Юридическая техника и цифровые технологии

Монография

Под научной редакцией
доктора юридических наук,
профессора А. В. Корнева

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340.1:004

ББК 67.0:32.81

Ю70

Авторы:

Корнев А. В., Барзилова И. С., Липень С. В., Танимов О. В., Шепелев Д. В.

Рецензенты:

Арзамасов Ю. Г., доктор юридических наук, профессор;

Пожарский Д. В., доктор юридических наук, доцент.

Под научной редакцией доктора юридических наук, профессора А. В. Корнева.

Настоящая монография посвящена проблемам использования современных цифровых технологий в профессиональной юридической деятельности – правотворчестве, правоприменении, правоохране. Рассматриваются и другие виды (формы) юридической деятельности. Делается акцент на содержании юридической деятельности, связанной с использованием информационно-коммуникативных технологий. Правотворчество доминирует среди других видов юридической деятельности, и в силу этого раскрывается его управленческий потенциал. Обращается внимание не только на технологические новшества, но и на риски, связанные с цифровизацией различных видов юридической деятельности.

В дальнейшем совершенствовании правотворчества большую роль играет юридическая техника. В силу этого авторы уделяют внимание использованию цифровых технологий для повышения эффективности юридической техники, поистине уникального инструмента для создания отвечающих потребностям личности, общества и государства нормативных правовых актов.

Законодательство приведено по состоянию на 1 марта 2022 г.

Материалы, содержащиеся в монографии, будут полезны студентам, аспирантам, научным и практическим работникам, всем, кто интересуется правом как универсальным социальным регулятором.

УДК 340.1:004

ББК 67.0:32.81

© Коллектив авторов, 2022

© ООО «Проспект», 2022

ПРЕДИСЛОВИЕ

Данная монография является продолжением предыдущих, подготовленных в рамках научного проекта РФФИ № 18-29-16114. Завершающий этап данного научного проекта связан с исследованием проблем, связанных с цифровизацией юридической деятельности.

В настоящее время технологии являются драйвером экономики. Практически все страны, которые подпадают под определение «развитые», включились в борьбу за технологическое лидерство. Понятно, что потенциальные возможности у всех разные. Цифровые технологии прочно вошли во все сегменты общества и динамично развиваются. Не стала исключением и сфера права. Когда мы говорим о правовой сфере, то имеем в виду практически все виды и формы деятельности. Экономика определяет вектор развития права. В праве все чаще используют возможности, которые связаны с использованием информационно-коммуникативных технологий. В некоторых странах объем цифровой экономики составляет 2,5–3% ВВП. Это очень серьезные показатели. Есть все основания прогнозировать дальнейшее развитие цифровой экономики, которая представляет особую форму экономической деятельности. Особенно в настоящий период, связанный с известными ограничениями. Даже скептики в массе своей изменили свое отношение к внедрению цифровых технологий. Без них многие институты общества и государства сегодня попросту прекратили бы свою деятельность. Но этого, к счастью, не произошло. Цифровая экономика сегодня — это: электронная коммерция; интернет-банкинг и электронные платежи; криптовалюта и блокчейн; интернет-реклама и онлайн-игры.

Нужно прямо сказать, что законодательные системы даже ведущих государств мира оказались не готовы к такому столь быстрому внедрению технологий. Наша страна не является здесь исключением. Даже ставится вопрос о постепенном отказе от такого привычного источника (формы) права, как нормативный правовой акт, поскольку его разработка и принятие занимают слишком много времени. Аргументируют свою позицию сторонники такого подхода еще и тем, что законы просто не успевают за развитием и внедрением технологий. Взамен этого предлагается более широкое использование судебного прецедента и даже применение так называемого мягкого права.

Мы исходим из того, что подобная точка зрения не лишена определенных оснований. Но отталкиваться от нее не следует. Слишком серьезные социальные риски могут возникнуть, если идти по этому пути. Риски в правовой сфере — одна из проблем, которые рассматриваются в настоящей монографии.

Авторы исходят из того, что отказываться от нормативно-правовых актов, тем более законов, слишком серьезный и опрометчивый шаг. Все чаще в академической среде раздаются призывы к созданию «нового» регулирования общественных отношений. К слову, данная категория все чаще заменяется на такое понятие, как «коммуникация». Отказываться от законов как актов высшей юридической силы не стоит. Совсем наоборот, необходимо расширять предмет правового регулирования. Современные интегративные экономические связи все более и более приобретают трансграничный характер. Возникает проблема гармонизации различных национальных юрисдикций. Проблем в этой сфере невероятно много. И они требуют безотлагательного решения.

Цифровизация права предполагает, прежде всего, цифровизацию юридической деятельности. Она всегда предметна и вызывает изменения в окружающем мире, которые связаны с деятельностью различных субъектов. Авторы ориентировались на профессиональную юридическую деятельность, под которой можно понимать деятельность юристов-профессионалов, представителей всех юридических профессий в сфере правотворчества, правореализации и правоохраны, осуществляемую на основе права, в правовых формах и направленную на достижение целей, установленных правом.

Сегодня много пишут об «электронном правосудии», «электронной демократии» и даже об «электронном государстве». Полагаем, что все эти конструкции не заслуживают того, чтобы серьезно к ним относиться. Тем не менее совсем не замечать технологических новшеств нельзя.

В монографии основной акцент сделан на цифровизации такой сферы юридической деятельности, как правотворчество. По-прежнему оно является основным каналом воздействия государства на общественные отношения. По нашему мнению, цифровизация именно этой сферы юридической деятельности, а она по определению является управленческой, поможет устранить традиционные издержки, связанные с временным фактором, пробелами и коллизиями в нормативных правовых актах. Цифровые технологии способны предельно минимизировать недостатки законов. В этих целях всегда применялась юридическая техника, потенциальные возможности которой в современный период только возрастают.

При разработке нормативных правовых актов к средствам и способам обычно относят: юридическую терминологию; способы конструирования нормативных актов; средства технического оформления; особенности языка закона и способы изложения нормативного материала.

Цифровые технологии необходимо использовать в максимальной возможной степени. Только в этом случае законодательство будем соответствовать реальности. Хотя, в идеале, оно должно немного опережать процессы, происходящие в обществе и придавать им устойчивый характер.

Глава 1. ЮРИДИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ В ЦИФРОВУЮ ЭПОХУ

§ 1. Юридическая деятельность в цифровую эпоху: понятие, содержание, формы

В настоящем параграфе рассматривается деятельность как важнейшая составляющая бытия человека. Раскрываются особенности деятельности с позиций различных областей знания: философии, психологии, социологии. Отдается предпочтение деятельностному подходу, в основе которого лежит такая категория как «предметная деятельность». Она носит материальный характер и не просто определяет деятельность как взаимодействие человека с окружающим миром, а отражает изменения, которые являются результатом активности человека. Затрагиваются различные аспекты теоретической и практической деятельности, конкретно, на примере юридической деятельности, которая носит сложный интеллектуальный характер. Юридическая деятельность нередко характеризуется через юридическую практику — одной из разновидностей социальных практик. Отражено некоторое сходство этих категорий, как и различия между ними.

Дается авторская дефиниция юридической деятельности, ориентированная на профессиональную правовую деятельность. Она не может претендовать на универсальный характер в силу различных видов профессиональной юридической деятельности. Тем не менее конкретизируется, что профессиональная юридическая деятельность — это всегда деятельность, осуществляемая на основе права, в правовых формах и направлена на достижение целей, установленных правом.

Показано влияние цифровых технологий на различные виды юридической деятельности. Особенно в условиях пандемии, когда традиционные формы коммуникаций, уступили место виртуальным. Отмечается, что это влияние носит двойственный характер, то есть, с одной стороны, повышает эффективность коммуникаций, а с другой стороны, приводит к некоторым рискам и проблемам. Особенно на фоне того, что значительная часть нашего населения все еще не имеет доступа к современным информационно-коммуникационным системам.

В данном случае получило отражение «цифровизация» наиболее важных отраслей бытия права — правотворчества, правореализации, правоохраны. При этом подчеркивается весьма условный характер уже нашедших большое распространение некоторых словосочетаний (не более), таких, как: «электронное правосудие», «электронное государство», «электронная демократия» и проч. По нашему мнению, это все формы без внятного содержания и сущности.

Сегодня человечество столкнулось с вызовом планетарного масштаба. Казалось бы, устоявшиеся модели — политические, экономические, социальные и прочие подвергаются своеобразному испытанию. По всей видимости, нам придется освободиться от множества иллюзий, которые доминировали еще относительно недавно. Однако, не подлежит никакому сомнению тот очевидный факт, что технологические инновации будут менять нашу жизнь. Хочется надеяться, что к лучшему. Как известно, слово «прогресс» и его материализация относится к одному из самых противоречивых. В чем-то человечество продвигается вперед, а в каких-то сферах, все происходит наоборот. «Все прогрессы — реакционны, если рушится человек. Не купить нас холодной игрушкой, механическим соловейчиком! В жизни главное — человечность…» (А. Вознесенский).

Поэт в России больше чем поэт (Е. Евтушенко). «Лирики» в отличие от «физиков» первыми почувствовали угрозу, которую несет современность душе человека, то есть тому, что по большому счету и составляет его сущность. Но это тема отдельного разговора. Сегодня в научных и других кругах все чаще обсуждается проблема становления «нового» человека, который формируется принципиально иным укладом бытия общества и государства. Появляется соответствующая литература, в которой авторы описывают действительность, а главным образом, строят прогнозы относительно скорого будущего. В этой связи можно сослаться на книгу Криса Скиннера «Цифровой человек. Четвертая революция в истории человечества, которая затронет каждого». Работа представляет значительный интерес. Однако, не покидает ощущение, что автор несколько переоценивает значение технологий, которые, по его мнению, самым серьезным образом поменяют структуру общества, изменят саму суть человеческой деятельности.

