружающей среде известны с древних времен. Соотношение истинных потребностей, фактического потребления и счастья, а также связанные с ним вопросы конституционно-правового устройства государства уже были объектом исследования в V—IV веках до н. э. В Древней Греции сформированы первые отвлеченные представления об идеальном и материальном, индивидуальном и коллективном. Там же зародились основные этические теории, определяющие развитие права как необходимого инструмента сдерживания индивидуальных потребностей человека.

Античная оптика может стать инструментом преодоления иллюзий консюмеризма, возврата к пониманию необходимости бережного отношения к природным ресурсам, приоритета социокультурного сообщества.

Переоценка ценностей, вызовы в системе «человек-государство» требуют от юридической науки новых подходов к осмыслению центральных конституционно-правовых проблем. Инструменты, предложенные в монографии, предполагают некоторое перемещение в перспективе для рассмотрения базовых политико-правовых институтов с точки зрения жителя Древней Греции, что объясняется следующими причинами.

Во-первых, учения Античности имеют определяющее значение для развития всей европейской цивилизации, ее конституционной аксиологии, основ взаимодействия государства, общества и индивида. Такая оптика позволяет рассмотреть не только институты права сами по себе, но и изучить абстракции в совокупности с учетом неразрывной взаимосвязи социального развития населения отдельных стран и экологического развития Земли.

Во-вторых, еще Э. Шредингер отмечал значение следующего нюанса древнегреческого взгляда на вещи: «…Сегодня существует стена, разделяющая „два пути“: путь сердца и путь чистого разума. Мы оглядываемся на прошлое и замечаем землю далеко-далеко в пространстве свыше двух тысяч лет назад, где стена выравнивается и исчезает, а путь еще не раздвоился, и существует только один /…/ стоит потратить время, чтобы вернуться назад и узнать, чему нас может научить очаровательное первобытное единство»¹. В монографии исследуется ряд этико-правовых теорий, которые условно можно отнести к пути сердца или пути разума, но, бесспорно, повлиявших на развитие юриспруденции, — утилитаризм, эвдемонизм, этика долга, либертарианство, теория деградации государственно-правовых институтов Платона.

В-третьих, античная философия сохраняет свою актуальность потому, что во многом синхронна с концепцией устойчивого развития, разработанной в конце XX века и провозглашающей неразрывность проблем бытийственных сфер общественных отношений; «без рокового разделения, которое препятствовало нам в течение веков и стало нетерпимым в наши дни»². У древних греков мысль о размежевании в автономных отсеках главных сфер общественных отношений еще не возникла. Наоборот, человека могли легко обвинить в том, что он закрывал глаза на подобную взаимосвязь, как обвинили первых атомистов в умолчании о последствиях для этики допускаемой ими всеобщей необходимости. Попытка возвратиться в интеллектуальную среду античных мыслителей поможет обрести холистическое видение мира, в котором все со всем связано, а целое больше части. Такой подход не свойственен современному миру с его последовательным отчуждением и отделением — человека от природы, человека от труда, человека от общества, человека от человека.

В-четвертых, важной чертой греческого миропонимания является отказ от позиции наблюдателя. Внешнее созерцание в конституционном праве (и других науках) в некоторых случаях облегчает задачу, но оставляет пробелы. Отделение от природы вместе с провозглашенным в XX веке «антропологическим поворотом» ведет к парадоксам при теоретических изысканиях и сущностным рискам в повседневной практике. По этой причине научная картина мира отказывается от этических и эстетических ценностей, а в юриспруденции фундаментальная теория отрывается от отраслевой догматики и по умолчанию подменяется концепцией утилитаризма. Индивидуальные права и свободы провозглашены высшей ценностью, а отношение к окружающей действительности как к средству уже приносит свои неоднозначные плоды.

Первая глава монографии преследует цель обозначить наиболее актуальные проблемы общества потребления во взаимосвязи с правовыми рисками, а также процесс возникновения аномии в социуме. Предпринята попытка отойти от традиционного изучения тех или иных аспектов правового регулирования глобальных рисков современности, но акцентируется внимание на динамике отношений с учетом ценностных и мировоззренческих аспектов.

Во второй главе исследуются идейно-философские основания многообразных подходов к сущности человека, устанавливается связь между различными этическими теориями (консеквенциализм, этика долга, либертарианство) и формированием основных правовых институтов. Затем рассматривается развитие взаимосвязи правового, этического и биологического аспектов в наше время, произошедший в общественных науках «антропологический поворот».

В свете этого взаимовлияния следующая глава посвящена отраслевым проблемам права при потребительском капитализме. Внимание уделяется вопросам нейромаркетинга и свободы воли индивида, трансформации гражданского и уголовного законодательства. Отмечаются значительные последствия потребительского капитализма для общественного здравоохранения, социальной и экологической безопасности.

С целью противодействия перечисленным рискам возникла концепция устойчивого развития, разработанная мировым сообществом во многом на базовых принципах Античности. Законотворческой и правоприменительной практике, сформированной в этой сфере международными организациями, посвящена четвертая глава.

В последней главе на основе концепции устойчивого развития и ценностных ориентиров ранних периодов истории человечества предложена попытка моделирования конституции соразмерного (холистического) развития.

Одной из основных целей работы является отбор методологических рекомендаций по преодолению рисков неограниченного потребления с помощью конструирования нормативных институтов.

Задачи работы разрешаются с помощью нормативно-ценностного, социологического, системного, логического, диалектического, структурно-функционального методов. При анализе действующих нормативных актов и правоприменительной практики используются историко-правовой, сравнительно-правовой, формально-юридический, теоретико-прогностический и другие методы познания. Нормативно-ценностный метод применяется для определения значения аксиологических явлений, их оценки с точки зрения общего блага, справедливости, свободы, уважения человеческого достоинства. Этот метод ориентирует на разработку оптимальной модели Основного Закона в части нахождения баланса разнонаправленных интересов общества. Социологический метод необходим для выяснения зависимости политико-правовых институтов от социальной структуры, экономических и культурных предпосылок. С помощью функционального метода изучаются зависимости между конституционно-правовыми явлениями, проявляющимися в опыте, и институтами, закрепленными в нормативных актах. Сравнительная методология необходима для сопоставления конституционно-правовых институтов и принципов различных периодов с целью выявления их общих и специфических черт, нахождения наиболее эффективных форм их формирования. Системный подход используется для рассмотрения конституционно-правовой политики как отражения сложных саморегулирующихся механизмов государства, находящегося в непрерывном взаимодействии с окружающей средой.

Эмпирической базой исследования стали работы мыслителей Древней Греции и более поздних периодов, а также положения действующих Конституций, международно-правовые акты, решения судебных органов.

Глава 1. ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ. ОСОБЕННОСТИ ОБЩЕСТВА ПОТРЕБЛЕНИЯ ВО ВЗАИМОСВЯЗИ С ПРАВОВЫМИ РИСКАМИ

Проблемы общества потребления появились не сегодня. Еще на рубеже XIX и XX веков американский социолог Т. Веблен в своей книге «Теория праздного класса: экономическое исследование институций» предупреждал об опасности гонки за респектабельностью при демонстративном приобретении ненужных товаров³. Сам термин «общество потребления» (англ. consumer society) философы и социологи активно начали использовать во второй половине прошлого века.

С точки зрения аксиологии такие изменения генерируют систему общественных отношений, где высшей ценностью становится удовлетворение желаний индивида. Подобная ценностная перспектива с конца прошлого века в западных странах (а затем и в России) стала определяющей во всех сферах жизни общества. Это связано как с объективными экономическими предпосылками, так и со сменой идеологической парадигмы (широкое распространение концепций неолиберализма, крайнего индивидуализма, отказ от идеи расширения социальных прав граждан).

В связи с увеличением пространства между актом производства товара и актом покупки все большее значение приобретают отношения, которые складываются до непосредственного момента заключения гражданско-правовой сделки. Поэтому перенастройка реальности связана с областями рекламы, мерчандайзинга, брендирования, нейромаркетинга, новыми техниками продаж и т. д.

Необходимость ответа на новые вызовы приводит к трансформации всей правовой системы, включая конституционные, гражданские, налоговые, трудовые и другие институты.

Первой особенностью, непосредственно связанной с правовым регулированием, является размывание границ общественных интересов в результате индивидуализации потребления. Человек стремится обособиться в потреблении так, чтобы не сливаться с толпой, внешний успех достигается путем деятельной конкуренции и победы одного над всеми. Такая модель поведения возникла не спонтанно: в кальвинизме отношения индивида с Богом не опосредованы какими-либо социальными институтами (будь то Церковь, государство или общество). М. Вебер (1864—1920) в своей главной работе⁴ фиксирует, что средством удовлетворения материальных потребностей человека должно быть приобретательство и на него необходимо направлять свое земное существование. Богатство также признавалось важным индикатором блаженной загробной жизни: тяга к неограниченному накопительству — признак не греховности, но праведности. По Веберу, так и формируется дух капитализма, определяя нематериальный характер предпосылок формирования капиталистической системы хозяйствования. Бедность же рассматривается как Божья кара. В итоге характерными чертами иерархии ценностей общества потребления становятся гипертрофированный рационализм и лишенный каких-либо иллюзий индивидуализм, граничащий с эгоцентризмом. Учет общественных интересов в идеологической и правовой матрице современного общества отходит на второй план.

Провозглашение индивида, его прав и свобод высшей ценностью (ст. 2 Конституции России) создает предпосылки для снижения юридической ответственности отдельного человека, превращения общества в совокупность потребителей, не замечающих интересы окружающих.

