И. Б. Гасанов

Этнические стереотипы:
биография концепта

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 316.6

ББК 88.5

Г22

Монография посвящена одной из значимых проблем второй половины XX и начала XXI веков – ментальности, а конкретнее – роли этнических стереотипов в межнациональных отношениях. По всему тексту работы прослеживается попытка изучения ментальных факторов с максимально широкого ракурса, выведения его на новый – более свободный и высокий уровень.

Автор считает, что изучение индивидуальной и этнической психологии в узких политических, экономических и примитивных коммерческих целях может быть всего лишь побочным или попутным эпизодом в исследовании менталитета как явления. Как этнические стереотипы в своей множественности, так и вся множественность, из которой состоит ментальная матрица, представляют собой одну из базовых основ индивидуальной, групповой, этнической и цивилизационной бытийности. Научные изыскания в сфере менталитета должны исходить из данного неопровержимого обстоятельства.

УДК 316.6

ББК 88.5

© Гасанов И. Б., 2020

© ООО «Проспект», 2020

АВТОРСКОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ

Так уж случилось, что степень внимания человека к тем или иным явлениям определяется не значимостью самих явлений, а познаниями о них. Знания, накапливаясь, раскрывают явления, позволяя нам рассматривать их другие, неизвестные грани, и увидеть в них важное и нужное. К подобным феноменам можно отнести и менталитет во всех его проявлениях. «…Каждый народ обладает строем, столь же устойчивым, как и его анатомические особенности, и от него и происходят его чувства, его мысли, его учреждения, его верования и его искусства»¹. Индивидуальные глубины ментальности столь же существенны, как групповые (сословные, классовые, стратовые, кастовые), этнические (в том числе родовые, племенные) и цивилизационные (глобальные). О своем внутреннем мире человечество догадывалось давно; на уровне догадок пыталось проникнуть в него и понять – что этот мир собой представляет; подходило к нему так и этак, сверху и снизу, снаружи и изнутри, посредством наблюдений и размышлений, через страхи, ритуалы, верования, религии, постепенно раскрывая самое себя для себя.

В одной из своих ранних работ К. Маркс рассказывал о «свободной сознательной деятельности», выдавая ее в качестве родового признака человека и утверждая, что люди – не просто одномерные созерцательные существа, они наделены «жизненными силами», «способностями и «страстями». Люди познают себя не путем созерцания внутреннего естества, а путем самоотчуждения, осваивая внешний мир, находящийся вне сознания, с помощью органов чувств². Человеку понадобились тысячелетия, чтобы подойти к своей сути настолько близко, чтобы ее обозначить и дать ей название. Догадки о непостижимом привели его к душе, а узнав о ней, человек приступил к ее поиску, опять же понимал, что она в нем самом, но не мог осознать, где и как душа расположена, и как функционирует. Не обнаружив истоки души в себе, он пошел по наиболее простому пути и обратил свои взоры на небеса. Здраво рассудив, что если источник души связан с богом, то ответственность за свои поступки он смело может адресовать на «верх», человек на некоторое время успокоился.

Психологии как науке довольно много лет. Начало она берет, как минимум, от Аристотеля («О душе»), но так получилось, что чуть ли ни всю свою историю она ходит по кругу. Расширяются только пределы круга: одни понятия и подходы, объявляемые наиболее значимыми, заменяются другими, которым придается качество приоритетных и важнейших, но круг остается тем же. Подобным образом в свое время (XVII век) на место души пришел новый фактор, и психология стала наукой о сознании. Относительно недавно французский антрополог, этнолог и философ, профессор Сорбонны Люсьен Леви-Брюль несколько по другому поводу (в отношении первобытных племен) обозначил понятие «менталитет», приоткрыв дверь к изучению человеческой психологии с существенно иного – этнического – ракурса. Американский журналист Уолтер Липманн зашел чуть дальше, используя термин «этнический стереотип». Вообще-то он таким образом, посредством использования различных стереотипов, делил людей на категории, но в число тех стереотипов (социальные, религиозные, расовые) попали и их этнические разновидности.

Обнаруженные явления менталитета и национальных образов и представлений могли бы позволить психологической науке выбраться за пределы замкнутого круга, но психологи решили пойти другим путем: они по сей день пытаются неукладываемый ни в какие рамки этнический менталитет со всей ее множественностью вовлечь в тот же круг, где правят мышление с поведением, – факторы, которые в значительном смысле производны от ментальности и находятся в пределах ее функционала. В итоге менталитет как явление и как понятие стал в большей степени героем публицистики, чем темой научных изысканий: на него ссылаются как на нечто непоправимое, – менталитет, мол, что поделаешь. И подобные ссылки недалеки от истины, действительно, ментальность как фактор человеческой сути являет собой фундамент социальной бытийности, притом тот фундамент, на который опирается многое из того, что принято считать базовыми основаниями. Она отличается еще и тем, что одновременно охватывает бытие практически с самого начала до возможных пределов.

Казалось бы, фактор такого уровня по определению должен вызывать к себе особое внимание. В мире существует огромное число явлений, которых ничем кроме как ментальностью невозможно объяснить. К ним можно добавить еще большее количество проблем, решение которых находится в границах «юрисдикции» менталитета. Есть множество вопросов, на которые можно ответить исключительно исходя из ментального контекста. Перечисленное – не авторская находка, это – вопиющая реальность: расстояние между тем, что индивидуальная, групповая, этническая и цивилизационная ментальность из себя представляет, и тем, в качестве чего он воспринимается, измеримо разве что в световых годах. Суть человечности сведена к узким рамкам термина «характер», то есть менталитет практически во всех своих проявлениях отождествляется с характером, значит, с одной из многочисленных особенностей человека, сообщества, этноса или всего человечества.

Это обстоятельство естественным образом снижает значимость всего круга ментальных факторов, всей структуры ментальности, отдельных ее элементов и деталей, определенным образом подчиняя их обычаям, традициям, морали, религии и даже побочным продуктам человеческой психологии – политике и экономике. Говоря по-другому, якобы не ментальность выступает детерминантом обычаев и традиций, а тем более политики и экономики, а наоборот, – и она (ментальность) может действовать, функционировать и развиваться в только актуальном экономическом и политическом русле.

Абсурдность этого подхода не нужно даже доказывать, но беда в том, что, оценивая менталитет как явление, а его отдельные факторы, как реальность, современное гуманитарное знание исходит из подобных постулатов. Экономика и политика заняли столь высокие позиции в социальной действительности, что интересы индивида, коллективные интересы цивилизации, этническое самосознание или национальные стереотипы записываются в разряд в лучшем случае второстепенных проблем, которые могут и подождать, чтобы на них власть, а следом за ней и наука, обратила внимание.

Внутри ментальной матрицы нет ведóмых или ведущих элементов, все ее детали – одновременно первые и последние, могут действовать на флангах и в центре, в нападении и защите, но как главнейший фактор безопасности социального пространства, связанный с начальными инстинктами как фундаментальной основой, менталитет является центральным, магистральным и направляющим фактором эволюции человечества. Это очевидно еще и по тому обстоятельству, что цель самой цивилизации и ее эволюционного развития заключена в ментальности как в промежуточных, так и завершающих вариациях³. В то же время ни экономика, ни политика в отдельности или совокупности, в исторической ретроспективе и современной действительности не могут предложить человечеству или какой-то его части хотя бы более или менее значимую цель.

Функционирование этнических стереотипов в межнациональном пространстве, их роль и значение в трансформации, развитии и эволюции межэтнических взаимосвязей, влияние на коммуникационные процессы между этническими группами, да и вся сфера действий этих ментальных элементов – всего лишь один из фрагментов множественного контекста национального менталитета. Посредством рассмотрения данного фрагмента под своего рода лупой и демонстрацией его деталей, особенностей и потребностей можно увидеть глубинную суть и неоценимую значимость ментальной матрицы как эволюционного фактора.

Такой же сутью и значимостью обладает каждый из моментов, элементов, фрагментов и фактов ментальности. Этническое самосознание вырастает не только из сознания, что естественно и логично, но еще и из индивидуальной и национальной психологии, одновременно опирается на них, находясь в постоянной взаимосвязи со всей эволюционной цепочкой менталитета. Национальная адаптация являет собой долгий, практически бесконечный процесс, истоки которого положены, а вектор определен в начале времен (и, возможно, на биологическом уровне), с одной стороны, определяющий параметры и форматы русла человеческого развития, с другой, – текущий по нему. Этнический характер, проявляясь в качестве одного из внешних параметров нации, внутренне ориентирован на безопасность и порядок, основанные на морали и этике, обычаях, традициях, ритуалах, этикете, поведенческих и мыслительных особенностях нации. Национальная специфика всякий раз и в каждом конкретном случае – фактор, но она же является проявлением и продолжением ментальной сути – этнического самосознания в той же мере, как национального характера.

Важнейшим моментом в сущности элементов менталитета выступает их неизмеримость. Они, словно мельчайшие частицы материи (кварки), в каждое мгновение другие, но в отличие от кварков, которые можно попытаться измерить электронными инструментами, чтобы понять хотя бы направление их внутренней трансформации, ментальные «частицы», как, впрочем, всю ментальную структуру нечем мерить. Нет средств, которые бы могли путем изучения, наблюдений, измерений создать точную картину ментальной матрицы с ее мельчайшими подробностями. В отношении менталитета можно исходить лишь из относительности, предположений, допущений, догадок, домыслов и гипотез.

Казалось бы, имея дело со столь сложной, но в то же время самодостаточной и универсальной нематериальной структурой, человечество должно было пытаться использовать ее себе во благо. Так как менталитет не только самодостаточен, универсален, нематериален, но и вечен, можно было двигаться по пути эволюции в ментальном русле, ничего особенного не придумывая, в то же время согласовывая свои действия, а в глобальном смысле и поведение с матрицей ментальности. Притом это – не открытие, а всего лишь логика истории, и не только в целом истории, но почти каждого из ее моментов, событий и практических решений.

Реальность такова, что менталитет воспринимается как некая субстанция и податливая материя, пригодная для снятия актуальных, сиюминутных, частных и корпоративных проблем. Нет понимания, что ментальность как на индивидуальном, так и на этническом и цивилизационном уровне может и поддаться, отойти, отступить и уступить, но последствия ее отступлений и уступок непрогнозируемы, более того, исторический опыт показывает, что менталитет во всех случаях берет верх, то есть человеческая суть побеждает всегда. Если и не в одном поколении, в течение не одной жизни, то в следующем поколении или следующих жизнях она каждый раз возвращает отданное и уступленное. Всякие формы воздействия на ментальность, любые попытки изменения сознания и психологии индивидов и этносов – манипулятивные механизмы, политические, управленческие и психологические технологии – обречены на фрагментарность своих функций: лучшие, изощренные, не знающие ни жалости, ни принципов технологические приемы работают в пределах конкретного, как правило, недолгого времени. Побочные же последствия от их влияния каждый раз заключается в одном – во временном отступлении от эволюции в ее разных проявлениях.

Несмотря на очевидность сказанного, – все эти вопросы со многих сторон изучены, и есть полное понимание того, что первично общество, а не производные от него, – и социум, и ментальность как его характеризующая и имманентно присущая особенность, определены в подчинение власти. Частное владычествует над общим, вторичное – над высшим, орган – над организацией, придуманное – над извечным, и каждый раз искусственное действует оторвавшись от естественного, предопределяя возможные и невозможные ошибки, допустимые и недопустимые потери, записывая невозможное в возможное, а недопустимое в допустимое. И таким образом, по некоторым и даже многим вопросам и отраслям статистика и государственная отчетность выглядят как обвинение.

Цивилизация изначально устроена так, что она самодостаточна в широком и глубоком понимании и смысле, не нуждается во внешних воздействиях, все ее дела – внутренние. Как экономика, так и ее концентрированное выражение – политика (В.И. Ленин), выступающие локомотивами цивилизации (а нередко, изображающие их), – вспомогательные средства эволюции, избранные ею на определенную стадию своей истории. И то, и другое, – не более чем инструменты, но вопреки логике воспринимаются в качестве самоцели, самостоятельных факторов и ведущих сил. Политика и экономика по определению неспособны выйти за пределы ментальности, хоть и их актуальная версия пытается стать контекстом всего, в том числе и менталитета.

«Власть от бога» при монархиях и задолго до них в реальности ограничивалась не богом, а верой в него, то есть исключительно ментальными факторами. С того времени, как в цепочке отношений власти и социума не стало божественного звена, а все сакральное было подменено профанным, государственная ответственность обрела тенденцию к сокращению. Избираемая власть полагает, что она, отвечая перед своим электоратом, или перед своей конституцией (своими законами), по большому счету (так как иерархическая ответственность как суть власти не может не сохраняться) не отвечает не перед кем, не перед чем, не за кого и не за что. В невидимом и нематериальном менталитете она никак не распознает «бога», перед которым должна нести ответственность. Предупреждения в виде случившихся и возможных бунтов и революций, крестьянских выступлений и буржуазных переворотов, пролетариатов и прекариатов, различных вариантов фундаментализма и фанатизма, не имеющего ни одной логичной и естественной причины терроризма и по своим масштабом выходящей за любые разумные пределы миграции воспринимаются как подсказки для разработок новых и еще более изощренных и беспринципных политических технологий, манипулятивных методик и информационных войн.

Теорией и практикой, теоретиком и практиком эволюции не выступает, а является менталитет: он же есть локомотив развития цивилизации в том смысле, что определяет всю его динамику, как прогресс и регресс, так и застои и скачки́. Человечество движется в русле собственной ментальности точно так же, как и индивид в рамках своей психологии, сознания, восприятия, понимания и мышления. Различие одно: обстоятельства, по которым развивается конкретный индивидуум, до определенной степени изучаемы и выявляемы, а ориентиры менталитета во многом и как минимум пока человечеству неведомы. И не потому, что они слишком глубоко спрятаны или отличаются особым происхождением, – как раз наоборот. Вся ментальность чуть ли не криком кричит, требуя к себе внимания, это мы уперлись в политику и экономику как в некие панацеи и самоценные феномены, которые, находясь внутри цивилизации и ментальной матрицы, являясь даже не психологическим фактором, а одним из инструментов в социальной действительности, якобы смогут вытащить человечество из болота, ухватившись за собственные волосы, как тот литературный барон.

Одни только этнические стереотипы, притом практически самостоятельно и в своих наиболее примитивных проявлениях («они – другие»), способны перевернуть вверх дном все построенное экономикой и политикой в течение десятков, а то и сотен лет, не говоря уж о ментальных факторах с более широким и глубоким потенциалом и функционалом. Так они, впрочем, время от времени и поступают. И раз за разом экономика и политика, заклеив раны и заштукатурив разбитый портал, сменив в лучшем случае оформление фасада и кое-какое внутреннее убранство, с государством, властью и вечной, практически природной, иерархией наперевес приступают к тому же, через которое много раз уже проходили – хождению по граблям, иногда по новым, иногда по обновленным, а часто и грабли не меняют.

«В гуманитарных и социальных науках дискуссии о роли людей зачастую сводятся к вопросу о том, делаем ли мы акцент на важности вклада великих личностей или на совокупной работе коллективов… Проблема в том, что независимо от того, считаем ли мы, что история вращается вокруг индивидов или коллективов, обе альтернативы антропоцентричны и связаны с людьми»⁴. В социальном пространстве с естественным преобладанием субъективного контента (по-другому не бывает) ничего тотального (по единомыслию) не может происходить по логическим причинам. Следовательно, любые тоталитарные режимы могут быть основаны исключительно на лжи, срок действия которой по определению ограничен. Ошибки неизбежны при всякой форме власти, и только свободная от всевозможных разновидностей политического протекционизма конкуренция, составляющая суть человеческой ментальности, может как минимизировать их число, так и своевременно реагировать на их последствия.

В отличие от экономической или политической состязательности, которая из-за обилия технологических и манипулятивных примесей в ее содержании часто приводит к хаосу и противостояниям, а иногда и войнам, ментальная конкуренция, составляющая одну из глубинных основ менталитета и являющаяся имманентно присущим индивиду, а через него и этносам, свойством, практически совершенна. Она участвует во взаимодействиях интеллектуальных, психических и эмоциональных факторов, способствуя созданию функциональной структуры внутри ментальной матрицы, одновременно оформляя ее внешние параметры; иначе говоря, выступает независимым детерминантом элементов психологического мира этноса.

Если хотя бы ненадолго представить себе производственные или торговые формы конкуренции в канве развития ментальной (очищенной от политических «добавок») соревновательности, то можно вообразить и ее конструктивные последствия. И чтобы наша воображаемая реальность не граничила с пустыми разновидностями идеализма (а он чаще бывает именно содержательным – вся наша действительность являет собой сбывшийся и состоявшийся идеализм), добавим, что возврат человечества в ментальный контекст – единственный и естественный путь развития. Все другие дороги с иными приоритетами – чисто экономическая, политическая, техническая, технологическая, религиозная и так далее, – обречены только в лучшем случае на неудачу с последующим возвратом в ментальное пространство, в худшем – могут обернуться катастрофой. Но проблема в том, что «Провозвестника бед не услышат: пусть слова его несут знание или информацию, они не вписываются в систему представлений тех, к кому обращены. Недостаточно знать, чтобы принять то, о чем знаешь, и действовать соответственно… Свойственная нам добровольная слепота перед лицом страданий и ужаса – главное препятствие, которое провозвестнику бед не нужно если не преодолеть, то хотя бы обойти»⁵.

Разумной цивилизации предстоит понять и принять, что всемогущие экономика и политика, ставшие с «легкой руки» государства и власти одновременно сутью, содержанием и контекстом человеческого бытия, как и техника, технология, религия, различные формы правления, идеологии, доктрины, философские учения, политические убеждения и взгляды, экономические направления, воззрения и векторы развития, идущие на поводу у экономики и политики и находящиеся у них в подручных, какими бы ни были качественными и значимыми, подчинены ложному контексту и им же ограничиваются. Из замкнутого пространственного и временного контекста, образованного современной экономикой и политикой, наиболее демонстративными достижениями которых являются различные виды и формы тоталитаризма, авторитаризма, диктатуры, а в самом лучшем варианте – общество потребления и глобализация с унификацией и стандартизацией, предлагаемых в качестве панацеи, если и есть выход, то он пролегает через менталитет, то есть через открытие человеческой сути, а значит, раскрытие потенциала цивилизации.

Работа, которую вы держите в руках, рассказывает о том, что для снятия «шор» с собственных глаз, избавления от «розовых очков», то есть реального восприятия, осознания и понимания действительности, а тем более, для расставления верных приоритетов, есть смысл, притом в индивидуальном, локальном и глобальном масштабах, обратить более пристальное внимание на ориентиры, заложенные в человеке самой природой, получившие развитие в течение многих тысячелетий практикой, доведенные до функционального совершенства опытом и, самое главное, по сей день определяющие и обеспечивающие эволюцию человечества. Не вписав и не включив векторы собственного развития в ментальную матрицу, цивилизация будет долго выбираться из лабиринта, в котором оказалась и который не предполагает не целей и не реального продолжения пути.

ВВЕДЕНИЕ

Политологический аспект роли, круга возможностей и функций этнических стереотипов в межнациональных отношениях, – одна из наиболее важных граней в исследованиях ментальной проблематики. Этнические образы и представления настолько тесно и точечно связаны с ментальной матрицей, что их изучение вне контекста национального фактора в целом вряд ли может быть эффективным. В то же время сами этносы пребывают в пространстве, пронизанном множеством социальных, экономических, политических, культурных отношений, следовательно, при изучении специфики или каких-либо сторон деятельности этнических образований необходимо исходить из многих точек зрения и конкретных ракурсов. Данная работа ориентирована на восприятие ментальности посредством политического аспекта без строгих ограничений. Политика может быть сколь угодно самостоятельной и суверенной (в политическом понимании), но она не бывает независимой, – так или иначе, но всегда находится как минимум в нескольких взаимосвязях. С учетом названных обстоятельств настоящее исследование проведено в некотором смысле без оглядки на устоявшиеся правила и регламент, зачастую с уходом в междисциплинарные пространства и использованием научных знаний из смежных областей.

Этнические стереотипы как самостоятельный и значимый фактор удостоились внимания человечества менее века тому назад, в поле зрения науки попали относительно недавно и в достаточно узком восприятии. Время показало, что представления и образы, как продолжение восприятия и впечатления, а значит, ментальное производное, имеют существенное значение для понимания и осознания межэтнических отношений и связей как следующего (очередного) этапа межличностного сотрудничества и взаимодействия. Физическим контекстом для разумной цивилизации выступает природа, подобным же образом человечество пребывает внутри ментальных процессов. Оно действует, опираясь на эти процессы и исходя из них, тем самым создавая локальную и вслед за ней глобальную психологическую и интеллектуальную среду. Посредством менталитета человек выходит за пределы самого себя, ориентируясь в социальном пространстве как в границах собственной природы, то есть общественной среды обитания.

Под данным углом зрения этнические стереотипы, как, впрочем, и все другие ментальные элементы, детали, моменты и факторы, обретают совершенно иную, в существенном, едва ли не в максимальном смысле определяющую значимость. Менталитет, детерминируемый историческим прошлым, первичными представлениями, верованиями, реальными и мнимыми знаниями, традициями, обычаями, опытом, практикой, особенностями трудовой деятельности и многим другим, сам выступает детерминантом отдельных сфер и общего психологического пространства среды, а нередко и вовсе социальной и политической экологии, становясь таким образом своего рода окружающей средой.

При исследовании этнических стереотипов автор пытался избегать интерпретации тех знаний и предположений, которые в той или мере изучены, стараясь подходить к выбранной проблематике с оригинальных позиций, исходя из той цели, чтобы показать новый, пока еще не до конца понятый уровень важности ментальных факторов не только для восприятия и понимания, но и для дальнейшей многофункциональной практики. Идея в том, что национальные представления заслуживают неизмеримо большего внимания, чем им уделяется в актуальной действительности. По сути, изучения ментальных вопросов могут выступить неким порталом в другую, более логичную и рациональную реальность.

Человеческий менталитет как основа этнической психологии базируется на первичных инстинктах, главной характеристикой которых является рациональность. Во всех своих действиях этнос, как и индивид, в первую очередь исходит из собственной безопасности, которую в узком формате можно обозначить как самосохранение. В краткосрочной и близкой перспективе в деятельности этнических образований можно обнаружить и иррациональные моменты вплоть до суицидальности, но, если исходить из исторических фактов и долгой перспективы, то функционал этносов в буквальном смысле пронизан и пропитан прагматизмом. Ментальность – как море, внутренние течения которого кардинально отличаются от того, что происходит на его поверхности. Этнические стереотипы, как факторы менталитета и как его необходимое и логичное продолжение, обладают в том числе и общими качествами ментальности.

В современном мире, в силу определенных – большей частью экономических, немногим в меньшей мере политических причин, внимание к изучению стереотипов вообще, и в частности национальных стереотипов все больше усиливается. Если быть более конкретным, то это – результат политики, во-первых, потребительского общества, во-вторых – глобализации, в-третьих всеобщей коммерциализации, как естественного итога потребительства и масштабной стандартизации. Параллельно, то есть в политическом поле, основой для целенаправленного исследования ментальных факторов и этнической специфики, в том числе образов и представлений, выступают милитаристские действия и идеологии, призванные внести в мировой порядок существенные коррективы, и в которых, как и непосредственно на войне, «все средства хороши». В первом случае национальные стереотипы изучаются с целью определения вкусовых предпочтений, материальных приоритетов и финансовых возможностей потенциальных клиентов в разной этнической среде, во втором – для использования тех или иных представлений и штампов в целях управления массами, в данном случае – этническими образованиями, группами мигрантов, вынужденных беженцев, и манипулятивного и технологического воздействия на различные сообщества.

Научные цели подобных исследований не столь очевидны, как хотелось бы, но и в научной среде изучение ментальной проблематики ограничено определенными, большей частью, дисциплинарными факторами. Актуальная реальность такова, что исследовательский подход к этническим стереотипам посредством психологии, социологии, этнографии, этнологии, не выходящий за пределы своего рода технических изысканий, не отвечает требованиям времени. Ментальные факторы не только многогранны, они еще и множественны, в большинстве случаев они не подлежат каким-либо измерениям. Эффективный подход к их изучению может быть только комплексным – без исторического, философского, политологического, возможно, и экономического анализа вряд ли можно проникнуть в глубину человеческой, следом за ней и этнической ментальности. В то же время и с учетом того, что в актуальной действительности «в общественной жизни возрастают влияние и значимость неких “схематизмов”, воспринимаемых автоматически, вне рациональной практики, которые нередко становятся смыслообразующим содержанием как индивидуального, так и группового и общественного сознания в целом… Появляются новые превращенные формы сознания, новые иррациональные проявления, в которых причудливым образом сочетаются позитивные и негативные установки, сущее и должное в поведении людей, разноречивое настроение и мотивы группового и индивидуального сознания. Именно взаимодействие этих двух тенденций рождает многоплановые парадоксальные ситуации и необходимость разобраться в роли и значимости стереотипов, процессе их возникновения и функционирования»⁶.