К. Скиннер описывает процесс «цифровизации» человечества. Конечно, все что можно «оцифровать», будет сделано. Ему кажется, что технологии помогут преодолеть бедность, которая имеет место в самых передовых и развитых странах, причем в таких серьезных масштабах, что невольно задаешься вопросом: а почему, собственно, говоря, эти страны принято считать самыми благополучными? Цифры приводить не имеет смысла. Они хорошо известны. Скиннер серьезно считает, что одной из самых главных причин бедности, имущественного расслоения, является отсутствие доступа к современным финансовым услугам.

Это просто наивно, и не добавляет автору академической респектабельности. Бедность порождена соответствующей социально-экономической системой, которая сложилась в той или иной стране. Где-то она меньше, а где-то больше. Взять, к примеру, современную Россию. У нас фактически нет среднего класса, только по роду человеческой деятельности он якобы существует. Но это далеко не так. Мы страна с самой высокой поляризацией населения, что является серьезнейшей социальной проблемой. И никакие технологии победить бедность не могут. Допустим, все получат доступ к финансовым услугам. Ну и что? Деньги, пока они существуют, являются в данном случае, эквивалентом оценки деятельности того или иного человека. Если он не производит никаких ценностей, не оказывает никаких услуг, не находится на «заслуженном отдыхе», то за что ему платить? «Быть или не быть, вот в чем вопрос?» — материализуется сегодня в такую категорию, как деятельность. В данном контексте У. Шекспир по-прежнему актуален.

Все больше и больше говорят и пишут о том, что машины, роботы, одним словом, искусственный интеллект, отберет работу у человека. К. Скиннер приводит результаты исследований ученых из Оксфордского университета, которые считают, что в ближайшие два десятилетия 47% рабочих мест в США испытают «высокой риск компьютеризации». С точки зрения экономистов из Бостонского и Колумбийского университетов, «умные машины» могут вызвать «долгосрочное снижение доли заработной платы в структуре доходов». В США роботы могут занять около 40% рабочих мест в самое ближайшее время, всего 10–15 лет.

К. Скиннер ссылается на мнение Шелли Палмера, руководителя консалтинговой компании Palmer Group, работающей в сфере технологий и бизнеса, который считает, что роботы претендуют на пять специальностей:

— менеджеры среднего звена;

— продавцы в розничной торговле;

— составители отчетов, журналисты, авторы и ведущие;

— бухгалтеры и помощники бухгалтеров;

— врачи.

Однако Скиннер читает, что Шелли упустил еще одну профессию, а именно юристы. Он полагает, что распределенные реестры и искусственный интеллект приведут к пересмотру правовой сферы и ее дигитализации. В этой связи юристы будут просто не нужны¹.

Разумеется, возникает вопрос: а чем будут заниматься люди, которые не заняты никакой трудовой деятельностью?

По мнению К. Скиннера, неквалифицированные рабочие будут обслуживать роботов и машин, квалифицированные — создавать с роботами и машинами удивительные услуги, а машины начнут развивать сами себя и управлять друг другом. Даже если машина способна управлять собой, то это вовсе не означает, что она никогда не сломается. В чем действительно стоит согласиться с автором, так это с тем, что «…если машина оснащена искусственным интеллектом, это совершенно не означает, что она не будет нуждаться в интеллекте человека, необходимом ей для следующего прорыва»².

И все-таки не покидает ощущение некоторой «маниловщины» от подобных точек зрения. Конечно, машины могут в какой-то степени вытеснить человека. Особенно это актуально в тех сферах, где по-прежнему тяжелые условия труда, или он вреден для здоровья человека. Да, машины здесь особенно необходимы.

Тем не менее, следует учитывать и другие обстоятельства. Во-первых, чем занять такое огромное количество ничем не обремененных людей? Говорят иногда так: «Пусть занимаются какой-то творческой деятельностью». Но какой? Да и потом, все ли способны вообще к творчеству? Разумеется, нет. Конечно, человек более всего мечтал ранее о блаженном безделье, чем о насыщенном, тяжелом труде. Тем не менее не надо фантазировать без меры.

И.А. Гончаров, описывая быт жителей Обломовки, подмечает: «Они сносили труд как наказание, наложенное еще на праотцев наших, но любить не могли, и где был случай, всегда от него избавлялись, находя это возможным и должным»³.

Сейчас совершенно другая эпоха, а крестьянский труд, даже при максимальной механизации, по-прежнему тяжел как никакой другой. И опять мы сталкиваемся с парадоксальным явлением. В нашей стране, как показывают опросы общественного мнения, труд (деятельность) менеджера, финансиста, депутата является более престижной, чем хлебороба-крестьянина, по сути того, кто нас всех кормит. Во многих странах проводят мониторинг профессий по степени социальной полезности, значимости. Когда читаешь, что воспитатель детского сада или школьный учитель в каких-то «европейских палестинах» общественным мнением ставится по этому критерию выше, чем банкир, становится несколько не по себе. Как тут не вспомнить Андрея Вознесенского!

К. Скиннер больше занимается новыми технологиями в банковской сфере, так называемым финтехом. Так вот, крупнейшие банки Европы и США постепенно упускают лидерство «азиатским тиграм» как по количеству активов, так и по внедрению современных, в том числе, цифровых технологий. Топ-менеджмент в банковских структурах Европы и США по-прежнему состоит из экономистов, финансистов и юристов. В наиболее передовых странах Азии в аналогичной сфере давно лидируют инженеры, то есть, «технари», как принято их называть в современном упрощенном, иногда до неприличия, языке.

Да, финансовая сфера, как нетрудно догадаться, может быстрее других меняться в том смысле, что машины будут вытеснять людей. И это оправдано со всех точек зрения.

Тем не менее, как показал теперь ушедший в историю високосный 2020 год, даже в условиях пандемии в США и некоторых государствах Европы, по большей части безработные, а их в структуре трудоспособного населения оказалось от 6 до 12%, по сути, диктовали власти свои условия. То есть, ставили на колени полицию, выдвигали подчас нелепые требования местным властям. И что удивительно, те безропотно подчинялись агрессивной улице. В этой связи самой смелой фантазии не хватает представить, что будет, если таковых (безработных) или частично занятых, а таких только в США уже 30–35%, станет больше половины? Тут не только полиция будет поставлена на колени, но и само государство как таковое. Что вообще можно говорить после захвата и учиненного погрома участниками марша «За спасение Америки» здания Конгресса США? А ведь это одно из самых охраняемых зданий этого государства. Поэтому, занятость, как представляется, будет определяться не только технологическими факторами, или экономическими (машины дешевле людей), сколько социальными и политическими. Власть, причем любая, озабочена, прежде всего, воспроизводством самой себя. Иными словами, самосохранением, как бы банально и в то же время откровенно это не звучало. Поэтому, будут обеспечивать массы людей работой не потому, что их труд необходим, а в силу того, чтобы, получая за свои услуги какое-то вознаграждение, они могли бы решать самые необходимые жизненные потребности. В конце концов, это проблема стабильности, а стало быть, социальной безопасности.

В данном случае, надо поменьше прожектерства. У нас, в России, с этим дефицита не наблюдается. Тем не менее, нужно осмысленно, рационально и объективно подходить к проблеме. Не как один из героев романа А.И. Герцена с говорящим названием «Что делать?» Алексей Абрамович Негров, отставной генерал-майор и кавалер, толстый рослый мужчина, который после прорезывания зубов, ни разу не был болен, ибо «Одно правило гигиены он исполнял только: не расстраивал пищеварения умственными напряжениями и, может быть, этим стяжал право не исполнять всего остального»⁴.

Этот персонаж вспомнился в силу особенностей современного общественного дискурса, как принято сегодня говорить. Без каких-либо оговорок предлагается считать: демократия — хорошо; частная собственность — прекрасно; рынок — просто восхитительно и прочее. Как раз сегодня эти стереотипы рушатся в силу своей искусственности. Наша наука — политическая, экономическая, юридическая — не избежала этой стереотипности. В этом подлунном мире нет ничего одномерного. Другое дело, что в нашей стране одна «программная установка» поочередно меняет другую: перестройка (в народе ее перефразировали на перестрелку), ускорение, демократизация, капитализация и прочее. Теперь вот наступил черед всеобщей «цифровизации, информатизации, роботизации». А теперь уже и современный капитализм, как было заявлено на самом высоком уровне, исчерпал себя. А что, для того чтобы это понять, нужны были «реформы», которые по своей сути воспроизводили этот самый капитализм?

Тем не менее, у всего есть мера, некая «критическая масса». Огромное количество незанятых людей есть серьезная проблема и любое общество, как и государство, будет ее решать по-своему. Поэтому бедность объявлена самой серьезной проблемой современной России.

Мы не склонны думать, что юридическая профессия будет умирать. Она порождена собственностью, властью и конфликтом. Не только, но этим в первую очередь. Предполагать, что все эти институты исчезнут в самое ближайшее время, значит впадать в иллюзии.

Другое дело, что само право и профессия юриста могут меняться. Правда, сегодня прослеживается трансформации права от социального регулятора к технологическому ресурсу, системе четких правил поведения в следующих «координатах»: человек — машина — общество — государство. Если современной цивилизации суждено развиваться в рамках технологической парадигмы, то все ее сферы, включая право, будут, несомненно «технологизироваться». В том числе, с помощью машин.

В настоящее время появляются все новые сферы правового регулирования. Технологии как бы «опережают» право. Иногда право просто не в состоянии регулировать тот или иной комплекс отношений. Да и сами отношения меняются. Мы все-таки привыкли к осязаемости, если так можно сказать, к материальности отношений. Тем не менее, уже почти адаптировались к явлению и соответствующей семантической конструкции — «дополненная, виртуальная реальность».