Есть мнение, что общество потребления возникло в рамках государственной политики, так называемой модели социального государства, когда в основу экономических отношений была положена «фордовская» система перераспределения ресурсов от крупного капитала в пользу широких масс населения. Однако такая позиция вызывает сомнение, так как любая социальная модель государства провозглашает общее благо выше частных интересов. В современном обществе этого не происходит, что подтверждается нарастанием социальной поляризации населения.

По данным World Wealth Report, в 2020 году 1% наиболее обеспеченных граждан России контролировали более 60% общего благосостояния населения (учитываются все активы, кроме стоимости недвижимости, являющейся основным местом жительства)⁵. По этому показателю наша страна в относительном выражении втрое обогнала Францию, Японию (19% и 20% соответственно), более чем вдвое — Италию, Великобританию и Канаду (25%), в 1,7 раза — США, Китай. Помимо этого, в России за 2020 год на 19,7% (до 182 тыс.) выросло количество миллионеров.

Увеличивается размер вознаграждения единоличным и коллегиальным исполнительным органам холдинговых компаний независимо от достигнутых результатов по итогам года. Например, члены совета директоров АО «Газпром» получили вознаграждение в размере 585 млн руб. только за первый квартал 2020 года при убытках компании в 306 млрд, в АО «Роснефть» — более 370 млн руб. (убытки компании за отчетный период — 156 млрд руб.) и т. д.⁶ Также не отказывается от вознаграждения руководство кредитных учреждений, подлежащих санации по итогам своей убыточной деятельности согласно решению Центрального банка Российской Федерации. Например, топ-менеджеры банка «Открытие» получили единовременные выплаты в размере более 1,2 млрд руб.⁷

Удивительные факты социального расслоения связаны с тем, что одними из самых обеспеченных граждан являются государственные служащие Российской Федерации. По данным журнала Forbes, в 2019 году сто самых богатых представителей федеральных органов власти задекларировали доход более 71 млрд руб.⁸ Следует помнить, что в России до настоящего времени не ратифицированы ст. 20 «Незаконное обогащение», ст. 54 «Механизмы изъятия имущества посредством международного сотрудничества в деле конфискации», ст. 57 «Возвращение активов и распоряжение ими» Конвенции Организации Объединенных Наций против коррупции⁹. Таким образом, главные принципы конвенции о прозрачности и эффективности работы государственных служащих в России реализуются не в полном объеме.

Дальнейшее развитие общества немыслимо без правового и общественного контроля над мотивирующими выплатами чиновникам и должностным лицам государственных корпораций, без развития институтов социальной ответственности бизнеса.

На фоне такой сегментации общества стремление проигравших в гонке за материальный успех граждан к потреблению (но несколько иного уровня) не снижается. Широкие слои населения все чаще заключают гражданско-правовые сделки по приобретению в кредит смартфонов, бытовой техники, автомобилей и т. д. Средняя сумма кредита в России на потребительские цели по итогам 2019 года выросла почти на 50%, общее количество выданных кредитов составило 30 млн, в 2020 году установлен очередной исторический рекорд задолженности населения перед банками — более 17 трлн руб.¹⁰, что соразмерно совокупности расходов бюджета страны (19,5 трлн руб.). Ранее Международный валютный фонд выпустил официальное заявление о том, что рост потребительского кредитования угрожает финансовой стабильности Российской Федерации. По данным Magram Market Research, чаще всего кредиты берут жители России с доходом ниже среднего¹¹. В основном кредиты берут на покупку электронной техники (18%), автомобиля (25%), ремонт квартиры (32%), на обучение или развитие бизнеса — не более 1%.

Указанные процессы обусловили трансформацию финансово-кредитной системы. В целях максимизации потребления появляются множественные предложения по займам, кешбэку, бонусам, скидкам, картам постоянных покупателей. Основной составляющей здесь является тотальное расширение системы кредитования с участием банковских интегрированных структур и микрофинансовых организаций. Человек попадает в двойную зависимость — от производителей товара и от банков, которые предоставляют денежные средства на этот товар.

Вопрос о новом взгляде на баланс взаимоотношений общества, государства и индивида актуален не только для России, но для всех стран так называемого золотого миллиарда. Помимо социального расслоения стремительно увеличивается информационный разрыв: растет дистанция между обладателями необходимой технологической, финансовой, экологической информации и теми, у кого ее нет. С точки зрения юриспруденции такие тенденции повышают актуальность права на информацию — например, права на достоверную информацию о состоянии окружающей среды (ст. 42 Конституции Российской Федерации).

Существенные преобразования происходят в сфере торговых правоотношений. Посещение супермаркетов становится значимой составляющей жизни человека, и если ранее обычаи торговой деятельности предполагали защиту потребителя от случайных покупок, то сегодня целые сферы общественных отношений преследуют противоположную цель. На это направлены усилия специалистов по рекламе, нейромаркетингу, мерчандайзингу и т. д. Современный горожанин так же, как житель древнегреческого полиса, значительную часть жизни проводит на рыночной площади — агоре, функции которой берет на себя крупный торговый центр с магазинами, ресторанами, кино, развлекательными зонами для детей.

Появление подобных центров во всех крупных городах является составной частью трансформации восприятия акта потребления: если раньше отправной точкой торговой сделки являлась необходимость в определенной вещи, то сегодня приобретение товара — это образ жизни и подтверждение определенного статуса. Человек покупает новую вещь чаще в результате морального, а не физического устаревания, что порождает ряд правовых проблем, связанных с нарушением экологических прав, потребительских интересов при реализации стратегии умышленного планового устаревания товара¹² и т. п. В результате происходит истощение природных ресурсов, необходимых для производства товаров широкого потребления.

К методам, которые используют сегодня продавцы для максимизации продаж, относятся бесплатная дегустация, использование специальных ароматов в торговых залах, геймификация и угроза потери. Геймификация —привлечение покупателя за счет добавления игровых элементов в торговую деятельность, к которым относятся систематическое накопление бонусов и баллов, неожиданные выигрыши призов, программы лояльности. На страхе потери основаны навязанные потребителю акции с использованием слоганов: «предложение ограничено», «остался один вариант», «последняя возможность покупки» и т. д.

Все больший удельный вес в цене товара занимает стоимость интеллектуальных прав. Зачастую она превосходит затраты на приобретение комплектующих изделий и вложенный труд работников стран третьего мира. Формирование культа бренда создает условия, при которых дорогостоящий «статусный» товар может уступать по техническим характеристикам аналогу, произведенному другими фирмами.

Правовое регулирование сферы исключительных и личных неимущественных прав осложняется результатами очередной информационной революции. Правоотношения чаще складываются в сети Интернет (мобильные покупки, онлайн-обучение, социальные сети и пр.). Нередко институты медиапространства подменяют традиционные государственные, социальные и правовые институты. Выход в виртуальную сеть связан с заключением гражданско-правовых сделок на предоставление провайдерских и посреднических услуг, что требует особого внимания со стороны государственных органов. Вот почему серьезную полемику вызывают любые варианты законопроектов об обеспечении безопасного функционирования сети Интернет. Применение новых цифровых технологий происходит не только в производственной и торговых сферах, но все больше в сфере социальных коммуникаций.

Помимо перечисленных проблем потребительский капитализм приводит к тому, что производственный процесс обеспечивается небольшой группой разработчиков, функции же остальной части населения сводятся к техническому сопровождению и оказанию вспомогательных услуг. В результате происходит отчуждение работника от процесса и результатов труда, а также его прекаризация, т. е. подмена устойчивых социальных отношений негарантированными формами занятости. В целом снижаются требования к интеллектуальному развитию личности, что создает угрозу неспособности решения новых глобальных вызовов. Труд и образование перестают быть целью сами по себе, но становятся лишь средством достижения необходимого уровня благосостояния, одобряемого обществом статуса.

Перечисленные тенденции во взаимосвязи с правовыми проблемами представлены в табл. 1.

В основе любой правовой системы лежат философские и социологические основания, которые меняются со временем, отражая тенденции общественных отношений в конституционных актах. Сердцевиной современной правовой идеологии являются неолиберализм и индивидуализм. В России ключевое значение для развития общества потребления имеет 2-я статья Основного Закона, которая закрепляет человека, его права и свободы высшей ценностью.