Названные обстоятельства и определяют вектор теоретико-методологических основ политико-психологического исследования в целом ментальной проблематики, в том числе этнических стереотипов. Несмотря на это, «багаж» знаний и практических выводов, накопленных гуманитарными науками, вполне достаточно для формирования и осуществления нового, более прагматического и глубокого, и менее субъективного и корыстного подхода к изучению этнической психологии. Цели глобальной политической системы в рамках государственной формы управления в имеющейся вариации практически не выходит за пределы экономической целесообразности, притом в весьма узком понимании, – по сути, она заключена в границах узкой корпоративной задачи прибыли и выгоды. Масштабы психологии как явления, включающего в себя различные уровни сознательного восприятия, понимания и осмысления, разума, здравого смысла и бессознательного, многие аспекты которых не доступны осознанию цивилизацией, по определению не укладываются в контуры вспомогательных процессов.

На индивидуальном уровне и в самом узком понимании психология являет собой контекст человеческого бытия, говоря по-другому, – составляет его основу. На групповом и этническом уровне, то есть становясь в современной научной терминологии менталитетом, она расширяет свои горизонты, оказывая фундаментальное воздействие на развитие всей человеческой жизни, а в глобальном восприятии – на эволюцию цивилизации. Методология изучения ментальности, включающее в себя полноценные и расширенные изыскания, должна охватывать всю матрицу этнической психологии, уделяя внимание каждому ее элементу, структурной детали, исходя из того, что ментальная среда отличается уникальной особенностью: она неизмерима ни в общем, ни в рамках конкретного момента. И теоретические, и прикладные исследования во всех своих направлениях должны исходить из данного обстоятельства. Простота и в некотором смысле примитивность инстинктов самосохранения не должна вводить исследователей в заблуждение, являясь базовыми основами человеческого и, соответственно, этнического менталитета; эти на первый взгляд элементарные в своей логичности реакции как человека, так и этноса, имеют в своем арсенале самое главное: они изначально и в простейших своих проявлениях ориентированы на конкретную цель, которая обладает максимально определяющим характером. Путь к этой цели пролегает через все существование человека, при этом этот путь далеко не линейный.

С учетом того, что целью является реальное единство человечества, а весь путь к ней проходит в контексте, в том числе менталитета, методология исследования этнической психологии приобретает особое значение. Если быть более точным, то она должна охватывать не только саму ментальность как контекст бытия, но и тот контекст, в котором функционирует сам менталитет во всем своем многообразии, во всей сложности и неизмеримости. Значение национальной психологии столь высоко, что она требует постоянного и всестороннего внимания, охватывающего всю ее линию развития, начиная от первичных инстинктов как базовых оснований, проходя по всей линии детерминантов и фундаментальных структурных элементов, заканчивая мельчайшими деталями и моментами. В зоне неусыпного наблюдения и изучения должны находиться как первые ростки психологии, так и история, биография, изначальное, врожденное, приобретенное, наносное, навязанное, сущее, должное, сакральное, профанное, то есть все, чем в имманентном понимании обладают отдельный человек, конкретный этнос и цивилизация в целом. Иначе говоря, в отношении ментальности простого изучения, если даже оно включает в себя масштабные исследования, недостаточно. Здесь методологией может выступить оснащенная самыми современными методами наука, имеющая возможность не только исследовать, но и функционировать как своего рода барометр с универсальными возможностями. «Мы более не думаем об объяснении истории того или иного доминирующего фактора. Не существует однолинейной истории. Здесь нет исключительного господства ни расового конфликта, обострение или разрешение которого определяли бы все прошлое людей: ни мощных экономических ритмов как факторов прогресса или упадка; ни постоянных социальных напряжений; ни диффузной духовности.., сублимирующей… индивида и всеобщую историю; ни царства техники; ни демографического роста с его отставленными во времени последствиями для жизни коллективов… Сложность человека в другом»⁷.

В не столь далекое время, всего несколько веков тому назад, миграция людей, в том числе переселение групп, сообществ, этнических образований и народов, происходила по более или менее предсказуемым причинам и значительно медленнее. В самих причинах, формах, видах и темпах миграции закладывались ее возможные последствия.

«Несмотря на высокую степень генетического сходства среди европейцев, в коде ДНК все еще много мест, где у одного европейца может быть последовательность оснований, отличная от другого европейца. Проверив множество таких последовательностей, можно найти национальные кластеры… Современные политические границы возникли совсем недавно. Сегодня британец с сильным чувством национальной идентичности может удивиться, когда обнаружится, что в одной группе с французом или ирландцем, а португалец может быть недоволен тем, что окажется среди испанских образцов. Однако это считается очень хорошим схождением. В среднем пара современных европейцев, живущих в соседних странах, имеет около 10–50 генетических общих предков за последние 1500 лет, и более 500 генетических предков – за 1000 лет до этого. В пределах этих цифр существуют четко прослеживаемые региональные вариации. Юго-восточные европейцы имеют множество общих предков, которые относятся ко времени расселения славян около 1500 лет назад. И наоборот, большинство предков, общих с другими народами у итальянцев, жили более 2500 лет назад»⁸. Скорость и расстояние перемещений людей были ограничены еще и техническими возможностями: ни отдельные индивиды, ни семьи и группы, ни этносы не могли себе позволить пускаться в долгие пути. Техногенный век изменил многое, темпы передвижения масс в течение последних трех столетий неуклонно растет. Для преодоления расстояний, на прохождение которых требовались месяцы и годы, ныне достаточно часов. Притом смена места жительства подобного рода доступна если не большинству людей на земле, то многим. Исходя из актуальной ситуации с перемещениями масс, когда это явление представляет собой кроме всего прочего еще и характеристику эпохи и не сходит с новостных лент в разных вариантах, присутствуя в современности как естественная, искусственная, управляемая, экономическая, политическая, трудовая, вынужденная миграция, нужно понимать, что передвижения людей не проходит бесследно еще и в психологическом смысле. Смешиваются не только индивиды, массы, отдельные характеры и психологии, но и этносы и менталитеты, восприятия и понимания, национальные особенности и этнические стереотипы, всякий раз порождая новые, еще более сложные ментальные пространства. «Недавнее исследование Стэнфордского университета собрало информацию за последние 100 лет. Оказалось, что (в США – И.Г.) если не сами эмигранты, то их дети всегда и всюду круто опережают местных по всем экономическим показателям. В 1880-м первые пять позиций в этом списке занимали выходцы из Португалии, Италии, Финляндии, Ирландии, России. Коренные, насколько это возможно, американцы были на 16-м месте. Почти так же выглядела эта таблица в 1910-м, только эмигранты из России поднялись на 4-е место. А вот в 1980-м году картина кардинально изменилась. Наверху – Гонконг, Китай, Индия, Тайвань, Пакистан, здешние скатились на 45-е место»⁹.

Под углом огромного числа ракурсов, то есть для многих людей, всякая социальная среда становится иноэтнической, требующей к себе не только постоянного, но и особого, соответствующего своему многообразию внимания. «Москва для москвичей», «Баку для бакинцев» далеко не тоже самое, что «Россия для русских» или «Азербайджан для азербайджанцев» или даже «Америка для американцев». Определяющее качество приобретает не национальность, даже не гражданство, а место жительства, и это – один из множества вариантов, когда принадлежность к сообществу замещает принадлежность нации. Миграция, перемещения и переселения людей могут быть какими угодно управляемыми, направляемыми, и носить какой угодно характер вплоть до коммерческого, социально-психологическая адаптация в любой среде происходит по своим законам, правилам, векторам развития и, что значимо, в собственных пределах.

Ситуация этнических смешений придает ментальным факторам и элементам не только новое значение, но и новые особенности и характеристики. Соприкасаясь, сталкиваясь и взаимно обогащаясь, этнические стереотипы, в ускоренном режиме пройдя разносторонний опыт и интенсивную практику, обретают более действенную силу; этническое самосознание, функционируя в среде со множеством контекстов, становится универсальным явлением, способным реагировать не только на этнического характера вызовы, но и на возникновение экономических, политических, социальных, экологических и других проблем. В то же время, расстояние между тем, что понималось под термином «этнический стереотип» в середине прошлого века, и что понимается сегодня, огромное. При теоретическом и практическом анализе, как в целом этнических стереотипов, так и разных образцов национальных представлений, нельзя упускать из виду в том числе и данный момент. Изменилось не только их социальное и психологическое содержание, но и подверглись значительным трансформациям структурные компоненты и функции этнических образов и констант.

Кроме того, новые социальные условия и актуальные межэтнические отношения в сочетании с доступностью технических и технологических достижений – особенно в транзитно-транспортной и коммуникационной среде – оказывают перманентное, при этом существенное влияние на формирование и эволюцию национальных стереотипов. Их содержание и суть меняются под влиянием новых форм, темпов, возможностей передвижений и перемещений, совершенно иных по качеству и разновидностям коммуникаций. Условия и факторы, при которых в свое время возникали, создавались и развивались человеческие, а вслед или вместе с ними и этнические стереотипы, никуда не исчезли, они видоизменились и при этом не только сохраняют свои позиции, но и, судя по исторической практике, будут действовать еще целые века. Одновременно с данным обстоятельством постоянно и практически безостановочно временем, событиями, течением самой эволюции цивилизации порождаются новые условия и факторы, которые вносят как в содержание самого менталитета и его отдельных элементов и структурных деталей, так и в контекст, в котором существует ментальность, иные, нередко весьма оригинальные, неожиданные и непредсказуемые коррективы.

Похожим образом срабатывают и многочисленные детерминанты этнических стереотипов, разворачиваясь различными гранями, открываясь новыми особенностями, по-новому реагируя на актуальную реальность. Следом за историческими предпосылками формирования этнической общности как детерминирующего фактора национальных представлений раскрывают свои неизведанные возможности традиции и обычаи, этика и этикет, само бытие и религиозное восприятие мироздания, проявляя себя в качестве универсальных средств воздействия на человеческую и, значит, этническую психологию. В этнопсихологические особенности локального и глобального социального пространства внедряются, проникая в них и пронизывая их по разным направлениям, общественные и культурно-исторические факторы, определяя контуры межэтнической среды нового столетия.

Практически во всех ситуациях межэтнических контактов ментальность во всем своем разнообразии проявляет себя как процесс, действующий в постоянном режиме, отличающийся, с одной стороны, самодостаточностью и независимостью, с другой – цельностью и универсальностью. Данные характеристики в разной степени, но в обязательном порядке, присущи всем ментальным элементам и особенно ярко видны на тех факторах, которые, условно говоря, находятся на передних позициях национального характера, являя собой рефлексирование и реакцию этноса на окружающую действительность. С учетом специфики реагирования этнических стереотипов на те или иные события, изменения, трансформации, вызовы, которое практически всегда определяет качество восприятия, можно сказать, что представления и образы межнациональной среды выступают детерминантом первичных ситуаций. Иными словами, этнические стереотипы, включаясь в течение экономического, политического, бытового, физического или какого-либо иного соприкосновения, становятся в нем доминирующими элементами, самолично основывая аксиологическую среду этого процесса.

Национальные представления отнюдь не самостоятельны в своих действиях, –выбор образов, лекал, шаблонов и клише – дело сложное, оно осуществляется самим менталитетом при непосредственном участии этнического самосознания, характера и этнической психологии. Стереотипы – как ментальная реакция, выполняют своего рода задание, но в то же время они независимы в своем воздействии, в котором нет ничего предопределенного. Включаясь в ситуацию межэтнического общения, соприкасаясь с данным общением, находясь внутри межнациональной коммуникации, этнические представления в определенном смысле оказываются представлены сами себе. На этапе непосредственных контактов им не на что опереться и некому им подсказывать, особенно с учетом их прямых встреч с аналогично настроенными стереотипами предстоящей стороны – этноса, внутренний мир которого по большому счету устроен похожим же образом.

В сфере межэтнического общения если и присутствует соревновательность и конкуренция, то только в особой форме. Скорее всего, коммуникации между этническими образованиями носят разведывательный характер: через общение этносы и нации изучают и исследуют друг друга, выясняя параметры возможных отношений. Потому и этнические стереотипы разных сообществ не состязаются между собой, а пытаются определить общие точки зрения, выставляя на передний план свои сложившиеся ориентиры. Доминирующие свойства национальных представлений зачастую сводятся к тому, что они выступают направляющими факторами, предлагая как отдельным индивидам и этносу в целом, так и самому менталитету конкретные пути продолжения «дискуссии». Качественное и количественное разнообразие в сочетании с функциональной и характерной насыщенностью, вербальными и невербальными возможностями (за вербальным может следовать невербальное – нечто по определению или по умолчанию) позволяет этническим стереотипам непосредственным образом воздействовать на специфику и содержание межэтнических коммуникаций.

Уже на уровне межличностных отношений членов разных сообществ образы и представления влияют на течение взаимного общения в особой форме, укладывая ее конкретные внешние и внутренние рамки. С одной стороны, они в качестве общих и заранее заданных ориентиров сказываются на направлении разговора, с другой, – определяют развитие общения. Другими словами, этнические стереотипы, включаясь и проникая в межэтническое общение, пронизывая его, задают ценностные ориентиры, которые влияют на функциональную значимость процесса коммуникации. Путь этнических образов, проходя через личностный уровень, охватывает различные группы и сообщества прежде, чем достигает пространство нации и народа. Значение представлений на каждом уровне разное, в своих действиях и воздействиях оно находится в состоянии постоянной трансформации, на стадии действенного развития (усиления) в отношении него безоговорочно можно сказать только одно: оно, словно то движение крыла бабочки, которое может привести к урагану, непредсказуемо в своих последствиях. Притом как в позитивном, так и в негативном направлениях.

Определяя ориентиры механизма межличностного общения, этнические стереотипы определенным, зачастую психологически множественным образом удобряют почву межнациональных коммуникаций, готовят ее к последующим этапам развития, к внедрению в нее этнического самосознания и национального менталитета. Являясь порождением этнических восприятия, впечатления и понимания, вербальные и мыслительные шаблоны и клише способны вступать в общение между этническими образованиями в качестве детерминантов как тех же восприятия, впечатления и понимания, так и этнических мышления и поведения, обусловливая все свое- и многообразие национальной психологии.

Еще один более чем важный момент ментальных воздействий заключается в том, что посредством устоявшихся представлений о себе и других нация или народ заявляет о своих возможностях, особых чертах, доминирующих характеристиках, с одной стороны, презентуя и показывая с определенных форматов себя, демонстрируя собственные ментальные способности, то есть, в некоторой (в допустимой, адекватной ситуации, уровню, качеству, характеру общения) мере обнажая свой внутренний мир и, с другой стороны, таким образом формируя содержание и определяя динамику межэтнического общения. Каждый этнос, как и каждая личность, подспудно, не планируя, не специально, но заведомо и в заданном порядке, исходя из соображений безопасности, ориентирован на то, чтобы самому задавать контуры коммуникации, на максимально возможном уровне контролировать ее направление и течение. Учитывая, что открытые, явные и прозрачные попытки доминирования одного из этносов чреваты различного рода нежелательными последствиями со стороны визави – неприятием, отторжением, противостоянием, конфликтами и так далее, нации и народы, как правило, вступают в коммуникационные процессы на основе положительных стереотипов. Но это – именно как правило, – истории известно множество вариантов соприкосновений наций, но в отношении одного обстоятельства сомнений нет и не может быть: любые контакты между этносами, включая различные формы межэтнического общения, начинаются через использование стереотипов.

В сфере межнациональных отношений представления и образы, наряду с константами, шаблонами, клише, устоявшимися и устойчивыми мыслительными и словесными впечатлениями-отпечатками, действуют как глашатаи, сообщающие о возможных намерениях; как садовники, формирующие ландшафт; как строители, которые возводят здание для переговоров, и во многих других подобных качествах. Это – ментальные факторы, которые создают прелюдию межэтнических контактов и из которых эта прелюдия состоит. Они не только действуют в пространстве межнациональных связей, но и порождают и формируют эти связи. Этнические стереотипы формируют инфраструктуру для действенных и максимально рациональных проявлений этнических чувств и национального самосознания. Находясь в постоянных взаимосвязях с ними, они выступают их проводниками, одновременно следуя за этими чувствами и самосознанием и в русле их развития и доминирования.

Этнические и общечеловеческие (в том числе коллективные) интересы формировались в одно историческое время с возникновением национальных стереотипов; и те, и другие – порождение истории, но не как перечня дат и описания событий, а как практики и реального опыта. Развитие этих факторов происходило и происходит в едином пространстве ментальных взаимоотношений. Поле возникновения интересов, кажущееся на первый взгляд ограниченным, в действительности охватывает всю – внутреннюю и внешнюю – деятельность этноса. Этнические стереотипы, в значительной степени ориентированные на внешний мир, практически во всех ситуациях берут свое начало во внутренних и даже глубинных психологических особенностях этнических образований. Наиболее значимым обстоятельством здесь является то, что национальные представления и образы, обладающие определенной самостоятельностью, находятся в постоянной взаимосвязи с этническими интересами как с одним из своих детерминантов, опираются на них как на источник информации и базовое основание и исходят из них в своих действиях. Одновременно национальные интересы в относительной мере – как по первичным, уже наличествующим критериям, – ориентируются по этническим стереотипам, формируя по ним собственные начальные приоритеты.

В создании этнических представлений участвует множество объективных и субъективных факторов, но ментальное пространство, отличающееся изменчивостью и не измеримостью, распространяет эти характеристики на любые моменты и элементы, с которыми соприкасается. Факторы, влияющие на создание, формирование, развитие и эволюцию национальных стереотипов, в разных ситуациях ведут себя по-разному – их субъективные разновидности в определенные моменты могут оказать на события более объективное воздействие, чем те, которые воспринимаются однозначно объективными. На данной специфике построено большинство манипулятивных механизмов и политических и управленческих технологий, применяемых для оказания психологического влияния на массы, в том числе и на этносы. Хотя «…достаточных возможностей, чтобы исполнить божественную роль, у нас нет, и материальный мир по-прежнему нам неподвластен при всей феноменальной эффективности наших технических средств, а мир моральный остается безнадежно непроницаемым, ведь даже если мы творим историю своими руками, то при этом понятия не имеем, какой она окажется»¹⁰.

Манипуляции как самим менталитетом, так и отдельными ментальными факторами, – дело более чем рискованное. При кажущейся простоте использования и в своих наиболее примитивных версиях любые психологические технологии направлены на воздействие на сложный мир, с одной стороны, человеческого восприятия и понимания, с другой, – человеческих взаимоотношений. А если немного расширить горизонты этого воздействия, то манипуляции оказываются ориентированными на трансформацию этнической психологии. С учетом того, что манипулятивные механизмы обычно исходят из узкой цели отвлечения внимания масс от конкретных обстоятельств или событий, или, наоборот, привлечения внимания и выведения на первый план не столь значимых и важных фактов, то они практически никогда не учитывают возможные последствия применения тех или иных психологических методов. Долгая перспектива, в которой функционируют и на которую внутренне направлены ментальные факторы, их и вовсе не интересует. Но это только одна сторона дела. Другая и не менее существенная сторона заключается в имманентных и атрибутивных особенностях манипулятивных технологий, каждая из которых зиждется на лжи (как правило, на полуправде, на части правды, но это то же самое, что и ложь).

На различных вариациях обмана фундируются основные направления, приемы и методы пропаганды по внедрению «образа врага» в массовое сознание. Ситуация осложняется тем, что любые формы пропагандистских методик обладают несколькими остриями. И не все они могут быть нацелены на условного или реального врага. Более того, пропаганда практически во всех ситуациях направлена на трансформацию мышления собственного этноса, притом – здесь и сейчас, то есть исходя из актуального момента, конкретных обстоятельств, определенных интересов. Вне пределов внимания пропаганды остается важнейший факт, что этнический менталитет (как и сам этнос), кроме того, что существует «здесь и сейчас», по своим интересам, историческим, цивилизационным, экономическим, политическим ориентирам и внутренней направленностью одновременно находится и в будущем – как в ближайшем, так и в далеком. Искусственные изменения национальной психологии способны привести к непредсказуемым последствиям, – не конкретным материальным, а ментальным исходам, которые в значительно большей степени, чем политика и экономика, определяют грядущее время и судьбу этноса.

Проблема еще и в том, что приемы пропаганды могут подразумевать создание как негативных, так и позитивных представлений, как «образа врага», так и «образа друга». Но и то, и другое действие, во-первых, имеет искусственную основу и служит внешним целям (власти, государства, отдельных групп интересов, корпораций; решению политических, экономических и других актуальных, тактических и стратегических задач), во-вторых, не отражает имманентные потребности самого этноса. В пропагандистском (рукотворном, технологическом) исполнении «образ врага» столь же лжив, как и «образ друга»; говоря по-другому, положительное в той же степени, как и отрицательное, ориентировано на обманное и деструктивное течение обстоятельств и, что немаловажно, временно. Все порождаемое пропагандой – психологическими, политическими, информационными технологиями и манипулятивными методиками, актуальны на определенное время. Более того, подобные способы воздействия на массы после использования не дезинфицируются, не нейтрализуются и не убираются в саркофаг или хотя бы в дальний ящик, а продолжают, и теперь уже сами по себе, без «операторов» – пропагандистов и манипуляторов, действовать в восприимчивом и чувствительном ко всему ментальном пространстве, превращая его в своего рода минное поле.

Этнический характер играет определяющую роль в формировании внутреннего содержания национального бытия; образуя, оформляя взаимоотношения внутри этноса, он же оказывает прямое воздействие на окружающую социальную и этническую среду, создавая внешний контекст нации посредством применения тех или иных средств межнациональной коммуникации. Ментальность во многих ситуациях способна на самоочищение подобно морю или, если речь идет о глобальных масштабах, то есть, о менталитете в целом человеческой цивилизации, океану. Она может скинуть с себя любые последствия пропагандистских атак, манипулятивных механизмов, но каждый раз на это требуется время. Проблема в том, что в ментальном пространстве единицей времени не всегда выступают годы или десятилетия, в нем в качестве временно́й единицы чаще используются поколения. Этнический менталитет, как и дееспособная человеческая психология, не только рационален по сути, так как во всех своих действиях, поступках, мышлении и поведении исходит из конкретики безопасности – самосохранения, сохранения вида и продолжения рода, но и конструктивен по определению: за ним весь исторический (положительный и отрицательный) опыт и реальная множественная (физическая, духовная, материальная, интеллектуальная и т.д.) практика человечества. В условном и образном обозначении все деструктивное им отвергается и сбрасывается (иначе бы цивилизация давно уже перестала существовать), но дело в том, что из-за сути и значимости функционала менталитета «плечо» действия у него длинное: чтобы распознать нужное и ненужное, полезное и вредное, конструктивное и деструктивное, то, что направлено на созидание, а что – на разрушение, ментальной матрице каждый раз требуется долгий разворот, внутри и в пределах которого могут происходить войны и революции, отступления от эволюции и регрессы, провалы, деградации и тому подобное.

Кроме своей множественности во всех проявлениях, менталитет выступает, с одной стороны, как процесс, с другой – как дорога к цели. О начале этой дороги человечество имеет, хоть и относительные, но более или менее логичные представления. Знания о ее возможном продолжении и тем более завершении абсолютно предположительны, а если судить по имеющемуся историческому опыту, то, как минимум, ее промежуточная цель во многом зависит от разумной цивилизации. Ментальный процесс целостен, прагматичен, проходит по многим уровням, которые в свою очередь состоят из немалого числа пластов, слоев и прослоек; течет в обоих направлениях; способен на поступательное движение в той же мере, как и на отступление; как контекст, находится не только вне ситуации (в данном случае вне истории человечества), но и над ней. Дорога менталитета пролегает в том числе через этническое самосознание, межнациональную коммуникацию и взаимную интеграцию этносов.

Национальная психология воспринимает межэтническое общение одновременно как самостоятельную промежуточную цель и как средство для достижения последующих, более значимых и существенных целей. Она внутренне ориентирована на коммуникацию с другими этносами и народами, как на обеспечение собственной защищенности, расширения пространства безопасности и создания более устойчивой мирной среды. Средства межэтнической коммуникации подбираются исходя из данной цели, – независимо от того, какие этнические стереотипы вступают в поле межнационального общения, они во всех ситуациях сами по себе направлены, и направляют этническое самосознание и в целом психологию этноса на достижение мира. Речь идет об общении непосредственно при соприкосновении этносов и первичных контактах между ними; далее, как национальные образы и представления, так и сам менталитет, ориентируются по ситуации и обстоятельствам.

В процессе межэтнического общения и при адаптации стереотипы ведут себя более чем динамично; с одной стороны, реагируя на любые изменения в поле межнациональных отношений, с другой – внутренне изменяясь и меняя друг друга адекватно течению коммуникации и сближению наций: при необходимости положительные национальные шаблоны легко пропускают вперед отрицательные образы, меняясь с ними местами и подобным образом определяя приоритеты коммуникации и адаптирования. В пределах одного и того же времени этнические стереотипы создают атмосферу общения и действуют в соответствии с созданным и устоявшимся микроклиматом; исходят из особенностей этнической психологии и придают ей те или иные качества, хотя эти же качества могут вызвать в ней собственной действенностью. В пространстве этнической адаптации национальные стереотипы проявляют множество характеристик. Важно, что здесь они могут выступать самостоятельными факторами ментальности и ее ведущими элементами, но способны быть ведомыми, как бы полагаясь на течение межэтнического общения, как на некое приоритетное обстоятельство.