Как и во время теперь уже прошедших промышленных революций, особое значение приобретает система ценностей, на которых основывается бытие общества. Ценности и технологии — тема чрезвычайно важная, пока что не пользующаяся вниманием отечественной социальной науки.

Ценности — составная часть юридической деятельности. Право само по себе представляет собой ценность. Однако в качестве универсального социального регулятора, право в свою очередь опирается на основополагающие ценности. Что будет представлять собой мир, если в нем исчезнут гуманизм, справедливость, человеческое достоинство? Остается только догадываться. Нужно понимать, что развитие технологий, равно как и их регулирование, пусть часто и запаздывающее, должно осуществляться в рамках тех ценностей, которые поистине имеют универсальный характер.

Клаус Шваб в своей книге воспроизводит позицию Стюарта Уоллиса, спикера и сторонника Новой экономической системы (Великобритания): «Учитывая беспрецедентную скорость технологических и социальных изменений во время Четвертой промышленной революции, нельзя надеяться, что желаемый исход можно получить исключительно с помощью государственного законодательства и экономических стимулов. К тому времени, когда законодательство вступает в силу, оно часто уже устаревает, становится оторванным от реальности или излишним. Единственный способ гарантировать положительные результаты — дальнейшая революция ценностей»⁵.

Коль скоро право представляет собой основной канал воздействия на общественные отношения, то все, что связано с правовой сферой самым тесным образом соотносится с юридической деятельностью. Как и всякая другая специфическая деятельность, она производна от базового понятия.

Деятельность можно рассматривать, по меньшей мере, с философской, психологической, социологической позиции. В этих науках сложились определенные подходы.

Итак, в философии деятельность «…специфически-человеческий способ отношения к миру — «предметная деятельность» (Маркс); представляет собой процесс, в ходе которого человек воспроизводит и творчески преобразует природу, делая тем самым себя деятельным субъектом, а осваиваемые им явления природы — объектом своих действий. В деятельности человек осваивает предмет, делает его мерой и сущностью своей активности. При этом человек не просто взаимодействует с природой, а постепенно включает ее саму в состав своей материальной и духовной культуры»⁶.

Это некогда традиционный взгляд на природу деятельности и основанный на нем «деятельностный» подход, с нашей точки зрения, не утратил своего значения и поныне. Все, что нас окружает, весь этот физический, социальный, технологический и виртуальный мир есть результат нашей деятельности/бездеятельности. Материалистический взгляд на мир волне соотносится с религиозным миросозерцанием. О лжепророках сказано: «По плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград или с репейника смоквы? Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые. «Всякое дерево, не приносящего плода доброго, срубают и бросают в огонь»⁷.

Библия — величайшая книга. Дерево, здесь, по всей видимости, не стоит воспринимать буквально. Все, что не плодоносит, не дает нужных результатов, должно быть отброшено, забыто, или даже уничтожено. Под «деревом» в современном значении можно понимать экономическую, юридическую или политическую модель. И тем более, какие-то отдельные законы, или наоборот, их отсутствие. Все это тоже является результатом деятельности/бездеятельности.

Традиционно различают практическую и теоретическую деятельность. Есть особенности и у той, и у другой. Когда человек мыслит, он пытается понять и оценить то, что его окружает. Мы очень часто используем слово «действительность».

Когда человек занят мыслительной деятельностью, он пытается выявить суть явлений и вещей. Человек и все вокруг него — проблема вечная. В сравнительном правоведении (компаративистике) особенности «юридического мышления» используют в качестве одного из критериев классификации правовых систем (семей). Конечно, если смотреть на это со строго научных позиций, то никакого юридического, математического или исторического мышления быть не может. Это все очень условные категории, как и многое из того, что человек пытается понять и описать. Тем не менее профессиональная, в данном случае, юридическая деятельность имеет свои особенности.

Прежде, чем что-либо делать, обычно человек должен подумать. Но надо прямо сказать, что отечественная интеллектуальная традиция во все исторические времена не отличалась рационализмом. Мы прежде делаем, а уже потом оцениваем. Так повелось «от века». Об этом писали многие, но мало что меняется. Читаем у П.Я. Чаадаева: «…всем нам не хватает какой-то устойчивости, какой-то последовательности в уме, какой-то логики. Силлогизм Запада нам незнаком. В лучших головах наших есть нечто, еще худшее, чем легковесность…» Растерянность, неуверенность встречаются во всех странах, однако только у нас «…это общее свойство»⁸.

Лучше не кажешь. Диагноз точный. И реакция абсолютно предсказуемая. Легче «высочайше объявить сумасшедшим» одного, чем меняться всем. Не единожды было замечено, как иностранными наблюдателями (чаще), так и отечественными авторами (реже), что, затевая в России любое начинание, мы уже на этой стадии ищем оправдания его половинчатости. Неудача как бы программируется в механизм нашей деятельности вообще, и любой профессиональной, в частности. Пресловутое «Хотели как лучше, а получилось как всегда» — лучшее тому подтверждение. В.С. Черномырдин потому и пользовался всенародным признанием, что «глаголил истину» о нашей жизни. Б.Н. Ельцина нередко окружали почти демонические персонажи, которым на любовь народа претендовать не приходится. А тут случай особый, вполне объяснимый.

Любая деятельность, включая юридическую, есть сочетание опыта и знаний. Именно практика подпитывает теорию. Любые теоретизирования бесплодны, если они не опираются на реальность. И здесь Чаадаев к «месту»: «Таким образом, ясно, что человеческий разум не достигает самых положительных своих знаний чисто внутренней своею силой, а направляется непременно извне»⁹.

Юридическая деятельность имеет сложный интеллектуальный характер. Кроме того, как уже отмечалось, она напрямую связана с определенной системой ценностей. Служение праву, без пафоса, есть служение истине и справедливости. Правда, сегодня категория «истина» уже практически не встречается в нормативных правовых актах процессуального характера по причине того, что истина недосягаема, а стало быть, незачем ее искать. Однако истина и объективность — далеко не одно и то же.

В юридической литературе встречаются также и предложения об исключении из нормативных правовых актов такой категории как справедливость. Впрочем, как и многих других. Они якобы не имеют правового характера.

Аргументация во всех смыслах ущербная. Нормативно-правовые, правоприменительные и интерпретационные акты, являются одновременно основой и результатом юридической деятельности, и по определению, как принято говорить, не могут состоять только из правовых категорий. Это понятие очень условное и никакого перечня правовых категорий нет и быть не может. Законность и справедливость, к примеру, могут и не совпадать. Но к этому нужно стремиться. Сократ, один из самых выдающихся мыслителей в истории человечества, в споре с софистами выразил это так: «Я утверждаю, что то, что законно, то должно быть и справедливо». Он, к сожалению, ничего рукописного не оставил. Однако эта позиция встречается в нескольких источниках в том или ином варианте.

В п. 2 ст. 6 ГК РФ (Применение гражданского законодательства по аналогии) говорится: «При невозможности использования аналогии закона права и обязанности сторон определяются исходя из общих начал и смысла гражданского законодательства (аналогия права) и требований добросовестности, разумности и справедливости».

Кстати, разумность отражает, к тому же важнейшую характеристику любой деятельности, включая юридическую. Когда иные авторы пишут о том, что никаких закономерностей бытия общества и его отдельных сфер нет, то они просто не понимают, о чем говорят. По соображениям профессиональной этики опустим имена и работы. Совершенно очевидно, что любая деятельность является разумной и рациональной только лишь тогда, когда она осуществляется в границах выявленных законов и закономерностей. Если же их игнорировать, то человек, и даже общество, и государство могут оказаться в «неловком положении». Одним словом, «как всегда». Смягчим ради соблюдения законов жанра.

Деятельность принято рассматривать и с психологической стороны. Это как раз тот случай, когда советская психологическая наука даже несколько опередила западную. Анализу деятельности посвятили свои работы выдающиеся ученые, такие, как М.Я. Басов, Л.С. Выготский, А.Н. Леонтьев, С.Л. Рубинштейн и др. В психологии как сфере научного знания: «Деятельность — динамическая система взаимодействий субъекта с миром, в процессе которых происходит возникновение и воплощение в объекте психического образа и реализация опосредованных им отношений субъекта в предметной действительности»¹⁰.

Советская психологическая наука отстаивала: а) единство психики и деятельности и б) введение принципов развития и историзма позволило квалифицировать деятельность как движущую силу развития психического отражения.

В психологии «деятельность» используется в качестве объяснительного принципа. Это позволило сформировать как различные отрасли психологии (общая, медицинская, юридическая и т. д.), так и изучать такие явления психики, как эмоции, воля, мотивы. Эти категории имеют очень важное значение, как для теоретической, так и практической деятельности.

Один из примеров. Правоприменение является разновидностью юридической деятельности. В этой связи В.В. Лазарев констатирует «…в многофакторном воздействии на правоприменяющего субъекта важно различить то, что оказывает влияние вместе и в унисон с правом, а что — помимо и даже вопреки праву. Поскольку некоторые из этих факторов относятся непосредственно к элементам психической жизни, а все внешние факторы так или иначе проходят через волю и сознание правоприменителя (иногда отражаются и на подсознательном уровне), постольку существует и нуждается в описании психологический аспект правоприменения»¹¹.

В социологии чаще всего деятельность сопряжена с такими категориями как социальное действие, социальные коммуникации, которые так или иначе «привязаны» к проблеме «социальная система». По мнению Т. Парсонса, социальная система состоит из множества индивидуальных действующих лиц, взаимодействующих друг с другом в ситуации, которая обладает по меньшей мере физическим аспектом или находится в некоторой среде действующих лиц, мотивации которых определяются тенденцией к «оптимизации удовлетворения», а их отношение к ситуации, включая отношение друг к другу, определяется и опосредуется системой общепринятых символов, являющихся элементами культуры¹².

