Философия трансмедиа

Коллективная монография

Под редакцией
Н. Н. Ростовой

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 1:304

ББК 87.6

Ф56

Рецензенты:

Буданов В. Г., доктор философских наук, профессор Института философии РАН;

Варава В. В., доктор философских наук, профессор Московского государственного института культуры.

В книге формулируется философский смысл принципа полипарадигмальности в трансмедиа, определяется, чем закончилось «восстание масс», описывается проблема перехода от идеологии к клиповому сознанию в креативной индустрии и уточняются параметры существования «постмассы». На концептуальном уровне разбираются такие феномены, как сетевое общество, цифровизация реальности, феномен человека с распределенной идентичностью. Показывается связь трансмедиа с трансэстетикой, трансполитикой, трансгуманизмом и постправдой.

Книга предназначена философам, специалистам по медиа и брендингу, политологам, социологам и всем, кто интересуется современными проблемами философии и общества.

УДК 1:304

ББК 87.6

© Коллектив авторов, 2022

© ООО «Проспект», 2022

Памяти профессора
Валерия Николаевича
Расторгуева

ПРЕДИСЛОВИЕ

Вопрос о трансмедиа — это не узкая проблема в рамках сферы бизнеса и бренд-коммуникаций, но вопрос на уровне философии культуры и человека. Что обозначает взаимный магнетизм медиавселенных и одинокой субъективности? Что произошло с человеком на конститутивном уровне, если он остро ощутил в себе потребность в сторителлинге? Чем закончилось «восстание масс» и что приходит им на смену? В чем состоит причина перехода от идеологии к клиповому сознанию в креативной индустрии?

В марте 2021 года в рамках деятельности Московской антропологической школы на философском факультете МГУ имени М. В. Ломоносова состоялась Всероссийская научная конференция «Полипарадигмальные принципы трансмедиа». В ней приняли участие ключевые специалисты по медиа и философии из Москвы, Санкт-Петербурга, Калининграда, Архангельска, Твери, Ивановской области, Казани и др. городов и регионов России. В ходе обсуждения участники высказали различные точки зрения на смысл, функции и содержание феномена трансмедиа. В связи с чем были представлены концепты «постмассы», «сторителлинга», «геймификации», «расширения», «медиума», «события»; обозначены различные варианты интерпретации приставки «транс» по отношению к феномену трансмедиа и проанализировано отличие трансмедиа от медиа и кроссмедиа; показана связь трансмедиа и постгуманизма.

Данная монография составлена на основе материалов конференции и содержит в себе три базовых блока. В первой части формулируется философский смысл трансмедийного повествования и дается концептуальный анализ принципа полипарадигмальности. Во второй части представлена гуманитарная экспертиза процесса перехода культуры от медиа к трансмедиа и соответствующей трансформации человека, связанной с появлением новой антропологической модели — человека с распределенной идентичностью. В последней части раскрывается прагматический аспект работы принципов трансмедиа.

Часть I. ФИЛОСОФИЯ ТРАНСМЕДИА

Трансмедийный поворот культуры совершается на фоне смены парадигмы сознания, перехода от понятийного сознания к клиповому. Клип — это не свидетельство ментальной деградации, но реакция на антропологическую катастрофу современности, суть которой сводится к замене сознания знаком, пребывания в реальности — наблюдением за ней, общения как пространства понимания — коммуникативными конструктами, обрекающими нас на внутреннее одиночество. Мы утратили смысл и общий мир. Мы не удовлетворены культурой, разобщающей нас друг с другом и раскалывающей нас изнутри. Клиповое сознание редуцирует знак и обращается к образу. Зачем? Затем, чтобы запустить работу воображения, актуализирующую несказанное и не схватываемое логикой. Образ обещает вернуть нам режим непосредственного проживания и чувства реальности, синтез тела и смысла, переживаемого и выражаемого; поместить нас в мир, который есть не что иное, как миф, т. е. схваченная бесконечность, в которой каждое конечное имеет свое место и связано с другим. Клиповое сознание — это компенсация отсутствия символического сознания, той полноты присутствия самости по отношению к самой себе, которую когда-то обеспечивала мистерия.

Бизнес-модели, ориентирующиеся на сторителлинг, играют на той тоске по тотальности смысла и собственного присутствия, которую переживает современный человек. Человеку продают не товар, но ту ауру, которая его окружает. Мы хотим купить миф — т. е. то, что встраивает нас в порядок метафизического существования, придавая нашей субъективности значение и ценности. Но миф, построенный на принципах полипарадигмальности, не то же, что миф в традиционной культуре. Трансмедийная вселенная задает новый способ существования человека и общества, основанный на идее о том, что источник истины находится не по ту сторону медиа, но в самих медиа. Так наступает эпоха постправды и постмассы.

В данной главе речь пойдет о фундаментальных принципах философии трансмедиа, о двух способах понимания расширения реальности, о различии трансмедийного повествования и сторителлинга русской сказки, об антропологических конфигурациях, связанных с переходом от массы к постмассе, и, наконец, о проблеме программируемых переживаний и режиссуры воображаемого.

§1. Философское истолкование принципов трансмедийного повествования

Гиренок Ф. И.

Трансмедийное повествование перестает быть некоей бизнес-схемой, погоней за ускользающим от коммерции сознанием. Сегодня этот феномен обсуждается на философских конференциях, участники которых хотят понять, что случилось с человеком, если ему потребовался сторителлинг.

Что такое медиа?

Ответ на этот вопрос можно найти, с одной стороны, у Маклюэна, а с другой — у Савчука. Маклюэн говорит, что медиа — это сообщение. Савчук говорит, что это реальность. Однако и тот, и другой согласны с тем, что медиа — это расширение. Бодрийяр устраивает реквием по реальности. Если медиа — это сообщение, то оно нуждается еще в одном сообщении, чтобы сообщить о сообщении. Чтобы прекратить этот рефлексивный бег в никуда, медиа становятся трансмедиа.