Таблица 1

Соотношение социально-экономических тенденций и правовых проблем в современном обществе

№ п/п
Соци-
ально-эконо-
мичес-
кая тен-
денция
Правовая проблема
Отрас-
ли права
Государственный орган, осуществляющий контроль

1
Крайняя инди-
видуа-
лизация потреб-
ления
Дисбаланс конституционно-правовой иерархии ценностей, снижение индивидуальной юридической ответственности
Консти-
туцион-
ное, уголов-
ное, адми-
нистра-
тивное
Высшие органы всех ветвей власти, Конституционный Суд Российской Федерации

2
Транс-
форма-
ция торго-
вой сферы
Уязвимость «слабой» стороны гражданско-правовой сделки, необходимость изменения законодательства в сфере регулирования торговых отношений
Гражда-
нское
Центральный банк, Министерство финансов Российской Федерации

3
Концеп-
ция вещи как показа-
теля статуса, а не средства удовлет-
ворения потреб-
ности
Необходимость корректировки базовых институтов гражданского права
Гражда-
нское
Федеральное Собрание Российской Федерации

4
Транс-
форма-
ция финан-
сово-кредит-
ной системы
Увеличение количества недобросовестных кредитных и микрофинансовых организаций, рост мошеннических операций при заключении договоров купли-продажи
Гражда-
нское, финан-
совое, нало-
говое
Федеральная антимонопольная служба, Центральный банк Российской Федерации

5
Социа-
льное рассло-
ение
Нарушение социальных и экономических прав человека, угроза основам конституционного строя
Консти-
туцион-
ное, нало-
говое
Высшие органы всех ветвей власти, Конституционный Суд Российской Федерации

6
Завы-
шение стои-
мости интел-
лектуа-
льных прав в цене товара (культ бренда)
Необходимость урегулирования проблем исключительных и личных неимущественных прав
Право интел-
лектуа-
льной собст-
венно-
сти
Федеральная служба по интеллектуальной собственности, Министерство промышленности и торговли Российской Федерации

7
Расши-
рение инфор-
мацион-
ного прост-
ранства
Защита прав человека и государственных интересов в сети Интернет
Консти-
туцион-
ное, граж-
данс-
кое
Федеральная служба по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций

При подготовке действующей Конституции первоначальные проекты содержали более мягкие формулировки: о «приоритете прав и свобод человека и гражданина независимо от национальной принадлежности и территории проживания»¹³. Однако в окончательный вариант включено бескомпромиссное понятие «высшая ценность», которое не предполагает наличия ценностей, находящихся на одном уровне с индивидуальными правами человека. По крайней мере, так трактуется содержание 2-й статьи Конституции ведущими теоретиками права. Председатель Конституционного Суда России в отставке, академик М. В. Баглай пишет: «…Акцент делается не на коллективном пользовании правами, как это было свойственно тоталитарному государству, а на индивидуальном выборе образа действий. Безусловно, коллективизм необходим для достижения определенных целей, но, понимаемый с чрезмерным универсализмом, он в состоянии подавить инициативу и способности отдельного человека, привести к царству серости и посредственности. А индивидуализм, напротив, раскрывает потенциал общества, и задача права — содействовать проявлению энергии каждого человека»¹⁴. Приоритет интересов индивида над общественными и государственными задачами становится базой для формирования общества потребления, влечет сопутствующие риски.

В других нормах действующей Конституции 2-я статья раскрывается за счет ряда неоднозначных положений о соотношении ценностей потребления и личных прав, с одной стороны, ценностей продуктивного труда и конституционно-правовых обязанностей — с другой. В 37-й статье Конституции закреплено право граждан на отдых, но отсутствует прямая фиксация права на труд. Законодатель выбрал формулировки о том, что труд свободен, каждый имеет право свободно распоряжаться своими способностями к нему, выбирать род деятельности и профессию. Статья 7 Основного закона сначала провозглашает право на «достойную жизнь» (пункт 1), а только затем содержит положения о социальных гарантиях (пункт 2).

Актуальное значение в эпоху потребления имеет коллизия конституционного принципа свободы экономической деятельности и принципа общего блага. Статья 8 гарантирует единство экономического пространства, свободное перемещение товаров, услуг и финансовых средств, поддержку конкуренции. В то же время этот принцип не предполагает обязательного учета публичных интересов. Само понятие «общее благо» в Основном Законе России не встречается. Одновременно всесторонний анализ полного текста Конституции подтверждает взаимосвязь положений 2-й статьи с положениями 55-й статьи, согласно которой права и свободы человека могут быть ограничены в той мере, в какой это необходимо в целях защиты нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц.

Разрешение подобной конституционно-правовой полифонии на практике часто происходит с учетом приоритета индивидуальных интересов определенных социальных классов. В то же время проблемы эпохи потребления подтверждают недопустимость рассмотрения института прав человека только в качестве выражения частных интересов, а обязанности — исключительно публичных. Конституционные права и обязанности неразделимы и одновременно направлены как на выполнение общественных функций, так и на обеспечение частных интересов. Взаимосвязь статей 2-й и 55-й Конституции на законодательном уровне определяет стремление общества к такому состоянию, в котором должно находиться в равновесии личное (индивидуальное) и общее (коллективное).

На практике дисбаланс конституционно-правовой телеологии в цивилизации потребления проявляется по-разному. Последствиями такой деформации, помимо прочего, являются проблемы потребительской безопасности, кризисные явления в экономике. России традиционно не были свойственны ценности безграничного индивидуализма и утилитаризма. Наша страна была и остается пространством, в котором решающую мотивационную роль играют справедливость, общее благо, доверие, эмпатия. Такой подход в течение истории России проецировался на важнейшие правовые институты (от генезиса органов государственной власти до функционирования гражданского общества). Не является исключением и Основной Закон страны, который неизбежно отражает и продолжает национальную культуру, совокупность этических и эстетических представлений населения о должном и сущем. Одновременно Конституция способствует развитию целей, идеалов и принципов будущего правопорядка, формирует правосознание граждан. Вот почему сохранение правовых предпосылок для культа потребления в действующем законодательстве грозит существенными последствиями для общества.

Состояние социума, при котором происходит дезинтеграция определенной системы устоявшихся ценностей и норм, противоречие между идеалами, ранее поддерживавшими общественный порядок и вновь сформулированными государством, Э. Дюркгейм назвал аномией¹⁵. Р. Мертон продолжил исследование аномии в период социальной дезорганизации, разделив ее на сферу устремлений и сферу достижения заданных целей. Основную опасность аномии в обществе представляет риск девиантного поведения граждан по причине дисгармоничного соотношения между определяемыми культурой целями и институционными нормами. Повышение уровня преступлений, правовой нигилизм, апатия становятся нормальной реакцией нормальных людей на ненормальные условия¹⁶. Э. Дюркгейм основным свойством аномии называл дисбаланс нормативной системы общества, Р. Мертон — особый структурный разлад культуры, разлад между фактически сложившимися ценностями и санкционированными государством средствами¹⁷. Для первого ученого состояние аномии представляется временным явлением в период социальных потрясений, для второго — это постоянный фактор напряжения в социуме, который может проявляться с разной степенью интенсивности в зависимости от ряда характеристик.

Развитию аномии в России способствуют общая экономическая нестабильность, низкий уровень жизни большинства населения при внешнем изобилии благ. Совокупность этих проблем позволяет делать прогнозы об аномии как об одном из самопродуцирующих процессов, в результате которого количество социальных патологий общества будет только нарастать. Целостность социума продолжит испытывать кризис, поскольку официальная система конституционно-правовых ценностей вступает в противоречие с мировоззрением и правопониманием мажоритарной части населения. Серьезный внутренний протест в обществе вызывает коммерциализация дошкольного воспитания, образования, здравоохранения и науки.

В условиях конституционно-правовой аномии и крайнего индивидуализма следствия уже не соответствуют ни причинным воздействиям, ни социальным ожиданиям. Случайности выходят на первое место, заменив собой необходимость и законосообразность, профессионалы не обеспечены работой, а руководящие должности занимают лица, оказавшиеся ближе к победителям залоговых аукционов 1990-х годов.

Изучение аномии, как патологии, способной нарушить целостность общества, сохраняет актуальность в социальной, экономической и правовой сферах. Помимо прочего, к причинам аномии исследователи относят дисбаланс разделения труда: когда человек принуждается к тем видам деятельности, к которым он не приспособлен. Кризис в сферах образования, фундаментальной науки, военно-промышленного комплекса привел к тому, что высококлассные специалисты вынуждены переквалифицироваться согласно требованиям рынка труда эпохи потребления. В последние 30 лет значительно вырос спрос на маркетологов, продавцов, супервайзеров, дизайнеров. Все это приводит к разладу между социальными группами, распаду норм и ценностей, стремлению изменить несправедливую систему социальных отношений.

Многочисленные социологические опросы говорят о том, что запросы населения России за период с начала века изменились. По данным исследований Федерального научно-исследовательского социологического центра Российской академии наук, большинство россиян к числу ценностей, на основе которых должно строиться будущее страны, в первую очередь отнесли социальную справедливость (59%), а только затем права индивида и свободу самовыражения (37%), сначала возвращение к моральным и национальным традициям (27%), а затем сближение с Западом (14%). Первоочередную необходимость формирования свободного рынка при минимуме вмешательства государства отметили всего 14% респондентов¹⁸.

Преодоление конституционно-правовой аномии связано с выстраиванием отражающей истинные ценности общества иерархии базовых принципов права:

— с проблемой социального расслоения связаны дихотомия принципа свободы экономической деятельности и принципа социальной справедливости;

— с проблемой информационного разрыва — дихотомия принципа транспарентности и принципа соблюдения государственной (или коммерческой) тайны;

— с вопросами экономического развития — дихотомия принципа равенства субъектов экономической деятельности, но особого статуса государства как субъекта гражданских правоотношений;

— с вопросами права собственности — дихотомия принципа равенства всех ее форм, но особого статуса государственной собственности;

— с проблемой глобализации — дихотомия принципа открытости рынка и протекции национальных производителей и т. д.

От парадигмы конституционно-правовой идеологии зависит успешность реализации принципов гуманизма, запрета злоупотребления правом, учета общественных интересов и др. Невозможно преодоление отчуждения работника от процесса и результатов труда, если в Основном Законе закреплены неоднозначные философско-правовые основания консюмеризма. Установленная Конституцией аксиология неизбежно влияет на все сферы общественных отношений, а они, в свою очередь, — на правосознание каждого человека.