Право — явление социальное и выступает порождением общества, отношениями, которые имеют в нем место. В силу этого, юридическая деятельность является разновидностью социальной деятельности. Профессия юриста является социально значимой в тех обществах, где право как универсальный регулятор общественных отношений, пользуется уважением и признанием за его способность предотвращать или «юридизировать» возникающие социальные конфликты.

Юридическая деятельность — преимущественно профессиональная деятельность. Обычно в структуре профессиональной юридической деятельности, как и в юридической профессии, выделяют четыре компонента. Во-первых, это юристы, т. е. группа людей, занятых юридической деятельностью. Соответственно каждый из них в отдельности занят в специфической сфере юридической деятельности, например, занимается адвокатской практикой. Во-вторых, это те или иные структуры, в рамках которых отдельный юрист осуществляет свои профессиональные функции. В-третьих, юристы наделяются тем или иным социальным статусом в зависимости от того, в какой структуре они заняты. Четвертым компонентом является ценностная и нормативная составляющая юридической профессии, объективированная в праве и профессиональной этике¹³.

Существуют различные подходы к пониманию юридической деятельности и даже к профессиональной юридической деятельности. Вольно или невольно различные авторы выходят на проблему юридической практики. Такой подход вполне справедлив, и как говорят в таких случаях, имеет право на существование. Конечно, любая профессиональная деятельность объективируется в определенных социальных практиках. Тем не менее ставить между ними знак равенства все-таки не стоит.

Юридическая практика предметна. Юридическая деятельность включает не только внешнюю форму, но и внутреннюю. Во втором случае она предполагает познание социальной действительности или ее отдельного фрагмента. Социологи называют это ситуацией или социальным фактом. Кроме того, предстоит создать (выбрать) нормы, с помощью которых эту ситуацию можно будет урегулировать. Как на макроуровне (правотворчество), так и на микроуровне (индивидуальное правовое регулирование или правоприменение).

Исходя из этого, под профессиональной юридической деятельностью следует понимать деятельность юристов-профессионалов, представителей всех юридических профессий в сфере правотворчества, правореализации и правоохраны, осуществляемую на основе права, в правовых формах и направленную на достижение целей, установленных правом¹⁴.

В настоящее время перед наукой, включая юридическую, возникло новое предметное поле — виртуальное пространство как таковое, а применительно к проблематике монографии — деятельность и социальные коммуникации в нем. Здесь пока больше проблем, чем способов их решений.

В литературе отмечается ряд принципиальный отличий коммуникаций, а значит, и деятельности как в киберпространстве, так и вне его. Большинство людей склонны воспринимать «онлайновую среду» в некотором смысле как «нереальную», или, по крайней мере, не такую реальную, как физический мир. Онлайновая среда, как правило, не так убедительна по сравнению с очевидностью реального мира. Кроме того, в этой среде, минимизируются этические и моральные стандарты взаимодействия, что порождает повышенную конфликтогенность виртуальной среды¹⁵.

Разумеется, цифровые технологии серьезным образом меняют сферу права в целом, и юридическую деятельность, отдельно. Достаточно давно пишут об «электронном правосудии», «электронном государстве», «электронной демократии» и прочее. Цифровые технологии действительно применяются в различных сферах юридической деятельности. Тем не менее суть этой деятельности остается прежней. Меняются, совершенствуются «гаджеты». Машины помогают человеку. Все это так. Однако формы не подменяют, а тем более, не отменяют сущность и содержание. Право будет существовать ровно столько, сколько отпущено нашей цивилизации. Регулирование никуда не исчезнет. Если человек будет привлекать для этого «машину», то это только на пользу. Хотя здесь возникает множество проблем. В частности, риски. Но это совсем другая тема.

§ 2. Цифровые технологии, правовые риски и проблема их минимизации

Главное в современном цифровом мире — доверие.
Нам нужен новый нормативно-правовой климат, без
которого невозможно применение инновационных
технологий.

Клаус Шваб

В данном параграфе рассматривается три проблемы в их соотношении. Одна их них — это цифровые технологии, которые меняют мир на наших глазах и постепенно вытесняют привычные формы социальных практик. Информационно-коммуникативные технологии (ИКТ) в настоящее время активно используются и в правовой среде, самым серьезным образом видоизменяя юридическую деятельность как по содержанию, но главным образом, по форме. В данном случае, цифровые технологии как раз рассматриваются в контексте юридической деятельности, и прежде всего, в законотворчестве.

Вторая проблема объективируется в такой категории как «правовой риск». При этом предпринята попытка рассмотреть риск в более широком смысле этого слова. Современное общество становится все более «рискогенным» и конфликтным. Одна из причин состоит в широком внедрении современных технологий, которые позволяют жестко контролировать виртуальное пространство, по факту и потенциально нарушая права субъектов права. Как индивидуальных, так и коллективных. В этой связи ИКТ самым серьезным образом оптимизируют правовое пространство. При этом возрастают угрозы и риски. Предлагается авторское, во многом отличное от распространенного понятие «правовой риск». Обосновывается во многом условный характер этой правовой категории. Особенно в свете предложений сделать правовые риски предметом правового воздействия, и даже правового регулирования.

Третья проблема связана с минимизацией правовых рисков. Предлагается рассматривать юридическое прогнозирование как самое эффективное средство профилактики рисков в сфере права, и прежде всего, в правотворческой деятельности.

В определенном смысле данный параграф является неким продолжением предыдущего, который получил название «Юридическая деятельность в цифровую эпоху: понятие, содержание, формы». Если в прежней работе был сделан акцент на юридической деятельности, то в этой главное внимание будет уделено проблеме правовых рисков, связанных, прежде всего, с развитием цифровых технологий, которые проникают во все сферы бытия социума, включая право. При этом вызывают некий скепсис те категории, которые прочно вошли в публичный правовой дискурс. К примеру, «правовая жизнь», «правовое пространство», «правовое существо» и прочее. Теперь вот наделяют человека некой «правовой сущностью». К. Скиннер констатирует: «Уже существуют умные автомобили, умные дома, умные системы и цифровая жизнь (выделено мной — А.К.)…Технологии уже пронизывают все сферы нашей жизни, применяются повсеместно — от уличного освещения до редактирования генома — и превращают наш мир в тотально связанную смарт-среду. В любое устройство можно встроить микрочип — и оно станет «умным». Умные дороги, умные здания, умные города, люди со встроенной памятью и пр. В следующее десятилетие развития интернета воплотятся в жизнь многие инновационные разработки, и мы приступим к созданию семантической паутины, Web 5.0»¹⁶.

Может быть, на отдельные «научные» конструкции и не стоило бы обращать внимание. Однако приходится в силу их большого распространения в научной, учебной литературе, в документах стратегического планирования. Прочно вошли в лексикон «киберпространство», «социальные сети», «управление контентом» и другие термины. Это, конечно, не категории науки в подлинном смысле этого слова. В то же время, в научной среде они активно используются. Тем более, в обществе постмодерна с его отрицанием любой иерархии, ценностей и нормативов. Обществу настойчиво внушается, что сегодня никто не может быть «держателем истины», поскольку все мнения равноценны. Это, конечно же, большое преувеличение. Сегодня под личиной равенства как раз идет борьба за господство, которая не может активно вестись без использования цифровых технологий. На смену холодной войне пришла война интеллектуальная. Победа будет за технологическим лидером, а не за тем, у кого много атомных бомб.

Современные технологии основываются на цифровых системах. Как полагает К. Шваб, можно сделать вывод о том, что все новые технологии — это просто продолжение цифровой революции. Но есть принципиальное отличие: технологии Четвертой промышленной революции способны разрушить даже сегодняшние цифровые системы и создать совершенно новые источники ценностей. Технологии Четвертой промышленной революции не остановятся на проникновении во все объекты окружающего мира, они станут частью нас самих. Некоторые люди уже ощущают смартфоны продолжением себя. Современные внешние устройства, от носимых компьютеров до гарнитур виртуальной реальности, почти наверняка будут имплантироваться в человеческое тело и даже в мозг. Мы научимся точнее манипулировать собственными генами и генами наших детей. Прогресс в этих направлениях поднимает важный вопрос: как провести черту между человеком и машиной? Что значит быть человеком?¹⁷

В какой-то степени мы наблюдаем смену общественных настроений. До пандемии мир безоговорочно уверовал в безопасность, комфортное потребление, технологии, блага глобализации. Сегодня оптимизма явно поубавилось. Внезапно выяснилось, что современная продвинутая технологическая цивилизация отнюдь не гарантирует человеку безопасность в самом широком смысле этого слова.

То же самое можно сказать и о цифровых технологиях. Они очень облегчают нашу жизнь. Спору нет. Вместе с тем они несут и потенциальные угрозы. Сейчас повсеместно говорят о «цифровом рабстве», «цифровой диктатуре» и даже о «цифровом фашизме». Основания для такого рода настроений имеются. Мы прекрасно помним отношение мирового сообщества к разоблачительным инвективам Дж. Ассанжа и Эд. Сноудена как к чему-то сюрреалистичному, явно надуманному. Но после того, как в Twitter’е был заблокирован пока еще действующий президент США Д. Трамп, все заговорили о тотальной власти корпораций и сетей. В одно мгновение «самый сильный и влиятельный человек в мире» по сути, превратился в посмешище. Двести миллионов подписчиков президента ощутили на себе всю мощь политической цензуры. Обыватель, естественно, напуган. «Если так можно поступить с сильными мира всего, то, что же можно сделать тогда с «простыми смертными», — такая мысль приходит в голову, по всей видимости, многим.

