М. И. Дьяченко, С. Л. Кандыбович, А. Г. Караяни

История отечественной военной психологии

Учебник

2-е издание,
переработанное и дополненное

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 159.9(470+571)(091)

ББК 88.4г(2)

Д93

Рецензенты:
Корчемный П. А., доктор психологических наук, профессор, заслуженный деятель науки Российской Федерации;
Крук В. М., доктор психологических наук, профессор, заслуженный деятель науки Российской Федерации;
Секач М. Ф., доктор психологических наук, профессор, заслуженный деятель науки Российской Федерации.

Учебник представляет собой единственное в своем роде современное издание, всесторонне раскрывающее историю российской военной психологии посредством исторического анализа военно-психологических идей и трудов, личные истории людей (теоретиков и практиков), хронологию возникновения и функционирования военных и психологических организаций и исторический смысл событий. Выделяются этапы зарождения, становления и развития военно-психологической теории и практики, хронологически прослеживается тысячелетний опыт развития русской военной психологии. Анализируются основные факторы и тенденции качественных трансформаций военно-психологической теории и практики. Рассматриваются уроки из истории военной психологии, актуальные для сегодняшнего дня. Определяются перспективы развития военной психологии. Формулируются практические рекомендации по реализации практических наработок и преумножению потенциала военной психологии в практике боевой деятельности.

Учебник адресуется преподавателям, адъюнктам, слушателям и курсантам, изучающим военную психологию и осуществляющим военно-психологические исследования. Будет полезен практическим военным психологам и командирам.

Изображение на обложке © A.Savin, WikiCommons.
В оформлении макета использованы фотографии, предоставленные авторами.

УДК 159.9(470+571)(091)

ББК 88.4г(2)

© Дьяченко М. И., Кандыбович С. Л., Караяни А. Г., 2009

© Дьяченко М. И., Кандыбович С. Л., Караяни А. Г., 2021, с изменениями

© ООО «Проспект», 2021

Посвящается
Михаилу Ивановичу Дьяченко (1919–2006),
активному созидателю
современной военной психологии

ДЬЯЧЕНКО
МИХАИЛ ИВАНОВИЧ
(1919–2006)

В 2019 г. отмечалось 100-летие со дня рождения Михаила Ивановича Дьяченко — человека, стоявшего у истоков современной военной психологии, одного из тех, кто заложил теоретико-методологический фундамент личностно-социально-деятельностного подхода в психологии, инициатора самостоятельного развития военной психологии как отрасли психологических и военной наук, подвижника, давшего пример самоотверженного и мужественного служения военной психологии.

Михаил Иванович родился 16 февраля 1919 г. в местечке Седнев Черниговской области. В 1941 г. студент М. И. Дьяченко был мобилизован, получил специальность радиста, прошел всю войну, встретил победу в Будапеште в звании младшего лейтенанта. С 1947 по 1950 г. проходил службу на должности пропагандиста 1718 зенитно-артиллерийского полка. С 1950 по 1952 г. он обучался в адъюнктуре по кафедре педагогики и психологии Высшего военно-педагогического института имени М. И. Калинина в Ленинграде. Сразу по окончании адъюнктуры уже капитан Михаил Дьяченко был назначен преподавателем кафедры педагогики и психологии Высшего Военно-педагогического Института имени М. И. Калинина, где он и проработал в различных должностях до 1957 г. В 1953 г. защитил кандидатскую, а в 1969 г. — докторскую диссертации по военной психологии.

В 1957 г. майор Михаил Иванович Дьяченко назначен преподавателем кафедры партийно-политической работы и основ воинского воспитания Военно-политической академии имени В. И. Ленина, где проработал до 1983 г., вплоть до своего увольнения из Вооруженных Сил в звании полковника.

В период 1983–1990 гг. М. И. Дьяченко работал в Институте военной истории Министерства обороны.

Под его руководством было защищено более 30 диссертаций по военно-психологической проблематике. Из них 3 исследования проведены офицерами стран Варшавского договора.

Военным психологам хорошо известны его фундаментальные работы — монографии, учебники и учебные пособия: «О боевом подвиге советского воина» (1954), «Психологическая подготовка воинов к бою» (1966), «Военная психология» (1967), «Психологический анализ боевой деятельности советских воинов» (1974), «Психолого-педагогические основы деятельности командира» (1978, в соавт.), «Готовность к деятельности в напряженных ситуациях» (1988), «Военная психология и педагогика» (1998, в соавт.), «Психологические предпосылки эффективности боевой деятельности воинов» (1999, в соавт.), «Социально-психологические проблемы в деятельности офицера» (1999, в соавт.), «История русской военной психологии» (2000, в соавт.) и многие другие.

Широкому кругу читателей хорошо известны его работы: «Основы психологии» (1962), «Психологические проблемы готовности к деятельности» (1976, в соавт.), «Краткий психологический словарь: Личность, образование, самообразование, профессия» (1996, в соавт.), «Психологический словарь-справочник» (2004, в соавт.), монография, учебник и, наконец, учебное пособие «Психология высшей школы», написанное в соавторстве Л. А. Кандыбовичем, в период с 1978 по 2006 г. выдержало 5 изданий.

Социальная память — это исторический клей любого человеческого сообщества, самая благодатная основа для развития коллективных традиций. Память о выдающихся личностях, совершавших судьбоносные прорывы в функционировании различных сфер человеческой жизни — это фундамент стабильности и одновременно перманентная стимуляция к инновационному обновлению. Память о Михаиле Ивановиче Дьяченко является своеобразным «клеем», соединяющим в единое целое исторические этапы развития военной психологии и обеспечивающим ее внутреннюю преемственность и целостность.

Личность Михаила Ивановича настолько масштабна и богата, что ее всесторонний анализ вряд ли уместится в рамки вводной статьи. Поэтому мы попытаемся вычленить лишь те особенности его личности, которые представляют высочайшую ценность для ученого и педагога и могут выступать образцами для подражания и истинным наследием.

Первой такой особенностью личности ученого можно назвать его мужество — мужество во всех его ипостасях. Мужество требовалось и проявлялось Михаилом Ивановичем на протяжении всей его жизни.

Однако все же самая яркая ипостась его мужества — это мужество воина, которое проявилось в годы Великой Отечественной войны. С первых дней войны Михаил Иванович настойчиво просится на фронт, на защиту своей Родины. В конце концов, он уходит воевать добровольцем в звании рядового. Воин Дьяченко сражался с врагом на Западном, Брянском, Донском, 1-м Белорусском и 2-м Украинском фронтах в качестве радиста, заместителя политрука эскадрона, комсорга кавалерийского полка, прифронтового разведчика. Он участвовал в обороне Москвы, Сталинграда, в освобождении Белоруссии, Польши, Чехословакии, Румынии и закончил войну в Будапеште.

В какой бы должности и на каком участке фронта он ни был, везде демонстрировал высокое мужество, достоинство, выдержку и хладнокровие. Вспоминая о войне, Михаил Иванович никогда не оценивал свои действия как мужественные или смелые. Чаще он говорил о том, что просто делал свою работу, работу солдата. И еще искренне верил в то, что быть эффективным бойцом ему помогала природная интуиция.

Его ученик и соратник Лев Александрович Кандыбович в статье «Михаил Иванович Дьяченко в моей жизни» отмечал, что слушателям академии на лекциях Михаил Иванович говорил, что на фронте именно интуиция помогала ему выходить из критических ситуаций, и приводил много конкретных примеров. «Во время боя он чувствовал, что надо переползти в другую сторону, и, действительно, на том месте, где он только что находился, вдруг разрывался снаряд. Кроме того, он никогда не терялся».

Родина высоко оценила военное мужество и отвагу М. И. Дьяченко, наградив его двумя орденами Красной Звезды, орденами Славы III степени, Отечественной войны II степени, двумя медалями «За боевые заслуги», медалью «За отвагу». Он также был награжден многими орденами и медалями других стран (Венгрии, Чехословакии, Польши, Румынии).

Вторая ипостась мужества Михаила Ивановича — это мужество ученого.

Прежде всего оно проявилось в том, что на протяжении многих лет он боролся за отделение военной психологии от педагогики. Сведущие люди знают о том, что и сегодня требуется немало решительности, твердости, силы духа, чтобы отстоять права психологии в ряде руководящих органов, так или иначе связанных с образованием и наукой в нашей стране. А в 60–80 годы прошлого века даже сама идея о самостоятельности военной психологии считалась крамольной и не приветствовалась. По мнению Михаила Ивановича, военная психология была достойна быть самостоятельной наукой.

В 1957 г. он предложил ввести курс военной психологии в Военно-политической академии имени В. И. Ленина. На это предложение он получил очень резкий отрицательный ответ руководства. Однако в 1959 г., при его участии, в Военно-политической академии была создана кафедра военной педагогики и психологии и введен учебный курс военной психологии объемом 40 часов. Не удовлетворившись этим успехом, практически сразу он начинает работу по созданию самостоятельной кафедры психологии. Сегодня это можно назвать работой, а тогда это было напряженное и небезопасное ратоборство. Наконец, в 1984 г. его мечта стала реальностью. На свет появилась кафедра военной психологии.

Большого мужества требовала борьба Михаила Ивановича против чрезмерной идеологизации отечественной военно-психологической науки, за разработку новой методологии военной психологии, учет дореволюционного опыта военной психологии. Он — один из немногих военных психологов, который специально изучал историю русской военной психологии, включая дореволюционный этап ее развития.

Мужество М. И. Дьяченко, как ученого, проявилось в следующем ярком эпизоде из его жизни, также описанном Л. А. Кандыбовичем.

В начале 1970-х гг. в Психологическом институте Российской академии образования проходило публичное обсуждение монографии А. Н. Леонтьева «Деятельность. Сознание. Личность». В актовом зале института все места были заняты, поэтому опоздавшие, из известных психологов, сидели на авансцене лицом к аудитории и спиной к выступающим. Оппонентов у Леонтьева было немало. Особенно много замечаний высказывал известный отечественный психолог, нейрофизиолог, крупный специалист по психологии бессознательного Филипп Вениаминович Бассин. Среди ученых, поддерживающих Алексея Николаевича, был и Михаил Иванович. Его выступление отличалось серьезной научной аргументацией и четкостью. Надо сказать, что мнение психолога «в форме» тогда значило очень много. Оно воспринималось как официальная, чуть ли не государственная, позиция. Сторонников А. Н. Леонтьева оказалось в зале больше и монографию рекомендовали к опубликованию. В какой-то мере благодаря этому мы сегодня имеем возможность изучать психологическую теорию деятельности А. Н. Леонтьева.

Третья ипостась мужества М. И. Дьяченко — мужество коллеги, товарища. Легко выступить против врага. Чуть сложнее — сказать правду оппоненту. Гораздо труднее вести принципиальный спор с коллегой, принципиально отстаивать свою позицию. Михаил Иванович дал нам прекрасный пример товарищеской принципиальности. Он никогда не отмалчивался, когда был не согласен с чьей-либо позицией, всегда указывал на ее слабости и противоречия. Однако, если эта позиция была плодом исследования коллеги, он всегда поддерживал ее. Такая принципиальность требует большого мужества. Она не всегда понимается и принимается коллегами, особенно теми, кто сам демонстрирует ее по поводу и без повода. Это большое искусство, которому всем нам нужно учиться.

Вторая фундаментальная черта личности М. И. Дьяченко — его беззаветная преданность и служение военной психологии.

Тяга к науке и педагогической деятельности у Михаила Ивановича была просто неистовой. Окончив школу с отличием в 1937 г., он поступил в Киевский государственный университет на физико-математический факультет. Когда началась война, он настолько верил в победу и продолжение своей учебы, что, по воспоминаниям Л. А. Кандыбовича, решил не отдавать на хранение в университет свою зачетную книжку и студенческий билет. Он прошел с ними всю войну, держа при себе в левом внутреннем кармане гимнастерки. И, в конце концов, он окончил Киевский государственный университет и Черниговский госпединститут.

После войны он проходил службу в должностях пропагандиста полка, пропагандиста военного госпиталя. В 1948 г. он поступает в адъюнктуру Высшего военного педагогического института в Ленинграде. Там его учителями, наставниками и научными руководителями были Борис Герасимович Ананьев и Григорий Демьянович Луков. В 1952 г. М. И. Дьяченко защищает кандидатскую диссертацию на тему «Психологический анализ подвига советского воина». Он не только знал, но и хорошо прочувствовал, пережил на войне все, о чем писал в своей диссертации.

С 1957 г., будучи в составе кафедры партийно-политической работы, преподает психологию в Военно-политической академии им. В. И. Ленина. Со дня образования кафедры военной педагогики и психологии — он ее преподаватель, с 1964 г. — старший преподаватель. Был начальником научной лаборатории по разработке проблем педагогики и психологии для Вооруженных Сил. В 1969 г. защитил докторскую диссертацию по психологии на тему «Психологический анализ боевой деятельности советских воинов».

Михаил Иванович не просто озвучивал положения военной психологии, в то время было не так много того, что можно было озвучивать. Он активно созидал новое военно-психологическое знание, по существу, создавая теоретико-методологический фундамент современной военной психологии.

Так, прослеживая развитие военно-психологических исследований в России после 1918 г., М. И. Дьяченко пришел к выводу о необходимости построения новой военной психологии. Для этого целесообразно усилить ее самостоятельность, близость к военной практике, преодолеть идеологизацию многих понятий и категорий, увлечение «иллюстрированием» устаревших общепсихологических положений, считать военную психологию не только отраслью психологической науки, но и отраслью военной науки, по-новому определить ее теоретико-методологические принципы.

В диссертациях, как и во всей научной и педагогической деятельности, М. И. Дьяченко реализует в той или иной мере сложившуюся во время учебы в адъюнктуре под влиянием Г. Д. Лукова и Б. Г. Ананьева теоретическую позицию, согласно которой воинская деятельность подчинена специфическим психологическим закономерностям. Прямолинейное перенесение, «дедуктивная наводка» на военную деятельность положений общей, социальной и других отраслей психологии не способствует научному развитию военной психологии и повышению ее роли в строительстве Вооруженных Сил.

Окидывая взглядом теоретическое наследие М. И. Дьяченко, удивляешься, насколько широки и богаты были его научные интересы. Михаил Иванович активно исследовал психологию боевой деятельности военнослужащих; психологию командира и командования; психологию воинского коллектива; психологию обучения; психологическую подготовку и, конечно же, историю военной психологии.

С 1970 г. Михаил Иванович был членом нескольких ученых советов. С 1985 г. — член диссертационного совета Военного университета. Руководил авторскими коллективами по подготовке таких книг, как «Военная психология» (1967), «Новое оружие и дисциплина» (1966), «Психолого-педагогические основы деятельности командира» (1978), которые были опубликованы Воениздатом массовым тиражом.

Им опубликовано около 500 научных, учебных и учебно-методических работ, составляющих методологическую и теоретическую основы современной военной психологии. Многие работы переведены в других странах. Эти работы составляют богатейшие научное наследие для сегодняшних военных психологов.

К числу его основных трудов можно отнести: О боевом подвиге советского воина. Л., 1954; Индивидуальный подход в воспитании воинов. М.: Воениздат, 1963; Психологическая подготовка к боевым действиям в условиях современной войны. М.: ВПА, 1966; Психологический анализ боевой деятельности советских воинов. М., 1974; Психолого-педагогические основы деятельности командира. М.: Воениздат, 1978; Военная психология и педагогика. М., 1998; Социально-психологические проблемы в деятельности офицера. М., 1999; Психологические предпосылки эффективной боевой деятельности воинов. М., 1999; История русской военной психологии. М., 2000.

Третьей яркой чертой М. И. Дьяченко была удивительная склонность к наставничеству, передаче своего научного и педагогического опыта не только в обширных аудиториях, но и «из рук в руки».

Все, кому посчастливилось взаимодействовать с М. И. по научным делам, навсегда запомнили образ и стиль общения Учителя. Он не жалел времени на наставничество. За свою научную жизнь он осуществил руководство 30 кандидатами наук и научное консультирование 4 докторов наук. Большинство из них и сегодня продолжают активно развивать теорию и практику военной психологии.

Четвертая фундаментальная личностная черта Михаила Ивановича — исключительная научная добросовестность и порядочность. Об этом говорят все, кто его знал и с ним работал. Эта порядочность касалась научных исследований и интерпретации результатов, подготовки научных и учебных трудов.

Михаил Иванович, несмотря на высочайший социальный статус и авторитет, был человеком чрезвычайно простым. Он повседневно делился частью своей души, идеями, планами, энергетикой, мотивами со своими учениками и коллегами и многократно возрождался в них. Тем самым он обрел духовное бессмертие и будет жить, пока его мысли живут в каждом из его учеников, последователей, во множественных научных трудах, в том числе в настоящем учебнике.

Без истории нет теории.
Известная мудрость

ПРЕДИСЛОВИЕ

Отечественный философ, энциклопедист, литературный критик, публицист и писатель Н. Г. Чернышевский подчеркивал: «Без истории предмета нет теории предмета; но и без теории предмета, — говорил, — нет даже мысли о его истории, потому что нет понятия о предмете, его значении и границах». Экстраполируя это методологическое положение на предмет нашего исследования, можно утверждать, что «без истории военной психологии нет самой военной психологии». Действительно, история развития научного знания преподает своеобразный урок: для того чтобы понимать настоящее науки, необходимо хорошо знать ее прошлое. «Только этим путем возможна правильная и полная оценка того, что добывается современной наукой, что выставляется ею как важное, истинное или нужное»¹. Созидая новое содержание науки, раздвигая для нее горизонты будущего, следует помнить о том, что «смена научных концепций происходит не простым снятием, отменой одних взглядов другими и утверждением других, а путем выработки взглядов более общих, точнее и полнее отражающих богатство реального мира» и «чем выше преемственность, тем быстрее ход развития данной отрасли науки»².

Историки психологии единодушно подчеркивают, что история науки — это ее память. Известный отечественный психолог Б. М. Теплов писал, что «всякое серьезное научное исследование начинается обычно с истории вопроса»³.

Для современного развития отечественной военной психологии как никогда поучительной и важной в научно-теоретическом и практическом отношениях является ее история. Учитывая опыт исторического развития военной психологии, можно более конкретно оценивать ее современное состояние и прогнозировать пути повышения истинности и значимости для ВС РФ, проводимых военно-психологических исследований.

Военно-психологические знания о войне, бое, подготовке к ним войск накапливались задолго до появления научной военной психологии. Этот процесс неотделим от развития военного дела вообще. Поэтому важно рассмотреть предысторию научной военной психологии (военнопсихологические взгляды и практические решения вопросов войны, боя и подготовки к ним отечественными полководцами, флотоводцами и военными деятелями), а затем уже специальные психологические работы, проследить развитие военной психологии на различных исторических этапах развития России, и, наконец, проанализировать период организационного оформления и становления современной военной психологии.