Конституционное право является особенной отраслью, так как ее нормы формируют образ будущего общества. В ней отражаются история страны, восприятие достижений прогресса человечества в различных сферах, национальное понимание оптимального устройства государства. В этом контексте она обладает ресурсом идеологического и практического использования. Отправной точкой для смены парадигмы культа потребления должны стать закрепление и реализация конституционно-правовых ценностей труда, обязанностей, социальной справедливости. Важно не просто закрепление идеальных ценностных установок, а возможность прямого действия норм Основного Закона при угрозе существенных рисков для общественных интересов.

Необходимость трансформации конституционного права как инструмента преодоления социальной аномии очевидна. Конституция является основным актом нормативного регулирования в периоды, когда прежняя система ценностей разрушена, а новая еще не утвердилась как общепринятая. Индивидуалистическая направленность Конституции 1993 года приводит к размыванию этической традиции, к наполнению псевдосмыслами, в том числе ценностями общества потребления. В результате ослабления важнейших публичных институтов власти нарушается стабильность социального порядка. Аномия в личностном измерении имеет разные проявления. Кумулятивный эффект этих проявлений намечает путь деградации общества.

Изменение этой тенденции требует внимательного и честного анализа, начиная с идейных оснований различных подходов к базовым институтам в конституционной аксиологии.

Глава 2. ИДЕЙНО-ФИЛОСОФСКИЕ ОСНОВАНИЯ РАЗЛИЧНЫХ ПОДХОДОВ К СУЩНОСТИ И ПОТРЕБНОСТЯМ ЧЕЛОВЕКА

2.1. Влияние консеквенциализма и этики долга на формирование конституционно-правовых институтов

На первый взгляд может показаться, что мы наблюдаем становление новой реальности в условиях общества потребления, не имеющей аналогов в истории человечества. Однако политико-правовые проблемы в контексте соотношения желаний индивида и публичных интересов известны человечеству с древних времен. Попытки же поиска правовых инструментов противодействия негативным последствиям культа потребления неизбежно связаны с анализом общих идейных и этических оснований государственных институтов.

Определяющее значение на развитие политики, юриспруденции, культуры в западном мире оказала древнегреческая философия. В V веке до н. э. на островах Эгейского моря возникли первые отвлеченные представления об идеальном и материальном, индивидуальном и коллективном. Там же зародились две ветви этических теорий: консеквенциализм и этика долга. Историческими формами консеквенциализма стали гедонизм, эвдемонизм, утилитаризм и др.

Если попытаться определить хронологически первую идейную концепцию, которая способствовала возникновению предпосылок современного общества потребления, то (по крайней мере, по внешним признакам) это будет концепция гедонизма.

Гедонизм как аксиологическое и этическое учение предполагает, что наслаждение индивида — это высшее благо и главная добродетель. Основатель гедонизма Аристипп (435—355 годы до н. э.) провозгласил фундаментальной целью в жизни человека достижение физических удовольствий, пребывание в состоянии комфорта и беззаботности. В этом плане система ценностей эпохи консюмеризма перекликается с идеалами Аристиппа, которые предполагают уклонение от боли и интенсивного труда. В подобной парадигме «успешный человек»¹⁹ сначала должен обеспечить личное благополучие, но так как это состояние труднодостижимо, то другие люди в обществе всегда будут восприниматься скорее как конкуренты, а не единомышленники в достижении общих целей.

Продолжателем идей Аристиппа стал древнегреческий мыслитель Эпикур (341—271 годы до н. э.), который считал ключевой целью человека получение удовольствия, избавление от страданий. В эпикуреизме счастье достигается через атараксию — состояние душевной безмятежности. На воротах своей школы Эпикур написал: «Гость, ты будешь здесь счастлив; здесь удовольствие — высшее благо»²⁰. Следует уточнить, что философ признавал не только стремление к удовлетворению физических, но призывал не забывать о духовных индивидуальных потребностях. Последователями Эпикура, отождествляющими удовольствие и счастье, стали Гассенди (1592—1655), Ламетри (1709—1751), Гольбах (1723—1789).

Позднее на основе гедонизма и эпикуреизма возникло значимое аксиологическое учение — утилитаризм. Его основатель И. Бентам (1748—1832) провозгласил высшей ценностью наибольшее счастье наибольшего количества индивидов. По Бентаму, заслуживают внимания только частные интересы индивидов, а общественные интересы есть не что иное, как их совокупность. Утилитаризм относится к консеквенциальной группе этических теорий, в которых оценивается поступок не сам по себе, а его результат. Концепция Бентама стала популярной еще при жизни автора в странах Европы, а в некоторых штатах США (например, в Луизиане) были выработаны своды законов по его сочинениям.

Утилитаризм вызвал критику со стороны И. Канта (1724—1804), который в своем этическом учении полагал, что мотивом настоящего морального поступка должен быть долг, а не индивидуальное стремление к счастью. Позднее К. Маркс называл Бентама «гением буржуазной глупости»²¹. В России одним из наиболее влиятельных критиков И. Бентама был Л. Н. Толстой. В письме к А. А. Фету от 10 октября 1880 года русский мыслитель пишет о том, что все учение Бентама только и наполнено тем, чтобы показать признаки несомненного блага, которое по сути не является таковым. «Утилитаризм призван к тому, чтобы пьяница, скупец, сладострастник и т. д., испытывая свои низкопробные удовольствия, могли бы признавать их настоящим благом и предаваться им до конца дней, без тени сомнения»²². В. С. Соловьев в это же время пишет философско-этическое произведение «Оправдание добра», в котором связывает этические вопросы с правовыми — приходит к выводу о нравственном значении инструментальных средств, способствующих утверждению высших этических идеалов. Например, законодательный акт об отмене крепостного права, по мнению Соловьева, имеет большее значение, чем «сами по себе тысячелетия нравственной проповеди»²³. Конечно, автор отдает должное роли этой проповеди, но для большинства она получила силу, когда воплотилась в правовом акте. «Благодаря внешнему стеснению зверские инстинкты потеряли возможность проявляться, должны были перейти в бездейственное состояние, от неупражнения постепенно атрофировались и у большинства исчезли и перестали передаваться следующим поколениям»²⁴. С этим соглашается П. И. Новгородцев, призывая отказаться от нравственного субъективизма. «Всячески необходимо подчеркивать значение воспитания как „положительной работы человека над самим собою“, но из этого отнюдь не вытекает необходимость отвергать положительное воздействие на человека благоустроенной среды»²⁵.

Далее философ повторяет мысль Платона о надуманности антиномии настоящих потребностей человека и требований публичных институтов. «Идея гармонии личности с обществом приводит обыкновенно к поглощению одного начала другим: или личное совершенствование растворяется в общественном прогрессе, или, наоборот, общественный прогресс ставится в исключительную зависимость от личного совершенствования. Так создаются крайности нравственного объективизма и нравственного субъективизма»²⁶. Новгородцев видит разрешение вопроса не в том, чтобы признать приоритет человека и его интересов над общественными интересами. «Конечно, личность есть и основа общества, и корень общественного прогресса, но это не только не умаляет значения внешних форм общежития, а, напротив, придает им высшую ценность». В этой мысли содержится одно из важных различий русской традиции миропонимания, питавшейся истоками античной философии, и современной парадигмы, закрепленной в ключевой статье Конституции Российской Федерации — «Человек, его права и свободы являются высшей ценностью».

Однако концептуальная оппозиция у консеквенциальной этической линии (гедонизм-эпикуреизм-утилитаризм) возникла значительно раньше. В самой Древней Греции противоположный учению гедонизма подход создали Платон и Аристотель. Для этих философов высшей ценностью является общее благо, а долг отодвигает на второй план удовлетворение материальных потребностей индивида²⁷. Право же призвано убеждением и принуждением сплачивать всех граждан в целях взаимной пользы («успеха»).

При этом оба философа не пытаются принизить роль свободного человека, сделать его винтиком в тоталитарной машине мегапроектов. Противоречие между желаниями индивида и общественным долгом философы считают надуманными, так как в правильном государстве общее благо достигается через участие полноценных и развитых членов общества. Успешность их жизни определяется стремлением к совершенству, полной реализацией дарованных и приобретенных способностей.

Таким образом, удовлетворение потребностей, по Платону, не носит гедонистический характер, но всегда учитывает горизонтальные связи с другими членами общества. Само происхождение государства объясняется философом следующими устремлениями:

«…— Каждый человек привлекает то одного, то другого для удовлетворения той или иной потребности. Испытывая нужду во многом, многие люди собираются воедино, чтобы обитать сообща и оказывать друг другу помощь: такое совместное поселение и получает у нас название государства, не правда ли?

— Конечно...»²⁸

Одной из главных задач при этом является противостояние социальной разобщенности, охрана целостности общества от распада на противоборствующие части из-за эгоистичных устремлений: «… Может ли быть, по-нашему, большее зло для государства, чем то, что ведет к потере его единства и распадению на множество частей? И может ли быть большее благо, чем то, что связует государство и способствует его единству?»²⁹

По мнению Платона, эгоизм и чрезмерный гедонизм — это не просто моральная ошибка, но доказательство факта принципиального непонимания сути человека и общества. Человек не существует вне сообщества, а значит, неизбежно совпадение личных и общественных интересов, ведь общество не есть нечто внешнее по отношению к отдельному индивиду. Противоречие между гедонистическими желаниями индивида и общественным долгом философ считает преодолимым, в том числе за счет правильной конституции государства, где каждый человек стремится к реализации своих наилучших качеств и удовлетворению своих потребностей посредством справедливого разделения труда, которое выгодно всему обществу.