Мнение К. Шваба, использованное в качестве эпиграфа, как раз говорит о повышенных социальных рисках, связанных с применением современных технологий. Речь идет о доверии, о выработке определенных ориентиров и ценностей, которые должны по возможности минимизировать риски, связанные с цифровизацией различных видов деятельности. Взять хотя общение в социальных сетях. Предпринята попытка запрета нецензурной лексики в виртуальном пространстве. Однако это дало прямо противоположный эффект. Ее стало заметно больше. Возникает вопрос: почему? Ответов может быть несколько. Во-первых, запретный плод, как известно, сладок. Если что-то запрещают, то известной категории людей непременно хочется его нарушить. И здесь даже нет каких-то определенных целей. Мне запрещают, а я все равно буду. Во-вторых, в российском обществе сегодня вызревают определенные протестные настроения. Оппозиционно настроенные граждане воспринимают те или иные действия власти преимущественно негативно. Причем, даже тогда, когда они абсолютно оправданы. И здесь вопрос, скорее, к «оппозиционерам». В своем большинстве они представляют собой довольно внушительную группу социальных маргиналов без внятных ориентиров, четких целей и стратегических задач. Сами того не подозревая, они очень часто выступают в роли «полезных идиотов», если воспользоваться терминологией В.И. Ленина. То есть, выступают в качестве своеобразного хвороста для вяло тлеющего костра оппозиционности. А вот их кукловоды-кураторы знают, что им нужно. Желание сменить высшее политическое руководство уже никак не афишируется. Как говорится, карты сданы, и партия движется по заданной траектории. Но здесь не все так однозначно. Власть и собственность предержащие дают некоторые поводы для протестов. Прежде всего в силу консервации экономических и политических рычагов в руках относительно небольшой социальной группы. Жестко контролируемые политические процессы напоминают кадры замедленной съемки. Политическая жизнь практически замерла. Но это как раз тот случай, когда активизировать политические акции очень опасно. Примеров даже на постсоветском пространстве больше чем достаточно. Отстранение от власти малоприятных для определенной части общества политиков практически всегда приводит к так называемому «внешнему управлению» со всеми вытекающими последствиями. В-третьих, общение в социальных сетях как бы «сбрасывает маску» с человека. В виртуальном пространстве практические не работают те ограничения, которые сдерживают человека в привычных формах социальных контактов. Именно по этой причине в социальных сетях так много агрессии, ненависти, призывов к насилию. Чего стоит формирование группы добровольных самоубийц. По этому факту было возбуждено несколько уголовных дел. В-четвертых, имеет место падение нравственных ориентиров, девальвация ценностей, снижение общего уровня культуры населения, в том числе, культуры общения. Специалисты констатируют, что речь современного молодого человека с высшим образованием представляет собой некую смесь обыденного языка, англицизмов, профессиональных жаргонизмов и нецензурной брани. Русский литературный язык все менее и менее востребован в социальных коммуникациях. Особенно в сетях. Да и где место образцам классического литературного языка в смс- сообщениях и электронных письмах?

Все эти приметы нашего времени являются сопутствующими факторами современной технологической цивилизации. Коренным образом меняется человек и соответствующие представления о нем. В XIX в. в русской классической литературе активно обсуждалась проблема так называемого «лишнего» человека. Гениальный А.С. Пушкин явил граду и миру Е. Онегина. Не менее гениальный М.Ю. Лермонтов подарил нам в высшей степени интересный персонаж в лице Г.А. Печорина, который по собственному признанию «…сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, умерла, я ее отрезал и бросил, — тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины…»¹⁸.

Двадцатый век запомнился воспеванием человека-творца, победителя, активной творческой личности. Все были заняты реализацией невиданного ранее грандиозно социального проекта. Никакого уныния и самокопания, то бишь, рефлексии. Только вперед, к новым свершениям и впечатляющим победам. Одна часть планеты смотрела на нашу страну с нескрываемым восторгом, а другая — с ненавистью. К сожалению, они победили. В том числе и потому, что мы так и не смогли излечить социальный диагноз, поставленный А.С. Пушкиным «Мы ленивы и нелюбопытны». Интеллектуальная лень способствовала банальному одурачиванию многомиллионного народа. Печально. Правда, Пушкин это сказал по поводу трагической судьбы автора «Горе от ума» А. Грибоедова, могилу которого венчает удивительная эпитафия, сочиненная его верной женой (вдовой), грузинской княжной. Но всегда ли мы помним заслуги великих русских людей?

А вот XXI в. вполне может стать эрой «постчеловека». И это самая большая угроза и самый серьезный риск. Но не для всех. Как раз определенные силы к этому всячески стремятся. Обезличивание человека с помощью навязывания ему сетевыми корпорациями разного рода брендов-симулякров постепенно может отучить его самостоятельно мыслить, анализировать и довольствоваться лишь агрессивно внедряемыми образцами стереотипного поведения в виртуальном пространстве. И это не мифическая, а вполне себе реальная опасность.

Один из самых авторитетных современных российских мыслителей А. Панарин обоснованно ставит проблему: «Прежние эпохи могли себе позволить игнорировать вопрос о том, что такое природа сама по себе или что такое природа человека, поскольку и природа, и человек еще существовали как данность, не выпотрошенная всесильной техникой производства или техникой власти. Но сегодня дело зашло слишком далеко: за пределы той границы, где кончается природа и кончается человек. В самый раз вспомнить, что они такое на самом деле, и установить границы, которые запрещено преступать»¹⁹.

Представляется, что профессор Панарин дал очень четкую характеристику современному витку цивилизации как раз в контексте социальных рисков, связав это с дефицитом ответственности и осторожности. Суть происходящих процессов состоит в том, что западная «фаустовская культура» безоговорочно поверила в главный технологический миф — о тотальной заменимости естественного и уникального искусственным и тиражируемым (выделено мной. — А.К.)²⁰.

Так называемая вестернизация уверенно шагает по планете. Европа, Запад в целом все еще остаются центром мира, а европейцы всегда рассматривали себя как избранный народ²¹.

Речь, разумеется, идет только о западной Европе. В этой связи девиз наших соседей «Украина — це Европа» являет собой смесь пошлости и комизма одновременно. Европейская цивилизация, по оценке А. Тойнби, представляет собой синтез «национализма и технологий». Именно технологическое превосходство над другими цивилизациями обеспечивали Западу доминирование в мире. Другие культуры увлекались западным проектом в силу технологической привлекательности. Технологии позволили достигнуть индустриального уровня и двигаться дальше. Но как раз технологии несут не только неоспоримые блага, но и серьезные риски. Технологии как таковые стремятся «приручить природу». Политические технологии, соответственно, нацелены на «приручение человека», низведения его до винтика. Известный исторический деятель уподоблял человека «винтику» в смысле значимости в сложнейшем механизме государства и общества. Современная цивилизация, по сути, развивается по пути постепенного преодоления идентичности национального общества и человека.

Пока это не случилось. Но может произойти. И это очень серьезная угроза, несущая множество социальных рисков. В силу того, что риски связаны с любыми проявлениями человеческой деятельности, есть настойчивая необходимость в понимании такой категории как «риск». Как это ни странно, в философской, и даже в социологической литературе, проблеме риска не уделяется того внимания, которого она заслуживает. Давно не покидает ощущение не просто связи деятельности и риска, а «встроенности» риска в любое проявление активности. Возьмем чисто бытовой пример. Заниматься спортом, физкультурой полезно. Этот тезис не нуждается в доказательствах. «Движение — это жизнь», как любили говорить древние. В то же время, есть опасность (риск) получить травму, причем такую, которая навсегда может лишить человека какой-либо физической активности.

Правовая сфера или правовое пространство, включает в себя сразу несколько уровней, где возникает проблема рисков: индивидуальный, групповой, общественный, государственный.

Заключая различные сделки, индивидуальный субъект права, несомненно, рискует. Можно лишиться денег, имущества, здоровья. Наконец, растратить репутационный капитал. Какая-либо корпорация (коллективный субъект права), осуществляя свою деятельность, а она вне правовых форм просто исключена, рискует обанкротиться. В развитых национальных экономиках (США, ФРГ и др.) ежедневно несколько тысяч предприятий признаются банкротами. Что интересно, примерно такое же количество фирм получают регистрацию.

Что касается рисков на уровне общества и государства, то здесь все гораздо серьезней. Речь идет о возможных потерях, которые грозят огромному количеству людей. Правовые механизмы органично включены в политику, которую, как известно, интерпретируют как искусство управления обществом и государством. Есть, правда, и другие определения, далеко не всегда претендующие на академичность. Кстати, академичность порой далека от действительности. Во всяком случае, возникает такое ощущение, когда читаешь различные научные работы, в том числе и по праву. Но это не особенно заботит определенную категорию авторов. Они размышляют примерно так «Если мои научные изыскания не совпадают с действительностью, то тем хуже для действительности». Иными словами, реальность, такая, какая она есть, не всегда адекватно отражается в учебных и научных работах.

Рассуждая о рисках, которые касаются бытия общества и государства, начинаешь понимать, почему Аристотель считал политику высшим из искусств. Каждый из нас в отдельности, преследуя свои личные интересы и реализуя потребности, рискует индивидуально. Политик, принимая решения, ставит под угрозу интересы всех. Цена ошибки здесь совершенно иная.

Обоснованно можно предположить, что любая правовая (юридическая) деятельность предполагает определенные риски. Как и всякая деятельность вообще. Можно ли исключить риски из деятельности человека и коллективных субъектов? Думается, что нет. В силу этого есть необходимость уяснить, что же на самом деле представляет собой риск (риски).