Иными словами, этнические представления могут определять канву взаимоотношений между этносами как внешнее воздействие, могут и функционировать в ее рамках, установить курс движения и развития национальной психологии и двигаться в ее фарватере. Находясь, как правило, на передних рубежах межэтнических контактов, национальные образы и константы в нужный момент уступают первенство другим элементам этнической психологии. Их обычное состояние – это готовность вмешаться в общее и конкретное, локальное и масштабное положения; располагая множеством характеристик, особенностей и граней, этнические стереотипы могут подобрать «ключи» практически к любой ситуации. Полярность национальных восприятий, впечатлений, представлений, клише, образов, шаблонов, формулировок внутри самой себя столь же множественна, как и их негативные и позитивные проявления, которые предельно редко бывают однозначными. Внутри каждого отрицательного стереотипа кроется множество положительных моментов и ориентиров, каждый очевидно недвусмысленный этнический автостереотип содержит в себе огромное число гетеростереотипов или подтекстов, обращенных на другие этносы. То же самое верно и в отношении представлений, характеризующих чужих, иных, других, далеких, непонятных, малоизвестных и так далее этносов, которые одновременно обращены на саму нацию.

Множественность, универсальность, неизмеримость ментальной матрицы определяет ее действенность, эффективность и значимость. Чаще это заметно на фоне долгой исторической перспективы, но функциональные характеристики менталитета могут явственным образом проявляться и в кратковременные периоды. При исследовании национальной психологии и этнических особенностей наций важно обращать внимание на то, что индивидуальная, групповая, общественная и этническая ментальность в своей совокупности, то есть в виде менталитета разумной цивилизации, составляют локальный и глобальный контекст человеческого бытия. Иначе говоря, все, что происходит с индивидом, сообществами, этническими образованиями и в целом с человечеством, осуществляется в пределах или внутри ментальной матрицы. Более того, вне менталитета социальные (общественные) процессы невозможны. Может быть, одной из наиболее значимых проблем человечества являются попытки властных структур в тех или иных формах, в одних случаях, выйти за рамки менталитета, в других – каким-нибудь образом подчинить его. С учетом того, что любые разновидности власти и в общем государство как явление могут существовать исключительно в пределах ментальности, подобные попытки мало того что обречены на провал, но и могут привести к печальным последствиям.

Опыт истории показывает, что различные виды воздействия на этническое самосознание не как правило, а во всех случаях заканчивается масштабными бедствиями. В самых легких вариациях подобные эксперименты оборачиваются потерей поколений, в тяжелых – приводят к глобальным столкновениям и катастрофам. Очевидным фактом является то, что большинство управленческих методов, применяемых властью (в целом и масштабном понимании) строятся на манипулятивных механизмах, политических и психологических технологиях, исходя из тривиального подхода, который можно выразить фразой «так проще». В процессе экспериментов часто применяются крайние версии технологий вроде единомыслия, тоталитаризма, потребительства, искусственной глобализации, стандартизации, которые, в самых своих логичных вариантах подразумевая политические или коммерческие дивиденды, упускают из виду возможные последствия подобных практик (в историческом понимании большинство реформ являют собой не более чем практики, ориентированные на короткие периоды и мелкие цели).

Менталитет – это одновременно психология, мышление, поведение, процесс, восприятие, осознание, понимание; в каждой своей разновидности и в каждом уровне развития это – промежуточный итог эволюции: человечество, в начале времен ориентировавшееся в социальном и природном поле по первичным инстинктам, определяется во времени и пространстве с помощью ментальности, не отказываясь не только от инстинктов, но и от всего наработанного и нажитого психологического багажа; он выступает когнитивной основой и управленческой базой дальнейшей человеческой эволюции, то есть, это и есть управление. И все потуги управлять управлением извне, находясь вне его пределов, а тем более сверху, то есть руководить им, обречены на неудачу как по определению, так и по логике. Вне менталитета нет управления. Этнические психология, характер, специфика, самосознание и представления не могут являться объектами манипуляции и технологий; они – ведущие, направляющие, ориентирующие и определяющие элементы ментальности, любые формы управления – внешняя, внутренняя, межгосударственная и международная политика, локальная, масштабная, национальная и глобальная экономика, юриспруденция, юстиция и законодательство, вся управленческая деятельность, любые формы администрирования, хозяйствования, регулирования, контроля и все остальное, из чего состоит руководство цивилизацией в узком, широком, местном, государственном, мировом понимании, может по-настоящему эффективно функционировать исключительно в канве менталитета, которая и есть русло социальной эволюции.

Не формы правления, не идеологии, не доктрины или философская мысль, и не личности и династии определяют направление развития человека, сообществ, стран, государств, этносов и в целом цивилизации; прогресс, как и практически в равной степени регресс, поступательные шаги, как и деградации и отступления эволюции, зависят от ментального состояния людей, уровня осмысленности их жизни, реальности и ценности задач, верности и рациональности пути. Обозримая, промежуточная и тем более конечная цель человеческих сообществ может базироваться исключительно на менталитете, то есть может быть только общей, иначе ее смысл сужается до уровня классов, страт или корпораций. Восстания рабов ориентировались на решения задач рабства и к большинству формально свободных, но не менее несчастных, чем рабы, людей имели небольшое отношение; буржуазные революции были направлены на смену власти в пользу буржуазии и не учитывали интересы других слоев населения; пролетарские революции осуществлялись во имя диктатуры пролетариата и так далее. В отношении последнего утверждения, имея в виду его логическую связь с предыдущими суждениями, можно разве что повторить за Ги Дебором: «Ни одна идеология не сумеет заставить пролетариат выдать свои частные цели за общие…»¹¹.

Ментальная поступь в глобальном масштабе подразумевает развитие всей цивилизации, на уровне этноса исходит из глубинных и коллективных интересов нации, не забывая о немощных, больных и недееспособных и находя возможность обеспечить безопасность всех ее членов. Мораль, основанная на менталитете, издревле функционирует, практически никого не оставляя вне своего внимания. В том, что почти повсеместно душевнобольные (сумасшедшие, юродивые) определялись в божьи люди, к которым социум должен был проявлять милосердие, а в некоторых сферах (палачи, проститутки), как правило, были заняты выходцы из далеких территорий, был особый смысл: таким образом ментальность защищала свое пространство, добиваясь удобства проживания для максимального числа своих носителей.

Менталитет, если не мешать ему внедрением искусственных, ангажированных, корпоративных и, в худшем смысле слова, целевых норм и правил, справится с задачей налаживания порядка (Порядка с большой буквы – масштабного, всеохватывающего, универсального и глобального) и сегодня, то есть в актуальной реальности со всеми ее излишними наслоениями и наложениями. Для этого нужно не так много: достаточно, чтобы не законы определяли форму, конкретное место и в общем территорию, параметры и масштабы функционирования морали, а наоборот, все возможные законодательные нормы действовали исходя из требований этики, притом не той, которая нередко обозначается как что-то архаичное, вторичное и потерявшее свое значение, а глубинной и ментальной. По самым фантастическим предположениям и гипотезам история законности в ее современных формах насчитывает от силы пару тысяч лет, может быть, где-то чуть больше; существенную часть времени своего цивилизационного пребывания на земле человечество проживало по принципам морали. Притом не обязательно религиозной, то есть в определенном понимании формальной, а по нравственным нормам, опирающимся на человеческую психологию и ментальность. Важность этических моментов и их взаимосвязей с общим состоянием социума объемно выражена в следующем высказывании: «Не страшно захворать, страшно быть самой болезнью. Плохо, когда общество поражено безнравственностью, хуже, когда оно перестало быть обществом»¹².

Государственные законы могут усложняться или упрощаться, гуманизироваться или ужесточаться, но вектором эволюции у них во всех случаях выступает исключительно унификация. Несовпадение в сочетании с общим диссонансом, дисбалансом и конечной дисгармонией заключается в том, что множественное по ментальным (внутренним, интеллектуальным, душевным) качествам и характеристикам человечество, обретая знания, опыт и практику, движется в направлении еще большей множественности и усложнения, не укладываясь в рамки каких-либо разновидностей унификации и стандартизации. Итог очевиден не только своими проявлениями в действительности, краткосрочной перспективе и обозримом будущем, он еще и сопровождает человеческую цивилизацию в виде практически беспрерывных противостояний, конфликтов, войн, бунтов, мятежей, революций и перманентного непонимания между властью и обществом. Френсис Стюарт замечает, что «насильственные конфликты в многонациональных и многоконфессиональных государствах являются основной проблемой современного мира, хотя насилие возникает не во всех подобных обществах»¹³.

Располагая, с одной стороны, монополией на произвол (в том числе законный) и насилие, с другой – техническими средствами, перечень которых пополняется скоростными транзитными и электронными коммуникационными технологиями, с третьей – манипулятивными психологическими и политическими методиками, глобальная власть пытается взять последние «крепости» общества, направляя острие своих усилий на разрушение ментальности. Таким образом она рассчитывает выбить почву из-под ног социума, лишить опоры, с искренним убеждением в том, что после того, как общество (группа, страта, класс, нация, цивилизация) станет более управляемой, установится вселенский порядок по государственным лекалам, не осознавая, что корень управляемости сообществ кроется в их ментальности – в человеческой, социальной и этнической практически в равной мере. Но нельзя забывать о том, что «Нация – масса, организованная избранным меньшинством. Эту истину приходится признать независимо от любых политических убеждений, поскольку она относится к такому пласту исторической реальности, который лежит гораздо глубже уровня, где кипят политические страсти»¹⁴.

В своей целенаправленности социальное пространство не уступает природе, более того, во многих своих действиях оно как производное от природы повторяет ее, условно говоря, методы и способы развития в других – прагматических, разумных, рациональных и иррациональных, но не менее логичных формах. У природы один источник логики и целесообразности в виде мироздания, социальное пространство располагает, как минимум, двумя началами эволюции – той же природой, как продолжением мироздания, и сознанием. И то, и другое можно разделить на несколько других основ и оснований, причин и первопричин: в частности, сознание порождает знание – абсолютно независимое явление, которое само по себе может быть источником огромного числа производных, способных генерировать как мысли, так и смыслы. Из человеческого сознания вычленяется психология, не менее самостоятельная функция, которая может одновременно выступить производителем, определителем и детерминантом сути не только человека, но и человечества. Она же создает ментальность, на которой основывается, располагается, а затем и зиждется все, из чего состоит этничность, а вслед за ней и цивилизация. Если сравнить перечень названных и неназванных явлений, складывающихся в базовую линию развития индивида и человечества, с тем, на что цивилизация рассчитывает, надеясь на конструктивное продолжение своей истории, то есть с государством и властью, то становится очевидной разница как в параметрах, так и в действенности и потенциале.

Возможно, что для достижения того или иного уровня логического понимания собственного места (предназначения) на земле и во Вселенной разумной цивилизации необходимо совершить некое путешествие по смысловому кругу, заключающему в себе как наличествующий и указывающий на рациональное продолжение пути позитив, так и негатив в виде всего того, что, с одной стороны, воспринимается в качестве различного рода предвестников возможных социальных катастроф, с другой – обычной по содержанию и глобальной по масштабам практики. Если быть более точным в определениях и несколько грубым в выражениях, то человечество, в деле проверяя свой инструментарий, учится на своих ошибках. «Работа» ведется на двух уровнях: на одном из них функционируют человеческие природа, инстинкты, сознание, восприятие, понимание, представления, психология, ментальность и самосознание в своих индивидуальных, групповых, этнических и цивилизационных проявлениях; на другом – здравый смысл, суженный до минимума и ориентированный на ближнюю перспективу, а значит, на актуальные потребности в виде «хлеба насущного», который, укладываясь в русло глобальной логики, для разных людей представляет собой разные понятия. Ожидаемым итогом на данной стадии человеческой эволюции оказывается тот факт, что главным потенциалом цивилизации выступает не разум вкупе с сознанием, знаниями, психологией и менталитетом, не таланты, способности, навыки и умения, и даже не человек, как главный ее ресурс, а материальные ценности со всеми вытекающими отсюда последствиями. И человечество связывает свои надежды не с собственным внутренним потенциалом, а с политическими структурами и идеологическими и экономическими доктринами.

Проблема в том, что, как бы это парадоксально ни звучало, слабыми звеньями общей схемы развития человечества являются кажущиеся фундаментальными и вечными политические структуры и вслед за ними всевозможные доктрины. Государство и власть в любых своих формах, видах и проявлениях могут стать факторами реальной эволюции человека, этноса, нации, народа или в целом цивилизации, только опираясь на глубинную основу социума, исходя не только из его общественных потребностей, но и ментальных, психологических, интеллектуальных, разумных и природных возможностей. Если подробнее, то проблемы прогресса человечества и возможные пути их решения заключены в самом эволюционном процессе, притом более чем очевидным образом. Укладывая сказанное в конкретную формулу, можно сказать, что все интеллектуальные, психологические, ментальные, социальные и материальные потребности индивида в узком, широком, масштабном и глобальном восприятии и понимании могут удовлетворяться и в конечном счете удовлетворяются им самим. Вопрос заключается лишь в уровне удовлетворения, который целиком и полностью зависит от того, насколько человек состоялся как самостоятельный ресурс, то есть от уровня его воспитания, образования, умений, обученности и так далее.

Государство и власть, в каких бы формах, видах и качествах себя ни проявляли и чем бы ни изображались, в глобальном пространственном и временном смысле ничего не производят, даже дороги не прокладывают, в лучшем случае могут выступить соавтором национального или глобального проекта, но ни в коем случае не заменителем ментальности, то есть, как еще недавно звучало на просторах Советского Союза – «умом, честью и совестью эпохи». Они по определению не способны двигаться впереди менталитета, воздействовать на него, а тем более поменять фундаментальным образом; могут сдерживать темпы развития ментальности, на исторически короткое время внести в нее небольшие векторные коррективы, в самых продвинутых проявлениях быть параллельной тропинкой ее магистрального пути, но не в состоянии проникать в матрицу человеческого или этнического менталитета.

Этнические стереотипы, как и национальная психология и этническое самосознание – стражи ментального порядка, находящиеся в состоянии постоянной готовности, умеющие действовать универсально и обладающие не только собственной веками и тысячелетиями выработанной тактикой на каждый конкретный случай, но и стратегией, с одной стороны, по своим возможностям и действенности охватывающей не только грядущее, но и прошлое время, с другой, – опирающейся на более глобальную стратегию самой ментальности. При отношении к ментальным факторам и при их изучении логично и целесообразно исходить именно из данного обстоятельства. Это позволит как минимум не ошибиться по большому счету, так как в мире индивидуальных, групповых и национальных (то есть государственных) интересов по малым счетам заблуждения неизбежны.

Этим же обстоятельством определяется актуальность нашего исследования, как попытки рассматривать ментальные факторы отдельно, то есть в виде неких предметов, и в контекстах разного рода реальностей – социальной, цивилизационной, культурной, политической, экономической и государственной. Исходя из того, что глобальный социум являет собой единый организм, а его менталитет – это если не сумма, то продолжение или итоговая версия индивидуальной, групповой, классовой, этнической, национальной (государственной в западной терминологии) и цивилизационной ментальностей, то есть коллективный менталитет, нет необходимости доказывать универсальность ментальных факторов. Этнические стереотипы свойственны индивидам-членам этнических сообществ, как и этническое самосознание и этнический характер – всем без исключения этносам, что возводит их значение на весьма высокую степень. Отличительной особенностью ментальных факторов в том числе является и то, что они способны функционировать как в качестве обособленного и отдельного элемента, так и своей совокупностью, заключая процессы соприкосновений этносов, межэтнической коммуникации и межнациональных контактов в определенную действенную, эффективную, содержательную, значимую, приоритетную и самостоятельную среду.

Важность действий этнических стереотипов в сфере отношений между различными этносами преумножается тем, что данная сфера по-своему и по-особенному конкурентна, от формы, качества и специфики происходящих в ней событий – внедрений, проникновений, интеграции, сближения, соединений и слияний – зависит не только уровень возможных взаимосвязей и взаимодействий наций, но и их дальнейшее развитие, и в немалых случаях – и судьба. Если рассматривать данную ситуацию в развитии и глобальном восприятии, то качеством функционирования этнических стереотипов определяется ни много ни мало бытие человечества, вопросы сотрудничества и противостояний, интеграции и конфликтов, мира и войны. Актуальны вопросы не только действий ментальных элементов, в частности, национальных представлений и шаблонов, но и самой среды этнической психологии, в конечном счете ориентированной на национальную адаптацию с последующей естественной ассимиляцией. С данной позиции практически все проблемы, связанные с этническим менталитетом, имеют масштабное, а в целом и вовсе глобальное значение и нуждаются в постоянном внимании и изучении.

Из этой необходимости проистекает многогранная цель настоящего исследования. Оно направлено на то, чтобы показать предельную важность и значимость национальной проблематики; обратить взгляды философов, психологов, этнологов, политологов и других профильных специалистов на множественность сути и содержания ментальности, ее своеобразную независимость в собственном становлении и суверенность в действиях; целью работы также является определение глубинного значения семантики этнических стереотипов и аксиологический анализ ментальности как психологической среды, сферы и самобытного пространства; в число интенций исследования входят в том числе взаимосвязи менталитета и актуальной действительности: морали, религии, политики, экономики и так далее; в разряд объектов научных устремлений автора включено и выяснение соединений, структурных и иерархических особенностей расположения элементов и деталей в устройстве этнической психологии, обладающих конкретным местом нахождения и сферой действия.

Задачи исследования определяются его целью или совокупностью целей, которые, исходя из максимально долгой перспективы в отношении как прошлого, так и будущего этносов и межэтнических отношений, ориентированы на достижение промежуточных, но существенных, значимых и определяющих результатов. Подобная позиция сама по себе требует распознания линий, выяснение взаимосвязей между структурными элементами ментальности и прокладывания пути к совершенству цивилизации посредством поисков промежуточных пунктов эволюции. Научные изыскания в области проблем менталитета и межнациональных отношений отличаются тем, что они независимо от конкретности направления и широты охвата исследования могут вестись исключительно в эволюционном контексте. Векторы развития человечества и факторы ментальности непременным образом находятся в тени эволюционных процессов. С учетом данного обстоятельства задачи исследования включают в себя и анализ в целом ментальной матрицы, ее отдельных ячеек и элементов. В круг задач работы входит и изучение вопросов функционирования как самого менталитета, так и его наиболее открытых в своей действенности факторов.

Объектом исследования можно обозначить лишь процесс эволюции цивилизации; все, что обладает меньшим охватом и значением, входит в сферу самого менталитета, который в настоящем труде анализируется не только с точки зрения внутренних обстоятельств, но и снаружи, – в некотором роде сверху и с расстояния, не с пункта обозрения, находящегося на «оболочке», а с ее внешней сферы, то есть, как уже было сказано, с упором на общий контекст.

Предметов исследования несколько, если не сказать много. В первую очередь – это сама ментальность, которая сама по себе выступает контекстом, с одной стороны и масштабно, для человеческого бытия, с другой, более конкретно и в узконаправленном виде, – для собственного контента, каждый элемент которого одновременно самостоятелен и зависим, ведущий и ведомый, суверенен и взаимосвязан со многими, если не сказать со всеми, деталями ментальной матрицы. Обилие предметов изучения не освобождает исследователя от необходимости определить собственную позицию по отношению к наиболее выпуклой и в некотором смысле определяющей детали анализа. В нашем случае таковых две: это национальные представления, образы и стереотипы во всем своем разнообразии и многофункциональности; и межэтнические отношения, включающие в себя множество этапов и стадий, наиболее значимым из которых является общение между этносами.

Основную идею автора сложно изложить как в нескольких предложениях, так и в отдельной монографии. Но если совсем коротко, то она заключается в том, что человеческий и этнический менталитет в силу историчности, накопленного опыта и наработанной практики является единственным достижением человечества, которое полностью и без оговорок укладывается в русло эволюции разумной цивилизации; следовательно, при любых (именно любых) масштабных решениях, касающихся судеб отдельных индивидов, сообществ, классов, страт, сословий, каст, этнических образований, наций и народов, и тем более человечества в целом, нужно исходить не из экономики, политики или каких-либо интересов, а из ментальности как базового основания человеческого бытия. Вряд ли эту идею можно назвать предположением или гипотезой, скорее всего, она – настоятельное предложение, исходящее из того обстоятельства и тех обусловленностей, что цена политических и экономических ошибок, допускаемых государственной системой управления человечеством, становится все выше. Параллельно временные отрезки между этими ошибками, все чаще обладающими глобальный характер и планетарное (не только социальное) значение, неуклонно сокращаются. И возможно, что сама тенденция и есть предупреждение. Идея дополняется необходимостью более детального и внимательного изучения человеческой психологии, индивидуальной, групповой и этнической ментальности с той позиции, что для цивилизации в первую очередь в них, а не в анатомии или исследовании космоса, кроется логика понимания собственной бытийности – в контекстах прошлого, настоящего и грядущего времени.

Исследование выполнено исходя из аксиоматики с применением рациональной и исторической методологий с меньшей опорой на традиционные методы изучения понятий и явлений. Этому есть объяснение. Научная особенность ментальности как явления заключается в том, что она аксиоматична по своей сути. Ни в ней, ни в отношении ее нет необходимости ничего доказывать, так как она не только постоянно демонстрирует себя, проявляясь на каждом шагу независимо от того, в какой среде и кем этот шаг осуществляется, но и сама себя перманентным образом доказывает в беспрерывном режиме. Говоря по-другому и если судить проблематику до минимальной конкретики, аксиоматичны не только этнические стереотипы – их наличие, множественность, неизмеримость, действенность, динамичность, полярность и так далее, но и поле их возникновения и формирования, сущность, содержание, последовательность действий. Многое в данной ситуации заключено в одновременном единстве и множественности контекста, в эволюционной разновидности которого нет ничего более действенного, чем менталитет; в ментальном контексте в качестве стражей порядка, индикаторов, ориентиров, пунктов и способов рефлексии вырастают только стереотипы – знания, обоснованные убеждения и научное понимание действительности всегда следуют за ними. Таков наш мир.

Что касается рациональности подхода к исследованию, то здесь объекты изучения – эволюция цивилизации, и совокупность предметов изучения – менталитет, – рассматриваются как максимально прагматические и, более того, объективные факторы, зависимость которых от чего бы ни было, если ее оценивать с масштабной и глобальной точки зрения, воспринимая в качестве контекста эволюции природу и саму жизнь, а контекста менталитета – эволюцию, минимальна даже в относительном понимании. И это – только с одной стороны. Если рассматривать дискурс эволюции и ментальности с другой, более узкой, а тем более, с других разных по ракурсу точек зрения, то их рациональность становится очевидной. Когда на одном конце линии эволюции находятся инстинкты самосохранения, на другом, в качестве всей промежуточной цели, – реальное объединение человечества в единую во всех смыслах цивилизацию, и в пределах разумного восприятия и понимания окружающего мира других вариантов нет по определению, невозможно отрицать абсолютную рациональность, которая красной нитью проходит по всей эволюционной траектории.

Диссонанс между обществом и властью на разных уровнях (локальном и глобальном) во многом том и заключается, что социум, независимо от своего качества и развития, вектора движения, тех или иных культурных, цивилизационных, религиозных предпочтений, большей или существенной частью пребывает в рамках менталитета как, возможно, наиболее значимого проявления рациональности. Государство, исходя из корпоративных интересов, выдаваемых за национальные, применяет по отношению к обществу (индивиду, группе, классу, этносу, нации, народу) под видом управленческих технологий манипулятивные механизмы, опосредованно воздействуя на его ментальность, то есть совершенно ненамеренно, а всего лишь ради собственных кратковременных целей, пытается извлечь социум из рациональной сферы, по определению ориентированной на коллективные интересы и глобальную цель безопасности и реального порядка, навязывая ему свои доктрины, планы и идеологические ценности, суть которых редко выходит за пределы узкой задачи сохранения власти. Получается, что, отвергая здравый смысл в его самых широких, логичных и разумных проявлениях, власть подменяет действительную, выработанную тысячелетиями рациональность собственной прагматикой, вектор которой едва укладывается в интересы корпорации (государственной, властной, династической, частной, транснациональной или глобальной).

Вот почему рациональное законодательство должно развиваться в рамках нравственных норм: национальное законодательство – исходя из локальной этики, а международное – опираясь на глобальную и цивилизационную мораль, то есть в русле ментальности. Законы, действующие вне канвы менталитета, находятся за пределами ментальной эволюции и, значит, рационального начала, и обречены на вечное совершенствование. Парламенты никогда не завершат свою деятельность, а работа, которая не заканчивается, это или абсурд, или фикция. Вся функция законодательных органов являет собой отход от рациональности, так как закон движется не за эволюцией и совершенствованием общества (как в узком, так и в широком смыслах), а за политикой и экономикой, тем самым подчиняя социальную действительность производным от производных общества. Представительная власть, даже если исходить только из ее названия, логична, целесообразна и реальна только как продолжение социума, в любых других проявлениях, то есть, как экстраполяция власти, она являет собой один из офисов исполнительных органов государства.