Так впервые возникает мораль долга. Пусть изначально она является не более чем совокупностью рассуждений о понятиях, граничащих с долгом, в качестве обертонов морали стремления, однако и у Платона, и у Аристотеля неизменно место долга перед обществом выше, чем удовлетворение личных потребностей в иерархии ценностей. Античное миропонимание непривычно для современной юриспруденции, провозгласившей личные права и свободы высшей ценностью в государстве, однако риски общества потребления вновь заставляют обратить внимание на такие категории, как «долг» и «конституционно-правовые обязанности».

Сравнивая две рассматриваемые линии в этике, нужно отметить следующие различия. Психологический гедонизм как стремление к максимальному получению удовольствия действительно свойственен каждому человеку — с этим бессмысленно спорить. Однако право — это установление границ должного поведения для членов всего общества. Конституционные акты всегда содержат не только оперативные правила поведения, но также нормы-принципы, цели, пожелания на будущее. Г. Кельзен отмечал, что основой мыслимого разграничения любого явления являются две основные категории: должного и сущего (действительности-природы и ценности-цели). В контексте подобного разделения немыслима вещь, которая не будет ни действительностью, ни долженствованием, либо будет сразу тем и другим³⁰.

Смешение психологического гедонизма (как данности поведения) и этического гедонизма (как заданности допустимого поведения) при формировании институтов права влечет своеобразное отступление от законов логики, сравнимое с «гильотиной Д. Юма», так как содержит аналогичное по форме заблуждение в рассуждениях. Шотландский философ исключал возможность перехода от описательных суждений со связкой «есть» к предписаниям со связкой «должен»³¹. Психологический гедонизм — это феномен объективной реальности, при котором человек стремится к удовольствиям, этико-правовой гедонизм — это формализованные ценности общества потребления. Нельзя отказать внешнему наблюдателю в констатации психологического гедонизма, но закрепление ценностей общества потребления в действующем законодательстве требует значительной осторожности. Должное из сущего не выводится (как, впрочем, и наоборот).

Аристотель указывает на то, что анализ личных прав человека всегда должен быть основан на размышлениях о действительной пользе для человека, о понимании того, удовлетворение каких потребностей присуще человеческой природе. Поэтому в его размышлениях этика зачастую предшествует политике и праву, которые в Древней Греции почитались как высшие науки. Для учения Стагирита в этой сфере характерна многомерность на основе глубокого осмысления взаимосвязи понятий «счастье», «потребности», «удовольствие». Он рассматривал потребности человека не только с точки зрения биологии и психологии, но и с точки зрения социального взаимодействия.

Аристотель указывает на то, что вопросы этики, счастья, удовольствий относятся «…к ведению важнейшей науки, то есть науки, которая главным образом управляет. А такой представляется наука о государстве. /.../ Даже если для одного человека благом является то же самое, что для государства, более важным и более полным представляется все-таки благо государства, достижение его и сохранение. Желанно, разумеется, и благо одного человека, но прекраснее и божественней благо народа и государств»³². В обществе же потребления реализация подобной цели затруднена исходя даже из объективных экономических законов и логики товарного обмена. Ведь в таком социуме человек человеку в лучшем случае партнер, но в основном — конкурент.

Аристотель признает, что невоздержанность в удовлетворении потребностей неизбежно сопутствует человеку. Стремление к удовольствию обусловлено жаждой счастья, которое мыслитель провозглашает общепризнанным благом, но призывает отчетливее определить его суть. Подлинное счастье человека заключается в максимально полной реализации своих способностей и достигается удовлетворением действительных потребностей в надлежащем порядке и в правильной мере, «ведь для счастья нужна и полнота добродетели, и полнота жизни»³³. Древнегреческий мыслитель прежде построения ценностной пирамиды выстраивает иерархию удовольствий: «…Удовольствия, которые придают совершенство и полноту деятельностям, должны определяться как в собственном смысле удовольствия человека, остальные удовольствия, так же как соответствующие деятельности, будут занимать вторую или еще более низкую ступень»³⁴. В «Никомаховой этике» отмечается тот факт, что большинство людей желают вещи, в которых не нуждаются. Таким образом, все блага условно можно разделить на истинные (суть потребности) и мнимые (суть желания)³⁵.

Помимо удовольствий тела, философ рассматривает удовольствия мышления, творчества, созерцания, любви. В пирамиде благ более высокие ступени занимают те, которые ценны сами по себе, а не как средства достижения других благ. Так, материальное благосостояние не может находиться на вершине пирамиды по причине того, что золото необходимо не само по себе, но как средство приобретения уютного жилья, качественной еды и т. д. А к мудрости или настоящей дружбе человек стремится ради них самих.

Аристотель последовательно отвергает теории, связанные с гедонизмом Аристиппа, и критикует любую эгоистическую направленность в личном потреблении, так как «великолепный тратит, конечно же, не на себя самого, но на дела /…/ Кто преступает меру и безвкусен, преступает ее, издерживаясь против должного. На что затраты должны быть малыми, на это он издерживает много и блистает роскошью невпопад. И все это он станет делать не ради прекрасной цели, но показывая свое богатство и надеясь вызвать этим удивление»³⁶. Так, в трудах философа возникает значимый лейтмотив о важности эстетической составляющей и соразмерности при удовлетворении человеческих потребностей.

После составления каталога истинных и кажимых благ Стагирит дает рекомендации по их достижению. Для этого Аристотель вновь обращается к категориям «общество» и «государство», предлагая исходить из того факта, что человек не может жить хорошо в изоляции. Известны слова философа о том, что человек — это политическое животное (zoon politikon). Впрочем, вернее будет перевод «животное государственное», ведь Аристотель далее по тексту уточняет: «…А тот, кто в силу своей природы, а не вследствие случайных обстоятельств живет вне государства, — либо недоразвитое в нравственном смысле существо, либо сверхчеловек»³⁷. Впрочем, и такой перевод не будет отражать полного содержания смысла слова, которое подразумевает также общественное, публичное, добродетельное поведение личности.

«Животное политическое» — это категория, которая отражает взаимосвязь и подчиненность индивидуальных потребностей общественным интересам, но рассмотрение ее необходимо с учетом аристотелевской телеологии. Как цель грецкого ореха изначально определяется сущностью дерева, так стремление политического животного направлено на добродетельное участие в делах полиса. Следовательно, исходя из самой сущности человека ему не может быть свойственен явный приоритет материального потребления, но совершенствование своих потенций в целях дальнейшего участия в общих государственных делах. Реализации лучших способностей человека, его стремлению к дружбе и общению — всему этому содействуют правильно построенные политико-правовые институты.

Создаваемый основными законами механизм власти — это всегда компромисс, поскольку в общественной жизни участвуют люди с разными потребностями и возможностями. Этот компромисс хотя и вынужденный для многих, но все же выражает общую заинтересованность решать наиболее значимые вопросы на основе права, а не силы. Поэтому необходимость Конституции объясняется прежде всего потребностью в соразмерном балансе ценностей и интересов различных групп населения. Реализация принципа «золотой середины» Аристотеля с точки зрения правовой науки предполагает, что основной целью конституционного регулирования является обеспечение мирного взаимодействия всех слоев общества за счет достижения равновесия системы основных ценностей.

По Аристотелю, в основе всех общественных потрясений лежит имущественное неравенство³⁸. «В самом деле, несправедливое — это неравное», — говорит философ³⁹. Равенство же должно осуществляться в государствах в двояком отношении: в отношении имущественного владения и в отношении воспитания. Поэтому по итогам рассуждения в своем ключевом труде «Политика» Стагирит приходит к выводу о том, что в лучшей форме государственного устройства — политии — правит средний класс в интересах общего блага. Средний элемент является ключевым во всех общественных отношениях: в имущественных — это средний достаток, в управленческих — средний слой, в нравственных — умеренность и т. д. «Таким образом, если исходить из естественного, по нашему утверждению, состава государства, неизбежно следует, что государство, состоящее из средних людей, будет иметь и наилучший государственный строй»⁴⁰.

Сравнивая положения консеквенциальных концепций (гедонизм, эпикуреизм, утилитаризм) с положениями этики Платона и Аристотеля, можно сделать вывод об инструментальной значимости последних для теории конституционного права, поскольку идея общего блага и принципа «золотой середины» в совокупности со стремлением к таким ценностям, как справедливость, умеренность, доверие в обществе, объективно может стать основой конституционно-правовой системы, объединяющей широкие слои населения.

В то время как линия Аристиппа и общество потребления основаны на произвольных релятивистских представлениях индивида, которые сложно установить базисом для разработки экономической и правовой стратегий. Речь идет о правовой стратегии в широком смысле — не как модели поведения отдельного человека, но как совокупности идеологических элементов правовой политики государства по целенаправленному изменению правовой системы в интересах общества личности. Внутренне согласованная и отражающая запросы населения стратегия отражается в Конституции, становясь основой правового регулирования общественных отношений. Таким образом, правовая стратегия может быть успешной только, если она социальна по сути.

2.2. Потребности человека в свете теории государственной деградации Платона

Представляется, что наиболее разнопланово вопросы соотношения реальных потребностей человека и счастья с практическими рекомендациями по формированию оптимальных публичных институтов проанализировал Платон в трактате «Государство».