Риск есть ситуативная характеристика деятельности, состоящая в неопределенности ее исхода и возможных неблагоприятных последствиях в случае неуспеха. Конкретно в психологии термину «риск» соответствуют три основных взаимосвязанных значения: 1) Риск как мера ожидаемого неблагополучия при неуспехе и степени неблагоприятных последствий в этом случае; 2) Риск как действие, в том или ином отношении грозящая субъекту потерей (проигрышем, травмой, ущербом). При этом различают мотивированные риски, рассчитанные на ситуативные преимущества в деятельности и немотивированные. Кроме того, исходя из соотношения ожидаемого выигрыша и ожидаемого проигрыша при реализации соответствующего действия, выделяют оправданный и неоправданные риски; 3) Риск как ситуация выбора между двумя возможными вариантами действия: менее привлекательным, однако более надежным, и более привлекательным, но менее надежным²².

Представляется, что такой подход к категории «риск», ориентированный, прежде всего, на деятельность человека, вполне применим к функционированию социальных групп, общества в целом и государства, которое призвано быть выразителем интересов социума. Главное состоит в том, что риск всегда предполагает неопределенность конечного результата и перспективу неблагоприятных последствий. Именно в этом выражается суть всякого риска.

В предыдущем параграфе цитировался П.Я. Чаадаев, которого по праву называют первым русским философом в буквальном смысле этого слова. Пофилософствовать у нас охотников всегда хватало. Он отмечал некоторую неустойчивость, отсутствие последовательности в российских умах, что приводит не только к умственным шатаниям, но добавим от себя, и к социальным. В России довольно легко меняют одни социальные модели развития на другие. Примеров достаточно. Когда мыслители «либерального толка», что до революции 1917 г., что сейчас, констатируют явную иррациональность, просматривающуюся в российской коллективной ментальности, они недалеко отошли от истины. Но есть еще и другое наше коллективное качество. Задумывая что-либо, включая реформаторские инновации, мы, как правило, допускаем возможность их если не провала, то половинчатости. Действительно, за более чем тысячелетнюю политическую историю (она начинается с того момента, когда начинает формироваться государственность) можно насчитать не один десяток реформ. Увы, большинство из них нельзя признать удачными. Может быть, за исключением советского периода. Да и то не все. Правда, у нас любой позитив в части констатации успешности советского проекта непременно контр аргументируется политическими репрессиями и дефицитом колбасы. Таким образом, есть все основания констатировать запрограммированность риска в содержание деятельности практически на всех уровнях.

Интерес к проблеме риска в юридической науке стал формироваться относительно недавно. Появились заслуживающего внимания работы, в которых осмысливается природа правовых рисков²³.

Ю.А. Тихомиров причины рисков в правовой сфере характеризует следующим образом:

— сложность и непредсказуемость социальных систем, ошибки в расчетах, неполная информация;

— организационные трудности определения задач и статусов субъектов права, режимов их деятельности и взаимоотношений;

— человеческий фактор — некомпетентность лиц, принимающих решения, противоречия интересов и т. п.;

— стремительные технологические процессы;

— природно-экологические катаклизмы²⁴.

Применительно к рассматриваемой проблематике основной фактор риска — стремительные технологические процессы. Некогда фантастические романы давали толчок к развитию техники, невероятным изобретениям и прочее. Космические корабли и подводные лодки первоначально описаны в литературе фантастического жанра, а уже потом они стали реальностью. Особенность современного витка развития цивилизации состоит в том, что действительность скорее опережает самую смелую фантастику. В этом явлении как раз и кроется опасность, связанная с множеством рисков. Общества прежних исторических периодов ожидали опасности извне, например, природных катаклизмов. Они и сегодня более чем вероятны. Мы наблюдаем совершенно немыслимые ранее (хотя кто это знает) климатические «чудачества» природы. Но сегодня опасность для общества создается скорее внутри его самого. Вот в чем настоящая проблема, требующая постоянного внимания.

В литературе указываются некоторые формы выражения правовых рисков. Они объективируются в:

— в возможности прямого или косвенного нарушения правовых норм;

— отчуждении граждан от законодательства ввиду низкой правовой культуры и юридической компетентности;

— ошибках при определении статусов субъектов права, выборе правовых методов регулирования;

— угрозе увеличения объема юридических коллизий;

— провоцировании конфликта интересов;

— возникновении разрыва системно-правовых связей в правовой системе;

— нарушении корреляции между способом правового регулирования и мерой отражения экономических, социальных и политических процессов²⁵.

Анализ соответствующей литературы позволяет сформулировать вывод о том, что правовой риск представляет собой вероятное неправомерное отклонение от правовых моделей и законов (Ю.А. Тихомиров).

Предлагается рассматривать институт правового риска в рамках общей теории права. Создается впечатление, что формируется новое научное направление, которому можно дать рабочее название — юридическая рискология. Под это разрабатывается понятийный аппарат и соответствующая сфера научного исследования. Предприняты попытки классификации правовых рисков по различным основаниям. Перечислять их не имеет особого смысла в целях экономии объемного пространства печатного материала. Тем не менее, есть резон привести такое основание дифференциации правовых рисков, как отраслевая принадлежность. К примеру, предлагается классифицировать правовые риски на конституционно-правовые, гражданско-правовые, экологические, трудовые, уголовно-правовые и другие. По сути, необходимо «закрепить» категорию «риск» за каждой отраслью права и законодательства.

Однако такие предложения наводят на некоторые размышления. А если говорить более точно, то сомнения. Право выступает регулятором во всех четырех сферах общества — политической, экономической, социальной и духовной. Право в данном случае выступает инструментом, неким орудием, наконец, формой социальных коммуникаций. Иначе, одним, но не единственным социальным регулятором. Разве инструмент (закон) чем-то может рисковать? Ответ же более чем очевиден.

Мы исходим из того, что категория «правой риск» содержит очень серьезный элемент условности. Да, это понятие можно широко использовать. При этом не стоит забывать, что за конституционным риском при всем уважении проглядывает политический. За гражданско-правовым, финансовым, налоговым, предпринимательским, соответственно, экономический риск. За рисками в трудовом праве — социальный риск. Ну и так далее.

При этом хотелось бы подчеркнуть уместность использования понятия «правовой риск», не забывая о его весьма условном характере. Даже тогда, когда слово «риск» используется в законодательстве. Статья 459 ГК РФ регулирует отношения, связанные с переходом риска случайной гибели товара. Можно ли этот пример квалифицировать в качестве «гражданско-правового риска»? Может быть, да. Тем не менее рискует продавец и покупатель. Или потерей денег, или порчей товара. Это в любом случае имущественный, экономический риск, пусть и в отдельно взятом случае.

Правовые риски предлагается сделать то предметом правового воздействия, то предметом правового регулирования. Предложение заманчивое, но не очень убедительное. С большим трудом можно представить себе регулирование вероятного неправомерного отклонения от правовых моделей и законов. Встречающиеся в литературе понятия «правовой риск» порой трудно разграничить с правонарушением. Или с нарушением законности и правопорядка.

Тем не менее правовой риск в юридически значимом поведении (деятельности), а более широко, в правовом регулировании, представляет собой не достижение изначально поставленных целей, сопряженных с неблагоприятными последствиями как общесоциального, так и правового характера. Риск всегда предполагает несовпадение цели и результата. В силу этого риск тесно связан с такой категорией, как эффективность правового регулирования.

Давно пора оставить идею об абсолютной позитивности права. С помощью права разрушались государства, проводились сомнительные реформы с печальными социальными последствиями и так далее. Закон ведь можно использовать в разных целях. Эффективность с позиции права может быть позитивной, а по своим социальным последствиям — негативной.

Что касается цифровых технологий, то они активно могут использоваться в различных видах юридической деятельности: правотворческой, правоприменительной, правореализационной и т. д. В данном случае правовая информация принимает цифровые формы. Во всех этих сферах возможны риски.

Обратимся к сфере правотворчества. В юридической литературе высказывается предположение следующего характера: «В недалеком будущем возможно появление новой технологии создания текста законодательного акта, при которой с помощью искусственного интеллекта будут аккумулироваться поступающие из сети законодательные предложения широкого круга активных и заинтересованных членов общества… Прогнозируемая цифровая форма закона коренным образом поменяет те представления о нем, которые сформировались в доцифровом обществе»²⁶.

«Цифровая» форма закона несет в себе определенные риски. Начиная от его легитимности, ибо в широком сознании такая форма может восприниматься в качестве «несерьезной» и кончая несанкционированным вмешательством в текст закона в целях его видоизменения.

Технологические новшества не остановить. Это объективный процесс. Заглядывая несколько вперед, высказывается предположение следующего свойства: «По мере внедрения соответствующих технологий все более актуальной становится задача перевода на машиночитаемый язык (программный код) юридических норм, на основе которых должны приниматься правовые решения»²⁷.

Риски содержатся и в правоприменительной деятельности. Как органов исполнительной власти, контрольно-надзорных, так и судов. Виртуальное участие в судебном процессе несет определенные риски. Возможная в будущем роботизация правосудия грозит опасностью следования определенному алгоритму без учета индивидуальных особенностей рассматриваемого дела и его участников.

Одним словом, риски уже сейчас есть, а о некоторых мы пока еще даже не догадываемся. Но они обязательно возникнут. В этой связи возникает проблема минимизации рисков в правовой сфере.

Совсем устранить риски нельзя. Их можно сократить до известной степени. Здесь можно говорить об очень многих направлениях. Наиболее перспективным из них является юридическое прогнозирование.

Юридическое прогнозирование представляет собой теоретический процесс по решению практических задач предвидения в социально-правовой сфере. Основная функция юридического прогнозирования состоит в раскрытии тенденций правовых явлений и процессов и выявлении главных закономерностей их предполагаемого развития²⁸.

Предвидеть, значит управлять ситуацией. Информационно-коммуникативные технологии активно внедряются в деятельность всех правовых и политических институтов. Задача современной юридической науки состоит не только в том, чтобы изучать эти процессы, но выявлять возможные угрозы и риски. Их не избежать. Вопрос в том, чтобы социальные блага существенно превышали издержки. В противном случае с инновациями лучше не торопиться.