Научная новизна настоящего исследования объясняется тем, что в нем менталитет как явление анализируется с точки зрения его внутренней и глубинной множественности; наиболее значимые ментальные элементы рассматриваются не только в отдельности, как самостоятельные средства воздействия этнической психологии, но и в целом, в процессе функционирования; изучение этнических стереотипов охватывает как частности, то есть их возникновение, формирование, развитие, так и их эффективное сочетание с национальным самосознанием и межэтническим общением; раскрываются звенья цепи ментальности, связывающие заключительную цель этнической психологии в виде достижения глобальной безопасности с первичными инстинктами самосохранения и простейшими потребностями человека; прослеживаются линии связи между ментальностью как основанием индивидуальной, групповой и этнической бытийности, и государством как детерминантом власти в разных (общих, корпоративных, частных и личных) проявлениях.

Кроме того, часто используемому в различных смыслах понятию «ментальная матрица» в умозрительной и чисто теоретической форме придается некая реальность и «материальность» в виде законченной или сложившейся структуры. Новизна идеи заключается в том, чтобы не только обозначить основные факторы менталитета, но и определить условную последовательность их расположения в общей цепочке и, что еще важнее, действия. И таким образом в некоторой опять же умозрительной форме замкнуть ментальный круг. С этой целью монография выстраивает замыкающуюся многочисленными связями, взаимосвязями линию, шаг за шагом раскрывая суть ментальности, как основы индивидуальной, социальной и этнической бытийности.

В понимании автора и по итогам его исследований данная линия в своих исходных основаниях опирается на природное и во многом биологическое начала, в частности, на инстинкты самосохранения. «В частности» только потому, что истоки самих биологических инстинктов сложно определить однозначно, по крайней мере, гуманитарная наука в данном направлении дальше предположений о примитивном мышлении и страхах не продвинулась.

Инстинкты самосохранения в свою очередь и в самом начале пути порождают промежуточную цель цивилизации, ориентируя ее на обеспечение безопасности в качестве базовой задачи и на вытекающую из нее проблему наведения или создания порядка, и таким образом определяя основную линию движения цивилизации и развития менталитета (в узком понимании и изначальном варианте – человеческой психологии).

Последующие факторы ментальности возникают и формируются, с одной стороны, исходя из исторической реальности, практики и опыта, с другой – опираясь на качество и специфику ментального инструментария и психологического арсенала, которым по мере своего развития обзаводится цивилизация. Речь идет об общей морали, конкретной (индивидуальной и групповой) этике, традициях, обычаях, ритуалах, верованиях и других детерминантах этнического менталитета.

Инстинкты самосохранения, сохраняя свои позиции и придерживаясь их, прогрессируют в рефлексирование, которое предполагает не только реакцию и рефлекс, но и восприятие, осознание, понимание с последующим осмыслением.

Дальнейшее обновление и совершенствование происходит параллельно – на одном уровне цивилизация, на другом – этнос, на третьем – род или племя, на четвертом – индивид и дивид (здесь перечисление условное – промежуточных уровней может быть очень много), следуя по историческому пути и набираясь опыта, развивают, обогащают и тем самым универсализируют и дополняют содержание своего духовного и душевного бытия, формируя факторы и детали ментальности. Детерминанты ментальных моментов, расширяясь по своим функциональным возможностям, усложняют собственные порождения и производные, которые естественным путем создают новые детали, инструменты, особенности и подробности вплоть до тех самых ментальных «кварков».

Образуется некая магистраль ментальности с постоянным и многосторонним движением, которая по своим масштабам соответствует концепту «пространство» в лефевровском понимании: «Понятие “пространство” связывает между собой ментальное и культурное, социальное и историческое. В нем воспроизводится сложный процесс: открытие (новых, неведомых пространств, континентов или космоса) – производство (пространственного устройства, характерного для каждого конкретного общества) – создание (произведений: пейзажа, города с его монументализмом и убранством). Это процесс эволюционный, генетический (то есть имеющий генезис), но подчиненный единой логике – общей форме синхронности, ибо любой пространственный механизм основан на соположении в сознании и на физическом совмещении элементов, чью синхронность производим мы…»¹⁵. На данной магистрали движение не только линейное, то есть связь происходит не только между этническими стереотипами и их детерминантами, но и круговое – те же национальные представления «варятся в соку» этнического самосознания.

Рефлексирование, напрямую связанное с обеспечением безопасности, развиваясь, то есть через восприятие и понимание, образует самосознание, индивидуальная вариация которого из-за тех же обстоятельств самосохранения, но только в более расширенном виде, вырастает в групповую (семейную, родовую, племенную) и этническую формы. Самосознание в любых своих вариациях порождает соответствующую реальность; реальность его национальной разновидности, как правило, в большей степени самобытна и устойчива.

Особенность этнического самосознания заключается в том, что оно одновременно и ориентирует в сложном пространстве межнациональных отношений и определяет многочисленные ориентиры – выполняет двоякую задачу, которая, имея дело с множественностью, может исходить только из множественности. На уровне этнического самосознания простые решения невозможны, а сложные вердикты нуждаются в адекватном инструментальном арсенале. Национальное самосознание, вырастая из широкой базовой основы менталитета, не отрывается от него, фундируется на нем и находится в постоянной взаимосвязи с ним и, как через него, так и напрямую со всем набором детерминантов ментальности. Оно пропитывается опосредованным образом полученной, значит, переработанной, и непосредственно воспринимаемой из первоисточников, информацией, следовательно, если говорить условно, находится в курсе всего или, как минимум, догадывается обо всем, что происходило до него, вокруг него и в отношении него.

Этническое самосознание является одним из тех факторов, которые обеспечивают самодостаточность менталитета, возможно, поэтому и располагаются на примерно равных расстояниях от его истоков и цели. В технической терминологии это – непрерывно действующая промежуточная трансформаторная станция, пункт приема, фильтрации, переработки и передачи информации с возможностью самостоятельного формирования идей и идеологий. В обычном, повседневном и комфортном состоянии оно функционирует в спящем режиме или в режиме бдительности; включается и срабатывает по первому сигналу этнических стереотипов; задолго до полного пробуждения в целом ментальной матрицы берет руководство свои руки, выполняя функции ведущего.

Этнические стереотипы, место которых в ментальной структуре весьма размыто, курсируют между национальным самосознанием и этнической адаптацией как промежуточной целью, создавая атмосферу межэтнических контактов, соприкосновений, общения и сотрудничества. Национальные восприятия, впечатления и представления являют собой в некотором роде «крепостные стены» ментальной матрицы, одновременно выполняя роль проводников и ориентировщиков. Но на них ментальность не заканчивается, а переходит на другой – внешний – уровень своего функционирования.

В сфере межнациональных отношений ментальные факторы действуют, словно посольства и дипломатические представители: они передают и получают информацию, фильтруют и верифицируют ее, хотя в данном восприятии слово «информация» может иметь множество смыслов и значений. Здесь психология, характер, настроение могут перемежеваться с сомнениями, надеждами, доверием, ожиданиями, предположениями и многим другим. Факт в том, что если в собственном внутреннем мире менталитет имеет свою структуру функционала и действий, и сам по себе является контекстом большей или значительной части событий, то во внешних пространствах межнациональных контактов он может выступать в готовой – сложившейся – структуре и в чужом, а возможно, и чуждом, контексте. Данное обстоятельство одинаково или примерно одинаково для всех этносов-участников межнациональных взаимосвязей.

Структура межэтнических контактов может быть почти стандартной – здесь точки касания способны выступить предвестником соприкосновений, за которыми следуют восприятие, сближение и взаимное понимание, обоюдные связи и воздействия, сотрудничество со многими промежуточными переходами на психологическую адаптацию, соединение, слияние и ассимиляцию, но каждый из названных и неназванных этапов во всяком конкретном случае способен обладать собственными, не только оригинальными, но и уникальными характеристиками.

Данной монографией доказывается постулат о том, что государственный, технический, технологический пути прогресса возможны только в русле общего развития цивилизации. Иначе человечество обречено все чаще оказываться в тупиковых ветвях эволюции. Исторический опыт показывает, что по сути своей эволюция как процесс есть некая заданность, с одной стороны, основанная на человеческом менталитете, словно на инструментарии, с другой, – она основывает, создает, формирует и совершенствует ментальность, то есть направляя ее по конкретному и перспективному вектору, ориентируется ею как путеводным средством. Следовательно, весь функционал человеческого, а следом за ним и этнического менталитета, служит обеспечению эволюции. В частности, этнические стереотипы, множественные в своих разновидностях, проявлениях, действиях функционируют в межнациональной среде с целью достижения гармонии и мира, а значит, безопасности. Как в негативных и позитивных, так и авто- и гетеро- формах национальные представления естественным образом и без оглядки на время оформляют сферу взаимных контактов, общения, отношений, сближения и интеграции, возможно и нередко, через непонимания, противостояния, конфликты и войны приспосабливая ее под запросы и потребности прогресса.

Поскольку у основных объектов исследования – эволюции, менталитета, межэтнических общения и отношений – частности не менее важны, чем общее, работа структурирована таким образом, чтобы не выделить какие-либо элементы ментальной матрицы и этнической психологии в качестве единственно возможного приоритета или доминанта. Исключение сделано лишь для теоретических и методологических основ политико-психологического исследования этнических стереотипов, состояния и перспектив изучения этнических стереотипов, вопросов методологии их анализа в прикладном исследовании, философских предпосылок исследования социально-психологической адаптации в иноэтнической среде. Они и выведены на первый план и рассматриваются в первой главе исследования «Теоретические и методологические основы политико-психологического исследования этнических стереотипов», в которой анализируется также и история возникновения понятия «этнические стереотипы» в различных аспектах, процесс изменения отношения к данному понятию как прикладному фактору межнациональных отношений.

Уделяется особое внимание особенностям методологии изучения этнических стереотипов, их места и роли в межнациональных отношениях, которая может быть исключительно универсальной и всеобъемлющей. Она должна охватывать наиболее широкий круг характеристик ментальных факторов, быть способной вникнуть в истоки их возникновения и становления. С учетом того, что современные методы изучения как отдельных элементов менталитета, так и в целом ментальной матрицы в большинстве своем носят целевой и довольно часто еще и узконаправленный характер, автор предлагает в корне изменить само исследовательское отношение к человеческой и этнической психологии и направление научных изысканий в данном векторе. Суть предложений заключается в том, что при изучении ментальных деталей и элементов, в том числе этнических представлений и образов необходимо исходить не из востребованности тех или иных аспектов отдельных психологических факторов, а их значимости в целом, то есть, из стратегических, а не тактических соображений. Должно учитываться одно из важнейших обстоятельств, характеризирующих ментальную специфику: все без исключения моменты и детали ментальной матрицы вписаны в человеческое, а в случае с нациями и народами, – в этническое сознание; они сами по себе являются памятью, а не частью ее внутреннего контента.

Вторая глава «Этнические стереотипы: социальная и психологическая природа, пути возникновения и тенденции развития» посвящена теоретическому анализу понятия «этнический стереотип» и изучению социального и психологического содержания, структурных компонентов и функций этнических стереотипов. Здесь речь в том числе идет о взаимоотношениях этносов, которые изначально (со времени возникновения этнических образований на племенном уровне) были построены в контексте категории «мы» – «они», по которой как концепт «мы», так и содержание и качество «мы», могло восприниматься, осознаваться, а в дальнейшем и осмысливаться только через раскрытие понятия «они». Вопреки распространенным представлениям данная категория сохраняет свою значимость и универсальность. Современные нации, научившись читать, писать и даже создавать хитроумные устройства вроде компьютеров, в ментальном понимании не так далеко ушли от племенных образований. В своих взаимоотношениях, особенно по большому счету, они зачастую исходят из той же, и на сегодняшний день вечной, категории, оценивая окружающее социальное и этническое пространство посредством формулы «мы» – «они».

Этнические стереотипы здесь рассматриваются с точки зрения их исторических (как заменители истории нации) и защитных (как ментальные факторы, одними из первых реагирующие на возможную опасность) функций, и как некие испытанные на практике и опирающиеся на прошлый опыт ориентиры. В различных ситуациях они ведут себя по-разному, а будучи универсальными и многогранными элементами, еще и проявляются в разных формах и качествах: автостереотипы в той же мере, что и гетеростереотипы, могут быть как отрицательными, так и положительными, в содержании негативных стереотипов возможно наличие немало контента позитивного, как и наоборот: позитивные этнические стереотипы зачастую и по сути способны содержать много отрицательного и деструктивного («мы – мессия», «мы – особенные», «мы – избранные», «мы – лучшие», «мы – великие» и так далее).

Этнические представления необязательно предполагают тесное знакомство между этническими образованиями, но без каких-то элементарных представлений, хотя бы знаний о существовании того или этноса, они не могут появиться. Иначе говоря, этнические стереотипы порождаются знаниями, хоть и независимо от верности, истинности или ложности последних. Во взаимосвязях наций в отношении национальных образов и клише есть некий особый момент, который напоминает водораздел: этнических стереотипов по мере накапливания предположительных знаний о «других» становится все больше, но достигнув ситуации «перехода количества в качества», когда в результате сближения этносов представления и догадки заменяются реальными и обоснованными фактами и знаниями, шаблонное мышление начинает сдавать свои позиции, отбрасывая из ментального арсенала сначала одни, затем другие стереотипы с тем, чтобы сблизить позиции в том числе и по восприятию и пониманию друг друга.

Для научных исследований важно, что поле функционирования этнических стереотипов – вся цивилизация, они одинаково действенны для всех этнических образований. К тому же подобные мыслительные и вербальные шаблоны весьма динамичны в своем развитии – для превращения не столь значимого представления о соседнем этносе в устойчивое клише достаточно лишь соответствующих обстоятельств. В содержательном смысле национальные стереотипы отличаются множественным разнообразием, притом как по внешним проявлениям, так и по внутреннему контенту. Они во всех случаях готовы к действию; это не сгусток энергии, а готовый к разряжению заряд. В одном поле с этническими стереотипами работает стереотипизация – трансформация мнения, знания, реального или мнимого факта в стереотип, как некий конвейер по производству новых образов, констант, готовых формулировок и отпечатков. Между этническими стереотипами и идентичностью, как важнейшим моментом ментальной матрицы, связь прямая; на их поле происходит узнавание этносом не только «других», но и себя самого. Важно отметить, что в целом нация ориентирована на себя, в том числе через «других» она познает собственные особенности и отличия, то есть ее внутренний мир и национальные представления в данном процессе изучения и узнавания играют непосредственную роль. «Этничность концептуализировали различными путями, но исследователи оказались неспособны достичь соглашения относительного какого-либо общего определения этничности. Как замечает Генри Хейл, “не появилось ничего близкого к консенсусу не только относительно эффектов этничности, но также и относительно того, что стоит на первом месте”. Основной рубеж проходит между определениями этничности с позиции культуры (конструктивизм) и примордиальными определениями [от лат. primordialis – первоначальный, изначальный – первичный, первый в том или ином отношении генетически присущий], делающими упор на биологической детерминированности этничности. Согласно Аренду Лейпхарду, примордиалистская теория подразумевает, что “этническая идентичность является врожденной характеристикой, если не навсегда закрепленной, то, во всяком случае, трудноизменяемой”. С точки зрения культурализма, “этничность текуча, подвержена манипулированию и становится политически значимой только после того, как политиканы начинают использовать ее для мобилизации политической поддержки”»¹⁶.

По структурным компонентам и функциям этнические образы связаны со своими основными детерминантами – историческим прошлым нации, ее обычаями, традициями, моралью, верованиями, мифологией, мировоззрением, преставлениями об окружающем мире и так далее. Как сжатые версии общих представлений, национальные стереотипы в функциональном понимании универсальны, но отличаются между собой формами и видами воздействия: отрицательные стереотипы функционируют в одних направлениях, положительные – в других; похожие различия существуют и между авто- и гетеростереотипами. Заслуживает внимания и то обстоятельство, что за относительно короткое время, в течение которого этнические образы стали предметом изучения на научном уровне, в отношении их самих возникли своеобразные стереотипы, приписывающие им характеристики, которыми они по определению неспособны обладать: существенное значение придается негативным национальным стереотипам, которые в своих естественных проявлениях имеют предупредительный характер, и не обязательно деструктивны по своей сути. При всех своих субъективных и многофакторных особенностях этнические стереотипы рациональны и служат рациональности. Все их действия работают на прагматику, но с некоторым опережением, более того, национальные представления, если рассматривать ситуацию их функционирования в исторической перспективе, практически не ошибаются, возможно, поэтому они тысячелетия тому назад стояли и сегодня стоят у истоков возникновения этнических образований.

В третьей главе под названием «Условия и факторы, влияющие на формирование этнических стереотипов» речь идет о возникновении, становлении и развитии предметов исследования, исторических предпосылках формирования этнической общности как детерминанта национальных образов и представлений и роли социальных и культурно-исторических факторов в формировании этнопсихологических особенностей.

Национальные стереотипы, как и любые иные факторы и элементы этнической ментальности, в своем возникновении и развитии охватывают долгие исторические периоды. На то, чтобы тот или иной образ стал реальным, устойчивым и долговечным, потребуется довольно много времени. Это – как культурная классика, которая должна пройти экзамен принятием и признанием несколькими поколениями. Участвуя в формировании нации, а затем формируясь ею, этнические стереотипы активно действуют и в ее развитии, притом в предполагаемой цепи эволюции этносов нет ни одного звена, которое бы обходилось без присутствия национальных представлений. Живучесть стереотипов связана еще и с тем, что они никоим образом не исключают реальные знания; разве что могут подвергать их сомнению или держать под подозрением, создавая некую разновидность ментальной, при этом открытой, конкуренции. С учетом того, что создание этноса – процесс перманентный и в нем нет конечной или завершающей точки, многоэтапное развитие стереотипов не имеет какой-либо завершающей стадии. Нации эволюционируют, проходя через различные формы и периоды развития, таким же путем двигаются и национальные стереотипы, но не как фон, а в качестве инструментария, который нуждается в постоянном обновлении в соответствии с условиями и обстоятельствами.

Процессы, сопровождающие межнациональное общение и отношения усложняются тем, что ориентируются не только естественными этническими представлениями. Со времен колдунов и жрецов, а тем более в пору авторитарных, тоталитарных и диктаторских режимов, власть (светская или религиозная – не имеет особого значения), как правило, озабочена тем, чтобы внедрить в ментальную матрицу народа, нации, этноса или любого другого этнического образования те представления, которые как средства манипуляции направлены на упрощение ситуации с управлением людьми. Подобные средства необязательно ограничиваются пресловутыми «хлебом и зрелищами». Так как любые разновидности власти временны, и они рано или поздно уходят, чаще всего уступая свое место оппонентам, а нередко и ярым противникам, то искусственные стереотипы и манипулятивные методики могут оказаться бесхозным «мусором», загрязняющим ментальную матрицу, и от которого не так-то просто избавиться. Надо понимать, что во времена жрецов этот «мусор» обладал одними свойствами, в том числе живучестью, а в компьютерный век новых транзитных возможностей и мгновенных коммуникаций он может стать трудноразрешимой проблемой, несмотря на самоочистительные и саморегулирующие возможности в целом человеческой психологии и, в частности, этнического менталитета, который являет собой в том числе и интеллект нации. Но его контент наполнен не только «умом» и информацией – фактами, событиями, случаями, происшествиями (менталитет мало что забывает), но и впечатлениями от них, и представлениями о них.

Существует множество этнических стереотипов, которым нет рационального объяснения из-за того, что они корнями уходят в «другую» – древнюю – жизнь нации. Настолько древнюю, что обстоятельств их возникновения национальная память практически не хранит, но сами стереотипы и представления, будучи универсальными, устойчивыми и функциональными, продолжают оставаться частью ментального арсенала. Это сравнимо с тем, что многие топонимы, берущие начало в наречиях когда-то проживавших на той или иной местности народов, на языках ее нынешних обитателей не имеют какого-либо значения.

Национальные представления, как правило, находятся в состоянии постоянного бодрствования, как некие интеллектуальные часовые, но они могут быть и спящими, то есть, способными включиться в ментальные или исторические процессы при необходимости, и даже – «мертвыми», когда для их реинкарнации требуется наличие весьма существенных обстоятельств. Во всех ситуациях этнические стереотипы – это историко-психологический ресурс, содержащий в себе как причину и условия, так и формы действий. В развитии и эволюции, значимости и эффективности, полярности и действенности ментальных факторов немалая роль принадлежит социальным обстоятельствам. В частности, этнические стереотипы пропитываются здравым смыслом и сознательным началом посредством общественных факторов, которые придают ментальному процессу разумную избирательность и оделяют его способностью рационального выбора. То есть социальное пространство определяет то, какие стереотипы, в каких ситуациях и в какой форме наиболее эффективны для применения. Национальные образы и шаблоны, обладая узкой сферой функциональности, не могут выступить ведущими элементами ментальности, они прокладывают дорогу по имеющемуся направлению. Но дорогу, учитывающую все возможные контексты, субконтексты, подконтексты и даже коннотации и подтексты как собственно ментальных, так и социальных плоскостей и прослоек, находящихся в постоянной динамике.

Четвертая глава работы в некотором смысле стоит особняком, так как в ней рассматриваются частности этнического менталитета в динамике и действии, то есть охватывает прикладные особенности ментальных элементов. Об этом достаточно красноречиво свидетельствует и название главы: «Доминирующие особенности этнических стереотипов и их влияние на характер и содержание межэтнического общения». Здесь рассматриваются ценностные ориентации, функционально значимые в условиях межэтнических коммуникаций, и этнические стереотипы в механизме межличностного общения. Оба аспекта логичным путем выводят исследование на анализ особенностей восприятия, мышления и поведения, обусловленных своеобразием этнической психологии. Теоретические рассуждения о частностях дополняются практическими моментами, касающимися доминирующих черт национального характера, влияющих на содержание и динамику межэтнического общения, особенности этнического самосознания и этнических чувств в их проявлении в процессе межэтнического общения.

Рассматривая ментальность в аксиологическом контексте, автор уподобляет ментальную матрицу пирамиде из множества пластов, в которой все слои и прослойки одновременно самостоятельны и зависимы, в то же время в разных ситуациях и случаях по-разному значимы. В ментальном поле ценности не создают национальные стереотипы, они их ограняют и шлифуют, придают им те или иные характеристики. Образуя собственное психологическое пространство, этносы ориентируются на «других», но только во второй или последующие моменты, в первую очередь они исходят из своих истории, опыта, восприятия, понимания, представлений, заключений, имманентных свойств и реальных возможностей. Роль ценностей в данном конкретном моменте ограничивается тем, что они выступают зеркалом или призмой, посредством которых нация оценивает и определяет свой потенциал. То есть, аксиология представляют собой не только знания, но и набор базовых ориентиров.

Ограничителями функциональной сферы ценностной ориентации нации способны оказаться исторические травмы, психологические комплексы и страхи, что может выражаться как в ее гиперактивности, так и исключительной пассивности, инертности, а нередко и апатии и бездеятельности. Особенно, если негативные моменты дополняются внешней изоляцией или сознательной замкнутостью. Естественным выходом из подобных ситуаций, как правило, выступает межэтническое общение, как промежуточный процесс, ведущий к межнациональным контактам, соприкосновениям, сближению, интеграции и объединению и открывающий дорогу к слиянию и взаимной ассимиляции. Основной и практически определяющей спецификой межэтнических коммуникаций, а тем более взаимосвязей и отношений является искренность. Любая фальшь с какой бы то ни было стороны однозначным образом приводит, если не к реальным и открытым, то к потенциальным скрытым конфликтам и недоверию.

Не в последнюю очередь по данной причине ментальность, как в целом, так и в частностях, является незаменимым явлением. Попытки подменять мораль законодательными нормами, а нравственные основы – унификацией этической базы, стандартизацией форматов общественных отношений и введением неких международных шаблонов, представляют собой не больше чем банальную психологическую спекуляцию в среде, где по определению нет места чему-либо искусственному. У ментальности, как и у морали, индивидуальной и этнической психологии, существует одна форма развития, которая называется эволюцией – естественным ходом истории без примесей манипулятивных технологий. По своим интеллектуальным и психологическим характеристикам власть должна совпадать с ментальностью; как минимум, соответствовать ее множественным параметрам, учитывая ее статику и динамику, общее движение и отдельные векторы развития, быть в состоянии находиться впереди нее, или хотя быть уметь встраиваться в русло эволюции менталитета. Попытки сужения пределов ментальной множественности посредством тех или иных политических и психологических технологий обречены на провал в силу элементарной причины – подобное упрощение невозможно, как как вектор развития ментальной матрицы направлен на усложнение. Истории, опыта и практики у каждого сообщества независимо от его форматов, параметров, качеств и характеристик становится больше, что способствует только преумножению множественности и никак не наоборот.

Тоталитаризм, в том числе и мировой, как и недавние монархии и современные демократии, – не больше, чем фрагмент в исторической биографии цивилизации. Одна из важнейших аксиом глобального человеческого бытия заключается в том, что ментальность вечна: она существует со времени осознания человека самого себя как индивида и будет продолжать свое существование, пока есть разум. Так называемые общечеловеческие ценности не являются изобретением государства или отдельных организаций, это продолжение аксиологической базы менталитета как в узком, так и в широком смыслах слова. В первом случае (в узком смысле) у этнических ценностей наличествуют конкретные детерминанты в виде прошлого как истории (знаний), и прошлого как процесса (практики). Во втором – ключевым моментом выступают межэтнические коммуникации в масштабном понимании, включающим в себя не только общение, но взаимосвязи и отношения между этносами.