Как отмечает П. Шори, основными темами этико-правового учения Платона являются определение добродетелей, проблемы гедонизма, а также попытки продемонстрировать неразрывность добродетели и счастья⁴¹. Справедливость приведенного тезиса легко обосновать на примере «Государства». Здесь тема счастья полифонично перекликается с темой идеального государства в том смысле, что идеальное государство есть счастливое государство счастливых людей. Их личные ценности являются продолжением политических добродетелей, а счастье рассматривается как личный и политический идеал. Этот идеал может быть достигнут только в контексте разделения личной души, а также политической мегадуши государства.

Само разделение описывается в четвертой книге «Государства». Автор поясняет, что поскольку «одна и та же вещь не может совершать или претерпевать противоположности в одном и том же отношении, /…/ в одно и то же время, случаи психологического разлада можно объяснить лишь предположив, что душа на самом деле более чем что-то одно». При этом не отрицается единство души, просто она, как и многие вещи, одновременно есть множество и единое⁴².

Сначала философ разделяет бестелесную и земную души. Первая состоит только из разума, вторая же после помещения в тело смертного человека разделяется на три части, в каждой из которых преобладает:

1) разум;

2) амбиции (ярость, страсть);

3) потребление (аппетит, вожделение).

«Одно начало — это то, посредством которого человек познает, другое — посредством которого он распаляется, третьему же, из-за его многообразия, мы не смогли подыскать какого-нибудь одного, присущего ему, обозначения и потому назвали его по тому признаку, который в нем выражен наиболее резко: мы нарекли его вожделеющим — из-за необычайной силы вожделений к еде, питью, любовным утехам и всему тому, что с этим связано. Сюда относится и сребролюбие, потому что для удовлетворения таких вожделений очень нужны деньги»⁴³. Так выстраивается строгая иерархия, которая становится основой для понимания фактического и должного поведения человека. Первая часть (разумная) отражает высшую идею блага и перманентно стремится к ней. Амбициозная часть уже искажена стремлением к почету, поэтому должна постоянно быть под контролем разума. Наконец, потребительская часть является наиболее низкой, так как далека от идеи блага по Платону.

Профессор Т. Бреннан изящно называет этот процесс разделения «реакцией души на кризис воплощения»⁴⁴. После того как бессмертная душа сталкивается с несовершенным миром деградации, будучи помещенной в тело смертного человека, она вынуждена сначала выделить потребительскую часть в целях удовлетворения базовых жизненных потребностей в еде, тепле, безопасности и т. д., то есть в целях обеспечения функции гармонизации c окружающей действительностью. Вместе с тем этот процесс воспринимается разумной душой как опасность, так как вожделения человека многообразны, а некоторые из них, например жажда денег, просто беспредельны. Чтобы погасить дестабилизирующее воздействие этой части, появляется необходимость в амбициозном духе, который стоит на страже душевного равновесия.

Потребительская часть души представляет двойную опасность: 1) со стороны собственных желаний; 2) со стороны желаний других людей. Соответственно, разумная часть полагается на амбициозный дух в защите как от внутренних, так и внешних угроз. Амбициозная часть души должна выполнять роль справедливого судьи во взаимодействии с другими индивидами по вопросам потребления относительно дефицитных продуктов. Она же устанавливает допустимую меру в части обслуживания собственных потребностей. В зависимости от этой меры можно определить, от какого количества ресурсов человеку допустимо отказаться в интересах общего блага. Так, с одной стороны, возникает психическая предрасположенность для агрессии, но в то же время — и для кооперации с другими. Кроме того, именно эта часть души отвечает за все аспекты, связанные с репутацией, добрым именем, статусом.

В рамках трехчастной души разуму приходится идти на компромиссы, а иногда сильно уступать амбициям или вожделениям. Проблема трехэлементного взаимодействия внутри человеческой души усугубляется еще и тем, что разум инициирует свои собственные желания, а амбициозный дух — свои. То есть «чистый разум» в духе И. Канта, по Платону, невозможен.

Для некоторых индивидов определяющее значение приобретают желания амбициозного духа, когда врожденное стремление человека к безупречной репутации преобладает как над общепринятыми доводами разума, так и над базовыми животными инстинктами, например страхом смерти («Погиб поэт! — невольник чести…»). Для других определяющее значение приобретают желания потребительской части души, и они преобладают над разумом, честью или достоинством.

В итоге получается, что душа смертного представляет собой сплошное поле желаний, которые на трех уровнях взаимодействуют, в том числе и противодействуют как по горизонтали, так и по вертикали.

По Платону, примерно то же самое происходит c мегадушой идеального государства, политическое сообщество которого образуют три основных класса:

1) философы (правители);

2) стражи (военные, силовой блок);

3) представители так называемого экономического класса (торговцы, земледельцы и пр.).

Вместе эти три класса образуют конституцию (устройство души) идеального государства Каллиполиса, в которой первый класс соответствует разумной части души, второй — амбициозной, а третий — потребительской.

В то же время очевидно, что философы-правители как нормативный эталон разумности перестанут быть таковыми при первых же попытках воплощения этой утопии в реальности. Ведь философы, как и любые живые люди, не смогут вести себя исключительно рационально. Теория трехчастной души вынуждает признать наличие у философов амбициозного и вожделеющего начал. Однако до тех пор, пока разумный элемент души является определяющим в их поведении, можно констатировать надлежащую душевную гармонию. Как видим, Платон фактически сам признает, что идея деградации уже заложена в идею любой совершенной конституции.

Сильно упрощая типологию древнегреческого мыслителя, можно свести ее к схеме: «философ — управленец — гедонист». При этом необходимо помнить, что, по Платону, каждая часть человеческой души (на своем уровне) включает в себя мнения, эмоции и желания. Для сохранения как необходимого баланса души отдельного человека, так и государственного устройства принципиальное значение имеет установка на справедливость. Более того, стремление человека к платоновской внутренней справедливости определить сложнее, чем психологическую установку на внешнюю, социально ориентированную справедливость.

И это краеугольный камень платоновской конституционной идеи. Его концепцию внутренней справедливости следует строго отличать от юридической концепции внешней справедливости. Грегори Властос пишет, что слово «дикайосина» (от греч. δικαιοσύνη) «передает достаточно обширный смысл, но прежде всего оно означало запрет на чрезмерный эгоизм (плеонексию), т. е. на получение преимуществ посредством захвата того, что принадлежит другому»⁴⁵.

Таким образом, классическую латинскую формулу справедливости suum quique (лат. «каждому свое») в рамках древнегреческой традиции можно квалифицировать следующим образом: «Оставь каждому его же», т. е. не посягай на то, что явно принадлежит другому. Дикайосина представляет собой прежде всего негативный акт в виде запрета на прихватывание чужого. Это акт добродетельного воздержания, укрощения потребления. В этом психологическом торможении эгоистических импульсов справедливость полностью себя реализует как цель и ценность социально ориентированного поведения.

Как справедливо отмечает Г. Властос, нейтрализация плеонексии может осуществляться и посредством позитивного акта, поскольку реализует себя через выполнение обещания, возврат долга и т. п. Однако в данном случае можно постулировать наличие двойного акта справедливости: на глубинном уровне (под)сознания действует акт, блокирующий природную тягу человека к захвату чужого имущества, над ним надстраивается позитивный акт, направленный на увеличение чужого имущества посредством возврата долга, выполнения обещанной работы и т. п. Дж. Роулз уточняет, что плеонексия — это не только получение односторонних преимуществ для себя путем захвата чужой собственности, награды или должности, это также и отказ в должном воздаянии другому (невыполнение обещания, непроявление уважения)⁴⁶.

Это же важно для состояния душевной гармонии человека, когда ни одна из частей человеческой души не посягает на сферу другой части. Когда же по этой причине начинается разлад в душе гражданина, представляющего собой идеальный тип социума, неизбежно следует конституционно-правовая деградация.

Так, аристократическая конституция пала, когда разум был потеснен амбициозным духом, а доводы разума в душе тимократического гражданина деградировали до «статуса» необязательных рекомендаций. Другими словами, амбициозный дух прихватил то, что ему не принадлежит, а именно авторитет высшего арбитра, который относится лишь к разуму.

На второй нисходящей ступени конституционно-правовой деградации тимократический гражданин оттеснен на задний план новым типом гражданина — олигархом. У него происходит дальнейшая деформация души, деятельность которой низведена до обслуживания гедонистических желаний. Следует отметить, что платоновским олигархом является не тот тип руководителей металлургических предприятий, которые непринужденно ведут себя в Куршавеле, но тип пушкинского скупого рыцаря, гоголевского Плюшкина или бальзаковского Гобсека.

На третьей (демократической) и четвертой (тиранической) фазах конституционно-правовой деградации речь идет о последовательной деградации вожделений. Если репрезентативным типом олигархической конституции является человек, ориентированный прежде всего на стяжательство, то платоновский демократ — это психотип, который приемлет любые вожделения и, в отличие от олигарха, не склонен отдавать предпочтение лишь накопительству перед проявлениями самого низкопробного гедонизма. Строго говоря, именно демократа, а не олигарха следует считать идеальным типом платоновского гедониста. Олигарх не может позволить себе стать кутилой, поскольку ориентирован на стяжательство, платоновский же демократ создает и сохраняет крайне мало, зато охотно пропивает наследство, заработанное другими.

На последней (четвертой) ступени деградации демократическая конституция разлагается под воздействием вседозволенности и потери всяких публично-правовых ориентиров. Господствующий здесь психотип — бывший демократ. Он, по сути, становится рабом, принесшим свою свободу в жертву обещаниям тирана-демагога восстановить правопорядок. Душа тиранического человека, как и душа самого тирана, пребывает в полном извращении должного взаимодействия частей души. Здесь основная битва идет не между частями души, т. е. по вертикали ценностей, а между приемлемыми и неестественными потребностями.