В истории развития отечественной военной психологии отмечаются неравномерность⁴, противоречивость, значительные различия в научных позициях военных ученых. Разброс в тематике и методологических установках характерен не только для авторов дореволюционных и послереволюционных работ. Последние десятилетия военные психологи пытались в основном экстраполировать положения общей психологии, на военную практику. В военной психологии по настоящее временя до конца не разработаны теоретико-методологические принципы, четко не определен ее статус как особой науки, место в системе научного знания.

В этой связи задачами учебника являются:

• проанализировать военно-психологические взгляды отечественных военачальников, сохранившие актуальность в настоящее время;

• раскрыть этапы становления и развития научной военной психологии в России, ее интеграции в систему научного знания;

• показать основные тенденции и противоречия в формировании отечественной военно-психологической теории и практики;

• дать характеристику исторически сложившимся направлениям военно-психологических исследований;

• на исторических фактах раскрыть реальные возможности военной психологии в решении задач укрепления безопасности и обороноспособности Российского государства;

• проанализировать уроки из истории военной психологии для современного этапа ее развития, особенно в связи с боевыми действиями наших войск в Афганистане, Чеченской Республике, операции по принуждению Грузии к миру, антитеррористической операции в Сирийской арабской республике, а также с боевым опытом армий зарубежных государств;

• способствовать созданию условий для теоретико-методологического самоопределения военной психологии и более четкого очерчивания ее предметного поля.

В выделении этапов развития научного знания могут быть использованы, по крайней мере, два разных подхода: событийный и содержательный. Первый подход берет за основание для определения этапов события, являющиеся поворотными в истории страны. Второй подход предлагает в качестве основания для разграничения этапов содержательные изменения (направленность, тематика исследований, их интенсивность, действенность, степень активности военно-психологической науки и социальное признание ее возможностей и роли в решении государственных задач), имевшие место в развитии самой военной психологии.

В данной работе авторы попытались объединить названные позиции, сделав акцент на содержательном подходе. В истории развития отечественной военной психологии выделяются следующие этапы:

1. Предыстория научной военной психологии — развитие военнопсихологических взглядов в рамках военного искусства полководцев (IX в. — конец XIX в.).

2. Зарождение научной военной психологии (конец XIX в. — 30-е гг. ХХ в.).

3. Апробация военно-психологических идей в ходе Русско-японской войны (1904–1905 гг.) и Первой мировой войны (1914–1918 гг.).

4. Испытание возможностей военной психологии в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.).

5. Становление отечественной военной психологии (50–90-е гг. ХХ в.).

6. Современное развитие военной психологии (с 90-х гг. ХХ в. по настоящее время).

Учитывая то, что М. И. Дьяченко был одним из наиболее активных разработчиков современной отечественной психологии, в книге сохранены его критические оценки ряда научных исследований и событий. По нашему мнению, эти замечания являются своеобразными сформулированными уроками для развития современной военной психологии.

Учебник содержит материал по ключевым темам учебных курсов: «История психологии», «Военная психология», «Психологическая подготовка военнослужащих» и «Психология военного управления».

Глава I.
ПРЕДЫСТОРИЯ НАУЧНОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЕННОЙ ПСИХОЛОГИИ ВОЕННО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ РУССКИХ ПОЛКОВОДЦЕВ И ФЛОТОВОДЦЕВ (IX — СЕРЕДИНА XIX В.)

Нравственная сила ставилась на первое место
всеми гениальными военными людьми.
М. Кампеано

Как свидетельствует история, выдающиеся военные деятели, полководцы, флотоводцы, не являясь военными психологами, стояли перед необходимостью понять и в какой-то форме учесть роль морального фактора, психологии массы людей и психики отдельных воинов в бою, а также решать задачи морально-психологической подготовки войск. Именно в этой связи у них складывались эмпирические военно-психологические взгляды. Вместе с развитием военного дела, обобщением опыта проведенных сражений постоянно развивались военно-психологические знания о сущности военной деятельности, ее требованиях к человеку, об управлении людьми в боевой обстановке и т. д.

Первый этап развития военной психологии в России (этап предыстории) охватывает большой временной период, начиная с IX в. по конец ХIX в., вплоть до момента обретения психологией статуса науки.

Полководцами и государственными деятелями Древней Руси и России накоплен весомый опыт практического применения психологических знаний в военном деле. В глубокой древности сложились пронизанные своеобразными «психологическими открытиями и рекомендациями», поучительные для воинов сказания и легенды о Святогоре, Илье Муромце, Алеше Поповиче, Добрыне Никитиче, Микуле Селяниновиче и др. Психологические познания о поведении человека в боевой схватке содержатся в «Слове о полку Игоревом», в документах, описывающих походы киевских князей Олега и Игоря на Царьград (Константинополь).

Боевые дружины древнерусского государства — Киевской Руси — продемонстрировали в IX–X вв. исключительную смелость, выносливость, мужество в борьбе с врагами⁵. Князья Киевской Руси (Игорь, Святослав и др.) показали умение поднимать боевой дух людей перед лицом опасности, личным примером выносливости, храбрости, решительности вдохновлять свои войска, беречь традиции мужества и отваги. Они учитывали в бою силы и моральное состояние противника, стремились его устрашить, запугать.

Славу полководца, постигшего душу воина и психологические законы сражения, приобрел князь новгородский и киевский Святослав Игоревич (942 — март 972 гг.). Свой первый боевой опыт он получил в четырехлетнем возрасте, открыв сражение с древлянами, убившими его отца — князя Игоря. Подобно Александру Великому, Святослав стремился одолеть судьбу дерзостью, а силу — мужеством, так как считал, что для смелых нет никакой преграды, а для трусов — никакой опоры. Он начал полководческую деятельность в возрасте, когда «чувства еще властвуют над разумом, когда не хочется терпеливо распутывать жизненные узлы и рука сама тянется к мечу, чтобы одним взмахом разрубить их, когда горячая голова подсказывает дерзкие и опрометчивые решения»⁶. Однако с самых первых дней своего полководческого пути Святослав предстает как умудренный жизнью, глубоко познавший природу человека, войны и мира, государственный деятель.

Хорошо зная психологию правителей Хазарского Каганата, Византии, печенежских племен, он проводит подготовку к военному походу скрытно, с соблюдением военной хитрости. Его военные кампании — это уже не походы за добычей и пленниками, это — глубоко психологически обоснованная стратегия выбора союзников, тактика «мелких шагов», постепенного накопления сил, обязательного закрепления достигнутого. Собирая мощное войско, вооружая и обучая его, Святослав немаловажное значение придавал психологической подготовке, формированию боевых установок, настрою воинов, выработке индивидуальных и групповых боевых навыков. При этом им активно используются сведения о психологии и тактике действий потенциального противника, получаемые от купцов, от лиц, бывших у него в плену, в рабстве, от варягов, служивших по найму у византийского императора, от старых дружинников, ходивших в походы еще с князем Игорем. Соединенные воедино и осмысленные эти знания позволили найти действенное оружие против тактики неприятеля⁷.

Так, узнав о ритмическом характере активности византийского войска, он сразу же использует это знание. В полдень, когда византийцы привычно спали после обеда, его войска совершили внезапную боевую вылазку за стены осажденного Доростола и привели в негодность самое грозное осадное оружие — метательные машины (баллисты и катапульты).

Учитывая психологические качества (неприхотливость, легкость на подъем, подвижность, стремление к наживе, и др.) и «специализацию» печенегов (быстрые фланговые конные атаки, молниеносные марши, беспокоящие противника действия и др.), он то грозит им силой, то наносит поражение в сражении, то использует в качестве союзников.

Важным психологическим принципом военного искусства Святослава было: «Удивить — значит победить!». Поэтому он практиковал своеобразную психологическую атаку противника. Начиная поход против врага, Святослав предупреждал его: «Иду на вы». Это предупреждение, сделанное непосредственно перед нападением, содержало в себе своеобразную психологическую западню, в которой противник поражался точными психологическими ударами. Полководец полагал, что, во-первых, за неделю-полторы после получения известия о войне противник не сможет собрать, вооружить и подготовить новое войско и будет воевать существующим. Зато «трепета» враг испытает немало, размышляя над тем, как силен неприятель, коль предупреждает о своем походе. Во-вторых, за это время противник стянет в одно место все войско, а Святославу, исповедующему идею решающего сражения, только этого было и нужно⁸. В-третьих, и противники, и союзники будут судить о нем как о честном, лишенном коварства, а может быть даже, как о неспособном на военную хитрость человеке.

В бою он нередко действовал вопреки устоявшимся тактическим канонам, чем вызывал у противника удивление, тревогу, а затем и панику. Так, он мог атаковать неприятеля сходу, спешившись на берег с ладей, хотя военное искусство того времени требовало подготовки нападения, разведки, тщательного построения войск и др. Важнейшим элементом его боевого искусства был принцип решающего сражения, ориентирующий не на захват обширных территорий и взятие крепостей, а на разгром вражеского войска.

Святослав исповедовал в своем военном искусстве и другой принцип — принцип активности. Он смело выходил с войсками из осажденных городов на открытый бой с превосходящими силами противника, а не прятался за их стенами. Совершал дерзкие сухопутные и морские вылазки и наносил противнику непоправимый ущерб. Выходя из осажденного города на бой с противником, закрывал ворота, чтобы у воинов не было желания оставить поле боя.

Многие исследователи отмечают в военном искусстве Святослава именно его психологическое содержание. В частности, подчеркивается, что у него «развился чудесный дар проникновения в то изменчивое и почти неуловимое, что называется «духом войска», предвидение того, как отзовутся в сердцах воинов его слова и поступки, объединяющие их в единое боевое братство. Учитывая, что основу его войска составляли язычники, он отказался от предложения его матери — княгини Ольги — принять христианство. На протяжении всей своей боевой жизни он демонстрировал свойства прирожденного полководца, которые невозможно приобрести ни учением, ни опытом, но только найти в самом себе⁹. Он во всем был примером для своих воинов. В Повести временных лет отмечается, что с первых дней своей полководческой деятельности он стал собирать вокруг себя воинов храбрых воинов. В походах он «не возил за собой ни возов, ни котлов, не варил мяса, но, тонко нарезав конину, или зверину, или говядину и зажарив на углях, так ел; не имел он шатра, но спал, постилая потник с седлом в головах, — такими же были и все остальные его воины»¹⁰. Он греб в ладье вместе с воинами и его одежда отличалась от одежды лишь большей чистотой.

Он всегда находил самые верные ключи к сердцам своих воинов. Широкую известность получили глубоко психологические по содержанию и структурному оформлению обращения-клятвы Святослава к воинам. «Да не посрамим земли русской, но ляжем костьми. Мертвые сраму не имут!».

Тонким эмпирическим психологом — знатоком человеческих душ зарекомендовал себя великий русский полководец, князь новгородский, великий князь киевский и владимирский Александр Ярославич (13 мая 1221 г. — 14 ноября 1263 г.), получивший почетное прозвище «Невский». Александр сыграл исключительную роль в русской истории, в один из самых драматических ее периодов, когда Русь подверглась агрессии с трех сторон: монголо-татар, католического Запада и Литвы. Не проиграв за всю жизнь ни одного сражения, он проявил талант полководца, дипломата и психолога, отразил нападение крестоносцев и предотвратил разорительные походы Орды на Русь. Александр строил свои отношения с русскими князьями и татарским ханом как дальновидный политик, обладающим даром психологического анализа обстановки. Не случайно в самую грозную пору для Руси именно он был признан русским народом в качестве полководца. За ним прочно закрепилась слава «защитника православия и земли Русской».

Психологические черты его военного искусства особенно ярко проявились в битве против рыцарей Тевтонского ордена на Чудском озере (1242 г.). Полководец, которому тогда было около 21 года отроду, основываясь на знании психологических особенностей противоборствующих сторон, наметил план боя и расположил свои войска, учитывая их стойкость, а также стереотипность и шаблонность военного мышления рыцарей, проявляющегося в построении своего боевого порядка безотносительно к условиям предстоящего боя (построение «свиньей»).

Первым из русских полководцев он совершил охват своим войском боевых порядков противника. Охват, не давая численного преимущества, создавал преимущества психологические. Окруженный противник лишался не только инициативы, но и каких-либо степеней свободы, у него появлялось чувство безысходности.

Особенно тщательно подбирал Александр командиров своих боевых дружин. Ледовое побоище показало превосходство тактики, морального состояния и качеств русских войск над войсками рыцарей, полководческий талант, ум, волю, решительность Александра.

По выражению летописца, враги впали в такой страх от Александра, что стали «блюстися имени его». Не случайно день победы русских воинов князя Александра Невского над немецкими рыцарями на Чудском озере (Ледовое побоище) (отмечается 5 (18) апреля) является одним из Дней воинской славы России.

Учитывая нравственное и психологическое состояние войск в боевой обстановке, руководил битвой на Куликовом поле в 1380 г. Дмитрий Донской. Князь предвидел действия противника и добился победы, удачно расположив и введя в бой свежие резервы в решающий и критический момент, когда нравственные силы борющихся сторон были на исходе. На психическое состояние русских воинов повлияло решение князя сражаться в боевых порядках своего войска.

Наиболее высокие достижения русской эмпирической военнопсихологической мысли проявились в XVIII–XIX вв. и связаны они с деятельностью Петра I, П. А. Румянцева, А. В. Суворова, М. И. Кутузова, Ф. Ф. Ушакова, Н. С. Нахимова, Г. И. Бутакова, С. О. Макарова и др. Они довольно четко представляли требования войны к человеку, придавали большое значение таким качествам бойца, как смелость, храбрость, решительность и стремились, насколько позволяли объективные условия и собственное мировоззрение, воспитать из крепостных крестьян, ставших солдатами, бесстрашных и мужественных бойцов. При подготовке войск русские полководцы развивали высокие патриотические чувства, поскольку от этого зависела смелость и стойкость войск на полях сражений. В бою они применяли разнообразные средства, способы и приемы воздействия на психику войск в целях поднятия их боевого духа, преодоления страха и паники, активизации деятельности.

Военно-психологические взгляды Петра I по вопросам войны и боя нашли отражение в его приказах и наставлениях для армии и флота. Он подчеркивал решающую роль человека, его моральных сил в войне. Требовал от командиров не только самим мужественно бороться с врагом, но примером и делом побуждать подчиненных к самоотверженности. Петр I учитывал, что высокие патриотические чувства, любовь к Родине — это те факторы, через которые можно влиять на боевую деятельность войск. Именно поэтому, обращаясь, например, с приказом к войскам перед Полтавским сражением, он писал: «Воины! Вот пришел час, который решит судьбу Отечества. И так не должны вы помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное, за род свой, за Отечество!»¹¹ В этом обращении очевидно стремление так повлиять на воинов, чтобы обострить у них патриотические чувства и мобилизовать их нравственные силы на предстоящее сражение. Император сам принимал участие в сражении и поддерживал боевой дух русских воинов.

Петр, придавая большое значение подготовке солдата к войне, считал нужным развивать у воинов такие качества, как инициативность, активность, сообразительность, товарищество. Для этого он требовал от офицеров «непрестанно тому обучать, как в бою поступать», «не держаться устава, как слепой стены»¹².

Это очень важная мысль, показывающая, что российский государь творчески подходил к уставу как руководству в бою. Если обстановка требовала принятия решений, не предусмотренных уставом, то командир должен смело идти на это в интересах победы над врагом.

Когда Петр I ввел рекрутские наборы, в своем указе от 20 февраля 1705 г. он записал, что в рекруты должны сдаваться «люди добрые, человечные, не старые, не увечные и не дураки».

Петр I впервые ввел в армии присягу под знаменем. Его «Устав воинский» обязывал оберегать знамя «даже до смерти» и предусматривал самое тяжелое наказание за его утерю. Полк, потерявший в бою знамя, подлежал расформированию. Эти меры поддерживали воинскую честь, заставляли воинов быть сплоченными в бою. Он заботился об использовании боевого опыта ушедших в отставку, что усиливало морально и психологически армию и флот.

Продолжателем идей Петра по строительству армии и подготовке ее к победоносным боям был фельдмаршал П. А. Румянцев (1725–1796). В середине XVIII в. в Русской армии усиленно проводились взгляды прусской военщины. Солдат воспитывался так, чтобы он боялся палки капрала больше, чем пули неприятеля. Качества, необходимые для боя по прусской системе подготовки войск, вырабатывались путем запугивания, муштры, на основе слепого повиновения. Передовой военный деятель того времени П. А. Румянцев был противником такой подготовки солдат к боевым действиям. Он был против руководства, основанного на страхе, более того — считал, что солдаты должны понять свою высокую роль защитника Отечества, и придавал большое значение их активности, твердости, инициативе и дисциплинированности, а из качеств офицера особо выделял самообладание, храбрость, исполнительность, инициативность, упорство. Свои идеи в области подготовки войск он изложил в «Инструкции» и в «Обряде службы» (1770), где подчеркнута роль надлежащего обращения офицеров с подчиненными, заботы о них. Представляют интерес его мысли о превосходстве морального состояния войск над их численностью. Он был сторонником наступательной тактики: надо атаковать противника даже в случае его превосходства. По его мнению, поражение опасно не числом жертв, а тем, что оно воодушевляет неприятеля.

Идеи Петра I и Румянцева оказали большое влияние на А. В. Суворова и М. И. Кутузова, которые подняли на более высокий уровень военное искусство и способствовали развитию передовых для своего времени военнопсихологических взглядов. А. В. Суворов (1730–1800) был не только замечательным стратегом и тактиком, но и выдающимся психологом, созидателем высокого духа войск. Солдат для него был личностью, характеризующейся определенными особенностями ума, чувства и воли, поэтому он мог конкретно видеть, как в бою различные факторы влияют на психику солдата, и делать правильные выводы о личных качествах, развивающихся в процессе обучения воинов.

Цель военного обучения — подготовить солдата к бою. Необходимыми качествами для успеха в бою Суворов считал: любовь к Отечеству; чувство долга, уверенности, непобедимости; взаимовыручка («на себя надежность основание храбрости», «сам погибай, а товарища выручай», «чудо-богатыри», «русские витязи»); твердую волю и стремление одержать победу над врагом («Солдату надлежит быть здорову, храбру, тверду, решиму...», говорится в его «Науке побеждать»); развитый ум; сообразительность; быстрая ориентировка; инициатива; находчивость; хитрость; мастерство. «Хотя храбрость, бодрость и мужество всюду и при всех случаях потребны, токмо тщетны они, ежели не будут истекать от искусства, которое возрастает от испытаниев, при внушениях и затверждениях каждому должности его»¹³.