Медиа — это не телефон, не радио, не книга, не картина, не звук и не спутник. Медиум ребенка — это его мама. Медиум человека — его бог. Трансмедиа — это сегодня бог для постчеловека, суть которого состоит в технике. Резюмируя все это, можно сказать, что медиа — это не медиум, не соединение двух реальностей, а расширение реальности. Следовательно, проблема медиа состоит в понимании того, что такое реальность и как ее можно расширить.

О расширении реальности говорит и Маклюэн. Но он расширение понимает, как колонизатор. То есть как нечто внешнее. Расширение реальности происходит, на его взгляд, посредством технического. В расширении, согласно Маклюэну, участвует интеллект и не участвует сознание. На самом деле все выглядит иначе. Во-первых, никакой реальности самой по себе не существует. Во-вторых, учреждается реальность посредством сознания. В-третьих, между сознанием и интеллектом дистанция огромного размера. Интеллект рассчитывает, сознание придает смысл бессмысленному. Технологический прогресс, в конечном счете, всегда предполагает обмен смысла на алгоритм, сознания на интеллект, поэтому в человеческом мире сегодня много интеллекта и мало сознания. Возникает цивилизационный дефицит сознания. Как его устранить? При помощи медиа, которые пытаются заменить сознание языком, а значит, заменить собой и философию. Конечно, все мы понимаем, что медиа — это не философия. Философия — это антропология. И, чтобы ответить на вопрос, что такое медиа, нужно ответить на вопрос, что такое человек.

Что такое человек?

Обычно думают, что человек — это живое существо. Но человек не только живое существо. Если это живое существо, то оно живет среди предметов, окружающей его среды. Но человек есть еще и существо мыслящее, т. е. грезящее. Жить — не значит мыслить. Мысль приводит человека к сознанию. Чтобы жить среди предметов, никакого сознания не нужно. Среди предметов окружающей среды хорошо быть животным.

Сознание переводит человека в другой режим существования. Человек живет уже не только среди вещей, но и среди подобий, призраков, видимостей, мыслей и чувств. И из этого мира, как слепой, смотрит на вещи. Что для человека является реальностью? Не вещи, а призраки вещей. Почему? Потому что человек живет во времени. Но это не то время, что измеряют часами. Это время, которое измеряют галлюцинациями.

Многие сегодня еще пытаются понять, как сознание действует на тело, как будто сознание — это та же вещь, только другого рода. Но сознание — это не вещь. Это грамматическая чтойность, а не реальная. Сознание есть не у всех людей, и не всем оно нужно. Если бы сознание принадлежало всем, то никакого медиа нам бы не потребовалось. Иметь сознание — это одно дело. А быть причастным сознанию — это другое дело. Сознание — это работа, действие. Какое? Расширяющее реальность посредством мнимостей. Что такое осознание? Это расширение. Если расширения реальности не происходит, то никакого сознания нет. А что есть? Есть сознание различий, сознание причастности, которое исчерпывается набором алгоритмов. Чего в нем нет? Каузальности разума, или, что одно и то же, в нем нет желания того, чтобы нечто было. Вот это желание и есть воздействие сознания на тело. Если у нас нет сознания, то нам его, конечно, попытаются дать. Кто в массовом обществе давал нам сознание? Интеллигенция. Что такое медиа? Это медиум, который нас пытается связать с сознанием после того, как исчезла интеллигенция.

Масса

Человек — это крестьянин. Гуттенберг в XV веке изобрел книгопечатание. Книга изменила крестьянина. Его сознание было занято былинами, сказками, библейскими рассказами и сельской жизнью. Как проникнуть в это сознание? Никак. Что нужно сделать, чтобы изменить его? Разрушить деревню, вытолкнуть крестьянина из традиционной социальной ячейки. Вытолкнуть куда? В город. В городе, говорит Даль, жители, на селе — души. Где возникает масса? В городе из сельских душ. Какое у нее сознание? Никакого. Ее сознание осталось в деревне. Что нужно сделать? Привнести сознание в пустую голову жителя города. Кто привносит сознание? Интеллигенция. Печать, газеты, журналы, книги. Массе нужна идеология, т. е. схемы упрощения мира.

Масса, как песок, из которого идеологи формируют социальные структуры. Когда заметили массу? Когда она пошла в музеи и библиотеки и возникло ощущение тесноты, переполненности культурных объектов. Что убьет массу? Не искусство, не культура, не политика, не война. Массу уничтожит число, высокие технологии. Что нужно сделать для этого? Повесить спутник, создать платформу, раздать гаджеты и собрать со всех данные о том, кто и как убивает время. И масса исчезнет. Как только мы выбросили книгу и взяли в руки гаджет, мы стали постмассой. Где пропадает масса? В Интернете.

Постмасса

Массой руководила интеллигенция. Почему? Потому что она уверила всех, что ей ничего не надо, что ей нужна только истина. Массе нужна была не истина. Она просто хотела жить. Она хотела идти за идеей блага для всех. Но пошла за интеллигенцией, за ее земными интересами. Что хочет интеллигенция? Власти.

Масса привыкла жить в общем для всех мире. У постмассы нет общего для всех мира. Интернет дал каждому то, чего у него не было. Он каждому дал свой мир. Каждый стал жить в своем мире. Мы индивидуализировались в анонимное множество. Что значит жить в своем мире? Это значит спать наяву в Интернете. Социальное общество перестало быть кому-либо нужным. Что сегодня нужно? Гиперсеть. Сегодня быть в сознании — значит быть в сети. А быть в обществе — значит уклоняться от сознания, от сети. Трансмедиа — это интеллектуальный осьминог для постмассы.