При описываемом движении вниз действует один и тот же механизм, который можно назвать принципом конституционно-правовой деградации: «Каждая коррумпированная конституция гибнет от эксцесса собственной природы и уничтожается тем, что прежде ее питало».

Так, тимократический режим гибнет из-за нарастания конфликтующих амбиций внутри политического класса. Олигархический режим падает под натиском демократов, требующих положить конец идеологии повсеместного накопительства. Демократический режим гибнет от эксцесса свободы, в результате которого желание сильной руки приводит к власти тирана (что, например, произошло с Веймарской республикой в январе 1933 года). Тиран же постоянно упражняется в устрашении всех, в том числе честных и разумных граждан, и в итоге оказывается в зависимости от людей, которые рано или поздно смещают тирана, обычно устраняя его физически.

Примеры XX века и современности подтверждают, что концепция конституционно-правовой деградации Платона актуальна, окрашиваясь новыми оттенками под угрозой нарастающего социального расслоения, полномасштабного экологического кризиса, других актуальных проблем культа потребления. И основной вопрос здесь: «Как изменить траекторию души в обратное направление?»

Платон полагает, что путь вспять возможен. Государства становятся тем, что они есть из-за типового человеческого характера, который они представляют. Соответственно, восстановление правильных пропорций в душе типового представителя государства восстанавливает баланс мегадуши всего политического сообщества: олигархию, например, можно исправить, если сократить до приемлемых пропорций элементы аппетита и стяжательства. Это может быть реализовано посредством образования и другими методами. Однако решающее корректирующее воздействие на уже сформированных граждан должно оказывать действующее законодательство, основанное на определенной системе конституционно-правовых ценностей. В свете учения Платона эффективность конституционной аксиологии зависит в конечном итоге от соразмерного взаимодействия экономической, этической и эстетической составляющих регулирования общественных отношений, которые будут подробно рассмотрены в заключительной главе монографии.

2.3. Осмысление проблем потребления в XX веке: взаимосвязь правового, этического и биологического аспектов

Антагонизм линии Аристиппа и линии Платона остался актуальным в XX веке. Ж. Бодрияр в своем magnum opus констатирует, что стремление к счастью стало абсолютизированной ценностью эпохи потребления⁴⁷. Само понятие «счастье», наделенное количественными характеристиками, — это ключ к пониманию современной демократии. Человек рассматривает свой статус прежде всего с точки зрения обладания определенным уровнем благосостояния, признаваемым достаточным другими участниками социума. Так, плеонексия сочетается с ожиданием определенной оценки от других представителей социума. В то же время потребительская ценность обладаемых материальных благ не зависит ни от настоящих желаний человека, ни от объективных потребностей развития общества.

Автор термина «общество потребления» Эрих Фромм (1900—1980) в работах «Иметь или быть» и «Бегство от свободы» описывает сложившиеся в XX веке формы социального взаимодействия и констатирует, что в их основу положен принцип приоритета индивидуального потребления⁴⁸. В результате система ценностей человека западной цивилизации ведет к апатии, одиночеству и пониманию собственной ничтожности. В книге «Человек для самого себя» немецкий философ внимательно анализирует вопросы аксиологии, этики и права. Автор отмечает, что поведение человека определяется ценностными установками, на базе которых строятся благополучие, психологическое здоровье и правосознание⁴⁹. Решение наиболее существенных проблем общества возможно за счет отказа от крайнего индивидуализма в пользу тех психологических ориентаций, которые формируют социальный характер человека. Этот характер является необходимым связующим звеном между закрепленными в основных законах ценностями и объективно сложившимися социально-экономическими характеристиками общества⁵⁰.

Еще один представитель Франкфуртской школы Г. Маркузе (1898—1979) указывает на то, что современные поколения формируются из «одномерных людей», уязвимость которых состоит в том, что они принимают за собственный выбор навязанное мнение в части потребления, политики, массовой культуры⁵¹. Сохраняя иллюзию свободы, человек попадает в новую тоталитарную систему массового потребления. Он не производит ни материальные объекты, ни интеллектуальные смыслы и выражает протест только в случае угрозы его потребительским запросам.

В юриспруденции с середины прошлого века рассуждения о правовом статусе строятся вокруг набора экономических прав. Миф о равенстве правового статуса поддерживается идеологией потребления, которая утверждает, что оно достигается в возможности обладания набором определенных вещей (автомобиль, смартфон, сигареты конкретных марок). Якобы осуществимость этой иллюзии и обеспечивает базу для ликвидации разобщенности социума. Так происходит подмена реального участия в общественной жизни на определенные «знаки» и «имиджи» социального статуса. Счастье личности на основе «демократии знаков» на самом деле является ограничением прав человека по ряду признаков. При таком подходе индивидуальный правовой статус размывается, но остается набор знаков социального статуса.

В подобной парадигме происходит еще одна принципиальная подмена, влияющая на идеологию права: вместо значительного трансцендентного мифа приходит упрощенный потребительский. «Это — профилактическая белизна пресыщенного общества, общества без головокружения и без истории, не имеющего другого мифа, кроме самого себя»⁵². Ж.-Ф. Лиотар отмечает, что с 50-х годов XX века основной процесс развития общества связан с отказом от «больших проектов» и метанарративов (например, метанарратива античного платонизма) в пользу появления множества простых, мелких «историй-рассказов»⁵³. Ж.-Ф. Лиотар пишет о том, что в произведениях Платона прагматика науки устанавливается явным образом как тема или скрытым — как предпосылка. «Диалог как игра со своими специфическими требованиями резюмирует эту прагматику, включая в себя две функции: исследования и преподавания /…/ Вместе с тем вопрос о легитимации самой игры, принимая во внимание ее научную природу, также должен стать частью вопросов, задаваемых в диалоге. Известный пример этому (тем более важный, что объединяет этот вопрос с вопросом о социо-политическом авторитете) дается в VI и VII книгах «Государства». Следовательно, мы знаем, что ответ взят, по меньшей мере отчасти, из рассказа: аллегория пещеры, рассказывающая, почему и как люди хотят слушать рассказы и не признают знание»⁵⁴.

Под легитимацией Ж.-Ф. Лиотар понимает деятельность, при которой государственные органы наделяются правом провозглашать закон в качестве нормы. Индивид при этом может стать заложником неправильной иерархии ценностей, принятых на основании этого нормативно-правового акта. В обществе потребления, не имеющего другого мифа, кроме самого себя, произошел не просто отход, но и полное обесценивание метанарративов. Здесь речь идет не только о концепциях антигедонистической линии Платона и Аристотеля, но и, например, об учении Канта и других всеобъемлющих этико-правовых концепциях.

Из-за различий в понимании базовых вопросов этики и методологии науки произошло разделение экстерналистского (внешнего) и интерналистского (внутреннего) пути развития права. При экстерналистском подходе признается невозможность разрешения ряда сложных правовых коллизий без помощи внешнего арбитра, которыми выступают другие гуманитарные науки; в интерналистской же традиции отрицается существенная зависимость юриспруденции от философии. Раньше в континентальной Европе была более распространена первая концепция, в англосаксонских странах — вторая. По мнению ряда исследователей, это объяснялось влиянием немецкой классической философии на континенте, которая в целом негативно относилась к гедонистическим концепциям и утилитаризму⁵⁵. В Европе интерференция учения И. Канта и других классических философов обусловила ограниченное стремление к эффективности в правовой этике. В США же под влиянием И. Бентама прочно укрепился такой конституционно-правовой принцип, как свобода экономической деятельности, которая является одним из основных постулатов утилитаризма. В результате нормы о свободе договора и защите собственности были включены в текст Конституции США еще несколько столетий назад, а положений о социальной справедливости, солидаризме или доверии между членами общества нет до сих пор.

Не случайно самым цитируемым⁵⁶ юристом США остается Ричард Познер, автор теории максимизации благосостояния (капиталистической концепции справедливости). Начиная с первого издания своего главного научного исследования, ученый указывает на то, что истоки экономического анализа права следует искать в утилитаризме, который относится к консеквенциальной группе этических теорий.

Р. Познер приходит к показательному выводу: «Теория человеческого поведения по утилитаризму Бентама является синонимом экономической теории. Удовольствие — это ценность, страдание — это убытки»⁵⁷. Познер, как практикующий судья, понимал, что такая концепция имеет определяющее влияние на уголовную, гражданскую и конституционную отрасли права. Если все устремления и действия человека направлены на максимизацию удовольствия, то при установлении контроля над преступностью обычной идеей для государства служит идея устрашения. По Бентаму, применение основной теории человеческого поведения предполагает, что люди будут воздерживаться от действий, которые могут принести им больше боли, чем удовольствия⁵⁸. Г. Харт, рассуждая об экономическом анализе права Р. Познера, замечает, что утилитаризм является его краеугольным камнем, который получил свое развитие в нем повсеместно: от описания законотворческого процесса до отдельных вопросов возмещения вреда в гражданском праве⁵⁹. Однако Р. Познер, применяя идеи утилитаризма в судебной практике, отмечает своеобразие их воплощения. Ученый видит ту дистанцию, что лежит между полезностью и моралью в утилитаризме, а также ту сложность установления границ между реализацией этической цели и максимизацией общей суммы счастья. Сам Познер признает уязвимость утилитаризма с точки зрения морали, приводя следующий пример. Некто Джим гостит у чиновника в отсталой стране, последний предлагает гостю убить одного из группы политзаключенных в обмен на свободу сотен остальных. По мнению американского юриста, если на месте Джима окажется кантианец, то он откажется стрелять и это будет абсурдно, но будет объясняться различием между позитивным актом совершения зла и негативным актом отказа от деяния.