Высказанное Петром I в Уставе воинском 1716 г. положение о том, что в «уставе порядки писаны, и времен и случаев нет», находит свое дальнейшее развитие у Суворова, уделявшего большое внимание пониманию солдатами боевой обстановки: «Каждый солдат должен знать свой маневр».

Во время занятий суворовские солдаты обучались ведению боя в различных условиях. Суворов заставлял войска совершать продолжительные марши в любое время суток и на любой местности, проводил знаменитые «сквозные атаки». При такой организации обучения осуществлялось влияние на представления, чувства и другие психические процессы, знакомство солдат с требованиями боя, вырабатывались необходимые воинские качества. Повседневное общение полководца с солдатами имело психологическую и воспитательную направленность. Борьбой с «немогузнайками» он старался развивать у солдат быстроту мышления, находчивость и сообразительность. Вышучивание слова «ретирада», означающего чувство страха, воспитывало насмешливое отношение к проявлениям трусости и развивало в солдатах и офицерах чувство собственного достоинства и чести. Придавая большое значение чувству собственного достоинства у офицеров, Суворов воспитывал его на основе уважения достоинства подчиненных.

Перед боем он беседовал с солдатами, внушал им уверенность в успехе; для поднятия их духа использовал музыку, хоровое пение, при подготовке к бою воспроизводил укрепления противника и учил свои войска «брать» эти укрепления. Он поучал: «Не презирай никогда неприятеля своего, каков бы он ни был; старайся узнать его оружие и способ, как оным действует и сражается, исследуй силы и слабость его»¹⁴.

Суворов пользовался многочисленными средствами воздействия на подчиненные войска в ходе боя и прежде всего личным примером. Он убеждал солдата в том, что смелые и храбрые действия — лучший путь для сохранения собственной жизни и победы над неприятелем: «смерть бежит от штыка храброго», «кто храбр — тот жив, кто смел — тот цел», «испуган — наполовину побежден». Часто во время боя он обращался к солдатам с призывом: «Богатыри! Неприятель от вас дрожит!», напоминал о национальной чести: «покажи, что ты русский», «мы — русские, мы все одолеем». Все это — приемы нравственной и психологической мобилизации людей, применяемые в целях управления их боевой деятельностью.

А. В. Суворов понимал значение переключения и отвлечения внимания солдат от чувства усталости и страха. В одном сражении во время Итальянской кампании он увидел, как полк, состоявший из еще не обстрелянных в боях солдат, под натиском противника дрогнул и побежал. Подъехав к бегущим солдатам, он не стал ни уговаривать их, ни угрожать им, а с криком «Молодцы ребята, заманивай, заманивай врага!» — поскакал впереди них. Такая реакция на обстановку заставила солдат пересмотреть свои действия, почувствовать себя бойцами, выполняющими маневр. Затем Суворов круто повернул коня и скомандовал: «А теперь — кругом — вперед!» — и повел полк в атаку. В этом примере наглядно проявилось знание Суворовым психологии солдат в бою, умение переключать их внимание, овладевать психическим состоянием воинов и вести их за собой. Суворовский прием борьбы против паники в войсках использовали многие командиры и позже, в том числе и в годы Великой Отечественной войны.

А. В. Суворов во время сражения принимал разные меры для поддержания боевого духа войск. Он не допускал длительного ожидания войсками предстоящего вступления в бой, понимая, что это истощает их силы. Известны его распоряжения артиллеристам продолжать вести огонь холостыми снарядами после того, как бойцы ворвались в расположение неприятеля. Командир строил тактику боевых действий своих войск так, чтобы ударить по психике врага, вызвать в его стане страх, нервозность, неуверенность (внезапная атака, нападение на тылы и т. д.)¹⁵.

Военно-психологические взгляды Суворова в вопросах ведения боевых действий и управления ими получили дальнейшее развитие в деятельности М. И. Кутузова (1745–1813), который в каждом солдате видел спасителя Отечества. Кутузов глубоко понимал роль патриотических чувств в бою и в воспитании высоких морально-боевых качеств солдат и офицеров. Так же, как и Суворов, М. И. Кутузов придавал большое значение положительному примеру и дисциплине как в обучении, так и в бою. Он видел в дисциплине основу храбрости, считал храбрым того, кто повинуется на поле боя. Среди качеств, которые нужно прививать солдату и офицеру, он особо выделял твердость, решительность, уверенность в достижении победы, исполнительность, инициативность, ответственность и хитрость. Кутузов учитывал настроение войск, умело влиял на него своим примером и обращением¹⁶. Патриотическая направленность подготовки русских войск давала положительные результаты. Русские солдаты даже в условиях крепостничества показывали высокие морально-боевые качества, превосходящие качества солдат западноевропейских армий, особенно если цели войны не расходились с общенациональными интересами. В Отечественной войне 1812 г. Русская армия и ее солдаты, под руководством генералиссимуса М. И. Кутузова, героически сражались и добились заслуженной победы над лучшей в Европе армией Наполеона.

Военно-психологические взгляды на войну и бой развивались и передовыми деятелями русского флота, придерживавшимися прогрессивного направления в вопросах подготовки личного состава и руководства им в условиях боевой обстановки. Адмиралы Ушаков, Нахимов, Лазарев, Бутаков, Макаров были проводниками передовых военно-психологических взглядов на флоте. Все они понимали решающую роль бойца на войне. «...Матрос есть главный двигатель на военном корабле, а мы только пружины, которые на него воздействуют», — заявлял адмирал Н. С. Нахимов (1802–1855).

Адмирал Г. И. Бутаков (1820–1882) был создателем новой школы обучения и воспитания личного состава парового и броненосного флота. Флотоводец считал, что матрос, его подготовленность и моральное состояние — залог победы в войне. В подготовке личного состава должна сквозить одна, выведенная из боевого опыта, психологическая установка: «Мы должны готовиться к бою всегда, ...готовиться к тому получасу, для которого мы, можно сказать, существуем». Такая целеустремленность и направленность в обучении и воспитании, безусловно, явилась предпосылкой того, что руководимый Бутаковым флот превратился в грозную силу.

Чтобы матроса подготовить к бою, адмирал считал необходимым в мирное время создавать обстановку, близкую к боевой. С этой целью им были введены боевые стрельбы по щитам, привязанным на коротком буксире за кормой корабля, личный состав плавал на шлюпках, обстреливался из орудий, чтобы приучиться к свисту и разрыву снарядов, проводились таранные бои на специальных судах и т. п.

Г. И. Бутаков в своих приказах подчеркивал зависимость боеспособности флота от развития у каждого матроса личной инициативы, высоких боевых качеств, любви к делу. Он рекомендовал советоваться с подчиненными при подготовке приказа. Эскадру Балтийского флота, которой командовал Бутаков, называли «умственной лабораторией флота».

Бутаков смело отстаивал позицию, в соответствии с которой необходимо готовить флот не для смотров и парадов, а для войны, для боя, исход которого зависит от мастерства офицеров и матросов; больше плавать, проводить практические занятия и учения в условиях, максимально приближенным к боевым; главное в обучении и воспитании — развитие у личного состава смелости, инициативы, находчивости и творческой изобретательности; готовить флот к совместным действиям с сухопутными войсками¹⁷. Эти мысли и сегодня высоко актуальны.

Большое внимание психологическому изучению войны и боя и в целом военной психологии уделял ученик Г. И. Бутакова адмирал С. О. Макаров (1848–1904). Будучи видным военно-морским практиком и теоретиком, глубоко понимая насущные вопросы развития военного дела, он считал, что военная наука органически связана с военной психологией, являющейся теорией подготовки войск. Он писал о военно-морской психологии и морской педагогике, считая их составной частью морской тактики и стратегии¹⁸. Представляет практический интерес анализ С. О. Макаровым качеств, которыми должен обладать рядовой воин и командир для успешного ведения боя: смелости, глазомера, находчивости, хладнокровия. Военная психология, по мысли Макарова, должна найти пути формирования этих качеств. Причем Макаров считал, что все боевые качества, нужные воину, формируются воспитанием в семье, школе, армии и зависят от национальных традиций¹⁹. Он подчеркивал, что «нравственный элемент создается воспитанием и образованием войск»²⁰. Тем самым адмирал продолжал гуманистическую линию отношения к воину, свойственную всем передовым деятелям Русской армии и флота, связывая успех боевой деятельности с общественными условиями и воспитанием. Вместе с тем он считал необходимым активизировать лучшие качества русских моряков непосредственно во время морских сражений, чтобы таким образом повлиять на их боевую деятельность.

Интересен в связи с этим следующий случай из боевой деятельности Макарова, поднявший моральных дух матросов и офицеров подчиненного ему флота. На третий день по прибытии в Порт-Артур Макаров на небольшом крейсере «Новик» сам выходит на выручку миноносца «Стерегущий». Своим поступком он оказал сильное воздействие на личный состав флота, уверенность которого в своих боевых возможностях была поколеблена предыдущими поражениями. Личной смелостью, стремлением выручить попавших в беду моряков, Макаров сразу же завоевал у подчиненных доверие к себе, поднял боевой дух флота. Он четко видел влияние активных действий на повышение морального духа. Период его командования ознаменовался активными и успешными действиями флота, проявлявшего до этого пассивность, находясь большую часть времени в Порт-Артуре, что отрицательно сказывалось на моральном состоянии личного состава.

С. О. Макаров вспоминает о большом моральном воздействии сигнала Нахимова перед Синопским сражением. Русский флот в грозном молчании в строю двух кильватерных колонн спускался на противника, напряжение команд достигло наивысшего предела, все взоры были устремлены на флагманский корабль. В 12 часов Нахимов, как обычно, поднял флаг, показывающий полдень, что разрядило атмосферу. Личный состав почувствовал уверенность командира, отсутствие колебаний и сомнений; боевой дух матросов воспрял. Пример умелого влияния на моральное состояние воинов, по мысли Макарова, должен стать образцом для офицера, направить его внимание на всесторонний учет психического состояния подчиненных в условиях войны.

Макаров тесно связывает психологические качества и эффективность боевых действий. «Люди с большим самообладанием могут сделать чудеса, — говорил он, — тогда как слабая воля исполнителей и недостаток настойчивости в значительной степени убавят результат»²¹.

Оригинальную мысль развивал Макаров, предлагая создать «водяное» судно для психологической подготовки матросов к борьбе против потопляемости кораблей. Он писал: «Человек так создан, что он пойдет на верную смерть, когда опасность ему знакома, но его пугает даже шум трюмной воды, если он к нему не привык. Приучите людей к этому шуму, и они будут бороться с пробоинами до последней крайности»²². Как видно, русские полководцы и флотоводцы настойчиво внедряли в военную практику меры, приучающие личный состав к боевой обстановке.

Большой вклад в развитие военно-психологических знаний в дореволюционной России внес крупнейший военный теоретик Российской империи 2-й половины XIX в. генерал М. И. Драгомиров (1830–1905). Он много внимания уделял вопросам психологии боевой деятельности, откликался на злободневные вопросы моральной и психологической подготовки войск, пропагандировал и развивал военно-психологические взгляды А. В. Суворова. Проведенный им анализ «Войны и мира» Л. Н. Толстого представляет интерес и сегодня. Разбирая «Войну и мир», М. И. Драгомиров писал: «...Мы не знаем ничего, или почти ничего, о тех внутренних процессах и явлениях, которые происходят в душе человека под влиянием опасности»²³. Невнимание к этой стороне военного дела, отмечает далее Драгомиров, было причиной взглядов, приводивших к линейной тактике и превращению солдата в автомат. Драгомиров отмечает трудности управления войсками в бою, говорит о заразительности самообладания и смелости, что «великие подвиги часто зависят именно от двух-трех человек вроде Денисова».²⁴. Случаи «ура» и «пропали» Драгомиров объясняет качествами начальников, интуицию в бою — предшествующей подготовкой и незаметными для человека быстро происходящими процессами наблюдения, соображения и решения. Он подчеркивал значение символов для внутреннего духовного единства людей, прежде всего знамени. Драгомиров выступал против насаждения пруссачества в Русской армии. Критикуя прусскую систему обучения, он писал: «Нравственная энергия и другие внутренние свойства личности не ценились ни во что, так как на первый план выступали чисто внешние качества, которые были необходимы для достижения идеала однообразия, стройности, единовременности движения»²⁵.

Передовыми для своего времени были психологически обоснованные положения Драгомирова о качествах офицера как руководителя боя, «о выгодах и невыгодах» наступления и обороны, о восприимчивости войсковой массы к различным благоприятным и неблагоприятным влияниям, о воссоздании в мирное время напряженности боя, о нравственной упругости личности и др.²⁶

Свои педагогические выводы Драгомиров постоянно аргументирует и согласовывает с данными психологии. Учебник тактики был составлен им с учетом ряда особенностей функционирования психических процессов человека в обучении и в бою. Он понимал недостаточность воспроизведения на маневрах внешних картин войны. Положительные психологические выводы, высказывания и мысли М. И. Драгомирова — следствие знания им практики, жизни войск, внимательного их изучения и обобщения. Что касается теоретических основ его военно-психологических взглядов, то они, хотя и основывались на высших достижениях науки того времени, но были в известной мере ограниченными. Драгомиров подчеркивал неизменность природы человека. «Может меняться оружие, а вместе с ним и формы действий, — писал Драгомиров, — но руки, которые действуют оружием, но сердце, которое приводит эти руки в движение, вечно останутся одни и те же»²⁷. Войну Драгомиров рассматривал как явление неустранимое²⁸.

В системе военно-психологических взглядов Драгомирова по вопросам войны и боя центральное место занимали два понятия — самосохранение и самоотвержение, такие же вечные и неизменные, как и сам человек. Эти понятия были у него исходными для объяснения поведения воина в бою и для решения многих вопросов подготовки войск. Он часто повторял: «...духовное начало, которым определяется успех на войне, — есть самоотвержение, (начало) которым определяется неудача, — инстинкт самосохранения в чрезмерном развитии»²⁹.

В самоотвержении Драгомиров видел особую духовную силу, обусловливающую главные стороны поведения воина в боевой обстановке. Инстинкт самосохранения, по Драгомирову, должен быть подавлен. Все в жизни войск, что способствовало этому, одобрялось им (даже дуэли между офицерами), все, что вело к развитию стремления к самосохранению, — осуждалось (даже стрельба из укрытий). Подчиненных офицеров он приучал к самообладанию и спокойствию, на основе которых должны преодолеваться чувства, вызываемые инстинктом самосохранения. Известно, что Драгомиров становился у мишеней и приказывал вести по ним огонь лучшим стрелкам. В интересах развития самоотвержения Драгомиров проводил «штыковое воспитание войск», считая обучение рукопашному бою высшей формой нравственной и психологической подготовки войск. Он советовал приучать к готовности идти на смерть: в бою только тот бьет, кто не боится погибнуть.

Поскольку, рассуждает Драгомиров, самоотвержение есть представитель воли³⁰, то «военное дело в значительной степени более волевое, нежели умовое...»³¹. Но что такое самоотвержение, которым определяется, по Драгомирову, успех на войне? Оказывается, самоотвержение — такое «духовное начало», из которого вытекают все другие качества воина: «...готовность страдать и умирать, т. е. самоотвержение, — пишет Драгомиров, — ...освещает повиновение, оно злейшее иго делает благим, тягчайшее бремя — легким»³². Далее самоотвержение, по Драгомирову, вызывает взаимовыручку, решимость, дерзость и упорство. Производным от самоотвержения оказывается и чувство долга³³. Таким образом, самоотвержение выступает у Драгомирова как особая внутренняя сила, обусловливающая главные стороны поведения воина.

В связи с вышеизложенным пониманием Драгомировым самоотвержения понятным становится его положительное отношение к солдатам из крестьян и отрицательное отношение к солдатам из рабочих. По его словам, крестьянин с детства привык к повиновению: условия его жизни трудные и суровые, поэтому он жизнь свою ценит недорого и привыкает к мысли «двум смертям не бывать, одной не миновать»³⁴, а так как рабочие не имеют таких «предпосылок» самоотвержения, то они воюют хуже солдат из крестьян.

Драгомиров стремился пропагандировать взгляды великого русского полководца Суворова и выступал против насаждения пруссачества в Русской армии, правильно оценивал роль личного примера офицера в армии.

Подход к решению вопросов боевой деятельности, обучения, воспитания войск с позиций психологии характерен не только для Драгомирова, но и для других военных деятелей того времени. Так, например, генерал-лейтенант И. П. Маслов учитывал роль психологического фактора³⁵ на поле боя и в нравственной подготовке солдата. Он писал, что главное в военном деле — человек, его нравственные и духовные силы, умение пользоваться ими³⁶. Под нравственными силами бойца Маслов понимал эмоциональную индивидуальную и суммарную (массовидную) склонности к поведению, благоприятствующему победе. Усиление нравственных побуждений бойца зависит, по Маслову, от совершенствования личности бойца, выработки взаимосвязи между бойцами, от формирования чувств, соединяющих в единое все более и более обширную массу бойцов в бою. Особую роль в достижении победы он отводил психологическому отношению к долгу. Маслов в своих трудах впервые показал взаимную обусловленность психологических массовидных явлений и проявления личных морально-боевых качеств воинов. Он подчеркивает значение воли, умения владеть собой в бою, победы силы воли над инстинктом самосохранения, необходимости изучения человека и способов использования его духовных и нравственных сил в сражении. Причем он различал эмоции и побуждения отдельного бойца и подъем нравственной энергии массы воинов и в целом нации, а также подчеркивал связь и зависимость этих проявлений индивидуальной психологии и психологии массы. Нравственную и психологическую подготовку он рекомендовал осуществлять с учетом этой связи, а именно: через совершенствование личности солдата и укрепление взаимосвязи с другими воинами, через переживание массой высоких чувств, цементирующих личный состав в бою. Как видим, в трудах Маслова, как и в трудах Драгомирова, содержатся глубокие военно-психологические положения³⁷.

Русские полководцы, флотоводцы, военные деятели считали, что формирование у личного состава чувства долга, любви к Отечеству, национальной гордости, уверенности в победе, готовности встать на защиту Родины надо связывать с религиозно-нравственным воспитанием воинов. Многие командиры российской армии высоко оценивали деятельность священников в мирное и военное время³⁸. Военные священники в боевой обстановке подавали пример крепости духа и бесстрашия. Русская армия превосходила в морально-психологическом отношении вражеские войска.

Таким образом, выдающиеся русские полководцы и флотоводцы глубоко проникали в психологические особенности войны, боя, проводили подготовку войск с учетом этих особенностей, целенаправленно применяли различные методы управления поведением людей в боевой обстановке. В их эмпирических находках и инсайтах содержатся своеобразные открытия характера проявления индивидуальной и групповой психологии воинов в условиях боя, которые не утратили своей ценности до сегодняшних дней.