О несовпадении с собой

Мы не дети, нам не нужен медиум, который бы нас собрал из рассеяния. Мы уже принципиально раздвоены. Никто из нас не совпадает с самим собой. Пустоту этого несовпадения с собой пытается заполнить общество. Чтобы совпадать с собой, нужно жить в обществе. Но чтобы жить в обществе, нужно стать социальным автоматом. Никто не даст нам полной идентичности. Мы не совпадаем с собой, если у нас есть сознание. Когда мы совпадаем с собой, мы превращаемся в разумных, но немыслящих существ. Что пропадает в нас? В нас пропадает продуктивная способность воображения, мы перестаем видеть сны наяву. Мы, конечно, можем одно понятие подвести под другое, мы знаем, что значит правильно, но не знаем, что морально, а что не морально.

Принципы трансмедиа

До тех пор, пока медиа полагали, что истина находится вне медиа и задача медиа состоит в том, чтобы донести истину до массы, трансмедиа не могли возникнуть. Трансмедиа возникают в той ситуации, в которой медиа полагают, что они сами являются источником истины и эту истину они должны сообщить массе в попытке связать ее с сознанием. Тем самым трансмедиа начинают претендовать на место современной философии. Одновременно массы превращаются в постмассы, для которой нет общего мира, а есть множество не связанных между собой вселенных. В результате этого превращения появляется интерес к сторителлингу как способу овладения сознанием человека и включения его в пространство трансмедиа.

Трансмедиа полипарадигмально, т. е. у него нет принципов, оно беспринципно. Этот принцип «беспринципности» в методологическом отношении сформулирован Фейерабендом в работе «Против метода». Эклектичность трансмедиа делает возможным трансмедийный сторителлинг.

Какая большая история завершается на наших глазах? История западной цивилизации. Не мы начинали эту цивилизацию, но нам приходится участвовать в ее завершении. Если бы не было этого завершения, то никакой бы сторителлинг не понадобился. Занимательные истории предназначены для тех, кто выпал из истории. Лучший сторителлинг можно найти у Кошута в его «Трех предметах». Кошут — это завершение истории европейского искусства.

Трансмедиа

Трансмедиа пытаются нам дать сегодня бытие вместе. Как можно объединить тех, кто живет в своем мире? Жить в своем мире — значит галлюцинировать. Объединить — значит заставить вместе галлюцинировать. Трансмедиа — это коллективные галлюцинации одиноких, разъединительный синтез бездомных патриотов и космополитов. Аффективные токи галлюцинаций, благодаря трансмедиа, утрачивают личностный характер. В мысли постмассы перестала узнаваться личность. Сегодня все мысли на одно лицо, как будто их автор одна и та же машина. Книги и статьи стало невозможно читать из-за отсутствия в них философии. Но невозможно читать и блогеров постмассы. Ни у кого нет решимости вырабатывать свои собственные убеждения. Что бы мы ни слушали, все это мы где-то уже слышали или видели. В нас как будто остановился ток галлюцинаций. В нашей речи больше не соединяются воображение и слова. Мы пользуемся словами без внутреннего слова. Эти слова пусты и называются просто знаками. Знак отсылает к знаку, чтобы никогда не стать образом. Ничто не имеет значения. Интернет открыл шлюзы, и хлынули потоки мнения большинства. Трансмедиа направляет эти потоки мысли так, чтобы никто не мог решиться на свою мысль. Сенсориум отношения человека к самому себе теряет главное — чувство самого себя. Мы забываем, что думать — это не значит гуглить, думать — это значит путешествовать в воображаемое, т. е. ловить токи своих галлюцинаций и сознавать их. Сознание для того и создавалось, чтобы осознавать ритм и мелодии проникающих сквозь всех нас мгновений. Что такое мгновение? Это не имеющая в себе смены галлюцинация.

Сознание создавалось не для знаний и не для осознания больших данных. Для этого достаточно интеллекта. Сознание существует для расширения реальности, в котором только и живет человек.

Расширение реальности

Сознание — это не мозг. Это воздействие на себя во времени. Воздействовать на себя в пространстве можно и без сознания. Искусственные интеллектуальные системы, сколько бы они себя не совершенствовали, не смогут создать в себе токи галлюцинаций. Программа Alphazerro, самообучаясь, за несколько часов достигла того, для чего человеку потребовалось 1500 лет. О чем это говорит? О скорости обработки информации. То, что решает программа, не требует сознания. То, что требует сознания, состоит не в решении задач, но в их осознании. Что с нами будет, если мы однажды перестанем придавать смысл бессмысленному? Мы перестанем желать. А это значит, мы перестанем быть причиной реальности объектов своих представлений. То есть перестанем расширять реальность.

Как человек расширяет реальность? Посредством мнимости. Что такое мнимость? Это то, чего нет, но что нам дано. Что дано, то имеет значение, т. е. существует, если мы относимся к нему как к существующему. В этом отношении проявляется каузальность нашего разума. Если бы не было этой каузальности, то пропало бы все, что относится к чувственно-сверхчувственному миру человека: пропали бы искусство и мораль. Ницше сказал, что суть сущего состоит в воле к власти. Но сущее не грезит, поэтому у него нет воли, чтобы решиться на действие, основанное на чувстве. Только человек относится к видимости как к вещи, а не как к видимости. Если к видимости относиться, как к видимости, то она перестанет быть видимостью.

О чем может быть трансмедийное повествование? О видимостях, расширяющих реальность. Ни Маклюэн, ни Бодрийяр, ни Савчук не знают о внутренних расширениях. Поэтому они не знают, что значит расширение реальности посредством мнимостей. Они почему-то думают, что если что-то и можно расширять, то восприятие. Наоборот, призраки расширяют не восприятие, а реальность. Слово «транс» меняет слово «медиа». Медиа — это больше не медиум, не посредник, не сообщение, не информация. Трансмедиа — это неудачная попытка расширить реальность посредством мнимостей. Поэтому они вступают в опасную игру с сознанием. Вернее, с видимостями, которые показывают себя не тем, что они есть.