§ 3. Правовые возможности инструментов цифровизации в современной юридической технике

Актуальность такой научной категории в праве как «цифровизация» не вызывает сомнений. С приходом цифровизации пришли новые формы правовой коммуникации. Так по исследованиям ООН благодаря развитию инфраструктуры многих государства мира в части Электронного Правительства в 2020 г. пользование ой-лайн услугами стало более инклюзивным и доступным²⁹. Так процессы цифровизации активно внедряются в общественную, политическую, экономическую и правовую жизнь непосредственно органами власти, например, Правительством РФ, которое к 2021 г. переходит от «Электронного Правительства» к «Цифровому Правительству», внедряя в систему органов исполнительной власти цифровые технологии как инструменты цифровизации для быстрого и эффективного цифрового взаимодействия как между собой, так и для оптимизации взаимодействия с гражданами и организациями.

Данный вопрос требует научного анализа. Поэтому основной целью станет изучение проблематики, научных исследований современного состояния и перспектив взаимовлияния цифровизации и цифрового пространства в праве современного российского государства, анализ роли цифровизации в праве как правовой категории. Также уделим внимание проведению анализа правовых концепций цифровизации. Отмечается, что Концепция Электронного Правительства в 2021 г. трансформируется в Цифровое Правительство. Реализацию данной трансформации осуществляет само Правительство Российской Федерации, Министерство цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации по поручению Президента Российской Федерации. При этом данная концепция не имеет цели заменить традиционную систему органов государственной власти или трансформировать органы, но направлена на повышение доступности и качества взаимодействия как населения государства с органами власти, так и на цифровое взаимодействие самих органов государственной и муниципальной власти. В целом обратим внимание, что наблюдается тенденция к трансформации публичной власти в русло цифровых технологий и цифрового взаимодействия, для этого создан ряд документов юридического значения — концепций, в частности, концепции цифровой экономики, реализуемой по поручению Президента Российской Федерации.

О влиянии цифровых технологий на правовую систему говорят многие. Как отмечает профессор Корнев А.В. «информационное общество — это общество, в котором большинство работающих занято производством, хранением, переработкой и реализацией информации и главной ее формой — знанием», знание отождествляется с информацией³⁰. Как мы полагаем, инструментом реализации информации в современном обществе становится цифровизация, проблему ее становлении и развития мы и будем рассматривать в настоящем исследовании.

Профессор Барзилова И.С. верно определяет, что в праве формируется полноценная «цифровая среда», которая значительно ускоряет правоотношения и на уровне системы законодательства этот вопрос должен быть урегулирован цифровыми нормами, которые отличны от технических норм и представляют собой системы кодов, программы, разработанные людьми, а инструкции к цифровым нормам должны иметь юридическое оформление и быть включены в систему источников отечественного законодательства³¹.

Публичная деятельность современного российского государства и его институтов является одним из приоритетов политики власти. Безусловно, основным инструментом данной деятельности выступает цифровизация, как всех сфер общественной жизни, так и публичного управления. И здесь первостепенным приоритетом является взаимодействие власти и граждан в комфортной среде, развивающейся через цифровизацию. Оптимизируется и деятельность различных ветвей власти. К примеру, СОЗД ГАС «Законотворчество» создано как технологическое информационное пространство для оптимизации работы представительной власти, по мнению Исаева Н.Н. подобные системы составляют основу «электронного парламента»³².

Инструменты цифровизации. Цифровизация не создает условий для развития новых функций ни права, ни государства в экономической среде, но создает новые формы и средства приобретения, изменения и прекращения субъективных прав и юридических обязанностей субъектов хозяйственной деятельности, появляются цифровые права и обязанности, а развитие цифровых технологий, создает новые условия для возникновения и институционализации «новой цифровой реальности», где субъекты правоотношений могут приобретать, изменять и прекращать свои субъективные права и юридические обязанности. Источниками правовой регламентации цифровизации в сфере публичной власти становятся акты программного характера, а именно стратегии, программы, концепции, утвержденные Президентом Российской Федерации или одобренные совещательными органами при Президенте Российской Федерации, федеральные законы, а также акты органов исполнительной власти³³.

Приоритет, отданный цифровизации, не случаен и направлен на минимизацию посещения населением государственных органов и учреждений, что заметно снижает административные барьеры между гражданами и государственным механизмом. Безусловно, среди основных инструментов цифровизации публичной власти выступает электронное правительство — его целью является максимальное взаимодействие граждан с органами и учреждениями, так, чтобы любой гражданин или организация могли отправить заявку или обращение в электронном виде и получить через Интернет качественную государственную услугу. В этом проявляется «сервисный подход» — служить обществу³⁴.

Оценить качество такой государственной услуги помогают инструменты цифровизации — «Электронное правительство» и «Единый портал государственных и муниципальных услуг», действующий с 2009 г., а также «Цифровое Правительство». По мнению Зорина В.А. электронное правительство представляет концептуально новую модель государственного управления, которая построена благодаря возможностям информационных технологий, взаимодействия населения и государства через Интернет³⁵.

Министерство цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации ежегодно проводит сбор статистических данных о работе данных инструментов. Данная статистика включает анализ качества работы Интернета, анализ качества электронной демократии, анализ числа посещений единого портала государственных услуг, анализ числа размещенных государственных услуг и аккаунтов в системе идентификации, использование Интернета организациями при взаимодействии с органами власти, оценку качества предоставленных организациям и гражданам услуг, а также анализ наиболее часто оказываемых видов услуг.

Мы можем увидеть, что в числе таких услуг первостепенное место занимают услуги здравоохранения и медицины, получения виз и регистрации, образование и наука, информационные технологии, семья, картография, геодезия, строительство. Особую актуальность для населения с точки зрения повышения доступности услуг приобретает институт электронного голосования, институт электронного правосудия и электронной идентификации личности³⁶.

Проблематика цифровизации. Есть и проблемы в цифровизации публичной власти; наиболее часто возникающими проблемами, с которыми сталкиваются граждане при попытке получить государственную услугу через Интернет, по данным Росстата являются технические сбои сайтов (порталов), неясность или недостаточность информации³⁷, но радует тот факт, что более 60% пользователей не сталкиваются с проблемами.

Важно отметить, что фактором, сдерживающим пользователей в получении государственных услуг через Интернет, и тем самым взаимодействие с органами через цифровизацию являются в большинстве своем психологические барьеры у самого населения. Граждане зачастую предпочитают и считают более надежным выбрать личный визит в органы власти. Другим таким барьером, тормозящим цифровое взаимодействие, зачастую является отсутствие навыков пользования веб-сайтами, цифровыми устройствами или просто страх перед такой «сложной» техникой. И здесь уже данная проблематика должна разрешаться в комплексном просвещении пользователей.

С точки зрения работы самих систем, дающих возможность получения государственных услуг, то цифровизация не стоит на месте, так на смену «Электронному Правительству» приходит «Цифровое правительство». Рассмотрим данную категорию. Концепция Цифрового Правительства основной целью подразумевает как раз удобство получения государственных и муниципальных услуг и высокую скорость предоставления документов и получения ответов на запросы, что так важно, как для физических, так и для юридических лиц. Как отмечает ряд авторов, цифровизация публичной власти и управления уходит от «электронного правительства» и переходит к терминологии «цифровое правительство», то есть от использования технологий для действия процессов органов власти к технологиям для формирования итогов публичного управления, с определенной системой, включающей органы государственного управления и свой механизм, где цифровое правительство выступает в качестве ведущего звена³⁸.

Миссия Цифрового Правительства. Миссия по повышению качества цифрой публичной среды возложена во многом на Министерство цифрового развития Российской Федерации, которое следит за соблюдением графика перевода государственных услуг в электронный вид. Такой перевод в цифровой формат ведется под особым контролем Минцифры России по поручению Президента Российской Федерации. Также данным поручением на контроле у Министерства стало внедрение до 1 сентября 2021 г. региональных стратегий цифровой трансформации на базе типовых федеральных решений. Данные стратегии должны быть реализованы до 2024 г. под непосредственным руководством Координационного центра Правительства Российской Федерации. Заместитель Минцифры России Олег Качанов отметил: «При формировании стратегий мы применяем проектный подход. Каждый регион должен включить проекты по цифровой трансформации как минимум шести базовых отраслей: это здравоохранение, образование, транспорт, развитие городской среды, государственное управление и социальная сфера. В процессе подготовки федеральные органы исполнительной власти проводят подробные консультации со всеми регионами по вопросам выбора отраслевых проектов»³⁹. Также отметим работу государства в части подготовки и выпуска профессиональных квалифицированных кадров в сфере цифровизации. Так сфера образования с приходом Концепции цифровой экономики, ее дальнейшем развитием в русло Цифрового Правительства наполнилось программой в рамках данного федерального проекта — «Руководитель цифровой трансформации», выпускникам которой уже вручены дипломы. Программу реализует Центр подготовки руководителей цифровой трансформации ВШГУ РАНХиГС.

В завершение параграфа отметим, что вопросы публичной деятельности представляют интерес для множества публичных наук, как для теории государства и права, так и публичной политики — относительно молодого научного направления, связанного с научным анализом стратегий и решений общественных проблем. В настоящее время в современном российском государстве мы наблюдаем полную трансформацию публичной политики в русло цифровых технологий и цифрового взаимодействия как органов власти между собой, так и цифровых услуг гражданам и организациям. Для этого создано Минцифры России как орган власти, принят ряд документов юридического значения — концепций, например, цифровой экономики, реализуемых по поручению Президента Российской Федерации. Поэтому и юриспруденция, теория государства и права уделяют важное и приоритетное значение научному изучению цифровизации, особенно ее правовой регламентации и реализации правовых категорий. Право выступает «проводником» инструментов цифровизации в правовое пространство через соответствующие государственные меры. Мы наблюдаем на данный момент следующее — «запустился» цикличный процесс взаимовлияния права и цифровизации — по мере признания благ цифровизации на уровне правовых норм и их внедрения в правоотношения развиваются и цифровые технологии⁴⁰. По мере признания цифровых технологий, оценки их социальной значимости происходит их институционализация в праве⁴¹. По сути, влияние цифровизации на сферы общественной и государственной жизни возможно только в правовом поле — через нормы права⁴². Ситуация подводит к тому, что цифровое право становится подотраслью информационного права, что по мнению Танимова О.В., вполне закономерно⁴³.