В межнациональной среде первым этапом вступления в диалог является восприятие, которое отличается от своей индивидуальной разновидности некоторыми (иногда довольно многими) особенностями. В качестве наиболее важных из них можно назвать некую подготовленную основу этнического восприятия, которое, благодаря данной характеристике (готовности), практически никогда не бывает случайной и спонтанной – восприятию нации почти всякий раз предшествует знание (как правило, в виде этнических стереотипов, но подобного рода знания могут представлять собой и реальные факты). Кроме того, в национальной вариации восприятие – плод не только интеллекта или в целом сознания, но и самой ментальности, значит, формируется ею, на ее основе, и обладает (в той или иной мере) всеми ее характеристиками и инструментами. Наряду с этническим пониманием, следующим за ним, этническое восприятие проявляет себя как рецептор узнавания, притом узнавания по многим параметрам и критериям, а не только по принципу «свой-чужой». Вместе с пониманием восприятие выступает еще и одним из этапов принятия решения этносом. Для вынесения вердикта менталитет использует многие свои возможности и средства, но для начала любой выбор должен пройти через восприятие и понимание как через некую независимую «экспертную комиссию».

Прямое воздействие на межнациональные отношения оказывает специфика мышления и поведения нации, в которых роль этнических стереотипов проявляется в довольно яркой форме. С учетом конкретных особенностей этнического мышления, которое функционирует в заданных пределах и так же, как и этническое поведение, самостоятельно в определенных ментальностью рамках, можно сказать, что этническая, значит, и человеческая деятельность в принципиальной степени базируется на ментальных основах.

Существенное влияние на динамику межэтнических коммуникаций оказывает национальный характер, являющий собой одно из важнейших и действенных проявлений этнического менталитета. Это – в определенном смысле демонстрационная часть ментальной матрицы, которая должна быть на виду и предъявляется как визитная карточка и некая форма заявления о себе, притом, будучи набором имманентно присущих этносу качеств, выставляется на показ необязательно намеренно или сознательно. Но национальный характер не может быть воспринят как внешний вид нации, он, как и многие другие факторы ментальности, состоит из множественностей, в контенте которых внутренних и даже скрытых критериев воздействия не меньше, чем внешних. Функционируя в весьма широких пределах, национальный характер нередко проявляет существенную самостоятельность, не только не только воздействуя на сферу и параметры своего влияния, но и определяя их. Данная особенность этнического характера вызвана в том числе и тем, что он, хоть и связан с ментальностью напрямую, получает готовые, прошедшие определенного рода фильтрацию, сведения. Информация, прежде чем оказаться в сфере применения этнического характера, проходит контролируемые этапы восприятия, понимания, осознания, осмысления и подвергается переработке, в том числе стереотипизацией. Судя по всему, «сдержки и противовесы» в ментальном исполнении значительно более эффективны, чем в аппаратном и властном.

Важнейшим детерминантом национального характера, как и в целом ментальной сферы, представляется этническое самосознание, которому принадлежит множество важных функций. Оно связывает нацию воедино явными и невидимыми нитями, с одной стороны, как часть интеллекта индивида, с другой – в качестве звена в общечеловеческом и цивилизационном сознании прокладывает мосты между отдельными этносами и глобальным сообществом. Кроме того, этническое самосознание, принимая активное участие в создании и оформлении национальных чувств, является не только формирующим фактором этнического потенциала, но и раскрывает ресурсы нации, исходя из сложившихся обстоятельств. Оно ограничено только ментальностью, в пределах которой самоценно и самостоятельно.

Связь между национальным самосознанием и этническими стереотипами имманентна: нация познает себя через самосознание, но и самосознание выходит на уровень знаний, притом не только об этносах-оппонентах, партнерах, соперниках, конкурентах, врагах, но и о глобальном окружении. Но это только с одной стороны. С другой и не менее, а может быть, более важной позиции, этническое самосознание на взаимных началах опирается на воспитание и образование, выступая между ними, как важнейшими факторами эволюции, и в целом ментальной матрицей в качестве универсального транслятора и целевого трансформатора. Если попытаться сравнить данные явления, исходя из их реагирования на те или иные обстоятельства, то реакция национальных представлений – это оперативный инструментальный ответ среды, а реакция этнического самосознания – ответ ментальности, во-первых, как явления, во-вторых, как процесса, а главное, это одновременно и рефлексия, охватывающая определенную перспективу. Согласно Хью Сетон Уотсону, «нация существует, когда значительное число людей в обществе считает себя образующими нацию или ведет себя как нация»¹⁷; говоря по-другому, через национальное самосознание, которое «обычно основано на общности языка, иногда также и на религии»¹⁸.

Несмотря на свои эмоциональное содержание и аффективную суть, этническое самосознание может быть максимально рациональным и опираться исключительно на разум и здравый смысл. Оно способно действовать рука об руку с этническими чувствами, но это не означает, что оно может уступить свои прагматические позиции. Более того, национальное самосознание обращается к этническим чувствам, как и ко всем эмоциональным ячейкам ментальной матрицы, только исходя из рациональности. Ему подобное поведение чуть ли ни в буквальном смысле приписано тем обстоятельством и той глубокой обусловленностью, что оно является этническим направлением сознания, а значит – здравого смысла и прагматического по своей сути разума. Плюс к тому этническое самосознание – промежуточная стадия между индивидуальным и глобальным цивилизационным сознанием, следовательно, может впитывать в себя знания и опыт, как минимум, из двух источников – из менталитета этноса по непосредственным каналам связи и из цивилизационной базы коллективной ментальности человечества посредством межэтнических коммуникаций и взаимоотношений. Это позволяет этническому самосознанию действовать максимально избирательно в ситуациях, когда оно выступает в качестве сдерживающего фактора.

Аналитические размышления о роли и взаимодействии этнических и общечеловеческих интересов в процессе формирования национальных представлений изложены в пятой главе под названием «Роль и взаимодействие этнических и общечеловеческих интересов в процессе формирования этнических стереотипов», в которой уделяется значительное внимание наиболее существенным объективным и субъективным факторам, влияющим на формирование этнических стереотипов на фоне специфических особенностей манипулятивных механизмов, использующих этнические стереотипы, направлений, приемов и методов пропаганды по внедрению «образа врага» в массовое сознание. В дополнение к вопросам технологического применения ментальных элементов в данной главе делаются промежуточные выводы о функционировании этнической психологии в качестве как явления, так и средства межэтнической коммуникации.

Ментальные факторы самостоятельны еще и тем, что они сами определяют уровень собственной объективности и субъективности и могут выступать в обеих ипостасях. Для исследования их особенностей главным качеством являются не объективные и субъективные составляющие, а неизмеримость. То есть, детали, моменты и элементы ментальной матрицы могут быть объективными и субъективными практически одновременно. В разных плоскостях и пространствах они ведут себя совершенно по-разному, как бы представляя параллельные миры. И то, и другое качество можно назвать как приобретенным, так и врожденным. Проблема в том, что одновременно объективна и субъективна сама среда возникновения ментальных элементов. Условия создания тех или иных определяющих, основывающих, структурных и иных факторов, как и отдельных деталей, могли быть только объективные, но эти условия возникали на том или другом уровне человеческой воли, то есть, исключительно по субъективным обстоятельствам. Все детерминанты ментальности – сознание, опыт, практика, язык, история, культура, религия и мораль – фундируются на объективных и субъективных началах. Следовательно, те же устойчивые, твердые и чуть ли не статичные этнические стереотипы так же, как и национальное самосознание в качестве более основательного фактора, не могут быть привязаны к чему-либо однозначно устойчивому, твердому и статичному (слово «стереотип» в переводе из греческого языка означает «твердый отпечаток»). «Анализ общественного сознания и поведения показывает, что… взаимопереход между реальностью и миром стереотипов очень подвижны, изменчивы и преходящи»¹⁹. Ментальные факторы константны только в определенных смыслах; в других по формату и свойствам смыслах они находятся в постоянной трансформации, в третьем, более широком понимании – неизмеримы, в четвертом – строгом и консервативном восприятии, и вовсе несознаваемы, и так далее.

Подобного рода частности можно было не принимать во внимание, но дело в том, что в этих частностях и содержится глубинная суть ментальности в целом. Не принимая, не признавая и не осознавая их, практически невозможно выйти за пределы круга знаний, внутри которого возможны лишь конкретные формы восприятия менталитета. Хотя, может быть, главное свойство ментальной матрицы заключается в довольно логичном и простом обстоятельстве, говорящем о том, что она доступна относительно полному пониманию только целиком. Различные подходы объясняют ее различные особенности, но не в коем случае не суть и масштабы ее функциональных возможностей. Только кажется, что ментальные факторы (те же этнические стереотипы) без особых последствий можно отодвинуть или задвинуть на дальний угол, заменив их декларациями или директивами, в реальности именно данные факторы выступают ориентирами развития как отдельных этносов, так и цивилизации. Задолго, то есть за очень много тысячелетий до появления государства и даже власти в ее относительно сформированной вариации, ориентиром и путеводной звездой для человечества служили различного рода представления о действительности и шаблонные решения.

Технические реалии современности таковы, что ментальной матрице приходится функционировать в среде действия манипулятивных механизмов, обладающих значительным арсеналом в виде информационных и коммуникационных технологий, преследующих корпоративные и частные цели и задачи. Радуясь информационному, а за ним и постинформационному обществу, логично полагая данные этапы развития цивилизации достижениями, социум упускает из виду одно из важнейших обстоятельств. Социальное пространство не просто одно (едино), но оно еще и не имеет возможности к расширению, следовательно, если на нем появляется что-то новое, то что-то из старого должно исчезнуть, утилизоваться или, говоря языком компьютерных пользователей, хотя бы архивироваться. Есть и более конструктивные варианты решения проблемы: новое можно определить в продолжение, составную часть или развитие старого. Но это требует значительных усилий и времени. В частности, во избежание разного рода индивидуальных, локальных и глобальных диссонансов и дисбалансов, информационные технологии должны были бы учитывать весь спектр ментальных факторов и особенностей.

В свое время нечто подобное приключилось с моралью, которая с появлением законов оказалась вроде бы ненужной или не совсем нужной. По мере расширения законодательного пространства поле этики обрело тенденцию к сужению. Так как мораль не такая простая «штука», как может показаться некоторым рьяным реформаторам, процесс сужения продолжается по сей день. Но уже на данном этапе более чем сложно подсчитать потери человечества от подобного «расточительства» – бесконечные конфликты, масштабные войны и кровавые революции не в последнюю очередь связаны с дефицитом морали. Иначе говоря, закону доступно заменить нравственные нормы, но не полностью, а только по определенным линиям, критериям, то есть, он может выступить логическим продолжением морали, но ни в коем случае не способен стать ее заменителем. Информация, даже если она абсолютно достоверна и всеобъемлюща, затрагивает лишь поверхность ментального пространства, глубины и суть которого, как порождение сложнейших и множественных психологических и исторических процессов, непосильны ни технологиям, ни информационным играм. Так же, как и законы в отношении общественной этики, информационные факторы могут всего лишь пополнить или дополнить ментальную матрицу новым содержанием, но отодвинуть ее в сторону, а тем более на обочину эволюционного пути, они по определению не в состоянии.

В технологическом поле маневренность манипулятивных механизмом ошибочно воспринимается как действенность, хотя нет смысла и доказывать, что эффекты политических и психологических технологий по влиянию на общественное сознание, как и всевозможных методик по управлению массами, краткосрочны, а зачастую и вовсе эфемерны. Притом это только в лучшем случае. В худшем – подобные политические «изыски» оборачиваются непредсказуемыми последствиями.

Наиболее ярким этническим стереотипом выступает «образ врага», который не только самостоятелен и действенен, словно самонаводящийся снаряд, но и удобен при использовании в манипулятивной сфере. Главной особенностью этого шаблонного образа, сотканного из древнего архетипа «врага», является то, что он способен, пусть и на определенное время, заменить собой весь спектр межэтнических отношений. В своем первоначальном значении «образ врага», умеющий окрасить пространство межнационального общения в густой черный цвет, выступает исключительно из конструктивных позиций, указывая этносу мирные векторы движения и заведомо или превентивно закрывая ему путь в деструктивном и опасном направлении. В технологической своей версии данный стереотип служит тем же, чем служат практически все негативные стереотипы в манипулятивных целях: в качестве отвлекающего инструмента. Там, где функционируют политические технологии, манипулятивные механизмы и методики, вести речь об ответственности не приходится, точнее, она может иметь место только по отношению к заказчикам. Возможно, по этой причине забывается долгоиграющий характер «образа врага», который, однажды возникнувший или однажды внедрившийся в сознание этноса, управляет его настроем и стремлениями в значительной перспективе.

Наличие «образа врага» оказывает существенное влияние на качество и интенсивность межэтнических коммуникаций. Человеческая цивилизация в психологическом формате устроена таким образом, что прервать или запретить общение между народами и нациями способны лишь физические препятствия, многие из которых в актуальной действительности снимаются техническими и технологическими достижениями. В преобладающем большинстве случаев (если не сказать – при всех ситуациях) общение между этносами имеет продолжение на более элементарных и доступных уровнях. Реальность такова, что межнациональное общение – данность, без которой эволюция человечества невозможна. Это означает, что любые негативные факторы, включая «образ врага», в естественной ситуации преодолимы, а деструктивное или манипулятивное вмешательство во взаимосвязи этносов извне может разве что отодвинуть процесс сближения народов. Коммуникации не только логичны и имеют природную (биологическую – через инстинкты самосохранения) основу, но и предопределены самой внутренней сутью человека.

Межэтническое общение – это разновидность ассимиляции или один из ее этапов. В ментальном понимании в краткосрочной перспективе, а тем более «здесь и сейчас», то есть в актуальный и обозримый периоды истории, разумная цивилизация на всех своих уровнях – от индивидуального до глобального – функционирует, занимаясь своего рода регламентными работами – ломает, строит, делает, переделывает, настраивает, исправляет, ориентирует и так далее, обеспечивая собственную повседневность. Она действует, то есть создает, формирует и реформирует только в долгосрочной перспективе, которая, вопреки представлениям, выработанным на основе различного рода учебников по истории, философии, политологии, социологии, юриспруденции и другим гуманитарным дисциплинам, оформлена и отделана не войнами и революциями, и не учениями и доктринами, а более значительными процессами межэтнической коммуникации.

Межнациональное общение, как и взаимоотношения между этносами, фундируется на почве рациональности. И то, и другое по сути своей многогранно и множественно, а все действия этносов по отношению друг к другу служат одной задаче – безопасности; они не только сотрудничают и сближаются, но и конфликтуют и воюют между собой, руководствуясь этой задачей. Бен Кирнан подчеркивает, что «этническое насилие проходит через всю историю современного человечества, хотя эмпирические свидетельства о ранних периодах человеческой истории скудны»²⁰.

Все возможные разновидности межэтнических взаимосвязей – от политических и экономических до культурных и религиозных – основываются на межнациональном общении. При кажущейся простоте, логичности и естественности именно оно в своих различных – прямых, косвенных, непосредственных и опосредованных – формах во всех ситуациях выступает детерминантом межнациональных отношений, определяя их суть, качество и векторы развития. Это не только исключительный канал связи, но и фильтрационный центр по отношению к информации как к явлению со сложнейшим содержанием: на языке ментальности согласие необязательно означает принятие, а однозначного отрицания и вовсе не существует.

С учетом того, что в ментальном поле не существует одностороннего движения, и все процессы, возможно, в различной мере, но обоюдны, межэтническое общение не только порождает межнациональные отношения, но и само пропитывается их контентом, качеством и спецификой, обретая адекватные ситуации свойство. В отличие от любых форм власти, государственного правления и вариантов управления, которые практически всякий раз на каком-либо этапе отстают от общества, оказываясь таким образом вне контекста, внутри ментальной матрицы все ячейки не только уравновешенны, но и находятся в постоянном взаимодействии с адекватным уровнем активности по отношению актуальной ситуации.

Шестая, заключительная глава исследования определенным образом замыкает круг авторских суждений, выводя их на уровень обозначения общей цели эволюционных и ментальных явлений. Здесь, как и в течение всего анализа объектов и предметов изучения, автор придерживается подхода, при котором суть общего или главного явления или процесса раскрывается посредством извлечения мельчайших деталей и особенностей из частного, то есть своего рода подробности. Темой главы выступает этническая адаптация как промежуточный итог функционирования ментальной матрицы и одна из важнейших стадий человеческой эволюции. Рассматривая динамику и движение этнических стереотипов в течение адаптации, автор выявляет их взаимосвязи не только с процессами соприкосновения и интеграции между этносами, но и с сущностью и содержанием путей преодоления психологических проблем.

Этническая адаптация – это процесс взаимного восприятия наций, который содержит в себе множество психологических функций и ментальных течений. Адаптация на уровне этноса – это отражение национального характера, но не только: этническая адаптация отражает всю ментальную матрицу, национальный характер в ней проявляется особенно ярко и отчетливо. При этнической адаптации соприкасаются или сталкиваются не только характеры наций, и даже не только их особенности и конкретная специфика, а множественности их внутренней сути и внешней характеристики. Адаптация во всех случаях является этапом пути к ассимиляции, ее нельзя путать с ассимилированием, которое в традиционно вкладываемой в него версии понимания принципиально невозможно – самой человеческой природой исключена ситуация, когда один этнос ассимилируется другим абсолютно инертным образом. Ассимиляция всегда носит обоюдный характер. Другое дело, что доля участия в ней может быть разной: как правило, один этнос вкладывает в общий процесс слияния меньшую, а другой – бо́льшую лепту. Сравнение течения ассимиляции с процессами, происходящими в общем для всех тигле, довольно точная находка: невозможно находиться в одном котле и не пропитываться его атмосферой, температурой и состоянием.

В нашем случае сводить этническую адаптацию к одной только ассимиляции было бы неверно. Безотносительно к своему отношению в целом к процессу ассимиляции, адаптация является самостоятельным процессом со всеми вытекающими отсюда последствиями еще и в том смысле, что без нее никакая этническая интеграция невозможна. Как один из итогов внутреннего компромисса нации, адаптация в своих проявлениях и действиях применяет немалое количество психологических механизмов, большинство из которых имеет поисковую особенность. То есть, адаптация, будучи итогом глубинного согласия, является еще и процессом поиска консенсусных вариантов сближения.

В то же время необходимо учитывать, что психологическая адаптация, с одной стороны, извечна и исчисляет свою историю со времени осознания человеком самого себя; с другой – перманентна, так как разуму ради собственной безопасности нужно постоянно приспосабливаться к окружающему миру; с третьей – вечна, – пока существует человечество, она должно соотносить свои структурные элементы (индивиды, сообщества, этносы и т.д.) друг с другом; с четвертой, – она является имманентным, то есть внутренне присущим свойством, характеристикой и одновременно функцией человека. Первое, второе, третье, четвертое и многие другие особенности этнической адаптации – это ее преимущества перед любыми разновидностями и манипулятивных методик и пропагандистских приемов. Различные формы адаптации порождают разные пространства, этническая адаптация как начальный этап взаимной ассимиляции, приноравливая индивиды и этносы друг к другу, не только создает поле межнациональных отношений, но и определяет его психологический климат и этическую атмосферу.

Во взаимоотношениях людей пассивность и активность – всего лишь видимости, в действительности, сторона, кажущаяся пассивной, подчиненной, адаптируемой, ассимилируемой, по итоговым результатам может в ментальном понимании оказаться доминирующей. Кочевники, захватывая территории оседлых народов или даже покоряя их, нередко, а если судить по современному состоянию разделения труда между этническими образованиями, по которому кочевые формы существования этносов воспринимаются как архаизм и анахронизм, то очень часто, сами меняли образ жизни, становясь оседлыми. Этот пример – самый элементарный, реальное положение вещей свидетельствует о том, что во взаимоотношениях этносов значимость деятельности, действий и воздействий сторон можно определить только по итогу, который редко подлежит анализу и определению в течение жизни одного или нескольких поколений, веков, а иногда и тысячелетий.

Этническая адаптация – природный процесс, чутко и в долгосрочной перспективе всегда адекватно реагирующий на социальную реальность. На течение этого процесса прямым образом сказываются едва ли не все изменения исторического, этического, политического, экономического, технического и технологического контекстов. Каменный век или рабовладельческое общество порождали одни формы психологической адаптации между группами, родами, племенами и этническими образованиями, компьютерные и электронные технологии вносят в содержание межнациональных отношений другие, местами принципиально иные свойства.

Природность адаптационных процессов придает им, возможно, одно из главных качеств – логичность. Как бы по тем или иным причинам ни ломались последовательность, линейность и направленность течения обоюдного адаптирования, его логика как приоритетная особенность сохраняется в виде некой константы. Могут измениться время, пространства, обстоятельства и даже контексты, логика этнической адаптации, ведущая к единению, продолжит оказывать свое конструктивное воздействие. Это – одна из ментальных аксиом, возникшая на той исторической истине, что все роды и племена обречены стать этническими образованиями, которые в свою очередь объединяются в этносы, суперэтносы и народы. Психологическая адаптация в своей этнической форме – магистральная дорога человечества, к которой ведут все монархические, диктаторские, авторитарные, демократические, феодальные, капиталистические, социалистические и другие «тропы».

Главное в процессе этнической адаптации заключается в том, что через нее или ее посредством происходит интеграция ментальностей, на фоне которой вторичны все социальные факторы и обстоятельства, начиная от политики и экономики до всевозможных частных и корпоративных задач и интересов. Межнациональные отношения – это поле взаимосвязей менталитетов, говоря иначе, во взаимоотношениях этносов зарождается, развивается, формируется и обретает силу и значимость глобальная – цивилизационная – ментальная матрица. С учетом того, что ментальность в своих частностях и в целом основывается на безопасности (инстинкте самосохранения), то ее высшая – общечеловеческая – форма, создавая и детерминируя коллективные – глобальные – интересы, по определению выступает наиболее значимым фактором социальной действительности. В первую очередь по этой причине прикладное значение этнической адаптации выходит далеко за пределы политических, экономических или культурных процессов, а тем более, повседневности. Проблема не в том, что по своей действенности одно с другим не сравнимо, дело касается приоритетов: ни одна политика не стоит того, чтобы ради нее пытаться воздействовать на этническую, а через нее и на цивилизационную ментальность. Унификация, стандартизация и другие подобные политические идеи в лучшем случае могут оказаться бессмысленными, в худшем – убийственными.

В среде межнациональных отношений, в которой протекают процессы этнической адаптации, функционируют и национальные стереотипы. Эти ментальные факторы находятся в постоянных взаимосвязях и взаимодействии. Более того, этнические образы и представления в целом являются одним из коллективных детерминантов психологической адаптации наций. Но есть и обратное воздействие. Этническое сближение создает новые стереотипы, соответствующие уровню и стадии адаптации, может использовать всю их базу и даже обладает возможностью осуществить своего рода отбор национальных стереотипов, применяя их, исходя из обстоятельств. Ментальный круг обретает цельность взаимными действиями этнических представлений, которые возникнув, чтобы создавать и формировать пространство межнациональных контактов, доведя дело до взаимного адаптирования наций, а затем определенным образом растворяясь в общей ментальности, вновь возникают как совместные стереотипы и становятся средством сближения и слияния.

В Заключении содержатся как выводы по проблематике исследования, так и рекомендации автора по отношению к индивидуальному, групповому, этническому, общественному цивилизационному менталитету и локальным и глобальным эволюционным процессам. Один из основных выводов исследования касается того, что психология как научная дисциплина и ментальная проблематика в целом заслуживают существенно и даже многократно больше внимания, чем ей уделяется сегодня. В частности, современное состояние изучения межнациональных отношений и этнических стереотипов таково, что оно может выступить разве что базой для реальных и глубоких исследований. Человеческая психология, на которой зиждется все рукотворное, вкупе с этнической проблематикой, охватывающей всю мировую политику, экономику, культуру, нравственные принципы и религиозные основы, незаслуженно записана в разряд второстепенных знаний. Хотя и вряд ли у кого-либо из научных исследователей могут быть сомнения в том, что человек может по-настоящему осмыслить окружающий мир только посредством осмысления самого себя.

Практические задачи, ради и во имя которых изучаются ментальные факторы, даже в совокупности являют собой слишком узкое направление, чтобы через них можно было раскрыть действительное содержание этнического самосознания или хотя бы национальных стереотипов. В то же время без осознания и осмысления собственной ментальности отдельные этносы и, тем более, в целом человечество вряд ли смогут рассчитать собственное развитие хотя бы на один шаг вперед. Иначе говоря, человеческая психология и этнический менталитет являются тем компасом, посредством которого только и возможен выход из тех потемок, в которых разумная цивилизация вопреки своей главной характеристике (разумности) практически блуждает, постоянно спотыкаясь то о войны, то о революции, то еще обо что-нибудь.