Мы, как инки, которые столкнулись с испанской культурой. Эта культура вызвала у них ужас, ибо они ее не понимали. Мы сегодня не понимаем самих себя. Мы не понимаем, что такое субъективная реальность. Мы не знаем, как ее исследовать. Мы относимся к ней, как к миру вещей, для которых у нас уже готов набор концептов и методов. Мы хотим эту реальность алгоритмизировать, а она не поддается алгоритмизации, поэтому мы хотим ее оцифровать. В мире, основанном на числе, радикально преобразуется человек. Что это значит? Это значит, что трансмедийное содержание схлопывается в числовых отношениях. Трансмедиа жаждут быть цифрой. В цифре внешнее перестает быть внешним, а внутреннее перестает быть внутренним. Что остается от человеческого в человеке? Ничего, кроме субъективности мерцания его грез.

Сторителлинг русской сказки

Почему возникает сторителлинг? Потому что медиа стали скучны. В них очень много пустых терминов. Они потеряли дорогу к сознанию человека. Что может найти эту дорогу? Сказка, простые слова, забавная история. Истолкование принципов трансмедийного повествования я завершу сопоставлением американского трансмедийного продукта под названием «Настоящая кровь» с русской сказкой «Курочка Ряба».

«Настоящая кровь» — это сериал, основанный на романах американской писательницы Шарлин Харрис «Вампирские тайны». Его премьера состоялась в 2008 году. Я оставлю без внимания цели, задачи и проч., ибо понятно, что цель сериала — это привлечь внимание аудитории, чтобы заставить ее вступить в дискуссию о вампирах и одновременно прорекламировать напиток «Настоящая кровь». Меня интересует мысль сериала. Вернее, с какой мыслью должен был выйти человек после просмотра сериала и сопутствующей ему трансмедийной обработки — писем по почте, форумах в блогах, рассылки образцов «Настоящей крови» для пробы и т.д.

Мысль сериала такова. Есть кровопийцы. Пить кровь у человека — значит забирать у него жизнь. Кто это делает? Упырь, вурдалак, оживший мертвец. Откуда они берутся? Ими становятся самоубийцы, преступники, жертвы насильственной смерти. Так образуется аффективный поток образов и галлюцинаций в нашем сознании. Что делает сериал? Он пытается изменить галлюценоз нашего сознания. Каким образом? Следуя философии als ob Канта, утопическим идеям Фурье и этике делезианской онтологии. Вампир пьет кровь. Это его естественное право. Он не может быть ни лучше, ни хуже своего естества. Не надо пытаться делать из него человека, который пьет лимонад. Каждый, говорит Делез, может упорствовать в своем существовании. И злодей здесь не исключение. Пусть, советует Кант, он только сделает вид, что не пьет кровь, оставаясь кровопийцей, ведь между тем, кто не пьет кровь, и тем, кто делает вид, что он ее не пьет, нет никакой разницы. В худшем случае, предлагает Фурье, мы его пошлем работать на мясокомбинат пить кровь животных и делать сосиски. Сериал поступает проще. Он предлагает создать синтетическую кровь, как когда-то ее создали в институтах Пущино. Пусть вурдалаки ее пьют. Кому они мешают? Никому. Наоборот, мы как гуманисты сделаем так, чтобы у упырей была полноценная социальная жизнь. Синтетическая кровь избавит вампира от необходимости пить человеческую кровь. Он не виноват, что он ее пьет. У него такая природа. Он имеет право на человеческую кровь, а мы ему подарим химический аналог, и он пойдет работать, будет платить налоги и рожать детей.

Трансмедийный продукт создает параллельную реальность, в которой вурдалак не возбуждает классовую ненависть, не испытывает вражду к меньшинствам, к религиозным организациям. Наоборот, трансмедийный продукт стирает у всех нас ненависть к кровопийцам, он убеждает нас в недопонимании природы монстров, ведь они ничего плохого не делают. Их нужно просто правильно встроить в социальный алгоритм.

В сказке «Курочка Ряба» никто никого не встраивает в социальный организм. И вообще речь идет не об устройстве общества, а об устройстве человека. О чем сказка? Бежала мышка, хвостиком тряхнула, яйцо упало и разбилось. Вот и все событие. Что в нем? Природа. То есть цепочка причин и действий. Как к ним относиться? Нужно, говорит Спиноза, не плакать, не смеяться, а понимать. У сказки другая философия. Ее герои плачут и не понимают. Природа причиняет, а человек желает. Что значит желать? Это значит взрывать галлюцинации, т. е. неудержимо стремиться к желаемому, а это значит открывать шлюзы, давать ток желаниям. Желания сами по себе не существуют. Они могут быть встроены в цепочку причин и действий биоценоза, в котором всегда кто-то кого-то клюет, а могут быть встроены в телеологию галлюценоза, в котором у страха глаза велики и мир истолковывается аффектом. Только в галлюценозе возможны пустые желания, ибо пустые желания — это желания невозможного, когда из ничто ты хочешь сделать что-то, а бывшее ты пытаешься превратить в небывшее. Порядок природы ничего не меняет в наших грезах, а галлюцинации человека не имеют никакого отношения к порядку вещей. Между натурой и галлюценозом нет ничего общего. Чувственные вещи не определяют существование сверхчувственных вещей.

Что дает человеку его изначальная принадлежность к галлюценозу? Она дает ему каузальные действия не через причину, а через галлюцинацию, т. е. дает свободу. И это действие не обязательно будет моральным действием. В действиях героев сказки «Курочка Ряба» нет никакой морали. А что есть? Есть чувство удовольствия и неудовольствия. Это чувство связано с током аффектов. Где нет желания, там нет и чувства. Действия через свободу — это, конечно, произвол. В обществе нет свободы, в культуре тоже нет свободы, ибо культура — это традиция. Действие через свободу есть конечная цель и вяжущая связь всех аффектов в галлюценозе. Только в нем возможны пустые желания и реакции человека на отсутствие, а не на присутствие. В нем можно в нетерпеливом ожидании желаемого уничтожать время, сокращая его. И, напротив, только в нем можно тянуть время и даже останавливать его.