Глава 2. МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ И ТРЕБОВАНИЯ ЮРИДИЧЕСКОЙ ТЕХНИКИ

§ 1. Формально-догматическая методология в исследовании правовой системы современного общества

Отраслевые и многие теоретические юридические исследования, сориентированные на анализ законодательства, используют формально-юридическую (или формально-догматическую) методологию. В современных научных исследованиях общетеоретического плана, посвященных методологии юридической науки, содержание этого метода раскрывается по-разному, и понимание формально-догматической методологии еще можно уточнять.

Характеризуя формально-догматический метод, говорят о том, что с его помощью постигается смысл права, содержание правовых норм и юридических конструкций. Вполне правомерно речь идет о том, что этот метод сформировался на основе юридического позитивизма, в рамках которого юридическая наука рассматривается только в качестве формально-догматической юриспруденции.

Юридический позитивизм в целом определял лицо европейской правовой науки во второй половине XIX в. Сторонники этого научного направления (К. Бергбом, А. Эсмен и др.), оппонируя естественно-правовым взглядам и исторической школе права, понимали право в качестве системы норм, исходящих от государства. Утверждалась методологическая строгость юридической науки, которая не должна выходить за пределы юридической материи, заниматься только ее описанием, классификацией и систематизацией. Юриспруденция изучает только предписания, находящиеся в нормативных правовых актах. Идеи о активной правотворческой роли государства, о его ведущем значении в процессе формирования правовых отношений, правовой жизни народа способствовали повышению авторитета государства и стабильности защищаемого им правового порядка. Юридический позитивизм выступил против естественного права и революционных настроений, им порождаемых.

На возникновение юридического позитивизма едва ли не решающее влияние оказали процессы кодификации законодательства, не случайно XIX в. называют также веком кодификаций. Посредством этого процесса создавалось то писаное право, которое призывал изучать и которым призывал руководствоваться юридический позитивизм. Методологической основой юридического позитивизма выступил философский позитивизм, который считал ненужными, бесполезными для науки метафизические рассуждения в духе теорий естественного права и общественного договора. Наука должна изучать только реально существующую действительность. Только на этом основании можно построить подлинную науку, такую же строгую, как естествознание.

В ХХ в. традиции юридического позитивизма продолжил нормативизм (Г. Кельзен). В связи с возникновением новых методологических подходов к исследованию правовой действительности, появлением новых доктрин и научных школ обозначилась необходимость восстановления авторитета догматической юриспруденции, ее творческого развития, уточнения аргументации в защиту ее методологии и основных положений. Эти задачи были выполнены в рамках новой концепции — нормативизма.

Г. Кельзен выступает за методологическую «чистоту» правоведения. Он призывает освободить юриспруденцию от исследовательских приемов, заимствованных из других наук. По мнению ученого, юриспруденция совершенно некритично «расширилась» за счет психологии, социологии, этики, политической теории. В целях создания объективной науки предлагается деидеологизация правоведения, безоценочное описание ее предмета. «Чистое» учение о праве отказывается оценивать позитивное право с точки зрения так или иначе понимаемой справедливости, с позиций «идеального» права. Нормативизмом право исследуется таким, какое оно есть, а не каким оно должно быть. Настоящая юридическая наука должна лишь вникнуть в сущность позитивного права, понять его с помощью анализа его структуры. В этом плане для «чистого» учения о праве характерна ярко выраженная антиидеологическая направленность. С точки зрения Г. Кельзена юридическая наука не может быть поставщиком «идеологий», которые служат оправданию или осуждению существующего социального порядка.

В отечественной научной традиции в рамках юридического позитивизма формально-догматическая методология разрабатывалась еще в юридической науке Российской империи.

Юриспруденция дореволюционной России характеризуется наличием разных правовых школ и конкуренцией разных методологических подходов к исследованию правовой реальности (юридический позитивизм, социологическая юриспруденция, психологическая теория права, «возрожденное» естественное право). Среди сторонников юридического позитивизма называется прежде всего Г.Ф. Шершеневич, также указываются М.Н. Капустин, Н.К. Ренненкампф, С.В. Пахман, Г.Ф. Шершеневич, Е.В. Васьковский, Д.Д. Гримм, Н.И. Палиенко, И.А. Покровский и некоторые другие ученые⁴⁴.

Для теоретических взглядов Г.Ф. Шершеневича характерно понимание права как предписаний, исходящих от государственной власти, выдвижение на первое место среди источников права закона, критика принципов справедливости и целесообразности в правоприменительной деятельности, которые якобы могут заменить принцип законности.

Предмет юридической науки ограничивался формально-догматическим изучением права. По высказываниям Г.Ф. Шершеневича «вниманию исследователя подлежит только то право, которое действует, но не то право, которое должно бы действовать. Этим ограничением избегается при определении понятия опасность смешения права с правовым идеалом, со справедливостью»⁴⁵. Вообще, выяснение соотношения «политики права» и юриспруденции как науки о праве — одна из обязательных тем, к которой обращались представители разных научных школ, С.А. Муромцев, Л.И. Петражицкий и др.

Примерно так же рассуждали и иные представители юридического позитивизма в юридической науке дореволюционной России. Так, Е.В. Васьковский разделял позитивистский взгляд на науку права, уже выраженный В.И. Сергеевичем, Г.Ф. Шершеневичем и другими учеными. Он заключался в противопоставлении теории и практики, сущего и должного, формально-догматического изучения права так называемым «прикладным», «политическим» (в терминологии того времени) исследованиям, ориентирующимся на выработку субъективных целей и идеалов, права, которое должно было бы действовать. Такая «политика права», по мнению Е.В. Васьковского, имеет дело с тем, что должно быть, она дает критическую оценку существующего права с точки зрения добра и справедливости, указывает идеальный, желательный для данной эпохи порядок⁴⁶. И такой науке в духе юридического позитивизма противопоставляется «чистая» теория права как знание объективное, свободное от политической и идеологической целесообразности и интересов.

Содержание формально-догматического метода, как его понимали в начале ХХ в., наиболее развернуто выражено Г.Ф. Шершеневичем, его «Общую теорию права» завершает глава XIII «Методы юридических наук». Одному из четырех методов — догматическому (характеризуемому наряду с историческим, социологическим и критическим методами) — посвящено 15 страниц⁴⁷. Как указывает Г.Ф. Шершеневич, «догматика заключается в систематическом изложении норм права, действующих в данное время в известной стране. Задача эта достигается посредством довольно сложного процесса, который состоит в описании, обобщении, классификации норм, а также в составлении юридических определений»⁴⁸. Далее содержание этих отдельных приемов изучения права раскрывается более подробно.

В юридической науке советского периода формально-догматическому методу уделялось немного внимания⁴⁹, в основном в рамках так называемой формализации⁵⁰ как метода познания права.

Внимание к проблемам методологии юридической науки в последние годы возрастает. Этому способствует наличие разных подходов к пониманию, к изучению права, конкуренция разных философско-правовых доктрин. Также следует отметить учебные издания по истории и методологии юридической науки, по учебному курсу, обязательному для изучения в магистратуре (необходимость в преподавании этой дисциплины тоже стимулировала внимание к методологическим проблемам правоведения, в том числе и к формально-догматическому методу).

Появляются и специальные работы, посвященные формально-догматической методологии⁵¹. Как представляется, формально-догматическая методология требует более серьезной разработки, необходим поиск наиболее оптимальных исследовательских процедур и порядка их применения.

Для формально-догматического подхода в юридической науке характерны следующие особенности: условный характер правовых моделей; соразмерность формальной логике; последовательность смысла и содержания; практическая проверка научных утверждений; прикладной характер; цельность смысла и содержания; многосторонний характер; системность и взаимосвязанность категорий и т. д. ⁵²

Формально-догматический метод позволяет осуществить ряд методологических операций: провести классификацию и систематизацию изучаемых правовых явлений; исследовать внутреннее строение системы права; определить функции отраслей, институтов и норм права; изучить признаки, свойства, сущностные характеристики права; найти внутренние взаимосвязи между элементами единой, целостной системы права. Данный метод позволяет сформулировать основные правовые понятия, принципы, отражающие специфику системы права; сформировать категории, конструкции как модельные образования права; выявить способы и приемы толкования правовых норм. Основными формами юридической догмы являются конструкции, принципы, определения, дефиниции, связи, формирующиеся между ними, способы формирования содержания норм права, обеспечивающие категориальный аппарат юриспруденции и формирование отраслевых наук⁵³.

Правовые конструкции выражаются в системе взаимосвязанных правовых понятий и институтов, представляющих собой содержание правовой реальности (конструкция состава преступления, конструкция юридической обязанности, конструкция договора). С помощью юридических конструкций упорядочиваются, объединяются юридические понятия, формируются юридические абстракции, позволяющие обеспечить формулирование нормативных предписаний, точность и ясность их изложения, формальную определенность права. Юридическая конструкция служит средством познания смысла толкуемых норм, способствует установлению юридически значимых фактов. Юридическая конструкция обеспечивает системность и полноту правового регулирования, возможность урегулирования схожих частных случаев юридической