Вопросы для контроля

1. Каков общий «военно-психологический репертуар» русских военачальников?

2. Какие психологические идеи и находки привнес в военное искусство А. В. Суворов?

3. Какие военно-психологические идеи русских полководцев сохранили свою актуальность в наше время?

Список использованной литературы

1. Военно-психологические взгляды русских военных деятелей XVIII–XIX вв.: в 2 ч. М., 1993.

2. Дьяченко М. И. Об исследовании боя в русской психологии // Военноисторический журнал. 1993. № 4. С. 82–88.

3. Дьяченко М. И., Кандыбович С. Л. История русской военной психологии. М., 2000.

4. Карагалов В. В., Сахаров А. Н. Полководцы Древней Руси. М., 1972.

5. Караяни А. Г., Сыромятников И. В. Введение в профессию военного психолога. М.: Академия, 2007.

6. Караяни А. Г. Военная психология: в 2 ч.: учебник и практикум. М.: Юрайт, 2016. Ч. 1.

7. Кутузов М. И. Документы. М., 1950, 1951. Т. I, II.

8. Макаров С. О. Рассуждения по вопросам морской тактики. М.: Воениздат, 1943.

9. Маслов И. Научные наблюдения по тактике. М., 1888. Вып. 1.

10. Петр Великий и его изречения. СПб., 1810.

11. Суворов А. В. Наука побеждать. М.: Воениздат, 1978.

Глава II.
ЭТАП ЗАРОЖДЕНИЯ НАУЧНОЙ ВОЕННОЙ ПСИХОЛОГИИ В РОССИИ (КОНЕЦ XIX — 30-Е ГГ. XX В.)

В будущих войнах
«победу будут решать не снаряды и картечь,
не смерть и раны, а «нервы».
«Русский инвалид», 1905 г.

2.1. Развитие военной психологии в России до 1917 г.

Этап зарождения научной военной психологии (конец XIX — середина 30-х гг. ХХ в.) делится на два периода — до и после 1917 г.

Первый период характеризуется активным осмыслением учеными (военачальниками, военными врачами) возможностей приложения психологического знания к боевой практике войск, формулированием основных военно-психологических гипотез, «грубым» очерчиванием предметного поля военной психологии, первыми попытками энтузиастов применить выводы и рекомендации психологической науки в военном деле. В это время в трудах Л. Л. Байкова, Н. Д. Бутовского, Г. Е. Шумкова, В. Н. Полянского, К. М. Вольфа, С. К. Гершельмана, А. С. Зыкова, К. И. Дружинина, М. И. Драгомирова, В. В. Заглухинского, А. А. Мокржецкого, П. И. Изместьева, А. А. Керсновского, Н. В. Краинского, А. С. Резанова, чуть позже в работах Н. Н. Головина, Р. К. Дрейлинга, В. Доманевского, Н. Колесникова, П. Н. Краснова, Г. Д. Хаханьяна, Б. Штейфона и других авторов активно анализируется спонтанный, несистематизированный опыт психологической подготовки, поддержки, реабилитации воинов, психологического противоборства с противником в войнах предшествующих эпох, Русско-японской войны, Первой мировой войны. Большинство этих работ пронизаны наивным романтизмом, верой почти в безграничные возможности психологии в боевой подготовке войск, в ее радужные перспективы в армии³⁹.

Была сформулирована эвристическая идея о приобретении войной все более психологического характера. В психологической литературе того времени приоритетность психологической составляющей боевых действий обосновывается тем, что, во-первых, психологической является цель боя; во-вторых, среди средств достижения целей (тактических, оперативных и стратегических) все более существенными становятся средства психологические; в-третьих, критерии победы или поражения есть явления чисто психологические; в-четвертых, последствия войны наиболее ощутимо проявляются в психологической сфере.

Известный русский военный психолог Г. Е. Шумков писал: «Прежнее понятие о бое как о насилии физическом, об истреблении противника, о захвате — как цели, приходится изменить и центр тяжести о насилии, из области физической, перенести в область психологическую»⁴⁰.

По существу, здесь заложена мысль о том, что военная психология постольку и востребуется боевой практикой, поскольку способна психологическими средствами обеспечить ее потребности.

Главное предназначение военной психологии видится в том, чтобы максимально расширить психологические возможности бойца, облегчить психологическое давление боя и как результат обеспечить его лучшее выживание в боевой обстановке. По существу, на этом этапе были подняты и поставлены в центр научного анализа все важнейшие проблемы военнопсихологической науки, составляющие сегодня ее предметное поле.

По широко распространенному в то время убеждению, война как социальное и психологическое явление строится на определенных закономерностях. Выражая эту мысль, Г. Е. Шумков писал о том, что на войне нет случайностей, все подчинено определенным законам, как в сфере внешних явлений, так и в сфере психики. Поэтому в каждом бойце, по его мнению, необходимо признать личность, подвергающуюся изменениям под влиянием обстановки. При этом следует учитывать, что абсолютной воли бойца не существует, а есть его поступки, безусловно, подчиняющиеся закону причинности. На основании этого делается вывод о том, что необходимы специальное психологическое обоснование принимаемых боевых решений, тактики действий войск, психологическая подготовка к боевой деятельности, психологическая помощь военнослужащим в преодолении психотравмирующих факторов боевой обстановки.

Характерно, что авторы большинства работ рассматриваемого этапа пытались разрешить эти вопросы путем приложения данных, почерпнутых из современных течений зарубежной психологии: ассоциационизма, социальной психологии, бихевиоризма, физиологической психологии и др. Так, например, А. Зыков в своей книге «Как и чем управляются люди.

Опыт военной психологии» (СПб., 1897) пытается распространить положения ассоциативной психологии на решение военно-психологических вопросов. Правда, он использует разнообразные работы: Т. Рибо, В. Вундта, А. Шопенгауэра, И. М. Сеченова, К. Г. Ланге, Платона, А. В. Суворова и других. Но все же главной опорой служит ассоциативная психология, которая в том виде, в каком она существовала до начала XX в., все сложные психические явления сводила, как известно, к ассоциативным связям субъективных идей, представлений, ощущений. Следуя положениям ассоцианиста германского ученого-невропатолога, психиатра и психолога Т. Цигена, считавшего, что «наши поступки составляют необходимое последствие ассоциации идей» и что поступок имеет место, если идея, его сопровождавшая, имеет положительный тон ощущений⁴¹, А. Зыков пытается разрешить вопрос о поведении человека в бою. Причиной смелого поведения солдата будет, по А. Зыкову, иррадиация чувственного тона идеи исполняемого долга (положительный тон — приятное ощущение) на страдание и даже смерть (отрицательный тон — неприятное ощущение). Таким путем смерть получает положительный тон, и поэтому, согласно мнению Зыкова, возможно геройство в условиях смертельной опасности. Крайне схематический анализ поведения воина в бою позволил А. Зыкову сделать смерть «приятным ощущением».

Говоря о психических основаниях человеческих поступков, А. Зыков преувеличивает роль ощущений в их совершении, хотя само ощущение понимает расширительно, приближая его к психическому состоянию человека. Это же понимание доминирует и при рассмотрении им таких «способов управления поступками человека», как: а) влияние силой ощущения; б) влияние усилением или ослаблением идей; в) влияние изменением хода ассоциаций; г) влияние иррадиацией чувственного тона.

Автор подчеркивает, что только идеи положительного тона могут вызвать поступки и называет одну из них — идею загробного блаженства. Вместе с тем в книге немало положений, которые говорят о высоком для своего времени уровне военно-психологических знаний автора: положение о влиянии традиций и дисциплины на воина, об условиях бесстрашия («если воин знает свой маневр — он бесстрашен»), о психологических особенностях наступления и обороны (оборона должна быть активной), о роли чувства долга и патриотизма в бою. В книге большинство вопросов решаются противоречиво: соединяются узкая и поверхностная теория и сложная военная практика.

О позиции автора свидетельствуют следующие его рассуждения. А. Зыков отмечает в книге, что для разрушения положительного тона идеи бегства с поля боя возможны два способа:

1) логический, т. е. сзади наступающих войск поставить батарею с приказанием стрелять по отступающим: войска поймут, что отступлением жизни не спасешь;

2) метафизический, т. е. «убедить» человека в том, что идет ли он вперед или назад, смерть настигнет его в день и час, назначенный судьбой⁴².

Более глубокий труд по военной психологии появился в России спустя 8 лет — в 1907 г. Это книга подполковника генштаба Н. Н. Головина, позже известного как русский военачальник, генерал-лейтенант, профессор Николаевской академии Генерального штаба, военный ученый, историк и исследователь военного дела. Головин критикует средневековую схоластику, подчеркивает значение методологии для каждой науки и считает, что исследование боя — центральная задача науки о войне⁴³.

Он исходит из того, что «века не изменили основ эмоциональной природы человека»⁴⁴. Неоднократно говорит он об огромнейшем влиянии страха на деятельность: страх парализует ум и волю, приводит к упадку энергии, переносит мотивы деятельности в область инстинктов. «Страх, — писал Н. Головин, — есть одна из самых сильных эмоций»⁴⁵.

Для успешных действий в бою солдат должен в своем сознании внутренним усилием удержать во что бы то ни стало идею победить противника. «Отсюда понятно, — пишет Головин, — какое огромное значение имеет воля для деятельности человека в бою и от чего непременным свойством героя является не столько ум, сколько воля»⁴⁶.

Преодолеть проявления инстинкта самосохранения помогают чувства патриотизма. «Единственным и верным средством для отвлечения внимания бойца от инстинкта самосохранения, это будет деятельность бойца»⁴⁷, — говорит Н. Головин и далее отмечает, что пассивное положение бойца приводит к сосредоточению его сознания на инстинкте самосохранения.

Н. Н. Головин выводит задачи воспитания войск из необходимости борьбы с чувством самосохранения. Он рекомендует, в частности, привитие привычек к опасности, усвоение нужных автоматизмов, чтобы действия бойца были отлаженными в обстановке боя при уменьшенной рассудочности. Автор использует в своем труде модную в то время теорию толпы Г. Лебона и применяет ее для объяснения восприимчивости солдата в бою ко всякого рода слухам. Толпа, как пишет Головин, лишенная критических способностей, чрезвычайно легковерна, невероятного для нее не существует. Этим объясняется восприимчивость солдата к слухам. Таким образом, Головин, как и Драгомиров, все вопросы психологии боя и воспитания солдат решает, исходя из тех же драгомировских «двух китов», только отличающихся по форме. Н. Головин указывает на противоречивость психического состояния бойца: «Психическое состояние человека в бою — это борьба двух противоположных стремлений: «победить» и «уклониться от опасности»⁴⁸.

В целом Н. Головин стремится к теоретическому знанию, к построению этих военно-психологических знаний в систему.

В том же направлении проводил исследования и А. Дмитревский. Так же, как и Головин, Дмитревский считает страх главным врагом солдата⁴⁹. В своей статье «Страх и борьба с ним» (1913) он развивает следующие положения.

Из всех чувств страх действует сильнее, продолжительнее, интенсивнее, в большинстве случаев помимо воли и сознания. Не преодолев этого чувства, нельзя идти в бой. Храбрость, отвага — это результат воспитания в преодолении страха. Каждый человек подвержен страху, но герои умеют обуздать его и не выказывать. Страх нельзя победить самолюбием, честолюбием, гордостью. Страх нельзя победить страхом: угрозой расстрела. «...Воспитание в храбрости есть воспитание в преодолении чувства страха разумом и чувством долга, любовью к «други своя». В статье «Воспитание в чувствительности — путь к неврастении» (1913) Дмитревский возмущается воспитанием, в котором воля подчиняется чувству, подчеркивая, что воля — это сила души, исполняющая веления разума. «Военные вопросы решают разумом, а не чувством» — так назвал одну из своих статей Дмитревский. Он пытался опровергнуть положение Драгомирова о том, что военное дело в неизмеримой мере «более дело волевое, нежели умовое», указывая на несостоятельность отрыва воли от ума и на недооценку одной из этих сторон психики. С точки зрения Дмитревского, ум, используя волю, разгоняет страх.

Для правильной оценки приведенных высказываний Дмитревского следует учесть, прежде всего, то, что он исходит в своих исследованиях из неприкрытой идеалистической концепции души и тела: «душа ведает головным мозгом и нервами как аппаратом душевной жизни»⁵⁰.

Относительно преодоления страха чувством долга, о чем говорит Дмитревский, надо отметить, что он понимал долг как кантовский «категорический императив». Он писал: «Напрасно забыта кантовская философия о воспитании чувства долга ради долга»⁵¹. Таким образом, слова Дмитревского о преодолении страха чувством долга теряют подлинный смысл ввиду бессодержательного, формального понимания долга.

Любовь же к «други своя», как говорит Дмитревский, он выводит из христианской морали и считает это качество вечным в русском солдате. Примерно на таких же позициях по вопросам психологии боя, как Н. Головин и А. Дмитревский, стояли и другие авторы специальных военно-психологических работ: К. И. Дружинин, А. С. Резанов, В. Н. Полянский, А. А. Мокржецкий, В. В. Заглухинский, П. И. Изместьев и др.

Проведенное в 1910 г. военным теоретиком и боевым практиком К. И. Дружининым «Исследование душевного состояния воинов в разных случаях боевой обстановки по опыту русско-японской войны 1904–1905 гг». раскрывает особенности переживаний воинов в бою. Дружинин исходит из того, что человек, его боевой дух — это главное в бою, где особенно важны такие качества, мужество, храбрость, воинственность, благородство, бодрость, выносливость, дисциплина, вера в свои силы и начальников, инициатива и находчивость. «Для успеха дела и для понимания бойца как личности, — писал он, — необходимо детальное знакомство с психологией бойца, которая подчиняется вполне определенным законам... постоянно изучать людей, знать их сильные и слабые стороны, находить свой особый подход к каждому бойцу»⁵².

При этом он считал, что большинство этих качеств являются отражением психологии народа, а, следовательно совершенно недостаточно поддерживать воинский дух только в войсках, он должен жить в самом народе⁵³.

Он отмечал психологические особенности воина при наступлении и обороне, считая, что эмоциональный уровень психики людей ниже в обороне, уделял внимание психологии разведчика. Для морально-психологической подготовки войск и населения к войне автор советовал пропагандировать военный героизм. Им было написано специальное воззвание о насаждении воинского героизма в русской школе⁵⁴.

Аналогично оценивает значение боевого духа и В. В. Заглухинский в статье «Психика бойцов во время сражения»⁵⁵. Он подчеркивал, что «душевное состояние людей имело, имеет и будет иметь первенствующее значение не только в вопросах войны, но и во всех остальных проявлениях вообще»⁵⁶. Внутренняя природа людей, согласно Заглухинскому, осталась прежней. Душевное состояние в бою — это и доблесть, и боязнь опасности. На психику войск влияют нравственность, гражданские устои и настроение общества, характер войны, твердость народной веры, обаяние отдельных личностей. Характеризуя психологические преимущества наступления и психологические минусы обороны, он делает вывод, что национальным особенностям русских людей более соответствуют открытый бой, стремление вперед, вера в будущее Родины, значит — наступление. Говоря о панике, он видит в ней чувство внезапной опасности, которое скорее овладевает людьми после морального и физического изнурения, а также после появления врага в тылу отступающих. В этом случае глушившийся страх находит свой выход, замечает В. Заглухинский. Крепость армии зиждется на подчинении чувств разуму, на поддержании мужества и непрерывного движения вперед.

В отдельных работах задачи психологического анализа боя хотя прямо и не ставились, но в какой-то степени решались. Так, например, проф. Липниченко отмечает, что в условиях опасности естественное чувство самозащиты может стать сильнее привычки подчиняться, непосредственная угроза жизни повлияет больше угрозы отдаленного наказания за неисполнение приказа.

Дисциплина в бою только тогда настоящая сила, когда она основана на вере в значение исполняемого и на уверенности в целесообразности приказа, отданного во исполнение высокой цели.

Большую роль в бою играют личная воля и настроение, дух. Однако в настроении самое главное — его источник. Если война несправедливая, нападающий бережет, прежде всего, себя, свою жизнь; в справедливой войне — патриотизм вырастает в героизм, самопожертвование, здесь уже не одно желание спасти свою особь, а и защитить семьи, родных, народ, государство, идеи.

Ф. Парчевский суммировал разнообразные сведения и факты о проявлениях храбрости⁵⁷. В храбрости он видит в первую очередь эмоции, а этого недостаточно. Автор гиперболизирует инстинкт самосохранения, видит в нем основу существования. Заслуживают внимания указанные им формы обнаружения инстинкта самосохранения: 1) пассивная — страх; 2) безразличное состояние; 3) активная, наступательная борьба с препятствиями. Нельзя не согласиться с Парчевским, что эмоции храбрости сопровождаются отвлечением внимания от опасности.

В ряде специальных работ по военной психологии авторы пытаются рассмотреть социально-психологический аспект войны и боя⁵⁸. К таким работам примыкают и некоторые другие, где боевая деятельность рассмотрена с более широких социальных и военных позиций⁵⁹. Нет необходимости изучать такого рода издания, поскольку в них прослеживаются, главным образом, социальная и нравственная стороны войны боя. Следует остановиться лишь на некоторых публикациях, в которых показываются тенденции в развитии военной психологии и рассматриваются вопросы морально-психологической подготовки.

Так, Д. А. Коробчевский в очерке «Психология войны» пишет о значении войны, ее вечности, непредотвратимости, прогрессивности, т. к., по его мнению, причинами войн служат воинственность и инстинкт истребления; человек звероподобен, в этом надо видеть главную причину возникновения войны; со временем усиливаются воинственность человека и связанная с ней жестокость. Одновременно Коробчевский прослеживает связь человека с нацией, государством, народом, человечеством, он биологизирует человека и не видит положительной перспективы в его развитии.

Генерал Н. П. Михневич (1849–1924), начальник Николаевской академии генерального штаба, пытался количественно выразить изменение морального состояния войск в боевой обстановке. Он обоснованно замечает: «довольно верный признак моральной упругости армии — это размер потерь, которые способны выносить войска в бою, не приходя в полное расстройство»⁶⁰. Для большинства европейских армий такие потери составляют, по Михневичу, 20 % личного состава, для Русской армии — значительно больше. При штурме Измаила в 1790 г. потери были 60 %, но крепость была взята; в 1877 году (Плевна) 2-я армия понесла потери в 40 %, но сохранила боеспособность. Михневич придавал большое значение полевой выучке войск, приближению обучения к боевой действительности, говорил о необходимости воспитания у солдат уверенности в победе, войскового товарищества, тесной связи и доверия между частями. Он подчеркивал, что основой доблести армии является поддержание воинственного духа народа.