Суть человека, говорит нам сказка, не в рассудке, не в логике, не в приспособлении к совместному общежитию с другими людьми, а в эмоциях, в пустых желаниях, в токе аффектов. Воздействие на себя восполняет пустоту желаний. Чем? Галлюцинаторными действиями, действиями, для которых нет никакой видимой причины. Осознать себя как причину реальности объектов галлюцинаций — значит расширять реальность и в этом расширении от нее не зависеть. Все люди принадлежат галлюценозу. Все причастны сознанию, но не у всех оно есть и не всем оно нужно. Кому оно нужно? Тому, кто живет в расширениях. Кому оно не нужно? Тому, кто совпадает с собой в социуме и говорит: я — это моя профессия. Первым нужно сознание, вторым — социальный интеллект. Сознание нужно не тому, кто говорит. Говорить можно и без сознания. Сознание нужно не тому, кто живет в обществе. Жить в обществе можно и без сознания. Оно нужно тому, кто грезит и, следовательно, нуждается в свободе от притязаний вещей, от причинных отношений. Цвет, звук, запахи — все эти перцепции встроены в цепочку причинных отношений, в них нет никакой феноменальности. Галлюценоз изымает эти перцепции из причинных отношений и подчиняет их причинности действия через свободу.

Всякое событие бессмысленно. Придать ему смысл, значит лишить его состава событийности. Что в событии увидели старик со старухой? Что нет причин для добра и здесь ждать его не стоит. Для зла всегда есть причины. Вот ворота покосились. Почему? Верх избы зашатался. Отчего? Печь запылала. И это неспроста. Старик заплакал, старуха зарыдала. Почему они зарыдали? Потому что чувство неудовольствия придает какой-то смысл бессмысленному. В чем заключается мысль сторителлинга русской сказки?

Сказка говорит, что у каждого из нас есть своя мышка с хвостиком. И еще она говорит, что у каждого из нас есть сознание. И это сознание узнается по неожиданному «вдруг». Любая случайность может стать истоком аффективного движения сенсориума, обеспечивающего отношение человека к самому себе. Что это за сенсориум? В основе его лежит чувство самого себя. Когда оно возникает? Когда мы поем очаровывающие нас песни. Что ближе всего к нам? Наши грезы. Сначала мы грезим, а потом желаем, чувствуем и говорим. Грезы не видно, а поступки видно. Между событием «яйцо разбилось» и событием «верх на избе зашатался» дистанция огромного размера. Всех причин природы не хватит, чтобы объяснить, почему яйцо разбилось, ворота в ответ покосились и верх избы зашатался, а старик со старухой зарыдали. Сказка заполняет этот разрыв технологией сторителлинга. В этой сказке рассказчики непременно становятся участниками события, и пока сказка рассказывается, эти события длятся. Почему, узнав о том, что яйцо разбилось, внучка с горя удавилась? Такова сила аффективного, беспричинного действия человека на самого себя во времени. Идет просвирня мимо и спрашивает, что случилось. Ей рассказывают историю, и вот уже женщина, выпекающая просфорки, становится новым героем истории. Она все свои просфорки побросала. Почему? Нет ответа. Потому что яйцо разбилось. И теперь не будет так, как было. Дьяк перебил колокола, поп разорвал книги, девицы поломали коромысла. В каких случаях это бывает? Когда смысла нет. О чем говорит сказка? О том, что без смысла жизни нет. А что такое смысл? Это соединение реального и воображаемого, живого и неживого. Яйцо — это символ этого соединения.

К чему обращается сторителлинг американского сериала? К логике, к интеллекту. К чему обращается сторителлинг сказки? К чуду сознания. Что знает сказка? Она знает, как устроен человек. У него будет либо так, как есть, либо хуже. Что знает сериал? Он знает, как нужно устроить общество.

§2. От массы к модели распределенной идентичности

Ростова Н. Н.

Трансмедийный поворот культуры является маркером радикальных перемен в нашей жизни, по отношению к которым мы являемся не столько наблюдателями, сколько их носителями. Специалисты пророчествуют о великой перезагрузке, о будущем без работы, о мясе без животных, о сексе без людей, о рождении без родителей, о смерти без переживания смерти, о коммуникации без общества и человечности без человека. Что объединяет эти манифесты, идеи которых уже воплощаются в жизнь? Их объединяет трансгрессивная логика. Базовые дихотомии, которыми учреждалась и удерживалась прежняя культура, подлежат тотальному пересмотру.

Суть вопроса о трансмедиа состоит не в том, что сегодня появляются новые технические возможности для распространения информации, что они дешевы и доступны, не в том, что возникают новые профессии наподобие архитекторов и продюсеров трансмедийных продуктов, равно как и не в том, что мы имеем дело с очередными средствами влияния на сознание человека. Проблема трансмедиа — это не проблема технологий и их воздействия на человека, но проблема человека. Иными словами, речь идет о появлении принципиально новых культурных форм, предполагающих новые антропологические модели.

В чем состоит их новизна?

Трансмедиа — это не медиа, которые доставляют контент посредством различных форматов, задействовав при этом множество платформ, хотя они это и делают, а медиа, которые все поглощают. Создают новую вселенную, «сториворлд» (story world). По аналогии с тем, как это делает трансэстетика, поглотившая эстетику, или трансполитика, поглотившая политику, или трансгендеризм, поглотивший пол. Медиа не внутри нас (В. Савчук) и не вокруг нас. Все есть медиа.