Несмотря на то, что Р. Познер последовательно избегает прямого оправдания убийств, очевидно, что исходя из теоретических принципов утилитаризма некоторые из них оправданны. Так, убийство процентщицы Раскольниковым, с точки зрения формального утилитаризма, увеличивает сумму счастья и благосостояния большого количества людей: заемщиков, которые должны ей деньги; близких, которых она третирует; других людей, которым старуха приносит исключительно вред и убытки. У Р. Познера не встречаются отсылки к Ф. М. Достоевскому, но есть аналогичный пример об убийстве никому не нужного старика из книги А. Донагана.

Впрочем, Познер идет еще дальше при рассмотрении вопросов соотношения морали и блага. Его концепция максимизации благосостояния измеряет исключительно в деньгах как позитивные, так и негативные акты. Само понятие «благосостояние» расшифровывается как «стоимость в долларах или долларовом эквиваленте… всего в обществе. Оно измеряется готовностью людей заплатить за благо или, если они уже им владеют, тем, сколько им нужно денег, чтобы отказаться от него. Единственный вид предпочтения, который учитывается в системе максимизации благосостояния, — это тот, который поддержан деньгами или, другими словами, зарегистрирован на рынке»⁶⁰.

При обосновании своей теории Р. Познер разделяет рынки на эксплицитные и имплицитные. На первых рынках происходит привычный денежный обмен товаров (услуг), на вторых — обмениваются предметы и средства, связанные с браком, воспитанием детей, дружбой. И хотя ученый нигде явно не утверждает о придании нормы возможности монетизации второго рынка, этот процесс очевидно следует из теории максимизации благосостояния и иллюстрируется современными примерами в сфере трудовых правоотношений, купли-продажи профессиональных спортсменов, модельного бизнеса, трансформации семейных отношений.

Альтруизм американский ученый также воспринимает через призму экономических принципов. По мнению Р. Познера, деятельностью по повышению собственного благосостояния богатые предприниматели создают условия для повышения благосостояния самых бедных. В данном контексте последователен вывод ученого о том, что прежде всего должны поощряться протестантские добродетели, направленные на экономический прогресс. Соответственно, теория максимизации благосостояния Р. Познера отражает экономическую теорию о «невидимой руке» А. Смита и концепции свободного рынка М. Фридмана и Ф. Хайека. С другой стороны, она противоречит кейнсианской экономической теории или этической концепции И. Канта. Так продолжается идеологическая борьба гедонистической и антигедонистической традиций, основные рубежи которой определены еще древнегреческими философами.

Вариативные подходы представлены в различных сферах. Конституция неизбежно становится полем столкновения ценностей различной природы: принцип полной свободы экономической деятельности имеет экономический генезис (близкий концепциям М. Фридмана и Р. Познера), ценность социального государства — этический генезис (более близкий теориям И. Канта или Платона). При коллизии конституционно-правовых принципов взвешиванию подлежат не они сами по себе, но во взаимосвязи с целыми сферами человеческой жизнедеятельности, которые их питают: экологической, экономической, этической и т. д.

Сравнивая эти сферы, мы неизбежно дойдем до онтологических вопросов конституционного права. Немецкий юрист Э. Фехнер пишет о том, что правовые положения не могут быть произведены, так как их можно, подобно законам физики или мышления, только открыть, воспроизвести. Выстраивание оптимальной системы права (Э. Фехнер использует термин «правильное право»⁶¹) зависит от «бытийственной справедливости», «послушания бытию». Кардинальные вопросы права, таким образом, в продолжение объективного идеализма Платона являются онтологическими и обусловлены бытийным основанием.

Институты и положения конституционного права (прежде всего в сфере конституционно-правовой аксиологии и системе прав человека) получают обоснование в самых базовых принципах бытия. Другие же элементы, напротив, подвержены самораспаду, будучи как-то вовлечены в логику необходимого небытия. Например, ценность безграничного потребления небытийственна в том смысле, что рано или поздно приведет к глобальному экологическому и техногенному кризису, способному оказать влияние на жизнь не только отдельных индивидов, но и всего человечества. То же самое можно сказать о безграничной свободе экономической деятельности и т. п.

Вопрос о том, что такое общество потребления как социально-правовая категория, невозможно ухватить без анализа понимания счастья с точки зрения не только общественных, но и естественных наук.

Набор критериев, которые позволяют признать жизнь человека счастливой, у социологов, психологов, антропологов или нейробиологов может быть свой. С точки зрения когнитивных наук, выделяются две относительно объективные группы индикаторов: эмоциональная (интенсивность и качество эмоций) и когнитивная (целостность миропонимания, своего положения в нем). Особый интерес будут представлять совпадения в методологии оценки уровня счастья в разных отраслях знаний. К таким совпадениям можно отнести разграничение гедонии — индивидуального счастья (субъективное кратковременное чувство наслаждения) и эвдемонии — счастья, связанного с отношением к другим (состояние процветания, основанного на добродетели), концепция которого была разработана в Древней Греции.

Аристотель сформулировал свою концепцию эвдемонического счастья в «Никомаховой этике»⁶² и одним из первых обосновал, почему человек испытывает настоящее счастье не при концентрации на личных эмоциях, а когда находит такую цель в жизни, с которой приходит осознание своей причастности к чему-то большему, чем он сам. Различие двух концепций определяется рядом оснований, в том числе критерием времени. Гедонистическое счастье получают мгновенно: вкусная еда, радость приобретения, алкоголь и т. д. Так же быстро исчезает ощущение подобного счастья (похмелье, необходимость платить кредит за ненужную вещь). Долгосрочное ощущение счастья связано с продуктивным трудом, воспитанием детей и другой деятельностью, обладающей смыслом с точки зрения бытийственных ценностей (продолжение жизни, сохранение здоровья пациентов, обеспечение прав детей и др.).

С точки зрения нейробиологии, присущая истинному счастью длительная перспектива и краткость радости потребления объясняется с помощью получившего широкую известность эксперимента Д. Олдса и П. Милнера, которые открыли центр удовольствия в мозге грызунов⁶³. Суть эксперимента заключалась в том, что крысы с имплантированными в прилежащее ядро мозга электродами могли выбирать пищу и воду или нажимать на кнопку, активируя зону удовольствия. В итоге все крысы выбирали второе и умирали от истощения.

У низших хордовых млекопитающих ценность жизни отходила на второй план перед ценностью получения удовольствия. Первоначально ученые объяснили этот факт тем, что медиальный переднемозговой пучок, в который вживлялись электроды, отвечает непосредственно за удовольствие. Однако впоследствии подтвердилась теория о том, что это не центр удовольствия, а центр ожидания удовольствия («система подкрепления»)⁶⁴. Именно эта область мозга отвечает за стремление к удовольствию, побуждение к потреблению. Таким образом, нажатие кнопки приводило не к самому удовольствию, а к его предвкушению⁶⁵.

Профессор Стэндфордского университета Б. Кнутсон доказал, что за подобные процессы отвечает в том числе дофамин. Основное назначение этого нейромедиатора заключается в способствовании выживанию вида через эволюционно верный выбор поведения (поиск еды, теплой одежды, вариантов размножения).

Б. Кнутсон провел эксперимент, похожий на эксперимент Д. Олдса и П. Милнера, только вместо вживленных электродов использовался специальный томограф. На экране появлялся символ, определяющий возможность денежного приза, для получения которого нужно было нажать на кнопку. Когда люди видели символ, активировалась система подкрепления и выделялся дофамин, но сразу после выигрыша активность регистрировалась в других областях мозга. Вывод Кнутсона подтверждал, что дофамин отвечает за предвкушение удовольствия, а не за само удовольствие.

Таким образом, с точки зрения современной науки, стремление человека к потреблению, даже в ущерб жизни и здоровью, объяснимо: биологические изменения происходят медленнее социальных. Дофаминовое поощрение является одной из древнейших функций мозга, в котором за нее отвечает лимбическая система («горячая система мозга»). Она располагается на обеих сторонах таламуса, непосредственно под конечным мозгом, так как сформировалась в процессе эволюции раньше коры больших полушарий («холодная система»)⁶⁶. «Холодная система» считается рациональной и отвечает за планирование, принятие решений, контроль над желаниями, сдерживанием потребностей. Однако более молодое образование работает медленнее лимбической системы, чем и пользуются нейромаркетологи в целях максимизации потребления. Все, что способствует активизации системы подкрепления, может быть задействовано в маркетинге: приятные запахи еды, символ крупной скидки, розыгрыш призов среди покупателей, геймификация продаж. Суть таких методов всегда одна: предоставление не самой награды, но ее возможности в будущем.

Исследования нейробиологов показывают, какая основа у современных философско-правовых оснований общества потребления. Эта основа за счет сложных химических процессов заставляет человека гнаться за ненужными приобретениями с целью получения возможности предвкушения удовольствия. Этот факт и другие открытия в нейробиологии и психологии активно используются в целях максимизации продаж. Возникновению дофаминовых петель быстрой обратной связи способствуют стимулы-поощрения: получение бонусов, неожиданные выигрыши, скидки