Менталитет не только не поддается замене манипулятивными методиками, которые по какой-то мало кому ведомой причине воспринимаются (особенно государственной системой управления и властными структурами) как благо, свидетельством чему является отношение к таким разновидностям банальной лжи, как популизм, имидж, политические и информационные технологии, он представляет собой заданность, способную самостоятельно прокладывать путь. То есть, ментальная матрица безотносительно к чьим-либо желаниям, политике, условиям, предположениям и знаниям следует своей дорогой, ведя человечество к конкретной цели. Она не нуждается в том, чтобы глобальное сообщество подставило ей плечо; человечеству нужно лишь осознать ее направление и попытаться соответствовать избранному ею вектору. Сопротивляться ментальным обстоятельствам бесполезно, да и невозможно по одной простой причине: ментальность – это суть не только отдельного индивида, тех или иных групп, сообществ, этнических образований, этносов, наций, народов и всего социального пространства, но и самого человеческого разума. По своему тектонному, пластовому и глубинному контенту менталитет – это сочетание сознания с психологией, двух фундаментов, на которых базируется сущность человека, значит, все его содержание. Человек – производное от сознания и психологии, как и этнос – производное от собственного менталитета. Почва и кровь важны и много чего значат, но без ментальных основ нет нации так же, как и без общего менталитета нет цивилизации как в узком (культурном), так и в широком глобальном понимании.

С тем набором знаний, которыми обладает человечество, оно может разве что вообразить себя; познать, понять, а тем более осмыслить собственную сущность, точно не в состоянии. Это касается не только всей разумной цивилизации, но и этнических образований и отдельных индивидов. Речь не о том, чтобы раскрыть возможности мозга с его десятками миллиардами нейронов (по разным оценкам – больше 80 миллиардов) и сотней триллионов синаптических (двусторонних) связей, это – дело далекого будущего²¹. На данном этапе эволюции логичнее говорить о рациональном восприятии действительности, которая недвусмысленно (через противостояние, конфликты, войны, революции, преступность, бедность, болезни и множество других негативных и деструктивных явлений) подсказывает, что необходимо если не остановиться, то хотя бы на ходу оглянуться.

Очевидная важность восприятия ментальных факторов связана еще и с тем, что каждая из элементов и мельчайших деталей менталитета присутствует во всей деятельности человека на всех возможных уровнях. Стереотипы, в том числе их этнические разновидности, функционируют не только в межнациональных отношениях, они сопровождают каждый шаг как конкретных этносов, так и отдельных людей. Если действительность (реальность) является контекстом бытия, то ментальность – это контекст реальности. Менталитет обладает определяющими и детерминирующими особенностями и способен как на конструктивное, так и на деструктивное изменение действительности. Ни в природе, ни в социальном пространстве нет статики – все, что существует и осознается (и материальное, и нематериальное), находится в динамике: одни явления движутся как явления, другие как процессы; одни предметы и факторы трансформируются и перемещаются внешним и видимым образом, другие – меняются внутри себя. Отличительная черта менталитета в том, что он представляет собой и явление, и процесс, мимикрируя под любые ситуации и форматы. В то же время ментальная матрица, а значит, и все ее ячейки, факторы, элементы и детали вместе с общей структурой насквозь пропитаны всем, чем обладают детерминанты ментальности: история, культура, мораль и в немалой мере традиции и обычаи.

Менталитет рационален по всем своим качествам и параметрам, он основывается на здравом смысле и производит исключительно прагматику. Вся внешняя и внутренняя динамика ментальной матрицы обладает осмысленным и определенным значением и направленностью, отступая и уступая, этническая ментальность действует в рамках имманентно присущими ей тактики и, главное, стратегии. Более того, глубинная ориентированность на промежуточные цели, а через них и на конечную цель, то есть действия в широком историческом, временно́м и пространственном контексте, придают ее маневрам характеристики заданности и предопределенности. Этнические представления зарождаются, возникают, формируются, проходят период становления и развиваются в среде, где при всей множественности (внешней – количественной, и внутренней – содержательной) явлений, факторов, событий и процессов проложен незыблемый путь, по которому всем без исключения родам предначертано (не провидением, не эзотерикой, не судьбой, не богом и даже не природой, а логикой эволюции) стать племенами, племенам – этносами, этносам – нациями, а нациям – народами. Их функционирование в межнациональном пространстве – это действие структурного элемента саморегулирующегося устройства под названием «этнический менталитет» в одном из его автономных и универсальных в своей многофункциональности механизмов. Как этнические представления, образы, вербальные и мыслительные формулировки, так и другие менее или более действенные ментальные факторы, необходимо рассматривать в подобном контексте.

Для отдельных моментов, деталей и элементов ментальной матрицы, особенно для самой ментальности, заинтересованное или равнодушное, научное или антинаучное, разумное или невежественное отношение человека или организации к ним большого значения не имеет – у ментальности время исчисляется не в секундах, минутах, днях, месяцах, годах, веках и даже не в тысячелетиях, а в этапах развития этносов и цивилизаций. Вместе со своими государствами и властными структурами, одетыми в разные кратии, в постоянном цейтноте находится сам род человеческий, который вместо того, чтобы начать жить, ориентируясь на оформленное и отделанное свободой русло собственного менталитета как уникального и оптимального сочетания разума и эмоций, из поколения в поколение готовится к жизни. Постоянно отвлекаясь на агрессию, изобретение и производство смертоносных видов оружия, достижение глубин космоса и получение выгоды, преумножение неравенства, человечество никак не обратит внимание на то, что все, чего оно добилось, досталось ему исключительно благодаря менталитету, путь вне которого невозможен и даже немыслим.

Глава I.
ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ И МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ПОЛИТИКО-ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ ЭТНИЧЕСКИХ СТЕРЕОТИПОВ

I. 1. Современное состояние и перспективы изучения этнических стереотипов

Если исходить из реального значения понятия «этнические стереотипы», то состояние его изучения оставляет желать лучшего. Данной проблематики в той или иной форме – в основном опосредованно, коснулись многие мыслители прошлых веков. И в наше время она привлекает внимание немалого числа современных психологов, социологов, философов, политологов, историков и даже правоведов, но всеохватывающих и фундаментальных работ на эту тему практически нет ни в отечественной гуманитарной сфере, ни в зарубежной.

Особенность исследуемого понятия в целом виде – речь идет о термине «стереотипы», – заключается в том, что оно обладает множеством аспектов, присутствует во всех проявлениях социальной жизни, и этнические стереотипы, хоть и являются одной из разновидностей социальных стереотипов, имманентно связаны со многими сферами человеческого пространства. Так и иначе они проявляются и определяют взаимоотношения как в быту, так и в гражданском обществе, – при волеизъявлении электората они так же существенны, как и в процессе элементарных индивидуальных контактов.

Исходя из данного утверждения, можно сказать, что каким бы ни было прошлое исследовательской практики этнических стереотипов, не говоря вообще о стереотипах, в долгосрочной, а возможно, и в краткосрочной перспективе их изучение должно стать одним важнейших направлений гуманитарных наук.

Этнические стереотипы как явление – это результат осознания этносов самих себя посредством осмысления «других» на разных уровнях – как соседей, союзников, врагов, встреченных на своем пути народов, так и иных родов и племен. Они появились в жизни людей с незапамятных времен, развиваясь и расширяя свои пределы по мере сближения и знакомства человеческих сообществ. До нашей эры, в I тысячелетии вплоть до периода средневековья подобные стереотипы носили примитивный характер. В работах Геродота и Страбона, как и в наследии Платона и Аристотеля этнические стереотипы почти не выходят за круг понятий «дикари», «туземцы», «чужаки» и «варвары»; часто базируются на предположениях и догадках, отличаясь в основном негативными свойствами. С улучшением транспортных возможностей и соответствующим сближением народов ситуация начинает меняться, превратившись во времена национальных государств в фактор особого значения.

Не в последнюю очередь по данной причине сложно встретить в работах мыслителей существенные суждения по поводу национальных клише и этнических стереотипов. На стереотипы вообще, а на этнические, в частности, впервые было обращено значительное внимание в XX веке. Но после того, как они, как понятия, вошли в научный обиход, тенденция их значимости постоянно увеличивалась. Развитие экономики, последующее за ним расширение ассортимента товаров повседневного характера вкупе с повышением покупательской способности в передовых капиталистических странах, заставило научную мысль обратить внимание на социальные стереотипы, выдвинув их на передний план практических знаний. Мировые войны сыграли особую роль в том, чтобы уже понятие «этнические стереотипы» обрело прикладное значение. Гуманитарная наука волей-неволей вынуждена была обратить свой взор на проблему восприятия, которое с достаточно серьезными темпами и по своему влиянию как на отдельных индивидов, так и на целые сообщества, становилось одним из значимых элементов человеческого бытия, все сильнее приближаясь к определяющим социальным и психологическим факторам.

История масштабного изучения этнических стереотипов в Российской Федерации и в постсоветском пространстве не так богата традициями, событиями и фактологией, как хотелось бы. В дореволюционный период колонизаций и завоеваний нации, этносы, а тем более этнические группы не имели в глазах науки такого значения, чтобы возникла необходимость исследования их характера, особенностей и специфики. Одни записывались в «свои», как по определению знакомые и понятные, другие, те, что были непонятными, – в заведомо «чужие», «дикари», «туземцы», «басурмане», «узкоглазые», «черные», «желтые» и так далее. Не было осознания того, что само подобное восприятие целиком и полностью состояло из стереотипов как в отношении своих, так и в отношении чужих: «знакомые» и «понятные» были не такими предельно знакомыми и понятными, а «дикари», «туземцы», «басурмане» и различные другие сообщества и народы, которые воспринимались посредством первичных и внешних признаков – через вид и цвет кожи, волос, форму глаз и носа, могли обладать своей уникальной, мало кому постижимой культурой. Финский ученый Тату Ванханен расписывая возрастную градацию ментальных явлений, уточняет: «Этнические разделения на основе расы генетически самые глубокие, так как могут иметь возраст в десятки тысяч лет. Языковым разделениям обычно тысячи или, как минимум, сотни лет. Диалектные разделения могут быть более поздними… Старым религиозным разделениям, по меньшей мере, сотни лет. Племенным может быть тысячи лет, но они неопределеннее языковых разделений. Тем не менее, очень часто племенные разделения совпадают с языковыми. Индийским кастам также тысячи и сотни лет, хотя следует отметить, что кастовые квалификации достаточно расплывчаты. Национальные группы часто более молоды». И по итогам собственных размышлений приходит к важному выводу: «Основные расовые разделения характеризуются отчетливыми генетическими расстояниями, в то время как в случаях языкового, религиозного, племенного и национального разделений величина генетического расстояния уменьшается, а значимость культурных различий возрастает»²².

От того, что этнические стереотипы находились вне внимания науки и официальных властей, они не переставали существовать. Обладая множеством особенностей, эти стереотипы отличаются от многих других родственных форм тем (бытовых, социальных, психологических и т.д.), что редко уходят в небытие. Возникнув однажды, они способны переживать десятилетий и века, становясь частью национального характера и менталитета. Сегодня можно только сожалеть о том, что в XVIII, XIX веках и в начале XX века Российская империя не обладала столь важным инструментом, как широкое понимание и знание этнических стереотипов, для налаживания взаимоотношений как с большей частью русского этноса, так и со многими присоединившимися, присоединенными и завоеванными народами и нациями.

Это вовсе не говорит о том, что этнические стереотипы находились вне поля зрения российских интеллектуалов. Там, где запаздывала наука, с достаточной полнотой успевала народное творчество и литература. Стереотипы фиксировались в поговорках, пословицах, присказках, притчах, сказках, былинах, сказаниях, песнях, частушках так же надолго, как и в летописях. В рассказах, повестях, романах, стихах и поэмах русские и в целом российские писатели и поэты реагировали на увиденные и замеченные различия в национальных особенностях этносов, фиксируя их в художественной форме (выражение «в Греции все есть» не о Греции, а о греках, их восприятии определенной, чаще всего – городской, – частью русского народа). Это все в совокупности с тем, что русский народ, как и русские литераторы здесь – всего лишь пример, и подобные этнические стереотипы накапливались и у всех народов как России, так и всего мира, к степени разработанности темы имеет достаточно опосредованное отношение. Дискурс о проблематике этнической терпимости присутствовал, но не на научной, а несколько иной плоскости. В то же время подобное развитие такого явления как стереотипы, возможное исключительно при явных и косвенных контактах народов и наций, само по себе выступало образованием определенного рода фундамента, на котором со временем и с легкой руки Уильяма Липпмана было воздвигнуто здание знаний сначала о стереотипах вообще, а затем и об этнических стереотипах.

В начальные этапы истории Советского союза вопросы стереотипов оставались вне внимания отечественной гуманитарной науки. В Соединенных штатах Америки, где зародилась наука о стереотипах, они вызывали интерес в основном как средство повышения эффективности рекламы, которая в те годы (в начале прошлого века) только начинала захватывать пространство, в котором сегодня закрепилась, как в собственном доме. В стране Советов из-за особенностей экономики, которая была максимально запредельно прагматической (производилось в основном только то, без чего человеческое существование было невозможно – роскоши и изобилию в Советском Союзе, особенно в довоенное и послевоенное время, не было места), реклама занимала символическую нишу, являясь для большинства населения в значительной степени частью общего интерьера, чем источником информации.

Все то, что касается психологических и иных специфических особенностей народов и наций, редко выходило за пределы исторической науки и этнографии. Если быть более точным, то этническими стереотипами, как и всевозможными проявлениями «образа врага», больше занималась философия и лингвистика, чем политические дисциплины. Еще одна (возможно, одна из самых важных) проблема заключалась в том, что в 1920–1930-е годы марксистко-ленинская идеология преобладала над любыми гуманитарными знаниями, выступая не столько стратегической доктриной, сколько средством внутренней и внешней безопасности, то есть неким универсальным орудием, одно наличие которого в имеющейся форме позволяло советской власти уделять большую часть своего внимания (с одной стороны, на ее взгляд, с другой – этого требовала сложившаяся реальность и логика общей ситуации) более существенным вопросам – коллективизации и индустриализации. Советская историография была занята сочинением и внутренним дизайном отечественной истории, в оформлении которой если и могло находиться место к неким проявлениям нетерпимости и негативного восприятия одних народов и другими, то это могло касаться только внешнего окружения. В той непростой для гуманитарного направления отечественной науки ситуации в отношении дискурса этнического восприятия окружающей социальной среды – терпимости и нетерпимости, негативных и позитивных стереотипов, всевозможных психологических шаблонов и клише, основную нагрузку на себя взяла этнография, которая умудрялась действовать в некотором роде вне политики и вне идеологии, фиксируя как условности, так и данности национальных обычаев, традиций, этикетов, поведений, пониманий. Если выразиться современной терминологией, то она раскрывала и детализировала особенности советского мультикультурализма, закладывая основы изучения менталитета как отдельных этносов, так и всего народа огромной страны.

В то время мало кому приходило в голову увидеть в этническом восприятии некие стереотипы, знания о которых начали находить свое отражение в отечественной науке во второй половине XX века, пробравшись в социальную психологию в некоторой мере с черного хода – из западных, а значит, буржуазных, источников. Но, несмотря на данное обстоятельство, стереотипам удалось закрепиться в учебниках психологии достаточно твердо и, как показало время, надолго. Из психологии было рукой подать до социологии, но по дороге эти знания были замечены и другими дисциплинами. Всего лишь замечены, но и этого оказалось достаточно, чтобы в широких научных кругах, пусть и более чем медленными темпами, но понятие «стереотипы» весьма поступательным образом приступило к своей содержательной эволюции. Из психологических стереотипов стали вычленяться социальные, бытовые, коллективные, индивидуальные, массовые, гендерные, профессиональные, наконец, расовые и культурные стереотипы, что в сочетании со многими другими формами и видами подготовили почву для возникновения внимании их этнической разновидности.

В 50-е–70-е годы прошлого века советским исследователям этнические стереотипы (в те годы они обозначались исключительно как «национальные») были интересны большей частью в прикладных целях, как один из определителей национального характера вообще, и как некий инструмент пропаганды и контрпропаганды. Следовательно, их изучение носило больше специальный характер, а исследователями выступали работники спецслужб в соответствующих целях. Кое-какие тексты по вопросам этнической психологии пробивались в открытую печать, создавая базу для последующих, более обширных, исследований. По крайней мере, к 1980-м годам в Советском Союзе существовали научные дисциплины под над названиями «этнология», «этнопсихология», «этносоциология». Политология в подобном (научном) проявлении советской официальной наукой не признавалась, с учетом того, что гуманитарные знания – не та сфера, где возможны ученые-одиночки, она (политология) и не развивалась. Если быть откровенным, то дисциплина под названием «история политических учений», особенно при общем преобладании одного «единственно верного» марксистко-ленинского учения, была недостаточной заменой политологии.

Практика показывает, что при сложившемся миропорядке этнические стереотипы могут являть собой в существенной мере предмет политических наук, чем философии, истории, психологии или даже социологии. Дело было не в отношении гуманитарных наук к такому важному фактору, как этнические стереотипы – гуманитарные дисциплины в подобном понимании всеядны и универсальны, они способны «переваривать» и переосмысливать и исследовать любую значимую проблему. Крайне недостаточная заинтересованность в изучении не только этнических стереотипов, но и вообще ментальности человека с охватом национального характера, специфических особенностей отдельных народов, всевозможных индивидуальных и общих психологических шаблонов и клише, была вызвана тем, что знания как об этносах, так и о человеке в отдельности в Советском Союзе не были востребованы на высоком уровне. А самодеятельность в отношении подобных проблем в той по многим вопросам самодостаточной стране не приветствовалась.

В наличии самой проблемы не только в те времена, но и задолго до второй половины прошлого века, сомневаться не приходится. Российская империя, а затем и возведенный большевиками на ее месте Советский Союз были не только великими и значимыми державами, они являли собой огромную площадку, на которой перманентно соприкасались множество наций, больших и малых этносов, этнических групп и образований. Если сказать по-другому, то Отечество российских, а позже советских народов выступало «плавильным котлом» смешения, плавки, переплавки, физических и ментальных трансформаций и изменений народов. Следовательно, советские народы в послевоенные годы, еще и перезнакомившись друг с другом в экстремальных условиях, то есть на полях сражений, не по слухам были знакомы не только с дружбой народов в ярких его проявлениях, но и с негативной стороной межэтнических взаимодействий и взаимоотношений. В немалой мере многие из них сталкивались как с ксенофобией и расизмом, так и более отрицательными и конкретными вариациями негативного восприятия представителей чужих наций и народов. Отличие психологических клише и шаблонов еще и в том, что они являют собой некую данность, которая выступает постоянной частью человеческого бытия. В многонациональном и многоконфессиональном обществе к ним прибавляются расовые, этнические, религиозные и иные похожие стереотипы.

Если конкретизировать сказанное, то подобные факторы составляли существенную часть отечественного социального и внутри- и внешнеполитического интерьера, заслуживая пристального внимания. По крайней мере сложно предположить что-то иное. Официальное советское руководство или та его часть, которая отвечала за гуманитарную сферу, исходила из народной мудрости «не буди лихо, пока оно тихо», хотя вероятность того, что «лихо» может просыпаться если без посторонней помощи, то при соответствующем содействии со стороны, была вовсе не гипотетической. Притом было непросто оставаться вне общемировых, в том числе научных, тенденций, которые все чаще обращали свое внимание на человека, как фундаментальную основу социального мира. Наука об индивиде постепенно выходила за пределы психологии, пробираясь в новые исследовательские сферы. Трамплином для скачкообразного развития проблематики стереотипов послужила модная и популярная в то время в силу своего определенного рода возрождения расцвета социология.

Впервые этнические стереотипы в более или менее значимой мере заинтересовали отечественную науку именно как социологическое явление, хотя из-за специфики течения истории страны («перестройка») путь данного понятия в политологию оказался коротким. Во второй половине и в основном ближе к концу 1980-х годов, когда пространство Советского Союза оказалось объятым огнем межнациональных конфликтов, исследуемое понятие («национальные стереотипы»), как минимум, стало понятным для некоторой части профессиональных гуманитариев. До того времени конкретно по данной проблематике были защищены всего две кандидатские диссертации (Дробижева, Кцоева), а круг публикаций включал в себя большей частью отдельные статьи, а в лучшем случае – небольшие книги и брошюры.

Научную ситуацию кардинальным образом изменила политика. «Перестройка», объявленная как комплексное реформирование страны, за кратчайшие сроки вышла за пределы первоначальных намерений ее авторов и проникла в сферу межнациональных отношений, в которой любое вмешательство может быть исключительно ювелирным и возможно только в абсолютно чистых перчатках и посредством скальпеля. Грубые действия власти, для которой, судя по последовавшим событиям, средства были важнее цели, привели к естественному итогу в виде межэтнических противостояний и раздоров²³. Исходя, в первую очередь, из географии, во вторую, – интенсивности происходивших тогда эксцессов, сложно отделаться от мысли, что центральная власть, возможно, не вся в целом, а частично, но все же на достаточно высоком уровне, действовала в данном векторе целенаправленно. Многие конфликты, в разных формах и видах охватившие практически весь Советский Союз, обозначаемые политиками и выдаваемые средствами массовой информации за этнические противостояния, в действительности имели политическую подоснову. Искусственное включение националистических моментов служили их эскалации, затрудняя урегулирование противостояний. Еще одной немаловажной деталью конфликтов, прозвучавших последними аккордами существования Союза, выступало обстоятельство, заключавшееся в том, что практически любое государственное вмешательство в них оказывалось фактором усугубления.

Человеческая цивилизация насчитывает многие тысячелетия эволюции, которая проходила через огромное число испытаний в самых различных проявлениях. Конфликтам в Советском Союзе предшествовало множество различного рода и глубины противостояний как между этносами и народами, так небольшими этническими группами. Если бы хотя бы часть из них носила неразрешимый характер, то человеческий род давно прекратил свое существования, доконфликтовавшись до последнего индивида. Особенность разума такова, что он всегда находит выход из любых противостояний в пределах здравого смысла. Зачастую конфликты выступают наиболее острым способом «разрешения значимых противоречий, возникающих в процессе социального взаимодействия, заключающийся в противодействии субъектов конфликта и обычно сопровождающийся негативными эмоциями и чувствами, переживаемыми ими по отношению друг к другу»²⁴. Народы обычно, более того почти во всех случаях находят точки соприкосновения, часто не допуская выхода конфликтной ситуации из-под контроля. С данного ракурса понимания, конфликты между отдельными народами Союза никакой особой спецификой не отличались, если, с одной стороны, не считать уникальностью дозу политического содержимого в их сути, с другой – не учитывать обстоятельства вмешательства в них официальных органов власти, которые своим присутствием исключали народы возможности договариваться, превращая любые диалоги в фикцию с помощью различных политических средств и технологий.

В сложившихся в то время условиях практически первыми проснулись и подняли «головы» негативные стереотипы в наиболее крайних проявлениях и как, теперь уже практически естественное, средство эскалации. Для изучения конфликта как явления можно использовать понятийно-категориальную схему из «11 основных категориальных групп: сущность социального конфликта, классификация, эволюция, генезис, структура, функции, информация в конфликте, динамика, диагностика и исследование, предупреждение, завершение конфликта»²⁵, то есть конфликты вполне доступны научному осмыслению, пониманию и, соответственно, урегулированию. Но большинство межэтнических конфликтов было интересно организаторам безотносительно их статуса и места в социальной иерархии в краткосрочной перспективе. Добившись своей цели, они стремились как можно скорее потушить огонь противостояний, чтобы в спокойной обстановке приступить к решению последующих задач. Но конфликты, достигнув определенной глубины эскалации, не всегда оказывались контролируемы и управляемы, и их продолжительность переставала определяться масштабами возможностей или силой воли отдельных интересантов. В подобных ситуациях сложно было не заметить значение негативных этнических представлений, которые не только оказывали все больше влияние на возгорание противостояний, но и в процессе конфликтов порождали свои новые, еще более устойчивые подобия и формы. Отрицательные стереотипы становились настолько значимым факторов, что на них практически нельзя было не обратить внимания.

У власти не существует инструментов воздействия на психологические и социальные клише, – в лучшем случае она может их учитывать. Даже элементарное «мы это не едим» является моментом, который если и преодолим, то только при наличии и совпадении множества самых разных обстоятельств. Что же касается вопросов взаимоотношений соседствующих этносов, то подобных труднопреодолимых факторов с годами накапливается существенное количество. Другое дело, что они, как правило, находятся в пределах контроля здравого смысла и инстинктов самосохранения и продолжения рода, и при естественных обстоятельствах, то есть без вмешательства извне, не так часто проявляют себя в худших и крайних вариациях. Этнические стереотипы, в силу своих исторических и ментальных обоснований, твердости и устойчивости могут быть основой мирного сосуществования, но в негативных вариациях способны служить злу, порождая конфликты из элементарных ситуаций разногласия и непонимания.

Место как отрицательных, так и положительных национальных стереотипов и шаблонов, располагается на плоскостях, к которым власть имеет опосредованное, косвенное и далеко не прямое отношение. В то же время они вполне доступны структурам, находящимся в пространстве социальных взаимосвязей. Особенно важно, что к этническим стереотипам при необходимости непосредственное отношение могут иметь общественные структуры: гражданское общество, средства массовой информации и, что наиболее важно, – наука. Если с гражданским обществом в его приемлемых для себя проявлениях власть вынуждена была сотрудничать или изображать сотрудничество, а к прессе и радио, телевидению, хоть они и являлись его «подручными» и помощниками, не могла позволить себе не прислушиваться, то к помощи науки, тем более, гуманитарной, которая находилась под постоянным воздействием и неусыпным контролем государственной идеологии, она прибегала довольно редко.