Трансмедиа — это не только очаровывающие нас «расширяющиеся системы» «Звездных войн», «Матрицы», «Черепашек-ниндзя», «Гарри Поттера», популярных видеоигр, захватывающих наше повседневное пространство, трансмедиа — это база современной сетевой антикультуры. Мы попадаем во вселенную трансмедиа, потребляя новости, пользуясь Википедией, социальными сетями, форумами и мобильными приложениями.

Что это за вселенная? Трансмедийная вселенная принципиально открытая, динамичная, серийная, провоцирующая спрос на ее непрестанное созидание. Это история мира, которую пишут сами потребители. Она конституируется следами, оставленными в ней. Ее продуктом является постмасса. Если трансмедийное повествование (transmedia storytelling) — это то, что приходит на смену социальному, то постмасса — это то, что оставляет массовое общество в прошлом. Что отличает трансмедийную вселенную и образованную ей постмассу?

В основе традиционного общества лежит Смысл. Смысл тотален. Тотальность Смысла означает то, что он позволяет бесконечное упаковать в конечное, обжить мир посредством космогогии. Смысл всегда один на всех. Поскольку он один на всех, он учреждает универсальное пространство понимания. Тому, кто вошел в пространство смысла, дана вся его полнота. Этой полноте соответствует категория мы, т. е. человеческая конфигурация, заданная одним телом и одним сознанием на всех. Референтом мы является община, народ. Мы удерживается символическими связями. Или, как сказал бы Леви-Брюлль, принципом партиципации. Партиципация определяется коллективными представлениями, а не индивидуальными. Все со всем связано — не объективно, а мистически. Мистические связи охватывают видимое и невидимое, возможное и актуальное. В мире мистических связей можно жить, ибо это мир, опосредованный пониманием.

В основе социального общества лежит идеология. Идеология — это относительный смысл, тщетно претендующий на абсолютность. Поскольку он относителен, а не абсолютен, постольку он всегда живет в режиме исчезновения, угасания, ибо обречен не удовлетворять критерию тотальности. Хаос нетотатализируемого идеологией рождает феномены личного дела и внутреннего опыта. Социум составляют множество одиноких «я», связанных временными связями и коммуникационными конструктами. Множество тел удерживается одной идеей и взаимными интересами. Социуму соответствует, с одной стороны, фигура Автора, с другой — массы. Над Автором всегда довлеет бремя потребности в тотальности, а потому в перспективе своей он тяготеет к тому, чтобы стать пророком. А поскольку идеология не способна предоставить Смысл и Автор безнадежен в своей попытке стать пророком, постольку общество неминуемо становится массовым обществом. Массы — это тела, не приуроченные к смыслу. Невозможность обрести смысл оборачивается потребностью в идолах. Массы бессмысленны, а потому фанатичны. Не «звезды» рождают фанатов, а фанаты — «звезд». Средства массовой информации возникают как ответ на хаотичное движение бессмысленных тел, имея своей целью внести единую структуру в бесструктурную множественность.

Постмасса — это не то, что приходит после массы. Это то, что делает ее невозможной, порывая всякие связи с ее истоками в символическом обществе. Постмасса отказывает претензиям на единство. Ее базовый принцип — множественность и полипарадигмальность. Массы объединены, тогда как постмассы радикально разобщены. Если народ создается Смыслом, социум — идеологией, то постмассу образует «лор» (lore — англ. знание, предание, миф). Лор — это не смысл и не идея. Лор — это условие невозможности единства мира. Сториворлд — это реализация делезианской фантазии бесконечно самоконфигурирующихся сил, созидающих множественные миры, не имеющие оснований для того, чтобы быть и длить себя в следующий момент. Пользователи, становящиеся авторами, порождают сериальность нового уровня, заданную не просто архитекторами «вселенной» и техническими средствами, к которым они прибегают, но работой субъективности. Субъективность, слепо определяя индивидуальные маршруты, порождает бесконечно вариативную сериальность. Интернет вещей превращает всех нас в таких пользователей, не оставляя перед нами выбора. Когда авторами становятся все, наступает смерть Автора. Множество тел порождает множество миров, единственным отношением между которыми может быть лишь резонанс. Пересечения миров случайны, связи — хаотичны, единство и сходства — вторичны. Средства массовой информации, самоопустошаясь в своем призвании единить множественное, превращаются в фейкньюс (fake news), реализуя стратегию постправды. Постправда — это не искаженная правда, не фальшивка и не ложь. Постправда — это режим множественности истин, накладывающих запрет на привилегию единственной Истины.

Современная западная философия задействует математические модели Кантора для описания подобной онтологии. Ее прямым следствием является непостижимость. Непостижимость отныне обеспечена не трансцендентным и не антропологическим, но отсутствием универсального наблюдателя, точки, в которой сходятся все серии. Такой точки нет и быть не может — гласит закон этой онтологии.

А поскольку такой точки нет, постольку рождается культура соучастия (participatory culture). Если фигурой присутствия традиционного общества является участник общего действа, в котором актуализируется Смысл, фигурой идеологического общества является наблюдатель зрелища, в котором транслируется идея, то радикальная разобщенность трансмедийной реальности порождает флешмоб и модель человека-просьюмера (prosumer). Все вовлечены, но каждый одинок. Все пребывают в режиме интерактивности, не предполагающей эмоциональных связей. Собрание становится пространственным, а не социальным или мистериальным событием. Вовлеченность не предполагает увлеченности. Нахождение не предполагает присутствия. Провоцируемый спрос на непрестанное создание контента всех потребителей превращает в производителей. Провокативные силы архитекторов вселенной поглощаются энергией просьюмеров, ибо поддержание собственного спроса составляет их единственную реальность.

Культура соучастия предполагает неотменимую рассеянность множества, которая имеет два вектора: вовне и внутрь. Если следствием рассеяния вовне является резонанс множественности миров, то следствием внутреннего рассеивания является модель человека с рассеянной идентичностью.