Следует отметить, что на решение так называемых вопросов «психологии толпы и армии» некоторыми русскими военными авторами оказала большое влияние западноевропейская общая и военная социально-психологическая мысль. Ее суть выражена наиболее весомо французскими авторами Г. Лебоном, Г. Тардом, С. Сигеле. В их трудах⁶¹ остро и преувеличенно подчеркивается главным образом отрицательное влияние собравшейся массы (ее «души») на личность, на чувство ответственности, мышление, инстинкты, поступки. В этом вопросе С. Сигеле пошел дальше Г. Лебона, признававшего, что толпа бывает высоконравственна, что «героизм, доблесть, доброта могут быть качествами одного индивида, но они никогда, или почти никогда, не являются отличительными признаками большого собрания индивидов»⁶².

Вышеназванные авторы, рассматривая толпу, подчеркивают ее импульсивность, раздражительность, неспособность обдумывать, преувеличенную чувствительность, податливость к внушению, легковерие, нетерпимость, подчинение вождю, управляемость, главным образом, бессознательными инстинктами, отсутствие способности рассуждать и исчезновение в ней сознательной личности⁶³. Говоря о вожаках акцентируется, что это, как правило, не мыслители, а люди действия, и что повторение ими идей, в конце концов, закладывается в самые глубокие области бессознательного, где вырабатываются, по мнению названных исследователей, двигатели поступков человека. Все они единодушно отмечают психическую заразительность массы. «В толпе идеи, чувства, эмоции, верования — все получают такую же могущественную силу заразы, какой обладают некоторые микробы»⁶⁴. Причем заразительность идет больше в отрицательном, чем положительном направлении. Так, например, Г. Тард пишет: «Большинство пришло сюда, движимое простым любопытством, но лихорадка, охватившая нескольких, внезапно завладевает сердцами всех, и все стремятся к разрушению. Человек, прибежавший только с тем, чтобы воспрепятствовать смерти невинного, одним из первых заражается стремлением к человекоубийству и, что еще удивительнее, совершенно не удивляется этому»⁶⁵.

Этими идеями пронизаны книги А. С. Резанова и Н. А. Ухач-Угоровича. Так, Ухач-Огорович пишет о ненормальной душе толпы, об ослаблении ее ума и критичности, неспособности разумно действовать, о присущей ей безответственности, легковерности, разрушительности, подчиняемости сильной воле. «Весь мир знает, что от толпы нельзя ждать чего-либо хорошего, — подчеркивает автор, — и поэтому воинская часть обязана восстанавливать порядок силой оружия»⁶⁶. Говоря о психологии армии, он отмечает ее различия с толпой и считает, что в области ума здесь есть сознательность, логичность, в области чувств — благородство, воля сосредоточена в психологических качествах старших начальников. Характерным для взглядов Ухач-Огоровича является его указания на источник героизма: «На театре военных действий в армии появляется новое чувство, а именно — жажда славы. Чувство это служит могучим двигателем, который создает героизм»⁶⁷.

Ухач-Огорович пишет, что «антимилитаризм — это учение, основанное на глупости и безнравственности»⁶⁸ и ратует за превращение армии в «рыцарский военный орден». Главным условием успеха в бою он считает воинскую доблесть — самоотверженную, твердую решимость одержать победу, хотя бы ценой личной гибели⁶⁹. Подчеркивая специфику армии, он указывает на силы, положительно или отрицательно влияющие на воинскую доблесть: воинственность народа, вмешательство гражданских учреждений, общественное мнение, противогосударственные учения (прежде всего антимилитаризм), чествование военных событий и военных героев, традиции воинской части. Вместе с тем следует отметить, что автор больше половины своей книги по военной психологии посвящает общим вопросам психологии и физиологии. Касаясь войны, боевой деятельности, он лишь вскользь говорит об опасности, о критических моментах в бою, противодействии противника, своеобразии состояния людей.

А. С. Резанов в статье «Из области военной психологии» подчеркивает необходимость учитывать психологическую сторону боя, сосредоточивает внимание на определении военной психологии как части коллективной или социологической психологии. Он считает, что военная психология — это «психология воинских масс»⁷⁰ — наука самостоятельная, полезная, интересная. Она имеет «прямой своей задачей... изучение организации толпы и законов, ею управляющих»⁷¹. Далее автор, разделяя взгляды Г. Лебона, пишет, что человек, попавший в толпу, теряет часть своей индивидуальности, что толпа не может жить без вожака (в армии вожаки — это командный состав), войско представляет собой одухотворенную толпу, склонную к массовым движениям. «В бою импульсивность и экспансивность армии увеличивается, в особенности в самый решительный момент — во время атаки и штыкового удара. Страх перед неприятелем всегда готов перейти в панический ужас и охватить всю массу людей, минутой ранее дравшихся героями»⁷². В связи с этим Резанов критикует отрицающих коллективную психологию и говорит о недостаточности индивидуальной психологии, ссылаясь при этом на Г. Лебона, С. Сигеле, Н. К. Михайловского.

А. М. Дмитревский возражал Резанову, не соглашаясь с его определением военной психологии как якобы «занимающейся изучением души армии» и утверждением, что «разнородной психически толпы быть не может». Дмитревский критикует менторский тон, апломб Резанова, его пренебрежение точками зрения других военных психологов⁷³.

Заканчивая обзор специальной военно-психологической дореволюционной литературы, вернемся к работам одного из действительных созидателей военной психологии, психиатра и психолога Г. Е. Шумкова. В них раскрываются методологические, теоретические, технологические, практические аспекты военной психологии, сделана попытка определить ее предмет, задачи, принципы.

Особо следует отметить попытки Шумкова найти объективные методы психологического исследования боевых действий, так как он видел в этом главную задачу военной психологии. Он утверждал, что военная психология изучает силу или работоспособность бойца во всех фазах боевой обстановки, что изучение бойца должно быть психофизиологическим, что она указывает средства борьбы с наступающим понижением силы в своих войсках и намечает моменты к поднятию этих сил»⁷⁴. Положительным в таком определении предмета военной психологии является его практическая направленность, подчинение науки задачам и потребностям практики, но вместе с тем указание на изучение только работоспособности бойцов ограничивает военную психологию, сужает и принижает ее возможности.

Г. Шумков высказал ряд новых положений о психологии боя, обобщив многие факты из военной практики. Сочетая методы наблюдения, беседы, анализируя воспоминания и рассказы участников боев, Шумков провел интересное исследование переживаний бойцов в ожидании боя. В работе «Душевное состояние воинов в ожидании боя» (военно-психологический этюд по наблюдению офицера) (Военный сборник. 1913. № 5, 6) Шумков пытается доказать, что душевное состояние в ожидании боя тяжелее и неприятнее, чем в бою. Звуки боя, доносящиеся в этот момент до слуха подходящих воинов, поддерживают мысль о близости смерти, «но лучше смерть, чем ожидание смерти». Все волнуются, ощущают сдавливание в горле, хотят пить, нет внутреннего спокойствия, есть только видимое — внешнее. В это время ослабляется критичность воли, повышается внушаемость, особенно восприимчивы солдаты к известиям с поля битвы. Внимание ослаблено, речь тороплива, мысли текут ускоренно, при длительном ожидании появляются сомнения и неуверенность, нетерпение и состояние тревоги перед боем. Некоторые из этих выводов он развивает в статье «Эмоция страха, печали, радости и гнева в период ожидания боя» (Военный сборник. 1914. № 2), подчеркивая, что чувство тревоги является доминирующим в период ожидания боя и в разные фазы сражения.

Чувство тревоги, возникающее у бойцов, очень интересовало Шумкова. Он посвятил изучению этого чувства специальную работу «Чувство тревоги как доминирующая эмоция в период ожидания боя» (Военный сборник. 1913. № 11. С. 96, 100), в которой подчеркивал, что люди, перенесшие тревожное ожидание и даже не вступившие в бой, чувствуют себя утомленными, так как в такие моменты организм мобилизует свои силы. Воины, недооценившие особенности боя, переживают чувство страха, организм их сильно истощается. Если есть боевой опыт, то мысли о грядущем начинают соответствовать реальному ходу событий и психологическое состояние бойца от этого выигрывает. На основе этих положений Г. Шумков приходит к выводу, что «предварительное ознакомление воинов с реальными явлениями в бою — в смысле психических переживаний и в смысле боевой деятельности — есть предварительное же накопление боевого опыта, а следовательно и рациональная борьба с вредным влиянием сильных переживаний на организм воинов при чувствах тревоги и страха»⁷⁵.

Затрагивая вопрос об исследовании психологии масс, автор подчеркивал, что такое исследование должно базироваться на данных индивидуальной психологии. «Надо изучать личность воина, а не «душу толпы», отдельной психологии массы от индивидуальной нет»⁷⁶, — говорит Шумков.

Без наличия чувства тревоги, по его взглядам, люди потеряли бы свои, присущие каждому человеку особенности и не объединились психологически.

Отмечая односторонность подхода к психологии массы А. Резанова, считавшего, что для человека в толпе характерны развитие бессознательного подражания, повышенная внушаемость, упадок воли, Г. Шумков все это объяснял состоянием тревоги, которое якобы и делает личность «массовой». Автор пытался изучать психику бойцов во время атаки⁷⁷, под артиллерийским обстрелом⁷⁸ и ряд статей посвятил особо отличившимся в русско-японской войне. В них прослеживается личная симпатия к рядовому солдату, к его тяжелой участи. В статье «Герой решимости» Шумков подчеркивает, что подвиг — не только красота, что в то же время он — труд, полный лишений и риска. В отличие от Головина, считавшего подвиг уделом одиночек, Шумков находит, что подвиг возможен для всякого обыкновенного человека⁷⁹. У Шумкова встречаются мысли о возможности использования лекарственных средств в борьбе со страхом и другими отрицательными влияниями в психике бойца, вызванными боевой обстановкой. Вместе с тем он отрицательно относился к использованию алкоголя, вредно сказывающегося на психическом и физическом состоянии воина.

Шумков был учеником Бехтерева, но не отбрасывал самонаблюдение как метод психологического исследования как он, видя недостатки этого метода⁸⁰.

Представляет интерес изучение Г. Шумковым «душевных ран войны», главными причинами которых он считал утомление и психические потрясения»⁸¹.

В начале ХХ в. военно-психологические идеи получают широкое распространение в специализированных печатных изданиях: Военно-медицинский журнал, Военный сборник, газеты «Русский инвалид», «Разведчик», «Психиатрическая газета».

Рубежным этапом в истории военной психологии стала русско-японская война (1904–1905 гг.). Изучение всей совокупности военно-психологических исследований и мероприятий, организации практики психолого-психиатрического вспомоществования участникам боевых действий, дает возможность утверждать, что именно в годы этой войны, в России, зародилась военная психология. В пользу данного вывода говорят следующие обстоятельства.

1. В годы Русско-японской войны и в ближайшие время после нее российскими военными специалистами, называющими себя военными психологами, было проведено обширное научное исследование психологической реальности войны и боя — психических состояний воинов в различные периоды боя и влияние на эти состояния различных факторов, психических расстройств военного времени.

После войны группой военных специалистов, называвших себя военными психологами, была разработана и направлена участникам войны специальная анкета, позволяющая оценить их впечатления и переживания в боевой обстановке. В анкете констатировалось, что опыт боевых действий со всей очевидностью продемонстрировал, что «для успеха на войне и для понимания бойца как личности, необходимо детальное знакомство с психологией бойца, т. е. с тем моральным элементом», о котором столько трактуют, но совершенно не изучают, признавая искусство пользования им уделом лишь исключительно военных талантов». В анкете содержались вопросы, призванные всесторонне оценить широкий круг военно-психологических явлений, проявляющихся в бою, в частности: психические состояния воинов на различных этапах боевых действий: при получении приказа на выступление с бивака в бой; при выдвижении к рубежу боевых действий при отсутствии воздействия противника; во время ожидания вне огня; при движении и стоянии под огнем ружейным (дальним, ближним, залповым и т. д.), пулеметным, артиллерийским (шимозами, шрапнелями, бомбами и т. д.); влияние звуков, полет снарядов, их разрывов, отравления газами; влияние сосредоточенного огня по площадям на боевые части, резервы, обозы и т. д.; душевные состояния при действии нашей артиллерии и противника; при штурме и штыковом ударе; при успехе и неуспехе, при ясной задаче и неизвестности; при долгой стоянке на месте; при голоде, недоедании, жажде, недосыпании; при обороне (влияние окопов, искусственных препятствий, местных предметов, закрытий, бойниц, фугасов и т. д.); при получении сведений об обходе, фланговом (тыльном) огне; состояние духа после ранений и потерь (первых и последующих); состояние после боя, ожидание нового боя; стихийный порыв вперед (как и чем был вызван); паника во время боя, причины ее возникновения и меры прекращения; действие на состояние духа религиозных чувств, любви к Родине, чувства долга, самолюбия, стыда, взаимной выручки, наград, дисциплины, взысканий и т. п.; влияние алкоголя на состояние в бою, до и после него; виды и динамика заболеваний; душевные состоянии в ночном бою, при внезапном нападении противника. На то время это была самая масштабная в истории военной науки и психологии попытка познать психологическую реальность боя. Одновременно это был крупнейший в истории отечественной военной психологии исследовательский проект. За всю последующую ее историю она не ставила перед собой столь грандиозных задач⁸².

Анализ ответов на вопросы анкеты и опыт собственного участия в боевых действиях позволили Г. Е. Шумкову установил, что доминирующим состоянием воина перед боем является не страх, как это полагалось ранее, а «тревожное ожидание», которое характеризуется:

1) в когнитивной сфере — беспрерывным потоком мыслей, трудностью сосредоточения на какой-то из них (мысли прикованы к тому, «что будет»); ярким воображением в отношении ожидаемого; ослаблением внимания, трудностью сосредоточения на одном из объектов; при длительных переживаниях появлением сомнений в принимаемых решениях; нарушением восприятия времени (кажется, что оно тянется слишком медленно); ухудшением процессов запоминания и воспроизведения информации;

2) в аффективной сфере — напряжением, ожиданием чего-либо тяжелого, трудного («настроение»); лабильностью настроения от неприятно-томительного до повышенно-веселого, глубокой озабоченностью. Воин мысленно готовится ко всем возможным ситуациям боя, которые представляются ему в уме и воображении. Эти мысли могут оценивать предстоящие явления как правильно, так и не правильно, что зависит от личного опыта воинов;

3) в мотивационной сфере — желанием скорее идти в бой и «пусть будет, что будет». Как было установлено, первые выстрелы или появление противника способствовали снижению эмоционального напряжения;

4) в психофизиологической сфере — учащением сердцебиения до 125 ударов в минуту (при норме — 72); учащением дыхания до 30 вдохов и выдохов в минуту (при норме — 18); повышением температуры тела до 39 °C (при норме 36,6 °C); повышенным потоотделением.

5) в поведенческой сфере — суетливостью, излишней говорливостью, частым курением, стремлением сбросить верхнюю одежду даже в морозное время; повышение внушаемости и конформности⁸³.

В процессе совершения атаки психическое состояние кардинально меняется. Воин идет в атаку в состоянии, которое можно назвать своеобразным трансом. Российский военный теоретик и практик К. М. Вольф называл это состояние шоком. Для этого состояния свойственна не полная потеря чувствительности и заторможенность нервной системы, а чувство, похожее на опьянение, всецело поглощающее все существо воина. В этом состоянии человек действует без явного контроля сознания, он подобен выпущенной пуле.

Военный исследователь — подполковник российского генерального штаба Л. Л. Байков, изучая психические состояния воинов в годы войны, отмечал, что многие участники боев сообщали о том, что порой они забывают окружающую обстановку и повинуются какой-то неведомой внутренней силе, влекущей их помимо воли и желания. По мере нарастания опасности, стремление к психическому объединению масс увеличивается, происходит своеобразное «психическое брожение». Перед атакой это единство достигает апогея, боец теряет свою индивидуальность и становится неотделимой частицей этой массы, со всеми присущими массовому бойцу положительными и отрицательными качествами.

Один из первых отечественных военных психологов, военный инженер В. Н. Полянский выявил, что в период сближения с противником воины превращаются в автоматы и под умелым руководством способны проявлять такую стихийную силу, самоотверженность и героизм, что никакие преграды на их пути не смогут остановить их стремления.

Военные психологи того времени выделяли в состоянии, охватывающем воинов после боя, следующие явления. Когнитивные способности и самообладание восстанавливаются постепенно. Отмечается отсутствие эмоций, повышенная сонливость. Воин избегает контактов взглядами, направляет взор на пустые места, неподвижно смотрит в какую-либо точку и о чем-то думает, глубоко вздыхает. На вопросы отвечает односложно. Выражает желание лечь и отдохнуть от усталости, утрачивает аппетит. Воин уединяется, становится раздражительным, конфликтным, не может удержаться от слез. Ночью ему снятся кошмарные сны с картинами боя, погибшие товарищи. Воин просыпается, вскрикивает, совершает бессмысленные движения. В таком состоянии нередко возникает паника по самым незначительным причинам. Такое состояние, резко проявляясь в первые дни после боя, постепенно сглаживается в течение двух недель и более⁸⁴.

Такие глубокие и всесторонние исследования психических состояний участников боевых действий были новаторскими для того времени и сохранили свою актуальность до наших дней.

2. Крупнейшим достижением военной психиатрии и психологии в годы русско-японской войны, безусловно, стала организация практической психолого-психиатрической помощи психотравмированным военнослужащим. Отечественными военными специалистами был достигнут «прорывной» для того времени уровень теоретического осмысления проблемы психической травматизации личного состава на поле боя. Ими были разработаны и практически апробированы такие диагностические приемы, которые, по мнению специалистов, и сегодня являются вполне современными. Посредством этих методов были описаны случаи истерического возбуждения, помутнения сознания, реакции бегства, истерической слепоты, глухонемоты, частичного паралича, неврастении. В 1906 г. врач-психиатр П. М. Автократов впервые описал бредовые синдромы с идеями преследования, состояниями острой спутанности по типу сумеречного или делириозного помрачения сознания, устрашающими галлюцинациями, бредом окружения и пленения при неврастенических психозах. Годом позже психиатр М. О. Шайкевич наблюдал больных с депрессивно-ступорозными психозами.

В годы войны в русской армии впервые в истории была создана целостная система оказания психолого-психиатрической помощи участникам боевых действий. Эта система включала шесть рубежей (эшелонов)⁸⁵.

Первый рубеж (эшелон) составляли военные врачи-психиатры, должности которых были впервые введены в штаты медицинских частей. Они действовали непосредственно на передовой. В непосредственной близости от линии фронта была развернута сеть амбулаторных пунктов, включавших психиатра или невролога, которые занимались вопросами мозговых травм, а также помощника врача и группу из трех ассистентов.

Второй рубеж (эшелон) психолого-психиатрической помощи составляли психиатрические отделения, образованные в военных госпиталях.