Получившийся итог можно назвать печальным. Гражданское общество второй половины 1980-х годов, находящееся в положении первичного осознания самого себя, оказалось вне пределов общей ситуации и не смогло действенно повлиять на продолжающиеся противостояния. Его новообразованные элементы вроде различных национальных и националистических движений, народных фронтов и других общественных организаций, включая и те, которые носили экзотический характер и, по сути, являлись своего рода симптомами переживаемой социумом болезни, в помощники не годились – их цели и интересы редко в чем совпадали с государственными задачами. Пресса, постепенно отбиваясь от рук, скорее, вносила дисбаланс в сложившуюся ситуацию, видя свою предназначение в обнародовании «жареных» фактов и сенсационных сообщений, и, то ли по неумению и непрофессионализму, то ли целенаправленно по принципу «чем хуже, тем лучше» в смысле возможного обилия сенсаций, практически каждым своим заинтересованным внедрением в межэтнические конфликты добавляла в очаги их пламени дополнительные порции топлива. Гуманитарная наука из-за долгого пребывания в заточении у государственной идеологии была не в состоянии сформулировать свою позицию, а тем более трансформироваться в реального участника общественных отношений и эффективной стороны в разрешении и урегулировании происходивших противостояний. Получилось так, что все более или менее значимые акторы, по своему потенциалу способные положительно повлиять на сдерживание негативного развития неприемлемой ситуации, оказались не в силах проявлять себя конструктивным образом. Что касается власти, то она, не имея ни четкого плана, ни реальной концепции, все больше скатывалась в растерянность, скорее, реагируя на складывающееся положение, чем действуя исходя из соображений логики, рациональности, прагматики и здравого смысла, хотя тогда, как обычно в таких ситуациях, ничего другого и не требовалось.

Запаздывание охватывало все «фронты»: гуманитарная наука в ожидании указаний и инструкций сверху, шла в шлейфе событий почти так же, как и власть, которая откровенным образом и все сильнее запутывалась в собственных политических хитросплетениях. Государство в большей мере было озабочено действиями зарождавшейся оппозиции и разрастанием коррупции, чем глубинными процессами, из которых вырастала реальная ситуация. Власти, лелеющей надежду на то, что она каким-то чудесным путем сможет одной своей директивой или ценным указанием положить конец общественным противоречиям, все больше скатывавшимся к хаосу, было не до стереотипов. В результате наука в худшие для страны время, когда уровень нужды в ее настоящем и непосредственном участии превышал все мыслимые показатели в несколько раз, не по своей воле оказалось не у дел, – она просто была не допущена к разрешению сложившейся ситуации. Те немногие ученые-специалисты, привлекаемые к работе над важными партийными и правительственными решениями и документами, в одних случаях действовали, как тогда говорилось, «правильно», а значит, в русле «генеральной линии», в других – реагировали на возникавшие острые вопросы так, как требовалось, озвучивая то, что руководство рассчитывало услышать, занимая вынужденную конформистскую позицию. В качестве примера можно сослаться на пленум ЦК КПСС, состоявшемуся в 1989 году и посвященному национальным вопросам, от которого общественность страны ожидала как минимум разъяснения общей ситуации вокруг местами уже пламенеющих межэтнических конфликтов, и который закончился практически безрезультатно.

К изучению и разработке проблематики этнических стереотипов, как и таких явлений, как «образ врага» и ксенофобия, отечественная наука приступила после распада Советского Союза, – в 1990-годы, к середине которых, как минимум возник явный интерес к зарубежным работам по конфликтологии, в которых взаимоотношениям между этносами уделялось особое внимание. Свою роль сыграло изменение отношения интеллектуальной части населения новой России и постсоветского пространства к истории в целом, и к собственной – в частности. Нельзя сказать, что появились специалисты мирового уровня, но тексты актуального содержания – статьи и книги на национальную тематику – публиковались практически регулярно. Все чаще возникал интерес не только к тому, каким выглядит образ России и российских народов – отдельно взятых и в коллективном виде – в представлениях и ощущениях близких и дальних соседей, но и к тому, каков он для самих россиян. Термин «этнические стереотипы» становился все более понятным в достаточно широких кругах.

Болезненные процессы социальной трансформации, которыми сопровождалась смена формаций от советской вариации социализма к отечественной разновидности капитализма, вызывали к жизни иные, не менее сложные проблемы, в том числе и в межэтнической среде. Одним из последствий распада Союза стала масштабная миграция, в определенной мере заложившая начало современным глобальным перемещениям и переселениям огромных человеческих контингентов из разных континентов в направлении наиболее развитых стран. Россия, в одночасье перестав быть политическим ядром для населения большинства постсоветских стран, продолжала притягивать к себе бывших граждан СССР как культурный и экономический центр. Диссонанс заключался в том, что из постсоветского пространства мигрировало в основном деревенское население, которому было не так просто находить себя в городской среде, в которую оно за лучшей долей преимущественно стремилось. Конфликтные ситуации возникали в некоторой мере естественным образом, нередко вовлекая в свою орбиту разного рода маргиналов как в индивидуальном порядке, так и коллективных проявлениях. Этнические стереотипы, наряду с социальными и психологическими клише и шаблонами выступали как факторы эскалации и усугубления. Некоторые средства массовой информации, ставшие чуть ли не в прямом смысле независимыми не только по финансовым критериям, но и по нравственным принципам, поступали отнюдь не с ответственных позиций, становясь, возможно, сами того не ведая, некими катализаторами, а где-то и провокаторами межнациональных трений.

К началу 2000-х годов в некоторой мере по объективным, в некоторой – по субъективным причинам власти удалось в пределах Российской Федерации взять под относительный контроль как этнические противостояния, так и сепаратистские выступления. Общая политическая и социальная ситуация обрела тенденции к успокоению. Изменения, происходившие в экономике, в том числе вследствие конъюнктуры глобального топливного рынка, как непосредственным, так и опосредованным образом оказали влияние на развитие коммерческой и производительной активности предприимчивых сегментов населения. Своего рода «тучные» годы отодвинули вглубь конфликты и противостояния, открыв дорогу к интеграции отечественной экономики в глобальное рыночное хозяйство.

В современном мире экономика в значительной мере преобладает над социальной жизнью – при практической коммерциализации всего и вся межэтнические отношения, в которых коммерциализировать нечего, остаются в тени вопросов торговли и банальной купли-продажи. И это обстоятельство оказывает ощутимое влияние на исследовательские процессы не только в физике, астрофизике, в математике, в сфере фундаментальных знаний, но и в актуальной психологии, социологии, политологии и так далее. В итоге наиболее изучаемым аспектом такого важного явления, как стереотипы, становятся его наиболее простые и примитивные грани. Большая часть работ, не только содержащих в себе термин «стереотип», но и целиком и полностью посвященных проблеме стереотипов, описывают их роль в рекламной деятельности. В некоторых работах и этнические стереотипы рассматриваются с подобной точки зрения. И здесь вопрос в востребованности – экономика, воспринимая рекламу как «двигатель торговли», максимально вкладывается в нее, извлекая из человеческой психологии и используя нужные нюансы, тонкости и особенности, и пытаясь действовать так, чтобы попадать в ритм ментальности различных этносов и наций.

Немаловажная роль здесь принадлежит все более становящейся общемировой политике глобализации, которая, если не в полной мере, то в значительной степени носит не столько экономический, сколько коммерческий характер, охватывая, а где-то и захватывая планетарное социальное пространство в основном в качестве обычного рынка. Национально пестрая – разнообразная, разноцветная, разнохарактерная, полиментальная и мультикультурная человеческая среда, как сложнейшая субстанция, так просто не поддается натиску. К тому же в подобных вопросах натиска, как правило, недостаточно. Здесь стереотипы оказываются как нельзя кстати.

В экономической среде в полной мере используется немаловажная особенность стереотипов вообще, и этнических, в частности, заключающаяся в том, что они при всей жесткости, твердости, во-первых, если можно так выразиться, в своем поведении достаточно гибки и способны на самые разные реакции – способны засыпать в зависимости от ситуации на короткое время или надолго, и просыпаться, практически мгновенно включаясь в нужный процесс; во-вторых, могут быть не только воспроизведены в различных формах, видах и обличиях, но и произведены, созданы и, возможно, это – по крайней мере, для коммерциализации наиболее прикладное их качество, – навязаны. Данное обстоятельство накладывает на исследование проблематики стереотипов, в том числе и этнических стереотипов соответствующий отпечаток и придает им особое, можно сказать, экономическое и коммерческое направление. Если выразиться более откровенно, подобного рода явления в пределах и за пределами допустимого использовались для усиления эффективности рекламы, а с учетом того, что предвестником глобализации, как масштабного проекта, выступало политика потребительства, то есть создание потребительского общества, – во имя создания некой генеральной линии, суть которой составляла глобальная коммерциализация.

Возвращаясь к ситуации в Российской Федерации, нужно отметить, что в исследуемом направлении трансформационные процессы проявляли себя аналогичным образом, практически копируя глобальное положение с этническими стереотипами. Российская экономика двигалась в тренде мировой рыночной системы, несколько оторвавшись от насущных проблем самой страны и российского народа. Все эти события и явления в совокупности привели к тому, что интерес к межэтнической проблематике стал постепенно иссякать, превращаясь из небольшой и почти состоявшейся речки и в ручеек с ограниченными возможностями. Хотя нет никаких оснований считать, что страница с вопросами национализма, сепаратизма, этнических конфликтов и противостояний перевернута. Скорее, наоборот, если исходить из общемировой тенденции, межэтнические раздоры, не выдержав «конкуренции» с межгосударственными войнами, отошли в некую тень, взяв тайм-аут для подготовки будущих выступлений и наступлений.

Хорошая новость заключается в том, что в отличие от 1980–1990-х годов, когда само понятие «стереотипы», а тем более термин «этнические стереотипы» были знакомы разве что специалистам, к нынешнему времени наработана и накоплена определенная база, которая вполне в состоянии стать основой для эффективных научных изысканий. Все, что добыто, разработано, оформлено, сформировано, написано и в том или ином качестве зафиксировано, может быть использовано для создания полноценного вектора изучения одного из максимально важных факторов межэтнических взаимосвязей, взаимоотношений и сотрудничества. Стереотипы во всех своих формах и проявлениях способны стать инструментом регулирования межнациональных контактов: в одних вариациях они могут применяться и действовать как целительное лекарство, в других – как средство возникновения этнических распри, разногласий и раздоров и их эскалации в состояние глубоких разновидностей конфликтов. Отличие использования позитивных этнических стереотипов во благо заключается в том, что они, если сравнивать с правовым регулированием, учитывают и весьма важный в межнациональных отношениях фактор, который можно обозначить как общая для сторон справедливость. Применение закона практически во всех ситуациях, связанных с межчеловеческими контактами, по определению, связаны, если не насилием, подразумевающим такие меры, как различные формы разведения сторон, то принуждением, и, в сущности, оставляет достаточно широкое поле для конфликтов. Действия по урегулированию межнациональных противостояний посредством использования этнических стереотипов ориентируются на искоренение глубинных корней конфликта и ликвидацию самой причины через ее осознание, анализ, понимание и нейтрализацию.

Представления народов друг о друге связаны с политикой мультикультурализма, но только в определенной мере. В мире, обозначаемом как «постинформационное общество», доля коммуникационных моментов увеличивается каждым днем. Сокращение коммуникативных дистанций посредством компьютерных технологий, а реальных расстояний – путем новой транспортной логистики и увеличения скоростей, меняют не только внешнее оформление глобального мира, но и оказывают влияние на ментальные проблемы, все теснее и сильнее сталкивая самые разные народы и нации и внеся в суть глобального «плавильного котла» новое содержание. Все нынешние процессы, включая локальные и мировые политические и экономические трансформации, так или иначе, косвенно или напрямую связаны с ускоряющейся эволюцией человечества. С данного ракурса значение этнологии, этнической психологии, этносоциологии и многих других дисциплин, находящихся в непосредственном соприкосновении или поблизости с национальной политикой, вырастает в новой, более существенной прогрессии. Этот момент, по определению не имеющий обратного развития при сложившемся развитии обстоятельств, должен быть учтен как мировой наукой в целом, так и российским обществознанием. Он, как признанный факт, выступает парадигмой и ориентиром для дальнейших изысканий вокруг проблематики этнических стереотипов. Совокупность современных социальных, политических и экономических процессов превращает перспективу расширения дискурса данной научной проблемы в насущную и неотложную задачу.

I. 2. Вопросы методологии изучения этнических стереотипов в прикладном исследовании

Этнические стереотипы – психологическое явление, корни которого уходят в глубинные пласты восприятия окружающего мира. По своему сущностному значению, подобные стереотипы во всех своих проявлениях связаны с проблемой безопасности: их негативные формы в той же степени, как и позитивные; автостереотипы, обращенные на самого этноса таким же образом, как и гетеростереотипы, выступающие некой попыткой объяснения поведения других (так как здесь речь идет о восприятии народов и наций, то – «чужих»). Методология изучения этнических стереотипов напрямую сочетается с данными факторами. Ее специфической особенностью является наличие множества аспектов исследования – психологические клише и шаблоны при всей своей кажущейся простоте и даже примитивности обладают большим количеством разного рода граней, каждая из которых способна мимикрировать и меняться по своим внутренним принципам.

Важным моментом можно назвать обстоятельство того, что расстояние между, с одной стороны, крайне отрицательными и почти агрессивными стереотипами и, с другой, – максимально положительным восприятием одних народов в отношении других, одновременно может быть как непреодолимо долгим, как и весьма доступным. Мимикрия граней в подобных ситуациях появляется особым образом, реагируя на мельчайшие детали и подробности на том же уровне, как и в целом общее положение, охватывающее все событийное пространство.

С учетом этих и многих других особенностей исследуемого явления выбор как методологии изучения, так и в целом подхода к предмету анализа должен быть далек от банальности и элементарности и включать в себя весьма существенный арсенал инструментария. Проще говоря, одними лишь социологическими исследованиями – примитивными опросами общественного мнения, анкетированием и интервьюированием пробиться вглубь проблематики не удастся. Кстати говоря, российский социолог Виктор Вахштайн так характеризует современную социологическую науку: «Социология – это не разговоры об обществе. Социология – это даже не социография… Социология – это поиск конкретных эмпирических ответов на предельные философские вопросы о доверии, действии, социальном порядке и коллективных представлениях». Далее Вахштайн говорит, что «для современной социологии общества как большого животного – больного или здорового, благополучного или неблагополучного, активного или пассивного – не существует»²⁶.

Предание гласности поверхностных представлений об этнических стереотипах может послужить базой возникновения новых, часто еще более отрицательных стереотипов. Все, что в той или иной форме связано с взаимоотношениями народов, является тонкой материей и требует множества знаний в сочетании с ювелирным и предельно осторожным подходом. Любые движения по пространству подобных отношений похожи на перемещение по минному полю – сложно предположить последствия неверных шагов. Эти моменты необходимо учитывать еще и потому, что наиболее эффективные и результативные исследования проблем национального восприятия возможны практически только в полевых условиях и в протяженной пространственной и временной перспективе. «Практически», потому что удачные исключения нередки, но они, какими бы успешными и всеохватывающими ни оказались, не всегда способны на создание целостной, полномасштабной и в то же время детальной картины. Во время Второй мировой войны Соединенным штатам Америки пришлось вступить в противостояние с Японией, – со страной, чуждой и непонятной по характеру и возможным действиям. «Главной проблемой стала природа врага. Чтобы справиться с ним, нужно было понять поведение японцев»²⁷. В июне 1944 года антропологу Рут Бенедикт было дано задание изучить Японию. Перед ней была поставлена задача узнать, что из себя представляет народ этой страны. «Вопрос состоял в том, как ведут себя японцы, а не мы, оказавшись на их месте»²⁸. В условиях войны подобное исследование могло быть только заочным. Несмотря на все трудности, Р. Бенедикт с поставленной задачей справилась, сделав в итоге для себя весьма важный вывод: «Одна из проблем XX века – отсутствие у нас до сих пор четких и непредубежденных представлений не только о том, что делает Японию страной японцев, но и о том, что делает Соединенные Штаты страной американцев, Францию – страной французов, Россию – страной русских. При отсутствии таких знаний одна страна не понимает другую. Мы опасаемся несовместимости различий, когда предмет беспокойства – похожие, как две капли воды, вещи, но мы говорим об общих целях, когда народ в силу всего опыта своей жизни и своей системы ценностей избирает совершенно отличную от нашей линию поведения»²⁹.

Этнические стереотипы в своих различных формах и вариациях обладают большим числом особенностей, одна из которых заключается в том, что они в разных ситуациях ведут себя по-разному. Однажды образовавшись, редко сходят на нет, проявляя себя в разных видах и качествах по мере необходимости: могут в мирное время впадать в своеобразную «спячку», а в военные периоды, то есть во времена конфликтов, – встать во весь рост и обретать едва ли не определяющее, руководящее и даже решающее значение. Посредством социологических опросов и анкетирования безотносительно выборки можно снять кадр, сделать мгновенный снимок, но получить панорамную картину, в том числе и во временном, ситуативном и событийном смыслах, не говоря о пространственном аспекте, не удастся.

Методология исследования этнических стереотипов и «образа врага», как одного из содержательных концептов человеческого восприятия иного (чужого, «несвоего») мира, включает в себя изучение практически в равной мере как внутренних характеристик и внешних параметров предметов анализа, так и причины и условия их возникновения, сохранения и развития, не теряя из виду степень воздействия каждого из них на общую ситуацию. Для получения наиболее полноценного представления о негативных и позитивных стереотипах научно обусловленное и подготовленное наблюдение должно носить долгосрочный и в силу того, что по своим имманентным свойствам этнические стереотипы множественны как по аспектам, так и по глубинным пластам, многоцелевой характер.

Приходится констатировать, что в связи с общемировым политическим положением изучение этнической среды – коммуникативных, когнитивных и поведенческих особенностей народов и наций, часто вынужденно выходит за пределы теоретических разработок. Более того, многие теоретические исследования используются в прикладных целях, в одних случаях, для тушения «пожаров» межэтнических противостояний, в других – недопущения межнациональных конфликтов, в третьих – наоборот, для запуска механизмов новых очагов возгорания войн как между государствами, так и между этносами внутри тех или иных стран. Иначе говоря, вопреки желаемому, прикладные исследования все реже имеют отношения к изучению культурных особенностей элементов мировой цивилизации, и все больше скатываются в милитаризм. Одно из главных свойств актуальной – переживаемой нынешней генерацией людей – истории таково, что она склонна в значительно большей мере применять негативные этнические и социальные стереотипы, чем позитивные, которые, как правило, отличаются значительным конструктивным содержанием.

В современный период времени глобальное социальное пространство, переживая очередной сложный исторический виток перед весьма извилистым эволюционным поворотом, сталкивается с трансформационными процессами, непредсказуемыми по многим параметрам и особенностям. Неясная и неявная их суть говорит о том, что сложившая общемировая ситуация является результатом схождения и слияния если не множества, то большого числа разнохарактерных экономических и политических течений, действующих в виде взаимосвязанных и взаимодействующих провокаций, способных породить вызовы, ответы на которые могут быть для человеческой цивилизации весьма неожиданными. Общая ситуация осложняется рукотворными социальными проблемами, важнейшими из которых выступает одновременно несколько практически равнозначных по силе возможного воздействия на миропорядок проблем. Притом бедность и неравенство оказываются в сочетании и в общем русле с вынужденной миграцией, по своим масштабам сопоставимой переселением народов. «Иммиграция может быть полезной для национальной экономики, может и не быть: как и торговля, она часто оказывается благотворной “по совокупности”, но не для всех групп в обществе. Однако почти всегда она рассматривается как угроза культурной идентичности, особенно когда трансграничные миграционные потоки столь масштабны, как в последние десятилетия»³⁰. Перемещаясь с места на место, этносы и нации создают новую, в каждом своем проявлении разную ситуацию, внося в мировую социальную сцену хаос и беспорядок, последствия которых трудно не только определить, прогнозировать и предсказать, но даже представить. Огромные массы людей, оставляя позади себя весь нажитый скарб, кров, могилы предков, родные поля и улицы, привычную среду, то есть родину, независимо от своих целей, задач и желаний сохраняют при себе ментальность со всем ее содержимым: с представлениями, восприятием, пониманием, условностями, допущениями, ограничениями, нравственными принципами, этическими запретами, моральными нормами и, что имеет особое значение для нашего исследования, с теми самыми стереотипами во множественных проявлениях.

В новой обстановке одна часть шаблонов и клише в одних случаях за ненадобностью нейтрализуется, уходя в дальние уголки сознания, другая, теряя привычное значение, трансформируется, превращаясь в свои менее или более выпуклые и значимые подобия. Положение обостряется тем, что такого рода миграции, охватывающие различные нации и, соответственно, культуры, а нередко и цивилизации, создают, с одной стороны, новую среду обитания со своими правилами и нормами поведения, с другой, – меняют само пространство, оказывая воздействие на уже сложившуюся структуру взаимоотношений, преобразовывая общий интерьер. Схождение культур и цивилизаций наравне с темпераментными и ментальными изменениями приводит к явным и неявным, внутренним и физическим столкновениям, при которых характеры и восприятия цепляются друг с другом, приводя к непониманию, а нередко и конфликтам. «Страх перед “неправильными” эмигрантами всегда бушевал в стране (в США – И.Г.). Сперва это были “паписты”: католики угрожали размыть единство новорожденного государства, население которого почти поголовно относило себя к протестантам. Потом пришла пора ненавидеть китайцев. Затем – последовательно – ирландцев, итальянцев, евреев, славян, теперь – мексиканцев. Всех встречала неприязнь, граничащая с враждой, но и она никого не остановила. Скорее, напротив»³¹.

Стереотипы в целом, этнические их разновидности, в частности, отличаются еще и тем, что они трудно поддаются распознаванию, узнаванию и определению. Они во всех случаях правдивы, как минимум, имеют много общего с действительностью; иногда настолько много, что кажутся истиной в достаточно высокой степени. По сути, их живучесть не в последнюю очередь с этим и связана. Методология исследования, а тем более использования стереотипов должна учитывать и ту обусловленность, что данные психологические и ментальные явления практически не подлежат развенчанию. Их можно отодвинуть или заменить другими, более удобными для разрешения конфликтного положения мыслительными клише, но необходимо понимать, более того, исходить из фактора, что стереотипы этнического характера любых разновидностей и качества, однажды сформировавшись, не исчезают даже в ситуациях, когда их предмет или объект по той или иной причине оказывается в недосягаемых пределах.

Защитный характер стереотипов придает им особого рода живучесть и постоянство. Этим же характером предопределена их внутренняя дуальность и практическая симметрия. Безотносительно укорененности, углубленности и степени внедрения конфликта в сознание тех или иных народов негативные стереотипы почти во всех, и особенно, застарелых формах противостояния, дополняются положительными представлениями о потенциальном или реальном противнике. Здесь кроется некий природный, происходящий из естественной сути этносов здравый смысл, во всех случаях оставляющий определенного рода возможность или шанс на восстановление мира и добрососедских отношений. Сосуществование народов, как данность, заложенная и заданная изначально в качестве возможности, не имеющей альтернативы, выявляет, а временами и производит принципы, которые становятся нормами межэтнического общежития. В самых крайних вариациях, когда одна из конфликтующих сторон в качестве альтернативы выбирает исход, переселяясь с одного места в другое, чтó удается очень редко, в исторической перспективе встреча условных «врагов на веки вечные» неизбежна, притом в самых разных формах, не исключающих вариантов сотрудничества и даже союзничества. Речь здесь о том, что этнические стереотипы в разных ситуациях способны срабатывать в различных проявлениях, и нередко – кардинально и даже полярно по-разному.

Методология исследования психологических шаблонов национального характера должна быть ориентирована на то, чтобы изучить негативные и позитивные стереотипы в равной степени с пониманием их места на разных временных и пространственных плоскостях. Не понимая глубину укоренения отрицательных клише, сложно подобрать к нему в качестве ключа и противоядия положительный стереотип, который мог бы послужить еще и нейтрализатором. «Забыть», тем более в масштабном смысле, не получается никогда по одной простой причине: стереотипы – не содержание человеческой памяти, а сама память, и чтобы их забыть, предать забвению, нужно избавиться от самой памяти, что невозможно. Наиболее устойчивые стереотипы, к которым относятся этнические их версии, имманентно вписываются в глубину человеческого сознания, в качестве еще и путеводной звезды, компаса, маршрута, поведенческого кодекса, разумеется, не по рождению, а самыми первичными референтными системами. Если выразиться иначе и более радикально, то человек рождается в мир стереотипов, и этнических почти в той же мере и степени, как психологических, бытовых, гендерных, когнитивных и так далее. В определенном восприятии стереотипы располагаются в ряду, близком если не к инстинктам, то к человеческим рефлексам.