Распределенную идентичность можно понимать в узком смысле как идеальные ожидания кибернетического бессмертия, т. е. распределения человеческого разума на внешних носителях. На фундаментальном уровне под распределенной идентичностью понимается антропологическая конфигурация, исключающая антропологические константы. Иными словами, человек без сознания, человек-кочевник, который составляет идеал трансгуманизма. Ф. Эсфендиари называет конфигурацию постчеловека «посттерриториальностью», понимая под ней принципиальную свободу от каких бы то ни было принадлежностей — расе, нации, полу, языку и проч. Д. Харауэй определяет постгуманистический мир киборгов как мир «частичных идентичностей». Пол, раса и иные принадлежности — это не биологические категории и не социальные, но антропологические. Фиксируя различия, отменяя неопределенность и нескончаемую пластичность, они являются теми осями, которыми удерживается сознание, теми точками, в которых человек обретает опору для самостояния. Современная философия, выдвигая новую парадигму сознания, прибегает также к образу осьминога, интеллект которого распределен по всему его телу. Принцип полипарадигмальности, реализуемый на уровне антропологии, предполагает отсутствие констант сознания. Трансгрессивная логика, образующая постмассу, примиряет все мыслимые различия. История всегда есть история многостороннего переописания. Человек, заданный такой конфигурацией, никогда не дан самому себе. Он обречен на внутреннее разобщение, воспроизводя собой лор — серию несходящихся троп субъективности.

Трансмедиа — это реванш субъективности, исключенной социумом. Постмасса как агент трансмедийной реальности знаменует смерть социального и одновременно деградацию антропологического. Если идеологическое общество осуществляет себя инерциями символических структур, а массы возникают на периферии гаснувшего сознания, то манифестация новых степеней свободы, которая движет современными трансгрессивными практиками, означает модель мира, исключающего сознание. Реабилитация субъективности не сулит возрождения человеческого, ибо парадигма трансмедиа сужает человеческое до аффективно-индивидуального. Человек же всегда есть стремление пробежать собственную бесконечность, обнаружив свою истину в мы.

§3. Иллюзия сопричастности

Козолупенко Д. П.

Развитие трансмедийного повествования, или трансмедиа, как его сокращенно называют в исследовательской литературе, заставляют нас пересмотреть отношение к человеку. Возникнув в экономической сфере как средство управления и повышения эффективности продаж, трансмедийное повествование меняет представление о массе, способах взаимодействия человека и (транс)медийного мира и самом пространстве человеческого.

Изучая создаваемые транс-миры, исследователь легко обнаружит, что по природе своего вовлекающего воздействия трансмедиа максимально антропологично, так как оно соответствует изначальному человеческому стремлению отрыва от реальности и делает именно то, что составляет суть человеческого: выводит отсутствующее в план присутствующего, в то же время «ничтожа», уводя в план отсутствующего присутствующее. Двойное движение отсутствующего присутствия и присутствующего отсутствия, характерное для человека как такового и отличающее его от всех прочих живых и неживых существ, составляет суть трансмедийного повествования, и потому оно так привлекательно для человека. Ибо его основание оказывается антропологическим, максимально родственным человеку, чей отрыв от реальности и погружение в сферу воображаемого являются способом обращения к себе и самоактуализации.

Но в то же время методология трансмедийного повествования и цель, с которой оно создается, несет в себе риск антропологической катастрофы, уничтожения человеческого в человеке, максимального сужения той самой способности продуктивного воображения, на изначальности которой для человека и выстраивается привлекательность данной технологии.

Антиантропологическая и даже деантропологизирующая тенденция в философии трансмедиа связана с тем, что, погружая человека в воображаемый мир и отрывая его от реальности, трансмедиа, во-первых, погружают его в мир чужого воображаемого, и, во-вторых, это погружение является режиссируемым. То есть человек ни в процессе, ни в результате такого погружения не обращается к себе, а еще более отдаляется от себя, не воздействует на себя самого, но подвергается внешнему воздействию, результатом которого является режиссированное действие и «программируемое переживание».

Что такое трансмедиа? Если исходить из самого словообразования, то мы можем предположить, что это выход за рамки (транс) средств массовой информации (медиа). То есть такое преобразование средств массовой информации или их использования, в котором они перестают быть самими собой и превращаются в какие-то иные средства. Например, в средства конструирования воображаемого мира. Или средства построения новой субъективности. Такой подход предполагает, что они позволяют человеку сделать то, что не позволяли средства обычных медиа, обращенные не к человеку, а к массе. Но западные теоретики и практики трансмедиа настаивают на том, что трансмедиа — это имя прилагательное. Вернее говорить «трансмедийное (повествование)» [5; 6; 8; 13]. Потому что средства (медиа) остаются теми же, нисколько не теряя ни своей массовости, ни своей информативности. Меняется тип повествования, для передачи которого используются данные средства. Оно приобретает распределенный и всеохватный характер. «Трансмедиа» в этом случае означает не выход медиа за границы собственной природы, не инверсию и самопревосхождение медийного в трансмедийном, но размещение и распространение повествования более чем в одном (точнее — более чем в трех) медиа — и даже превращение в своеобразные медийные инструменты того, что ранее воспринималось как средства самоаффектации — например, книги и кинофильмы. Будучи самостоятельными изданиями, книга или фильм всегда оставляли место для воображения читателя, так как персонажи, ситуации и образы, как бы ярки они ни были, прописывались всегда «пунктирно» и во всей полноте воссоздавались именно в процессе прочтения или просмотра, оказываясь принципиально неунифицируемыми, оставляя место для «дорисовки», заполнения собственным воображаемым. Будучи включенными в трансмедийный мир-проект, они эту самостоятельность теряют, обретая все более и более определенные, канонические черты, приобретая узнаваемость и сужая область воображаемого как личной грезы, т. е. воображаемого как такового.