Третий рубеж (эшелон) психолого-психиатрического вспомоществования был представлен полевым психиатрическим приемным покоем, работавшим сначала в Мукдене, а позже — в Гунчжулине. Во главе приемного покоя стоял врач-психиатр, в распоряжении которого были восемь санитаров, подготовленных для оказания помощи психотравмированным воинам и эвакуации их в госпитали.

Четвертый рубеж (эшелон) помощи в первое время объединял общие палаты госпиталей. Затем он сосредоточился в психиатрическом отделении сводного военного госпиталя № 1 в г. Харбин (Манчжурия), которым руководил известный врач, доктор медицины Е. С. Боришпольский. За время работы отделения через него прошло 228 человек (70 офицеров, 158 нижних чинов). В конце 1904 г. вся эта деятельность была передана из военного ведомства в компетенцию Красного Креста. Уполномоченный этого органа по психиатрическим вопросам на Дальнем Востоке П. М. Автократов приступил к созданию в Харбине отдельного психиатрического госпиталя и специальных поездов для эвакуации душевнобольных⁸⁶. Центральный психиатрический госпиталь работал с 15 декабря 1904 г. по 18 марта 1906 г. и был рассчитан на оказание помощи 50-ти психотравмированным (15-ти офицерам и 35-ти нижних чинов). По штату в госпитале состояли 10 врачей (четыре — от Красного Креста и шесть — от военного ведомства), 10 фельдшеров, четыре сестры милосердия, 40 служителей и 25 человек дворовой команды. За время работы госпиталя в нем была оказана помощь 1347 психотравмированным военнослужащим (275 офицерам и 1072 нижним чинам)⁸⁷.

В группе пострадавших преобладали лица с симптомами эпилептических, алкогольных и травматических психозов, прогрессивных параличей. Большинство из них проходило лечение на протяжении порядка двух недель, но в боевой строй возвращалось лишь незначительное количество психотравмированных воинов.

Созданная система оказалась не вполне способной справиться с возложенными на не задачами и было принято решение об эвакуации многих из пострадавших воинов в тыл для их лечения в подразделения русского Красного Креста. Они эвакуировались в Москву, дорога в которую занимала порядка 40–45 сут. На специальных поездах, специально оборудованных изолированными купе, специальными помещениями для буйных больных, а также окнами с решетками. Эвакуация осуществлялась военным врачом из харбинского психиатрического госпиталя и несколькими его помощниками.

К концу войны по одноколейному пути от района боевых действий до Москвы курсировало (3–4 раза в месяц) несколько поездов для психотравмированных воинов. Всего таким образом было отправлено в тыловые госпитали 1349 душевнобольных воинов⁸⁸. Эти поезда составляли пятый рубеж (эшелон) психолого-психиатрической помощи участникам боевых действий.

Последний, шестой (эшелон), рубеж системы образовывали специализированные психиатрические лечебные учреждения глубокого тыла.

Военными психиатрами и психологами, осуществлявшими психолого-психиатрическую помощь пострадавшим, был выявлен так называемый «синдром эвакуации». Этот синдром проявлялся в следующем: как только солдаты начинают осознавать, что психическая травма является достаточным основанием для эвакуации с поля боя, количество психотравмированных резко увеличивается, эффективность их излечения снижается, а срок увеличивается. Изучение показало, что чем дальше от линии фронта эвакуировались психотравмированные воины, тем реже они выздоравливали. После войны это явление было определено как «вторичная выгода»: участники боевых действий, пострадавшие от психических расстройств, получают выгоду, эвакуируясь из зоны боевых действий. И чем дальше они удаляются от линии фронта, тем меньше у них остается желания и шансов избавиться от болезни и вернуться в боевой строй. В результате болезнь все прочнее укореняется в их психике. И чем более тонко диагностировались психические расстройства, и чем большая забота проявлялась о психотравмированных воинах, тем сильнее увеличивался поток страдающих от психических расстройств⁸⁹.

Созданная наспех в пылу Русско-японской войны система психолого-психиатрической помощи не смогла и не могла показать высокую эффективность. Так, из 275 офицеров, принятых в госпиталь для душевнобольных в Харбине на срок до двух недель, лишь 54 человека вернулись в строй. Остальных пришлось эвакуировать в Москву. Из 1072 человек рядового состава, находившихся там же на излечении, 983 были эвакуированы⁹⁰. Однако была осознана необходимость организации психолого-психиатрической помощи. Важный урок, извлеченный из этого опыта состоял в том, что открытие феномена «синдрома эвакуации» способствовало открытию важнейшего принципа организации психологической помощи в боевой обстановке — принципа приближения психологической помощи к району боевых действий.

Существенный вклад в теорию и практику оказания психологической помощи пострадавшим военнослужащим внесли известные российские психологи и врачи-психиатры В. М. Бехтерев, М. И. Аствацатуров, Г. Е. Шумков, С. Д. Владычко и др. Так, Бехтерев, являясь руководителем специальной комиссии Красного Креста, разработал основы психиатрической помощи в Русской армии.

Проведенный выше анализ позволяет констатировать, что в ходе Русско-японской войны отечественными военными врачами, часть из которых называли себя военными психологами, была проделана титаническая работа по созданию венной психиатрии и военной психологии. Во-первых, ими были осознаны действительные масштабы и серьезность последствий психотравматизации участников боевых действий, описана симптоматика и дана классификация психических расстройств военного времени; во-вторых, высказано предположение о психогенной природе психотравматизации; в-третьих, сделаны первые попытки осуществить профилактику психических расстройств; в-четвертых, предложены и апробированы методы и схемы оказания помощи психотравмированным участникам боевых действий; в-пятых обоснованы некоторые принципы организации психологической помощи воинам в боевой обстановке; в-шестых, оказана психолого-психиатрическая помощь около 2000 военнослужащим, переживающим последствия боевого шока⁹¹.

3. Открывшееся передовым военным (командирам, военно-медицинским работникам) понимание роли военной психологии в войне привело к тому, что через три года после ее окончания (1908 г.) в России был учрежден первый в истории специальный орган, ориентированный на осуществление военно-психологических исследований и разработку методов военной психологии — Отдел военной психологии, созданный в рамках Общества ревнителей военных знаний⁹². Председателем Отдела стал Герасим Егорович Шумков, который по его вкладу в развитие военно-психологической теории и практики, сплочение российского военно-психологического сообщества, по праву считается основателем военной психологии. Его ближайшими соратниками были Р. К. Дрейлинг, В. Н. Полянский и другие исследователи, внесшие важный вклад в создание военной психологии.

Таким образом, именно в России появились первые специалисты, которые назывались военными психологами. Они развернули активную и многогранную военно-психологическую работу. Так, ими был принят первый в истории официальный военно-психологический документ — Устав Отдела военной психологии, который гласил, что Отдел военной психологии имеет целью разработку военной психологии как отрасли общих и военных наук, исследующей духовную сторону явлений войны и наилучшую подготовку и использование психической стороны — сил, средств и способов вооруженной борьбы. Они разработали программу строительства военной психологии, организовали первые исследования и дискуссии по важнейшим направлениям приложения психологических знаний к практике боевой деятельности войск. За четыре года (1908–1912 гг.) состоялось 50 заседаний Отдела, были прочитаны и обсуждены доклады по проблемам военной психологии, опубликовано более десятка работ, отражающих результаты военно-психологических исследований сотрудников отдела.

4. В нашей стране в 1907 г. была разработана и защищена первая в истории военно-психологическая диссертация (на звание экстраординарного профессора Николаевской академии Генерального штаба). Она была посвящена теме «Исследование боя. Исследование деятельности и свойств человека как бойца». Ее автором стал военный историк, социолог, психолог и военачальник Николай Николаевич Головин.

5. Большое число военно-психологических публикаций обеспечили развитие военно-психологической мысли в дореволюционной России от эмпирического к научному познанию и специальному исследованию войны, боя и подготовки к ним. Те из них, авторы которых пытались усмотреть специфику боевой деятельности, опираясь на опыт войск, характеризуются рядом положительных моментов. В них ясно подчеркивается зависимость успеха в бою от психологического состояния и высоких моральных качеств воинов. Другие же работы, где авторы стремились механически применить основные положения современной им общей психологии к решению военных проблем (А. Зыков и др.), содержали поучительный военно-исторический материал, хотя в меньшей мере способствовали развитию военно-психологической теории и совершенствованию руководства войсками.

Философские позиции и социальные установки представителей военно-психологической мысли России в рассматриваемый период, общий недостаточный уровень развития психологии как науки обусловили ограниченность, а подчас, ошибочность их решений по вопросам психологии войны, боя и подготовки к ним. Однако необходимо подчеркнуть, что на рассматриваемом этапе развития военной психологии в России уделялось большое внимание психологическим проблемам войны, боя и подготовки к ним. Психологией боевой деятельности непосредственно и косвенно занимались известные полководцы, флотоводцы, теоретики военного дела. Многие вопросы ставились и решались ими правильно. Они видели трудности боевой деятельности, противоречивость состояния человека и массы в условиях войны. Поучительным стал умелый учет и оценка ими решающей роли морально-психологического фактора в войне и в бою. Понимание психологических особенностей боевой деятельности проявилось не только в прямых суждениях о личности и поведении солдата, матроса, командира в бою, но и в выводах о способах их морально-психологической подготовки и управления в условиях боевой обстановки, особенно при ведении активных боевых действий

Все сказанное позволяет констатировать, что учреждение и активная научно-просветительская деятельность первого в истории военно-психологического сообщества (отдела военной психологии), проведение первого широкомасштабного военно-психологического исследования, написание первой военно-психологической диссертации, практическое создание системы психолого-психиатрической помощи участникам войны — это факты, позволяющие утверждать, что именно в нашей стране в ходе и под влиянием русско-японской войны зародилась военная психология как область специальной теории и практики.

Однако, как это нередко случалось в нашей истории, полученный кровью и многочисленными жертвами опыт, был утрачен в течении ближайших десяти лет после войны. Когда в 1914 г. оказался в пучине Первой мировой войны, многие вопросы психологического обеспечения боевых действия пришлось открывать заново, решать «с колес», продвигаться «на ощупь».

Первая мировая война оказалась гораздо более масштабной и кровопролитной и психотравматической, чем Русско-японская война. Количество жертв войны здесь исчислялось в миллионах, а число психически травмированных военнослужащих — в сотнях тысяч.

Российские военные психологи, в частности Г. Е. Шумков, сосредоточили свои усилия на исследовании психических состояний воинов в бою, под артиллерийским обстрелом, в период затишья, после боя. Особое внимание уделялось изучению тревожного состояния участников боевых действий⁹³.

Но главные усилия военных психологов и психиатров в рассматриваемый период сосредоточивалось на выяснении сущности психологических последствий участия в боевых действиях и организацию психологической помощи военнослужащим.

В ряде исследований показано, что наиболее характерными расстройствами в Первую мировую войну были: страх, повышенная чувствительность к шуму, судорожная дрожь, подавленность сознания, расстройство мыслей, психических процессов, расстройства двигательного аппарата, конверсионные реакции. У участников боевых действий отмечались случаи истерических параличей (госпитальная истерия), истерической глухоты и глухонемоты, сумеречных состояний, псевдодеменций, ступора, истерической рвоты. Обнаружилось, что многие военнослужащие, длительное время лечившиеся в госпиталяхх в связи с суставным ревматизмом, аппендицитом, невритом, ишиасом, тяжелыми органическими заболеваниями органов брюшной полости в действительности страдали истерической артралгией, псевдоаппендицитом, псевдоишиасом, истерическим метеоризмом. отмечались и такие патологические явления, как «бред вражеского пленения (С. А. Сухарев), «окопные» психозы» (Н. А. Вырубов, А. В. Гервер, С. А. Сухарев). Нередкими были и психические эпидемии типа «газовой истерии» (проявление симптомов, характерных для поражения отравляющими веществами (ОВ) при отсутствии такового), «командной истерии» (передающиеся от одного больного к другому выкрики команд и жестикуляция). Интересным было то, что по окончанию участия больных с затяжными истерическими симптомами в боевых действиях и окончанию войны, началась своеобразная «эпидемия» их выздоровления. К больным внезапно возвращалась способность видеть, слышать, двигаться⁹⁴.

Своеобразную специфику в психологическую картину последствий участия в боевых действиях вносило применение химического оружия. Широко распространились психосоматические расстройства. У многих военнослужащих, не подвергшихся химическому поражению, отмечались симптому отравления, такие как тоска, тревога, отсутствие или существенное снижение реакции реакций на внешние раздражители, возбуждение, метания, жалобы на головную и сердечную боль, боязнь заснуть.

В русской армии отмечалось широкое распространение неврозов. На эвакопунктах некоторых фронтов они составляли от 36,2 % до 41,5 %. В лазаретах Петрограда у 70 % офицеров и 19 % солдат фиксировались неврозоподобные состояния⁹⁵.

Попытка научно осмыслить природу психических последствий воздействия боевой обстановки на участников боевых действий привела к формированию нескольких подходов к пониманию сущности боевой психической травмы.

Так, В. К. Хорошко, В. Н. Мясищев относили психогенные расстройства к заболеваниям мозга, отличающимся от экзогенных и эндогенных расстройств патогенной ролью переживаний, вытекающей из индивидуальных жизненно значимых отношений личности. Они подчеркивали, что психогенный фактор действует одновременно и на психику, и на телесную организацию, включая мозг. Возникающее напряжение разряжается в реакциях исключительной длительности и потрясающей силы, часто оставляя после себя то, что называется органическими изменениями в виде сосудистых явлений, расстройств функций желез, падения общего тонуса жизни. На подобный подход работало то, что при исследовании тел воинов, умерших от «острой психогенной спутанности», А. В. Гервер выявил изменения в клетках коры, похожие на последствия отравления сильным ядом.

Н. А. Вырубов в 1915 г. квалифицировал боевую психическую травму как «контузионный психоз» и «психоневроз». По его мнению, в основе психогенных нарушений у военнослужащих лежат «органические» нарушения «молекулярного» характера.

В. М. Бехтерев утверждал, что этиологию психических расстройств военного времени следует связывать с влиянием опасной обстановки. Этого же подхода придерживался С. Н. Давиденко. Он указывал на функциональную, эмоциогенную природу «боевых психозов»⁹⁶.

Г. Е. Шумков предложил оригинальную классификацию психических расстройств военного времени. Эта классификация внесла большой вклад в развитие военной психиатрии и психологии. Она позволила систематизировать влияние боевых впечатлений на психику воина, раздвинула границы военно-психологических знаний. В классификации выделялось четыре группы психозов:

1-я группа — нервно-психическая неустойчивость к явлениям войны, кратковременные нарушения личности воина в боевых условиях, которые выражают неустойчивость нервно-психической организации воина. Эту группу психозов составляют расстройства психики от невозможности видеть кровь и истерзанные трупы, переносить резкие звуковые впечатления, невозможности при рукопашных схватках вонзить штык в неприятеля, т. е. те расстройства психики, которые наступают «от ужасов войны» — формы военных неврастений, истерий и т. д.;

2-я группа — скоротечные психозы. Такие психозы протекают в течение короткого времени (от двух-трех дней до месяца), проходят быстро и завершаются полном психическим выздоровлением. Военнослужащие, пережившие их, нуждаются в лечении в психиатрических госпиталях, затем возвращаются в строй.

3-я группа — острые психозы. Эти психозы с длятся более месяца. Они излечимы, но требуют большего времени для лечения.

4 группа — хронические, неизлечимые психозы⁹⁷.

Шумковым было показано место военных психозов в общей классификации данного явления. Он выделил довоенные психозы, психозы войны и послевоенные психозы. Описывая послевоенные психозы, Шумков отмечал, что вредные моменты могут действовать на психику человека исподволь и дать нарушения не во время войны, а после⁹⁸. Другими словами, уже в годы Первой мировой войны отечественные психологии рассуждали об отдаленных психологических последствиях участия военнослужащих в боевых действиях. Выдающийся русский психолог В. М. Бехтерев в своей работе «Война и психозы» (2014–2015 гг.) утверждал, что переживания событий войны сохраняется у ветеранов войны на протяжении длительного времени после окончания боевых действий. И подобная инерция переживаний не связана с слабохарактерностью воина. К симптомам, способным проявляться у ветеранов войны в поствоенное время Бехтерев, в частности, относил гиперакузис⁹⁹, непереносимость вида крови, приступы страха, ассоциирующиеся с боевой обстановкой, галлюцинации.

Кроме изучения психических состояний воинов, вопросов психолого-психиатрического вспомоществования участникам боевых действий в годы Первой мировой войны в России делались попытки отдельные, несистематизированные попытки осмыслить и практически решить проблемы психологического отбора, психологической подготовки, информационно-психологического противоборства. Психологические причины и последствия войны, нравственные условия победы и поражения анализировали В. Н. Орлов, В. М. Бехтерев, С. А. Кузьмин, В. Е. Пепелищев.

2.2. Развитие отечественной военной психологии в послереволюционный период (1917 г. — середина 30-х гг.)

Первые специальные работы по военной психологии, появившиеся после 1917 г., в большинстве случаев несут отпечаток дореволюционной военной психологии, в них еще слабо отражается новая военная практика, не чувствуется перехода на новые научные позиции¹⁰⁰. Это объясняется состоянием психологической науки в целом, теоретической слабостью научной военной психологии и в этой связи тем, что не могло произойти сразу резкого перелома в научных позициях и скачка в знаниях многих авторов, и прежде всего тех, которые были офицерами и генералами в царской армии и выступали в печати до Октября.

Вполне возможно это обстоятельство и послужило одной из причин включения с 1921 г. военной психологии как особого курса в программы военно-учебных заведений. Но в 1924 г. этот курс все же был исключен из программ. Толчком к такому решению послужили критические выступления против военной психологии в 1922–1924 гг. В числе выступающих с критикой были и представители партийно-политической работы.

В годы Гражданской войны издавался «Военно-педагогический журнал». Редактором был Г. Ф. Гирс, он же — начальник Военно-педагогического института и автор ряда статей. В журнале поднимались проблемы боевых качеств бойцов и командиров, дисциплины, руководства и др.

Рассмотрим психологические исследования, проведенные после 1917 г. Начнем с Н. И. Бондарева, проводившего экспериментально-психологическое исследование боевых впечатлений солдат. Оно проводилось в 1920 г. в клинике душевных болезней при Военно-морской академии проф. В. П. Осипова. Бондарев воспользовался предложением Осипова применить ассоциативный эксперимент к солдатам, участвовавшим в бою, не пострадавшим от контузий и травматического невроза. При этом Бондарева интересовало, какое влияние оказывают боевые впечатления на солдат, получивших легкие ранения и считавшихся здоровыми в остальных случаях.