Еще один значимый аспект возникновения и эволюции этнических стереотипов связан с таким недооцененным понятием и явлением, как дефицит, который на первый взгляд может производить впечатление банального неудобства в виде нехватки. Будучи базисной основой всех форм и видов, когда-либо имевших место и возможных конфликтов, дефицит создает условия для зарождения негативных представлений о предполагаемых причинах нехватки, в качестве которой нередко выступают и этносы, и этнические группы. «Радикально устранить этнические конфликты из нашего мира невозможно, так как они коренятся в нашей закрепленной эволюцией предрасположенности к этническому фаворитизму и проистекают из неизбежной борьбы за ограниченные ресурсы. Но в отдельных случаях может оказаться возможным смягчить конфликты и предотвращать или уменьшать этническое насилие с помощью стратегий, находящихся под сознательным контролем человечества»³². Что касается «ограниченных ресурсов», то если сопоставлять их с этническими конфликтами, то при населении планеты в миллиард человек они были в той же степени ограничены, как и в наши дни, когда численность людей на земле приближается к восьми миллиардам. Видимо, есть необходимость в расширении концепта понятия «дефицит», и надо понимать, что он может быть связан не только с материальными ценностями, в том числе с предметами первой, второй и третьей и так далее необходимости, – аксиологический круг этого явления выходит далеко за пределы обычных индивидуальных представлений, охватывая территорию государственного управления и общественного пространства. Если проблему нехватки продуктов питания можно решить наведением порядка в хозяйстве, экономическим перепланированием или увеличением закупок из внешних источников, то вопрос дефицита справедливости, которая сама по себе состоит из огромного множества аспектов, сторон, граней, внешних проявлений и имманентных особенностей, не поддается механической регуляции.

По сути, возможные и допустимые прикладные методы работы с негативными и позитивными стереотипами должны быть способны действовать на разных уровнях – как с самими этническими представлениями, так и с теми факторами, которые так или иначе причастны к их возникновению и способны порождать устойчивые мыслительные шаблоны и клише. В обязательном порядке должен учитываться момент, что не все стереотипы, как положительные, так и отрицательные, располагаются на поверхности человеческих взаимоотношений. Некоторая, порой вовсе немалая их доля, ждет своего часа в скрытом виде, точнее, в укрытом и прикрытом положении, составляя неявное (но во всех случаях вербальное) содержание фольклора, этнографических, поведенческих и коммуникативных особенностей, религиозных и иных страхов, а в сущности, менталитета этнических образований.

Дефицит как явление неслучайно поставлен на первое место в перечне факторов, порождающих отрицательные стереотипы. Он не только непосредственно провоцирует возникновение негативных этнических представлений о близких и дальних соседях, – с ним, пусть и опосредованно, связаны многие факторы, способные самостоятельно генерировать как «филии», так и «фобии». Уже упомянутый страх, производимый недостаточным уровнем (дефицитом) безопасности, служит естественной основой образования стереотипов, носящих печать различного рода крайностей – от бесконечной любви до ярой ненависти, от обожания до презрения. Страх способен, притом пропорционально своим масштабам, создавать целые комплексы различного рода фобий, каждая из которых может иметь свою форму реакции, а исходя из их специфики, – и агрессии.

Всякая методология функционирует в конкретной среде и должна соотноситься с ней, как с собственным полем деятельности. При выборе методики работы с этническими стереотипами необходимо действовать сообразно не только внешнему виду и зримой специфике среды, но и учитывать ее внутренние, имманентно присущие ей неотделимые и неотъемлемые особенности, одновременно имея в виду элементарные правила: безопасная, то есть защищенная в максимальном смысле слова среда не создает негативных стереотипов. Она может производить различного рода положительные представления, но в пространстве, где индивиду или обществу ничего не угрожает, фобиям места нет. Продолжая логический ряд, можно сказать, что ксенофобия как явление, суть которого состоит из страха, появляется практически исключительно как агрессия. А где агрессия, там и конфликт, а зачастую и противостояние. Чтобы придать складывающейся логической цепочке относительно законченный вид, скажем, что средой может выступить (как не раз случалось) не только семья, та или иная группа или целое общество – деревня, поселок и город, но и страна, конгломерат этносов, континент и даже глобальное пространство.

Методики воздействия на негативные национальные представления должны учитывать и скорость развития этнических стереотипов. Это – не слухи, но темпы их охвата социального (этнического) пространства может быть практически мгновенной. Если обратить внимание на то, что отрицательные стереотипы конфликтующих сторон-наций, как правило, находятся во взаимодействии, выступая друг для друга фактором усугубления, то масштабы их влияния на эскалацию противостояний станут более понятны.

Положение спасает дуальный имманентный характер этнических стереотипов. Если своими негативными особенностями они способны сгущать агрессивную основу межнациональных конфликтов, то положительной стороной, которая почти всегда, независимо от исторических, психологических и иных особенностей, в том числе глубины и укоренелости факторов противостояния, присутствует в самых разных версиях, модификациях и проявлениях. При наиболее острых ситуациях трудноразрешимой проблемой может стать выбор способа вызова этих стереотипов на поверхность, придания им функции ценности и действенного аксиологического инструмента. Но свойство положительных стереотипов таково, что они способны срабатывать требуемым образом и при наиболее напряженных фазах конфликтов.

Необходимо иметь в виду и то, что, как негативные этнические стереотипы не в силах в одиночку доводить уровень межнационального противостояния до эскалации, так и самые устойчивые и явные положительные представления народов друг о друге не могут выступать панацеей при урегулировании межэтнических взаимоотношений. Оба фактора максимально эффективно действуют в сочетании с иными инструментами: негативным стереотипам для разворачивания во всей красе и со всеми своими возможностями требуется вмешательство извне посредством, например, политических технологий; положительные их оппоненты в состоянии противостоять как в целом конфликтной ситуации, так и отдельным ее элементам при поддержке как моральных обоснований, нравственных норм, обычаев, традиций, исторической памяти, ментальных моментов, так и закона.

Настоящее исследование ориентировано на использование компенсаторных функций национальных стереотипов, как одной из базисных основ этнической психологии. Проблема заключается в том, использование положительных национальных стереотипов для разрешения межэтнических раздоров, распри, а тем более обретших собственные свойства и в буквальном смысле слова внедрившихся в сознание, а нередко и ментальность народов конфликтов, по определению предполагает не только знание негативных психологических клише, но и умение их, как минимум, ослабления. Продолжая и поясняя данную идею, скажем, что стереотипы не просто живучи, в конкретной исторической перспективе, укладываемой в жизнь нескольких (иногда – многих) поколений людей, практически бессмертны. Они не подлежат ни уничтожению, ни ликвидации, и сами по себе не исчезают. Как некие заменители познаний, стереотипы просыпаются и включаются в жизненные процессы при дефиците информации, таким образом приравнивая нехватку интеллектуального «багажа», компетентности, осведомленности, информированности, опыта и кругозора к дефициту такого фундаментального начала человеческого бытия, как справедливость, и равных ей моральных ценностей.

Поле действия и функционирования этнических стереотипов практически ничем не ограничено. Их особенность заключается еще и в том, что они сами по себе преобразовываются в свои ложные симулякры и подобия, но могут принять обличие иных явлений, срабатывая в качестве правды. В период коммуникационной революции, которая превращает блог любого пользователя не только в трибуну на городской площади, но и глобальный источник информации, перед такими явлениями как стереотипы открывается широкая дорога для развития. В первую очередь меняется скорость их распространения – каждый пользователь может быть оснащен ложными представлениями, не сходя с места и не вставая из-за монитора. С появлением смартфонов, то есть мини-компьютеров с функцией связи, задача превращения «спящих» стереотипов в действующие средства восприятия и создания новых этнических представлений обретает свойство элементарности. Наглядным примером могут послужить ложные (лживые или так называемые фейковые – от английского fake – фальшивый) новости, которые еще совсем недавно если и были бы возможны, то в весьма узком формате и восприятии, так как продолжительность действия подобных форм лжеинформации напрямую зависит не от правдивости, а от скорости их распространения. Фальшивые сведения работают до момента осмысления, но их производителям большего и не нужно. Идея в том и заключается, чтобы внести в общую ситуацию элемент напряженности, к тому же ко времени разоблачения фейковой новости, то есть ее нейтрализации и потери ею своего значения, подоспевает другая информация с похожими по качеству содержанием и направленностью.

В отличие от подобных пропагандистских инструментов, способных на краткосрочное действие, стереотипы не только осмыслению не подлежат, и значит, они должны быть приняты в том виде, в котором представлены, но в нем и не нуждаются. Осмысленные, понятые, осознанные стереотипы перестают быть собой, теряя все свое значение. Их сила в том, что они выступают заменителями знаний, не только замещая действительность, но и создавая новую, основанную на полуправде реальность. При противодействии негативным этническим стереотипам, нужно исходить еще и из того, что используемые методы их нейтрализации должны быть оснащены всесторонне. Настолько, чтобы быть способными функционировать в обстановке, точнее, пространстве, ложных представлений.

Этнические стереотипы оппонирующих друг другу наций отличаются взаимодополняющим характером. Иначе говоря, негативные национальные стереотипы-шаблоны одного лагеря дополняются и поддерживаются такими же отрицательными представлениями противоположной стороны. То же самое происходит с позитивными стереотипами. Накладываясь друг на друга, эти клише в одних ситуациях увеличивают устойчивость мирного сосуществования, в других – приводят к усугублению противоборства. Необходимому учету подлежит и тот момент, когда национальные стереотипы фиксируются как данность, то есть как то, в чем заключены ответы на наиболее острые вопросы межэтнических отношений. Не предоставляя народам решения этих вопросов, которые должны быть более достоверными и надежными, чем стереотипное отражение реальности, не удастся задвинуть негативные представления вглубь сознания конфликтующих этносов, а значит, очистить пространство их взаимоотношений от искусственной реальности с лживой сутью.

Как это нередко бывает, ответы кроются в самих вопросах, а решения – в проблемах. Дуальность стереотипного восприятия окружающего мира предоставляет возможность использовать ее положительную суть для исключения из социальной жизни, в частности, из взаимоотношений народов и наций, негативного содержимого. Позитивные этнические стереотипы столь же устойчивы и действенны, как и отрицательные. Если принимать во внимание, что большую часть своего пребывания на земле человеческая цивилизация, в том числе отдельные нации и народы, обходятся без конфликтов и противостояний, то не останется сомнений в превышении значимости положительных этнических стереотипов над негативными. По большому счету методология применения положительных национальных стереотипов в прикладных целях, в частности, для деэскалации межэтнических конфликтов, должна быть основана в формах и видах их использования в устранении отрицательных шаблонов и клише в сочетании с объяснением последних. Иначе говоря, отворение дороги перед позитивными стереотипами должно сопровождаться предложением действительных знаний, заменой ими ложных представлений, составляющих основу негативного контента. Комплекс мер по урегулированию межнациональных конфликтов может и должен быть дополнен всем тем арсеналом, наработанным на сегодня мировой цивилизацией, включающим ментальные, этические и законодательные. А это значит, что необходимо использовать не только все имеющиеся возможности государственной власти, но и внутренние резервы и потенциал общества и общественности в максимально широком понимании и масштабах.

I. 3. Теоретические предпосылки исследования социально-психологической адаптации в иноэтнической среде

В современном мире в связи с ускоряющимися процессами миграции и с расширением их географии проблемы изучения социально-психологической, то есть культурной, политической, экономической и ментальной адаптации в иноэтническом пространстве становятся все более актуальными. Ситуацию, при которой вынужденное перемещение народов превращается в некую повседневную и обыденную данность, можно характеризовать как локальные столкновения культур, а иногда почти как по С. Хантингтону, цивилизаций. Сущность микроконфликтов, время от времени и как правило, выдаваемых прессой, отдельными медийными персонажами и политиками из популистской среды за сенсацию, в очередной раз состоит в их многоаспектности.

С данного ракурса при всяком беспристрастном анализе межэтнических отношений целесообразно заранее взять на вооружение и иметь в виду один важный момент, без учета которого объективный взгляд на подобные проблемы невозможен. Обстоятельство, являющееся одним из наиболее определяющих в межнациональной сфере как сложных связей, взаимопроникновений, столкновений и противостояний, так и элементарных контактов, заключается в том, что в ней черно-белых противоречий не бывает. Говоря образна, они все «окрашены» в самые разные цвета, притом не только эмоционально, хотя именно эмоциональная окрашенность при первой встрече с межэтническими несовпадениями мнений и взглядов бросается в глаза, придавая им некий характер, суть и содержание которого, может быть, не всегда являются ложными, но практически во всех случаях оказываются поверхностными.

Многоаспектность межэтнических столкновений безотносительно их уровня и содержания заключается в первую очередь в том, что в подобных контактах участвуют (или присутствуют), как минимум, две стороны. Далее аспекты только множатся, так как та самая ситуация несовпадения относится к множеству сфер сознания сторон, начиная от восприятия и понимания фактов, событий, элементарных случаев и сложных эксцессов до их оценки и реакции на них. Все названное и перечисленное в сочетании со многими иными локальными и масштабными элементами образует грани столкновения, постоянно увеличивая их число до момента окончательного формирования конфликта в виде многоугольника – некой «глыбы», грани которой настолько острые, что к ней становится трудно даже подступиться.

Иноэтническая среда во всех случаях являет собой сложившееся сообщество не только со своими разработанными, принятыми и признанными законами, но и явными и неявными моральными и этическими правилами, включающими в себя как скрытые ментальные особенности среды, так и сложившийся и детализированный этикет, учитывающий мельчайшие подробности норм общежития, манеру поведения и многое другое. По своей сути данная среда во всех своих формах и проявлениях – «монастырь», в который народная мудрость не рекомендует ходить со своим «уставом». Только кажется, что достаточно прислушаться к этой простой рекомендации, и можно легко входить в чужую этническую среду, и если не сразу, то через определенный период стать в ней своим.

Люди устроены так, что буквально с момента своего рождения и практически помимо собственных желаний начинают впитывать сложнейший комплекс ориентирующих факторов в виде привычек и понятий, специфических когнитивных и поведенческих особенностей и множества того, что составляет индивидуальную, личностную, социальную и национальную основы их ментальности. Без этих свойств, имеющих, в том числе защитный характер, человек не способен осваиваться и определяться не только в собственной социальной и этнической среде, но и в целом в жизни. Кроме того, внешних особенностей и языка общения недостаточно, чтобы быть узнаваемым (в широком смысле слова) в собственной локальной и масштабной референтной группе.

В сущности, комплекс указанных ориентиров составляет «устав», по которому индивид пребывает в родной среде и пытается ориентироваться в чужих пространствах. Иначе говоря, никаким иным «уставом» он не обладает и в любой «монастырь» может или способен ходить с тем набором правил, которым оснащен изначально, – начиная со дня своего рождения. Подобные «уставы» редко кардинально противоречат друг другу, иначе человеческое сосуществование было бы невозможно по определению. Но они зачастую сильно разнятся, иногда эта разница настолько существенна, что приводит к кардинальным несовпадениям и противоречиям, парадоксальность которых выходит за пределы понимания, не оставляя пространства, а нередко и просто места соприкосновениям и договоренностям – тому, что предполагают любые формы адаптации в инонациональной среде.

Люди, как правило, договариваются, находя точки конструктивного сотрудничества, одни – стараясь приспосабливаться к новым для себя социальным, бытовым, культурным и ментальным условиям, вторые – посредством понимания и вхождения в жизненную ситуацию условных оппонентов; и те, и другие вместе – пытаясь уйти от противостояний и конфликтов. В случаях, когда общее положение непонимания осложняется внедрением в него политических технологий и негативных этнических стереотипов, адаптационные процессы затягиваются, отодвигаются во времени, могут стать и невозможными.

Теоретические предпосылки изучения социально-психологической адаптации вынужденных мигрантов, по сути – беженцев, и добровольно сменивших место обитания лиц в иноэтнической среде не так далеки от их практического воплощения. Процессы переселения и перемещения как отдельных людей и целых человеческих групп, так и народов и наций, для разумной цивилизации во все века являлись перманентными: усиливались в экстремальные периоды стихийных бедствий, природных катаклизмов и социальных катастроф – больших и малых войн, масштабных и локальных революций, смертоносных эпидемий, пандемий, неурожая, засухи, холода и голода, и наоборот, – уменьшали пределы охвата в относительно благополучные времена. Если сказать по-другому, то течение этнической адаптации в виде приспособления представителей одних наций в условия проживания других народов и этносов никогда не прерывается. Другое дело, что адаптационные процессы по форме, видам, качеству, характеру, темпам, предпосылкам и многим иным факторам всегда отличаются, то есть они могут быть похожими, но не бывают одинаковыми.

Нации и народности, как крупные, так и малые этнические сообщества, обитают на разных социальных и качественных уровнях: одни богаче, другие беднее, третьи благоденствуют, купаясь в материальном изобилии, четвертые едва сводят концы с концами, пятые с трудом выживают, шестые немыслимым образом голодают, не имея доступа не только к техническим и технологическим достижениям цивилизации, но и к чистой питьевой воде. Данное обстоятельство – один из определяющих факторов при соприкосновении наций – естественным образом вносит диссонанс в факторы как взаимопонимания и обоюдного восприятия, так и сотрудничества. С учетом, во-первых, того, что подобных разделяющих моментов в современный период истории у человечества немало, а тенденции их сокращения не наблюдаются, во-вторых, исходя из усиления и расширения миграционных процессов, можно констатировать дальнейшую необходимость разработок средств урегулирования межэтнических отношений. Более того, эти средства нуждаются в постоянном совершенствовании.

Население большинства стран, кроме того, что живет на разных по материальной характеристике уровнях, еще и пребывает на существенно разных и не совпадающих по многим параметрам плоскостях. В глобальной социальной системе этносы разделены не только по качеству жизни и материальному благосостоянию, степени доступа к тем или иным ценностям, составляющим человеческую действительность, но и по образовательной базе, фундаментальным основам просвещения, возможности получения определенных знаний научного характера, да и вообще знаний. Таким образом, нации находятся на разных стадиях развития, дистанция между некоторыми из них при сложившихся политических и экономических обстоятельствах может оказаться непреодолимой.

Но это – только одна сторона проблемы. Другой ее аспект заключается в том, что миграционные процессы, особенно, вынужденные их разновидности, охватывая территории, не различают и не выбирают потенциальных мигрантов. Так называемые цивилизованные – богатые, сытые, технически и технологически оснащенные страны с грамотным, образованным и качественным населением никак не застрахованы от того, чтобы быть охваченными безудержной и, по сути, слепой, в силу безвыходности своего положения, миграцией, масштабы, параметры, темпы развития которой только кажутся предсказуемыми. И если миграция внутри европейского континента, связанная с переездами жителей бывшего социалистического лагеря в поисках лучшей доли в более развитые страны, – одна ситуация, а переселение народов в пределах Азии, Африки или Южной Америки – может иметь другое продолжение, то процессы мигрирования из отсталых африканских, азиатских и латиноамериканских стран в «цивилизованную» Европу способны привести к совершенно неожиданным и непредсказуемым последствиям.

Адаптация иноэтнической среде связана с миграционными перемещениями народов и наций лишь отчасти. В реальности это – постоянный процесс внутри многонациональных государств. С учетом того, что в мире моноэтнических стран не существует, и все попытки создавать подобные однонациональные сообщества чреваты весьма непредсказуемыми последствиями, адаптация – явление повсеместное. По большому счету течение адаптации в социальной среде с преобладанием иных этносов составляет основу «плавильного котла», способного на формирование не только новых этносов, но и государств (США, Австралия, Новая Зеландия), притом процесс создания тех и других перманентен и неподвластно управлению.

Последнее обстоятельство выводит проблему исследования адаптации представителей одних этносов в иных национальных сообществах на более высокий и важный качественный уровень, одновременно придавая ей значимый социальный и политический характер. Формы, виды, течения адаптации всякий раз становятся определяющими факторами, оказывающими прямое влияние на социальную сферу как в актуальном смысле, так и в широкой перспективе. Трудности в подобных общественных процессах возникают из-за их предполагаемых темпов, не совпадающих с определенными объективными факторами, одним из которых является человеческая психология. Социальное напряжение, наблюдаемое практически во всем мире, безотносительно к истокам, предпосылкам и обусловленностям, охватывает широкие слои человеческой популяции, не разбирая народы и этнические образования. Независимо от изначальной причины оно почти одинаково существенно для тех, кто вынужден мигрировать, и тех, кто в той или иной форме сталкивается с последствиями вынужденной, а значит, каждый раз внезапной, миграции. В жизнь тех и других вносится диссонанс, но одна из них миграционного процесса (вынужденная мигрировать) воспринимается как сторона, которая этот диссонанс вносит. В действительности, происходит столкновение не характеров, которое является делом обычным, а человеческих психологий, притом той ее части, которая наиболее глубинна и часто обозначается как ментальность.

Необходимо принимать во внимание, что в похожих ситуациях, по своей частоте обретающих форму обыденности, сталкиваются менталитеты и индивидов, и масс. Мигранты, большинство из которых составляют беженцы, покинувшие свои дома из-за войн, гражданских, этнических и религиозных противостояний, беспросветной бедности, неравенства, безработицы и всяких иных экономических неурядиц, и которым часто некуда возвращаться, потоками передвигаются из страны в страну, с одной стороны, наводя ужас на тех, кто не без оснований видит в них потенциальную угрозу, с другой – находясь в объятиях немыслимого страха перед непредсказуемостью не просто собственных судеб, но и каждого следующего часа. Столкновение ожиданий, страхов, боязни, взаимных фобий накладываются на сшибку и несовпадение менталитетов, вызывая на поверхность противоречия, конфронтации, раздоры и распри, которые в свою очередь обладают действенным потенциалом в виде негативных стереотипов, отрицательных психологических штампов и этнических представлений, окрашенных в далеко не радужные цвета.

Проблема обретает трудно разрешимый, а иногда и вовсе неразрешимый характер в силу того обстоятельства, что в современной действительности всевозможные противостояния наряду с жизненными неурядицами перманентны. Простираясь во времени, они превращают миграцию в продолжающееся волнообразное действие: проблемы потоков обездоленных людей накладываются на другие социальные трудности, а общественная или этническая среда, какой бы она ни была устойчивой, оказывается под постоянно усиливающимся напряжением. Совокупность ситуации существенным образом сказывается на процессах адаптации, создавая ей множество препятствий и растягивая ее таким образом на неизвестную по продолжительности перспективу.

По содержанию и характеристике адаптивные течения внутри иноэтничной среды являются начальным этапом ассимиляции, то есть растворения одних наций в других или, что точнее, исходя из того, что адаптация – процесс взаимный, слияния этносов. Разница в том, что адаптация возможна в период жизни одного индивида, а ассимиляция охватывает несколько поколений. Расширение масштабов и одновременное ускорение миграционных процессов вкупе с их вынужденным проявлением усложняет процесс адаптации, превращая его в источник межэтнических конфликтов.

Адаптация – дело двухстороннее, она охватывает как тех, кто адаптируется, приспосабливается, приноравливается и вписывается в иноэтничную, по сути, чужую среду, так и совокупность того, что являет собой среду внедрения, включая объективные и субъективные факторы, в число которых входят не только индивиды, личности, группы и массы, но время и обстоятельства. В соответствующих ситуациях желание адаптироваться столь же важно, как и готовность к приему; намерение стать своим должно быть в той же мере окончательным, как и стремление к контакту. Практически все формы адаптации в чужой национальной среде проходят через всевозможные колебания и сомнения, сам момент приема в иноэтничную среду неуловим и к получению гражданства (вида на жительства) и другим формальным моментам имеет опосредованное отношение.

При относительной адаптации речь идет о том, что в качестве принимающих выступают обе стороны: адаптируемые принимают условия и правила («устав»), а вместе с ними и существенную (в основном видимую) часть ментальности, адаптирующая сторона практически перестает замечать отличия своего визави – цвет волос, акцент и другие особенности. С данного понимания ситуации разница между адаптацией индивидов и адаптацией групп или масс с трудом подлежит осмыслению. Проблема обретает имманентную множественность. Если в случае с отдельной личностью адаптация означает приспособление относительно небольшого числа в основном гибких граней к устойчивой среде, то масса сама по себе выступает как твердая субстанция, которая не всегда способна к мимикрии. Это обстоятельство существенно увеличивает вероятность несовпадения взглядов, принципов, интересов и столкновений на базе этических и иных не менее важных разногласий.

Являясь частью процессов ассимиляции в иноэтнической среде, адаптация в своем течении проходит через несколько этапов, число которых зависит от множества факторов. Подлежит обязательной констатации тот факт, что не всякая адаптация, во-первых, ориентирована на полное слияние с чужой средой, во-вторых, заканчивается ассимиляцией. Продолжительность времени адаптации, имея огромное и даже существенное значение, не обладает определяющей особенностью. Об этом достаточно красноречиво свидетельствует опыт империй, в течение веков объединявших под своими знаменами, а нередко – и идеями и идеалами – множество этносов. Адаптация – поиск комфорта и избавления от означенного выше дефицита, но не новой идентичности, которая может случиться, а может не случиться независимо от воли ее сторон.

Здесь речь идет о масштабной адаптации, когда этнос по тем или иным причинам оказывается в окружении другого народа и вопрос выживания встает перед ним двояким образом: приспосабливаться так, чтобы сохранить себя и свою самость. Факторов, из которых состоит всякое этническое образование, довольно много, но проблема заключается в том, что они, во-первых, неравнозначны, во-вторых, на внешнее воздействие реагируют по-разному, и в-третьих, выполняют различные функции. В ряду наиболее важных из них занимают особые места территория, язык и религия – не всегда в строгой последовательности, но обычно в таком восприятии. Кажущиеся твердыми и устойчивыми моральные и ментальные моменты с вынужденным или добровольным оставлением территории могут и не растворяться во времени и чужом пространстве, но в сочетании с потерей общего языка общения и верований так или иначе лишаются своего фундаментального значения. Рассказывая об арабском периоде развития