Тем самым «выход за пределы» не превращает медиа в средства самоактуализации, а, напротив, превращает в средства медиа традиционно немедийные инструменты, распределяя трансмедийное повествование фрагментарно на различных, в том числе и немедийных платформах, и таким образом «переходя через границы» конкретного медиа, но не нарушая принципа медийности.

Трансмедиа и не нужно нарушать принципы медийности. Это не входит в их задачу. Их задача — как можно лучше усилить работу медиа и его воздействие на все возможные группы населения, на каждого конкретного человека, сделать медиа максимально эффективными в экономическом плане. Трансмедиа вообще — экономический проект, средство управления аудиторией, созданный в связи с тем, что человек начинает ускользать от внешнего воздействия. И потому не только манифест Г. Дженкинса, основоположника философии трансмедиа, имеет ярко выраженный экономический окрас, но и все работы в этой области так или иначе указывают на экономическую обусловленность и даже неизбежность распространения трансмедиа в современном обществе [5; 8; 12; 13]. «Современная конфигурация индустрии развлечений делает экспансию трансмедиа экономическим императивом» [5], поскольку, с одной стороны, сами потребители уже предпочитают как можно более глубокое погружение в один, но как можно более разносторонний мир, а не частичное знакомство с множеством разрозненных картинок и образов, относящихся к разным мирам, тогда как, с другой стороны, разные потребители используют разные типы медиа, и расширение «возможного мира» на множество различных платформ позволяет ввести в него тех, кто в противном случае мог о нем просто не узнать. Иными словами, избирательность и распределенность интересов потребителей, переставших быть единой массой и ускользающих от навязываемого потребления, настоятельно требуют создания воображаемого мира столь же многопланового и столь же всепроникающего, как мир реальный, что и пытается осуществить технология трансмедиа. «Трансмедийное повествование имеет значительный экономический потенциал» [13], поскольку учитывает человеческое стремление расширения реальности и даже ее частичного замещения воображаемым, выражающееся в практическом плане в том, что «геймеры тратят большую часть своего времени и денег в рамках одного и того же жанра, часто одной франшизы. Ту же картину мы наблюдаем и в сфере кино (общее снижение доходов при высоком успехе отдельных франшиз), телевидения… или комиксов» [5].

В ответ на эту избирательность и требование отстранения от реальности путем максимального погружения в вымышленное трансмедиа и разрабатывает воображаемый мир — до такой степени, что он начинает приобретать черты реального и даже смешиваться с ним. Но замещение реального мира, вытеснение его в рамках одной платформы в принципе невозможно, и потому следующим логическим шагом оказывается мультиплатформенность, причем мультиплатформенность фрагментарного типа — такая, что в различных медиа нас начинает окружать один и тот же мир, но не повторяющийся, как в дурном сновидении, не мир дубликатов, а изменяющийся, дополняющий, складывающийся из различных медийных источников наподобие пазла — что также максимально приближает его восприятие к восприятию реального мира.

То, что «разные медиа привлекают разные рыночные ниши» и «хорошая трансмедийная франшиза привлекает более широкую аудиторию, по-разному подавая контент в разных СМИ» [5], хоть и является выгодным экономическим ходом, но скорее представляет из себя приятный бонус при разработке всеохватной трансмедийной вселенной, как и возможности (и даже необходимость) интеграции брендов в целостное повествование, продажи различных медийных (эфирных и неэфирных) носителей [13], повышение эффективности продаж в области уникального контента и продвижения связанных с ним брендов. Трансмедийное повествование не случайно определяется Гильдией продюсеров Америки не просто через распределение задач, как это изначально делает в свое работе Г. Дженкинс, отмечавший, что «в идеальном проявлении трансмедийного повествования каждое медиа выполняет ту задачу, для которой подходит лучше других — так, что история может быть представлена в фильме, расширена через телевидение, романы и комиксы, а ее мир может быть исследован и испытан через игру» [5], но через указание на обязательную сюжетную разветвленность и — в то же время — создание ощущения единства вымышленного мира. Сложность, распределенность, узнаваемость — не только экономический ход для расширения аудитории, но и необходимая составляющая для восприятия вымышленного мира как реального, для возможности замещения и погружения, а, следовательно, и вовлечения аудитории в создаваемую «альтернативную вселенную». Именно для поддержания уровня всеохватности и всесторонне вовлекающей реальности Гильдия продюсеров Америки постулирует, что «трансмедийный нарративный проект или франшиза должны состоять из трех (и более) нарративных сюжетных линий, существующих в одной вымышленной вселенной на любых платформах» [1], причем множественность сюжетных линий в данном случае оказывается не менее важна, чем их взаимосогласованность, создающая эффект целостности вымышленного мира, так как степень вовлеченности пользователя, как показывает А. Сколари [13], напрямую зависит от количества каналов, которые он использует.

Развитие медийных технологий в целом происходит по двум основным направлениям: усложнения и постепенного сращивания контента и постепенного перехода от обращения к индивидуальному сознанию и его аффицированию — через обращение к массе и ее информированию — к обращению к так называемой рассеянной идентичности, не являющейся ни сомножеством индивидуальных сознаний, ни массой, и ее вовлечению с целью управления действиями и реакциями ее носителей. Причем при исследовании второго направления развития медиа, идущего параллельно с первым и имеющего те же причины, что и первое, уже на уровне терминологии видно, как происходит деантропологизация человеческого в сфере медиа, из которой исчезает и сознание, и человек как самоаффицирующее существо, замененное понятиями потребителя, носителя и концептом управляемого автомата. Этот переход от искусства как средства самоактуализации к трансмедиа как средствам управления очень наглядно прослеживается на примере работ К. Молони, рассматривающего трансмедийное повествование как технику, позволяющую журналистам работать со все более рассеянной аудиторией в неограниченном спектре как цифровых, так и аналоговых медиа [9; 10].

До существования медиа художественное творчество (в сферу которого включается и изобразительное искусство, и литература,