С каждым испытуемым было поставлено 11 экспериментов (5 на определение скорости восприятия зрительных впечатлений и 6 — на скорость возникновения и характер ассоциаций). Всего проведено 229 экспериментов, зафиксировано 3408 реакций.

Анализ результатов исследований, полученных Н. И. Бондаревым, позволяет сделать следующие выводы.

1. Бытовые впечатления походной и боевой жизни здоровых людей влияют на содержание ассоциаций, не носящих характера комплексов, окрашенных сильным чувственным тоном.

2. Характер ассоциаций зависит от формы зрительных раздражителей.

3. Форма реакции в ассоциативном эксперименте зависит от индивидуальных особенностей исследуемого лица.

4. Дифферетные раздражители у здоровых солдат не вызывают эмоционально окрашенных комплексных реакций и не удлиняют время реакций.

5. Дифферентные раздражители замедляют скорость восприятия зрительных образов.

6. Индивидуальные особенности темпераментов влияют на скорость восприятия зрительных образов.

7. Колебания средней вариации позволяют судить о степени сосредоточения внимания.

8. Зрительные впечатления в форме контурных рисунков воспринимаются скорее, чем зрительные впечатления в форме слов.

9. Предварительное изучение раздражителей ускоряет их восприятие.

После экспериментов с ассоциациями испытуемые должны были подробно рассказывать о своих переживаниях на фронте во время боя, о своих впечатлениях по поводу полученной раны.

Задача исследования состояла в определении степени эмоциональности лиц, ранее участвовавших в боях, т. е. в нахождении у них эмоционально окрашенных комплексных представлений боевой жизни.

В качестве стимульного материала использовались рисунки семи серий:

1) 19 рисунков: пила, корова, стул, цветок и т. д.;

2) из 17 слов: глаз, путь, каша, рука, дом и т. д.;

3) из 18 слов: спички, роза, добро и т. д.;

4) 18 контурных рисунков: лампа, графин и др.;

5) 16 контурных рисунков: чайник, скамья и др.;

6) 12 рисунков: сабля, револьвер, санитарная двуколка и др.;

7) 12 слов: рана, горе, гром, суд и др.

Экспериментатор, показывая рисунок, включал хроноскоп. Экспериментируемый, восприняв его, отнимал руку с ключа и тем самым выключал хроноскоп. Время определялось из разности двух засечек.

Как видно, исследование Бондарева базировалось на положениях ассоциативной психологии и направлялось на выявление последействий влияния боевой обстановки главным образом на эмоции человека.

Положительной была постановка самой проблемы — исследование психики людей после войны. Решение подобной проблемы в современных условиях может дать военной психологии материал о сущности психической устойчивости человека и о путях ее формирования у воинов.

Примером, показывающим тенденции и противоречия развития взглядов военных психологов именно на войну, бой и подготовку к ним, являлась работа командира корпуса генерал-лейтенанта П. И. Изместьева, опубликовавшего в 1923 г. «Очерки по военной психологии (некоторые основы тактики и военного воспитания)» (Пг., 1923.)¹⁰¹. В своем труде Изместьев подчеркивает решающую роль человека в бою: чем совершеннее техника, тем большее значение, по его мнению, приобретает моральный фактор. Обстановка боя действует на инстинкт самосохранения, вызывает страх, который надо отличать от испуга. Страх влияет на поведение: от страха расширяется зрачок, боец плохо видит мушку, стреляет, не упирая приклад в плечо. По мнению Изместьева, необходимо различать состояния страха в момент выстрела в бою и в обучении. В чувство страха может перейти сильный гнев, поскольку последний истощает силы организма. Могут быть пассивные и активные реакции на опасность. При рассмотрении этих вопросов Изместьев ссылается на Бэна, Рибо, Джемса и др. Панику автор рассматривает как явление коллективного страха, доходящего до ужаса. Паника возникает чаще ночью, особенно под влиянием внезапности, сильно действующей на воображение людей. Автор отмечает психологические преимущества наступления. Наступающий, по словам автора, создает обстановку, которую должен разгадать обороняющийся, т. е. потерявший инициативу и свободу действий. К основным мотивам боевых действий он относит: ненависть к врагу, чувство любви к Родине, чувство долга, привычка к повиновению, желание отличиться перед товарищами своей отвагой и мужеством, опасение прослыть трусом, боязнь наказания за проявленную трусость, пример начальника, подражание соседу. По его мнению, движут бойца вперед его личная воля и желание победить.

Таковы основные положения, касающиеся психологии боя. Как видно, налицо довольно конкретный и весьма квалифицированный для того времени психологический разбор боевых действий солдата. Те же положения, за небольшим исключением, высказывались Изместьевым еще до революции. Сформулированные ученым и практиком научные положения были полезными, помогали формировать у советских офицеров и генералов психологическое мышление, понимание военно-психологических явлений, возникающих в бою.

В 1921 г. в военно-научном журнале «Военная наука и революция» была помещена статья Н. Какурина «Военная психология масс». В этой статье справедливо подчеркивалось значение изучения психики человека в бою и узко трактовалась цель воспитания войск, которое якобы должно подавить инстинкт самосохранения, проявляющийся, по Какурину, сильнее на войне. Главное внимание в статье уделялось психологии толпы и панике. Толпу автор понимает абстрактно и характеризует ее аналогично тому, как это делали западноевропейские психосоциологи. Для толпы характерно исчезновение человеческой личности, преобладание в личности бессознательного. Человек восприимчив к внушению и склонен заражаться чувствами других людей. Толпа импульсивна, раздражительна, повинуется больше инстинкту, чем разуму, она неспособна наблюдать, доверчива. Армия превращается в толпу в случае паники, означающей разрушение внутренней спайки войск¹⁰². Данный интересный вывод Какурина основан, конечно, не на теории западных психосоциологов, а на обобщении боевых эпизодов. Это же можно сказать и о некоторых других положениях статьи. Например, автор считает, что необстрелянные войска могут поддаться панике задолго до боя, что в начале большой войны более часты случаи паники, а по мере втягивания войск в войну беспричинная паника встречается все реже¹⁰³. Остаточное влияние паники на людей противоречиво: в одном подразделении паника возникла вторично, а другое после паники сражалось доблестно. Причин этого явления автор не раскрывает. Заслуживает внимания одна деталь в статье: роль подсознания в возникновении паники. Солдаты заметили, но забыли, что командир не выставил охрану вокруг села. И, когда послышалась стрельба, это подсознательное впечатление сработало теперь вспышкой эмоции страха, возникла паника. Можно не согласиться с трактовкой Какуриным подсознательных явлений, однако проявление их в условиях войны неоспоримо, с ними надо считаться и на них можно и надо воздействовать.

В 20-е гг. было уделено внимание и морально-психологической подготовке, проводимой непосредственно в боевой обстановке. И. Михайлов посвятил этому вопросу специальную статью. Автор справедливо подчеркивает необходимость проведения и научной разработки вопросов моральной подготовки к боевым действиям. Он говорит о влиянии на массу несложных лозунгов, таких как «Даешь Ростов», «Даешь Варшаву». Лозунг овладевает сознанием и парализует инстинкт самосохранения. Крик «ура» превращает бойца в индивида толпы, которая стихийно и решительно движется вперед, не замечая опасности, убитых, раненых¹⁰⁴. Автор считает, что даже у идейных людей может наступить психологическое утомление¹⁰⁵, но после передышки их психика снова нормализуется. Он подчеркивает, что умело проведенная моральная подготовка уменьшает число проявлений трусости, случаев паники.

Михайлов касается и роли авторитета начальника, веры в вождя, значения личного примера. Подойдя довольно широко к задачам моральной подготовки, он все же свел эти задачи к одной: «Моральная подготовка к боевым действиям должна заглушить инстинкт самосохранения»¹⁰⁶.

В 20-е гг. обсуждался вопрос о задачах и «лице» военной психологии, ее отношении к общей психологии и в связи с этим — об изучении боевой деятельности. Так, А. Незнамов в статье «К вопросу о военной психологии» пишет, что военная психология слаба, не дает результатов, стремится решить сразу все вопросы с помощью общей психологии, но последняя не может прямо применяться в военном деле. Приемы психотехники не годятся — не та обстановка, надо изучать боевую обстановку, понять солдата, различие между «человеком» и «солдатом». Для изучения психики воинов необходимо использовать большой материал: дневники, письма, мемуары, опросные листки.¹⁰⁷. Надо видеть не вообще человека, а бойца, командира, и прежде всего, в бою. Следовательно, А. Незнамов отмечает специфические требования боя к человеку и считает, что военная психология должна изучать эти требования и возможности их реализации в бою.

Другой автор, А. Васильев, в 1923 г. пытается обосновать особенности переживаний человека в бою¹⁰⁸. Этот вопрос им рассматривается с точки военной психологии, ее отношения к общей психологии, моральной подготовки войск, влияния внезапности и значения для военного мышления, усвоения готовых решений. «...Сущность военной психологии, — пишет А. Васильев, — объяснение и истолкование состояний сознания военного человека в разных отраслях полевой службы и вообще боевой деятельности войск»¹⁰⁹. Он считает, что военная психология должна изучать специфичные переживания военного человека, из общей психологии надо взять только то, что необходимо для объяснения переживаний военного человека в военной обстановке. Васильев отмечает роль подражания: личный пример — это модель для подражания. Колебания, сомнения исчезают, если удалось отыскать в памяти пример, связанный с привычным способом действий. «Моральная подготовка войск, — говорит он, — зиждется на выработке чувства уверенности в себе»¹¹⁰.

В этой статье довольно четко связываются психология боя и моральнопсихологическая подготовка войск. А. Васильев поставил ряд важных для развития военной психологии вопросов.

В рассматриваемый период некоторые ученые пытались доказать возможность замены психологии рефлексологией (Н. М. Добров и др.). Рефлексологи, как известно, недооценивали роль сознания, сводили сложные проявления психики к простым реакциям.

В 1925 г. С. Иваненко опубликовал небольшую статью о борьбе со страхом¹¹¹, в которой он пишет, что под гнетущим влиянием страха проходит вся жизнь на войне, что страх широко влияет на деятельность и может охватить целые войсковые части, перейти в панику. Страшит обход с фланга. Сильным является моральное потрясение от потерь: при 11–13 % потерь остальные 87 % нередко отказываются вести бой. Боевой опыт, отмечает далее Иваненко, предупреждает панику от воздействия нового оружия; дисциплина — сильное средство против страха и паники: дисциплинированные войска легче переносят потрясения боя; нестойкие части следует направлять сначала в резерв, а потом на успешные участки фронта¹¹². Для борьбы со страхом автор статьи рекомендует знакомить войска с новыми достижениями в области военного дела, проводить стрельбы через головы обучаемых, внедрять мысль, что потери не должны понижать дух войск, почитать героев, помнить о них.

Таким образом, видна практическая направленность статьи, стремление решить вопросы, базируясь, прежде всего, на военном опыте. Сильным моментом статьи является акцентирование зависимости боевых успехов от моральной подготовленности войск, ее слабость — в недостаточной научной обоснованности.

Сказанное относится и к статье Н. Марченко¹¹³, который строит свои выводы на боевом эпизоде. В течение 12 часов на высоту было проведено 4 атаки, у людей притупились чувства, мышление. Для всех — одна установка — во что бы то ни стало взять высоту, дабы не начинать снова «дикую пляску смерти», как говорит автор. В ходе боя у бойцов наблюдались «широко раскрытые, невидящие глаза», хриплое дыхание, крайнее напряжение сил, нет мыслей о повороте назад. Пьяные от боя, они кричали исступленное, звериное «ура». Кончился бой, живые падали с мертвыми, отдыхали, другие стояли, жестикулировали. Один сошел с ума от пережитого. Описав бой, Н. Марченко делает вывод: надо психологически готовить людей, знакомить с эффектами боевой обстановки во избежание крайне отрицательных реакций.

В статье отмечаются отдельные недостатки в поведении красноармейцев: растерянность и дрожание рук при надевании противогаза (хотя концентрация газа безопасно мала), при стрельбе через голову, инициатива и сообразительность понижены. Н. Марченко пишет, что нужно приближать обстановку обучения к боевой. Как видим, в статье есть широкая, научно не объясняемая зарисовка поведения людей в бою. Некоторые выводы о психологической подготовке красноармейцев делаются эмпирически.

Необходимость психологической подготовки доказывал в 1926 г. А. Шестаков в статье «Воспитание бойца». «Методика психологической обработки бойца, — писал он, — весьма отстала от методики развития в ней определенных технических навыков»¹¹⁴. Психика, по мнению Шестакова, должна переработаться в нужном для военного дела направлении. Это он иллюстрирует на примере проявлений дисциплинированности в мирное время и в боевой обстановке. Далее раскрывает роль строевой подготовки, учений, воспроизведения на них картины современного боя, приучения бойца методами психической тренировки к лишениям и трудностям войны. Говорит он, в частности, и о необходимости ночных тренировок, обосновывая ее тем, что ночью звуковой эффект несколько сильнее зрительного. Командиру, пишет Шестаков, надо знать цель подготовки подчиненных.

Таким образом, в статье поднимается вопрос о психологической подготовке солдат к бою и предложены некоторые средства этой подготовки. Статья базируется на боевом опыте и опыте боевой подготовки войск Красной Армии в 20–30-е гг.

В это же временной период работу по психофизиологическому изучению воинов проводил Ю. П. Фролов. В своих трудах он пытается охарактеризовать работу нервной системы человека в условиях боя¹¹⁵. Фролов считает, что бой требует не только физического напряжения, но и вызывает глубоко укорененные в человеке рефлексы борьбы и победы, а также ряд тормозных реакций, подавляющих многие нормальные функции. Борьба этих основных рефлексов в нервной системе участников боя и результат взаимодействия этих процессов определяют все поведение бойцов на поле сражения. Задача военного воспитателя в том, чтобы, используя весь запас имеющихся у человека безусловных рефлексов, создать в мозгу воинов весьма прочные условные и тормозные рефлексы.

Как видим, Ю. Фролов выделяет особенности работы нервной системы в бою и, исходя из этого, формулирует задачи воспитания бойцов и в мирное время, но при этом не учитывает роли высших физиологических и психических процессов в поведении человека.

Отдельные вопросы психологии боя были затронуты в работах М. Короля. Он рассматривал вопрос о выработке навыков у воинов. Король делает оговорку, что он не сторонник Павлова, но поддерживает его положение о приспособлении к среде. Про состояние человека в бою он прямо заявляет, что там «мы имеем дело больше с биологической стороной человека, чем с его социальной стороной»¹¹⁶. В мирное же время — наоборот. В бою необходимы прочные навыки, причем навыки не только двигательные, но и навыки сознательного гражданина. М. Король подчеркивает важность политического воспитания, которое формирует желание воевать, понимание необходимости сражаться и побеждать. В статье «Поведение в бою» автор ведет дискуссию со своими многочисленными критиками, включая и А. Таланкина, о котором речь пойдет ниже. М. Король отстаивает наличие именно военной психологии: «Наши оппоненты полагают, что достаточно одной сознательности и политического воздействия, чтобы можно было двигать массы в бой. Это неверно»¹¹⁷. Он считает необходимым специально изучать моральные качества бойца, а на массу воздействовать всеми способами: где политической работой, где путем использования военной психологии. Нет ничего плохого и в том, что мы позаимствуем кое-что из старой литературы. М. Король критикует в этой связи А. Таланкина за его легковесное отношение к Компеано — западному военному психологу.

М. Короля критиковали не только военные психологи, но и представители партийно-политической работы. Например, К. Подсотский в статье «Политработа в бою» говорит, что М. Король вызывает «нового военспеца — рефлексологию», а это означает машинизацию бойца, замену политработы в бою изучением устойчивости и других качеств бойца, что дело в энтузиазме, а не в навыках и рефлексах, ведь война, говорит К. Подсотский, — это продолжение политики¹¹⁸. Ясно, что с позиций Подсотского невозможно понять М. Короля, его стремления добавить к идеологическому оружию психологическое. Слабость военной психологии прямолинейно используется Подсотским для критики М. Короля и военной психологии.

Особого внимания заслуживают работы А. А. Таланкина, стремившегося решать все вопросы военной психологии с философских позиций и реактологии — одного из течений поведенческой психологии¹¹⁹. Он подвергает критике все то, что появилось в работах по военной психологии вследствие механического перенесения идей дореволюционных русских и западных психологов, а также пытается положительно решить некоторые вопросы психологии боя, пишет, что Какурин поддался влиянию Г. Лебона и не увидел коллектива, вне которого нельзя понять человека. Идти за Лебоном — значит не разобраться в панике. Паника — это массовое распространение чувства страха. Таланкин подчеркивает необходимость для воспитания бойца изучать его психику, учитывать психологические особенности войсковых масс. В другом труде¹²⁰ он критикует Васильева за приверженность той военной психологии, учебники которой писались для царской армии, и М. Короля, высказывавшего мысли о преобладании биологического начала над социальным в период боя¹²¹.

В центре внимания А. Таланкина — задачи и значение психологии боя: «Вся система подготовки бойца в мирное время должна учитывать и опираться на знание поведения бойца в боевой обстановке»¹²². Этот совершенно справедливый вывод был утрачен военной психологией на долгие годы и восстановлен, в известной мере, лишь Г. Д. Луковым в 1951 г.¹²³ А. Таланкин обоснованно выделяет особо важный вопрос психологии боя: «понять психику бойца означало всегда — нащупать пути и средства сохранения и укрепления боеспособности части даже в ожесточеннейшие моменты боя»¹²⁴. Не переоценивая в общем психологии боя, он ошибочно свел к ней почти всю военную психологию, полагая, что последняя должна изучать общие основы поведения бойца в боевой обстановке, психологию войсковых соединений в бою, управление поведением людей на войне, использование психологических факторов в борьбе с противником¹²⁵ и т. д. Кроме того, А. Таланкин не случайно часто использует слово «поведение». Он трактует его как совокупность реакций (согласно реактологии Корнилова). Это его позиция, она выражает недооценку субъективного мира личности, ее психических состояний, процессов и свойств.

Разбирая в книге «Военная психология и вопросы военно-политического воспитания в РККА» некоторые положения западной военной психологии, отдавая должное русским авторам Драгомирову, Маслову, он критикует Лебона, Ардана де Пика, возражает А. Н. Суворову, который говорил о превращении в бою человека в животное, способное только к инстинктивным реакциям¹²⁶. В этой связи Таланкин берет в кавычки слова «военная психология», делает вывод о том, что «военная психология» и политработа — два антагониста», что надо бороться с системой идей «военной психологии», предлагает ее ликвидировать, построив науку о поведении бойца как часть марксистской психологии. Все эти ошибки и шатания — дань рефлексологии и реактологии, следствие недоучета военно-исторического опыта.

Одну из глав книги А. Таланкин посвящает вопросам поведения бойца в боевой обстановке. Отметив, что это самая трудная проблема, так как невозможно применить эксперимент, а показания участников боев субъективны, он пытается дать определение поведения человека как социального существа, правильно подчеркивая, что социальное проникает в самые сокровенные места психики. Поведение в бою обусловлено политико-моральным состоянием части, общеполитическим, военно-техническими и материально-бытовыми факторами, а также подготовленностью бойца, динамичностью его психики, установками. Таланкин пытается разобрать возможные виды реакций на боевую обстановку, хотя в 1931 г. он критиковал понятие «реакция» как якобы основанное на теории равновесия. Речь идет о постепенном уменьшении эмоции страха с приобретением опыта. Это — прямолинейно и неточно. Страх с опытом может и увеличиваться — это зависит от категории опыта и особенностей личности. Односторонним является его высказывание: «Все изменения в организме при чувстве страха сводятся к мобилизации сил в целях избежания опасности». Страх может проявиться и в других, например, дезорганизующих деятельность воли формах.

В работах А. Таланкина заметно проскальзывают противопоставление рефлексов сознанию, недооценка роли многих психологических качеств человека. Обрушиваясь на М. Короля за использование рефлексологии Бехтерева, автор с позиций реактологии Корнилова (которая, по его словам, ближе всех к марксизму!) осуждает тенденцию заменить партийно-политическую работу психофизиологическим воспитанием¹²⁷, хотя М. Король признавал значение партийно-политической работы, но видел необходимость и психологической подготовки воинов. Таланкин считает, что реакции бойца в период боя будут биосоциальными. Цитируя Уотсона, Шеррингтона, он говорит, что из эмоций в бою для человека характерными будут страх и гнев¹²⁸. Критикуя тех, кто недооценивал роль сознания в период боя, он сводил эту роль к «приспособлению системы навыков к целеустремленности организма»¹²⁹. Он полагал, что применение теории условных рефлексов к человеку стирает грань между животными и человеком.

В целом же работы А. Таланкина, хотя и не свободны от ошибок и колебаний, присущих русской психологии 30-х гг., все же внесли известный вклад в развитие военной психологии и, в частности, в развитие такого ее раздела, как психология войны и боя.

Широко определял задачи военной психологии В. Рубцов. В статье «Марксистская психология и пути ее использования в боевой подготовке и политработе Красной Армии»¹³⁰ он подчеркивает значение марксистских позиций в области военной психологии, говорит об авторах, пытающихся рассмотреть соотношение социальных, биологических и психологических факторов в поведении бойцов на войне. Подвергнув критике тех, кто примыкает к рефлексологии Бехтерева или фрейдизму, В. Рубцов доказывал, что за основу психофизиологических исследований надо брать диалектический материализм, марксистское учение о человеке и человеческом поведении. Теоретической основой для разработки военной психологии и приложения психологии к военному делу должно быть марксистское учение об армии и войне¹³¹. В. Рубцов справедливо замечает, что теория рефлексологии и фрейдизм предопределяют попытки некоторых авторов проповедовать преобладание биологических начал над социальными и бессознательных рефлексов над сознанием бойцов в боевой обстановке. В то же время эти утверждения были очень важными и перспективными. Следует отметить, что автор видел пользу психотехники для политработы, для изучения личности, считал, что и психотехника должна иметь теоретическим базисом марксистскую теорию поведения¹³².

Серьезную попытку изложить основные вопросы военной психологии и прежде всего психологии боевой деятельности предпринял в 1929 г. Г. Д. Хаханьян. В работе «Основы военной психологии» он рассматривает характер военного труда, социально-психологические явления в армии, страх и панику, принципы и пути подготовки армии.

Положительное значение книги заключается прежде всего в выводах, сделанных автором на основе личных наблюдений и наблюдений других офицеров и генералов за поведением и реакциями людей в бою. Мысли Хаханьяна об особенностях военного труда, о причинах страха и паники, о поведении командира в боевой обстановке представляют интерес и для современного читателя.

Так, изучая многочисленные случаи страха и паники, автор обоснованно указывает на некоторые нравственные и социальные причины этих явлений, а также находит эффективные пути и средства их предупреждения в боевой обстановке. Он видит в страхе не только проявление инстинкта самосохранения, но и связывает внутренние и внешние условия реакций человека в боевой обстановке¹³³. Хаханьян, опираясь на данные Дж. Уотсона, описывает физиологические сдвиги при возникновении страха, используя труды А. Ухтомского, П. Блонского, Г. Шумкова, показывает роль доминанты в поведении человека и пытается проследить генезис страха.

Главные причины возникновения страха Хаханьян видит в характере и обстановке потерь, в отсутствии веры людей в начальника, в недостатке боевого опыта. Он подчеркивает изменения в качестве стрельбы во время продвижения бойцов на поле боя, в боевых порядках и т. д. под воздействием страха.

Рассматривая панику, Хаханьян считает ее принадлежностью армии и видит в ней проявление защитных реакций людей, объединенных в одном месте и находящихся в условиях возможной опасности. Он не считает нужным различать психологическую суть индивидуального и группового панического страха (коллективный страх)¹³⁴. Анализ возникновения паники автор ведет, исходя из рефлексологических исследований, проведенных в России в 20-е гг. (в основном на группах детей) и приходит к выводам: 1) защитные реакции протекают под стимулирующим влиянием коллектива (тормозное же влияние дает как раз противоположную панике картину); 2) при панике преобладает влияние наиболее возбудимой части коллектива; 3) в панике взаимному влиянию членов коллектива больше подвержены мимико-соматические и моторные функции защитных реакций, чем другие.

Меры борьбы со страхом и паникой, по Хаханьяну, являются общими и направляются: 1) по линии воздействия на защитные реакции; 2) по линии воздействия на социальные доминанты и 3) по линии воздействия на производственные реакции.

В книге подчеркиваются значения своевременной эвакуации раненых с поля боя, удаления паникеров, постановки задачи перед частью, активизации автоматизированных коллективных действий, восстановления дисциплины.

После 30-х гг., как уже отмечалось, военная психология замедлила свое развитие, отдельные исследования по узким вопросам велись в рамках общей психологии. Наиболее плодотворно развивалась лишь авиационная психология, но она не уделяла достаточного внимания вопросам психологии боя.

В военной и политической литературе и после 30-х гг. есть немало военно-психологического и педагогического материала. Он используется прежде всего в работах по боевой подготовке, воинскому воспитанию и политработе. Авторы многих статей на эту тему отмечали особенности деятельности командира и политработника в бою, необходимость воспитания в боевой обстановке, в ходе боя, показывали роль личного примера. Так, например, Красильников в статье «Некоторые вопросы партийно-политической работы на современном этапе» говорил об условиях устойчивости солдата в бою, подчеркивал и выделял роль ясного осознания целей вооруженной борьбы и классового сознания как основы поведения бойца в бою. Рассматривались в статьях того времени и вопросы подготовки войск к бою, в них упор делался на воспитание высоких моральнополитических и боевых качеств.

Л. Елецкий в статье «О большевистском характере, твердой воле и героизме»¹³⁵ ведет речь о железной воле, готовности к самопожертвованию, преданности и других качествах воина.

До начала Великой Отечественной войны вопрос о морально-психологической подготовке воинов к бою специально не исследовался, но он нашел отражение в педагогических трудах выдающегося педагога А. С. Макаренко. Его положения о храбрости, мужестве и их воспитании значимы для решения задач морально-психологической подготовки воинов и в настоящее время.

А. С. Макаренко доказывал, что человек сможет реализовать свои силы и возможности в том случае, если у него будут воспитаны творческая сила и характер, умение преодолевать трудности и переносить временные лишения. Он правильно указывал, что воспитание мировоззрения, убеждений необходимо для проявления воли и мужества. По его мнению, с помощью привычек, опыта поведения человек может преодолеть противоречие между пониманием того, как надо поступать и фактическим поведением.

Макаренко считал, что храбрость не врожденное качество, а приобретенное. Ставил задачу учить человека преодолевать страх, не бояться смерти, а чтобы научить человека преодолевать чувство страха, надо поставить его в такие условия, в которых он испытывал бы страх, но делал то, что требуется. «Нельзя воспитать мужественного человека, если не поставить в такие условия, когда бы он мог проявить мужество — все равно в чем: в сдержанности, в прямом открытом слове, в некотором лишении, в терпеливости и смелости»¹³⁶, — писал Макаренко в статье «Воля, мужество, целеустремленность».

Воспитание волевого, мужественного человека, учил Макаренко, должно проходить в коллективе и основываться на далекой перспективе, отражающей интересы коллектива и всей страны¹³⁷.

В период 20–30-х гг. ХХ в. совершенствуется процесс психофизиологических исследований, делаются попытки обосновать и провести профессиональный отбор в армии и на флоте, ведется активная пропаганда психологических знаний, разворачивается целая сеть психофизиологических лабораторий: центральная, во всех военных округах и на флотах, в ряде академий и училищ, в ВВС, ВМФ, бронетанковых войсках, а также по некоторым специальным профилям. Их работа была направлена на изучение психофизиологических особенностей новых видов деятельности, изучение психических состояний и особенностей поведения военнослужащих в процессе нагрузок, при выполнении военно-профессиональных задач, определении профессионально важных качеств для той или иной военной профессии.

В конце 20-х и начале 30-х гг. наблюдалось широкое увлечение психологическим отбором, в том числе и в армии. Использовались западноевропейские и отечественные методы профессионального отбора¹³⁸. Однако после выхода в 1936 г. постановления ЦК ВКП(б) «О педологических извращениях в системе наркомпросов» литература по профотбору была изъята, развитие военной психологии было приостановлено. Именно поэтому рассматриваемый этап ограничен нами серединой 30-х гг.

Военная психология разрабатывала вопросы отбора, НОТ, психологической подготовки в интересах Красной Армии. Тогда довольно четко была сформулирована задача военной психологии — изучать психические состояния бойцов в разнообразных условиях боевой обстановки. Но из-за методологической и методической слабости в работах военных психологов того времени было немало ошибочных взглядов и решений, причем механистические тенденции переносились из дореволюционной русской военной психологии, биологизаторство — из западной военной психологии. Решение двух кардинальных проблем — психологии боя и психологической подготовки — затруднялось противопоставлением рефлексов сознанию, биологического — социальному в человеке, недостаточным учетом особенностей личности, функций и структуры реализации психики в условиях военной деятельности.

Ведущаяся в то время борьба за марксистскую военную психологию не привела к созданию серьезных трудов и учебных пособий.

Рассматриваемый период развития военной психологии помогает полнее уяснить предпосылки успешного развития военной психологии в настоящее время.

Вопросы для контроля

1. Почему этап возникновения отечественной военной психологии можно называть этапом «романтизма»?

2. Каковы главные итоги развития научной военной психологии в России до 1917 г.?

3. Какие направления развития военной психологии доминировали в период «романтизма»?

4. Какие качественные изменения произошли в отечественной военной психологии после 1917 г.?

Список использованной литературы

1. Барабанщиков А. В., Феденко Н. Ф. История советской военной психологии. М., 1983.

2. Будовский И. Е. О воспитании волевых качеств офицера. М.: Воениздат, 1953.

3. Васильев А. Военная психология и ее приложение к тактике // Военная мысль и революция. 1923.

4. Военно-психологические взгляды русских военных деятелей XVIII–XIX вв. М., 1993. Ч. 2.

5. Вольф К. М. Из дневника командира полка // Военный сборник. 1908. № 6.

6. Гершельман С. К. Нравственный элемент в речах Суворова. СПб., 1892.

7. Головин Н. Н. Исследование боя. Исследование деятельности и свойств человека как бойца. СПб., 1907.

8. Дмитревский С. К. Страх и борьба с ним // Журнал общества ревнителей военных знаний. 1913. Кн. 1.

9. Драгомиров М. И. Сборник оригинальных и переводных статей. 1858–1880. СПб., 1881. Т. 1.

10. Дружинин К. И. Исследование душевного состояния воинов в различных случаях боевой обстановки по опыту Русско-японской войны 1904–1905 гг. СПб., 1910.

11. Дьяченко М. И., Кандыбович С. Л. История русской военной психологии. М., 2000.

12. Дьяченко М. И., Кандыбович С. Л., Караяни А. Г. История отечественной военной психологии. М., 2009.

13. Заглухинский В. В. Психика бойцов во время сражений // Военный сборник 1911. № 1.

14. Зыков А. С. Как и чем управляются люди. СПб., 1898.

15. Зыков А. С. Дисциплина и инициатива // Разведчик. 1909. № 956.

16. Изместьев П. И. Очерки по военной психологии. Пг.: Изд-во ПетрВО, 1923.

17. Изместьев П. И. Психологические основы тактики // Военная мысль. Кн. 3. (Изд. РВС Туркфронта).

18. Караяни А. Г., Сыромятников И. В. Введение в профессию военного психолога. М.: Академия, 2007.

19. Караяни А. Г., Караяни Ю. М. Военная психология в годы первой мировой войны // Психологический журнал. 2016. Т. 37. № 2. С. 122–135.

20. Караяни А. Г. Военная психология: в 2 ч. Учебник и практикум. М.: Юрайт, 2016. Ч. 1.

21. Какурин Н. Военная психология масс // Война и революция. 1921. Кн. 2.

22. Коробчевский Д. А. Психология войны. СПб., 1892.

23. Король М. Поведение в бою // Война и революция. 1927. № 1.

24. Ланг П. А. Активная сторона в чувстве самосохранения. Военнопсихологический этюд // Военно-инженерный журнал. 1910. № 2.

25. Мокржецкий А. А. Трусость и храбрость // Русский инвалид. 1909. № 178.

26. Незнамов А. К вопросу о военной психологии // Военный вестник. № 17, 18.

27. Полянский В. Н. Моральный элемент в области фортификации. СПб., 1910.

28. Пузыревский А. К. Исследование боя в древние и новейшие времена. СПб., 1911.

29. Раздуев В. А. Развитие военной психологии в России (середина IX — начало ХХ в.): дис. ... канд. психол. наук. М., 1993.

30. Резанов А. С. Паника. Психологический этюд // Военный сборник. 1910. № 7.

31. Рубцов В. Марксистская психология и пути ее использования в боевой подготовке и политработе Красной Армии // Война и революция. 1930. Кн. 2.

32. Таланкин А. Военная психология и вопросы военно-политического воспитания в РККА. М.; Л., 1929.

33. Хаханьян Г. Основы военной психологии. М.: Госиздат. воен. лит., 1929.

34. Шумков Г. Е. Предмет и область военной психологии // Русский инвалид. 1910. № 270.

35. Шумков Г. Е. Психика бойцов во время сражений. СПб., 1905. Вып. I.

36. Энгельман И. Г. Воспитание современного солдата и матроса. СПб., 1908.

Глава III.
РОССИЙСКАЯ ВОЕННАЯ ПСИХОЛОГИЯ В ГОДЫ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ (1941–1945 ГГ.)

Прежние понятия о бое как о насилии физическом,
об истреблении противника,
о захвате — как цели приходится изменить
и центр тяжести о насилии
из области физической перенести в область психологическую.
Г. Шумков

Великая Отечественная война стала суровым испытанием не только духовных и физических возможностей народа нашей страны, не только обороноспособности советского государства, но и дееспособности и социальной ценности отечественной науки. Не явилась исключением и отечественная психология. По прошествии шести десятилетий после окончания войны психологическому сообществу России необходимо продолжить осмысление ответов на вопросы: какой вклад внесла отечественная психологическая наука в достижение Великой Победы, насколько полно был использован ее потенциал, какие уроки можно извлечь из опыта практического приложения психологического знания к практике защиты Отечества. Ответы на них дадут возможность глубже понять реальные возможности психологической науки и практики, их социальную ценность, сориентироваться в проблемах, вынести уроки для сегодняшнего дня.

В годы войны подавляющее большинство психологов проявили высокий патриотизм, профессионализм и внесли существенный вклад в достижение победы над врагом. Деятельность некоторых из них можно вполне назвать профессиональным подвигом. Безусловно, психологи имеют полное право говорить о своем специфическом вкладе в достижение победы над врагом.

Первостепенной задачей первого периода войны стало обеспечение выживания важнейших психологических центров страны. В короткие сроки было осуществлено их перебазирование в глубокий тыл: Ленинградского института мозга им. В. М. Бехтерева — в Самарканд, Ленинградского педагогического института им. А. И. Герцена в г. Кыштым Челябинской области. В Ашхабад, а затем в Свердловскую область переводится в составе МГУ Московский институт психологии¹³⁹.

В 1943 г. вышла в свет по существу программная статья С. Л. Рубинштейна «Советская психология в условиях Великой Отечественной войны», в которой были определены наиболее важные направления приложения психологической науки к боевой деятельности войск. Среди них: исследование путей повышения перцептивных возможностей военнослужащих; психологические исследования методов обучения и подготовки кадров военных специалистов, особенно в технических, специальных родах войск и прежде всего в авиации; психологические проблемы управления войсками, решения тактических и стратегических задач, психологические вопросы дисциплины, эмоционального поведения бойцов, воспитания воинского духа и воли, отбор людей для технических воинских специальностей и изучение их способностей, восстановление боеспособности и трудоспособности раненых бойцов, мотивация боевых действий военнослужащих¹⁴⁰.

Некоторые их этих направлений в годы войны были реализованы на практике, другие обозначены как перспективные. Изучение показывает, что в рассматриваемый период реально выделилось, по крайней мере, пять более или менее крупных направлений психологического обеспечения боевых действий войск, которые условно можно обозначить как психофизиологическое, клиническое, психолого-педагогическое, оперативно-психологическое и информационно-психологическое¹⁴¹.

Психофизиологическое направление было представлено исследованиями психофизиологии зрения и слуха, которые требовали разработки теоретических и прикладных проблем противовоздушной маскировки, полевой разведки, наблюдения, повышения чувствительности зрения и слуха. Это направление связано с деятельностью К. Х. Кекчеева, Л. А. Шварца, С. В. Кравкова и др.

Отвечая на запросы боевой практики, лаборатория психофизиологии Института психологии при МГУ во главе с К. Х. Кекчеевым (создана в 1942 г.) разрабатывает методы ускорения адаптации глаз к темноте, борьбы с ослеплением светом прожекторов, сенсибилизации слуха и зрения, развития глазомера, различения быстро движущихся объектов, способы звукомаскировки и др.

К. Х. Кекчеев на большом эмпирическом материале подтвердил, что возбуждение одной из систем симпатической иннервации закономерно влечет за собой возбуждение всех прочих симпатических систем и на основании этого факта предложил целый комплекс простых и надежных методов борьбы с утомлением, поддержания высокой работоспособности воинов, ускорения темновой адаптации глаз, позволивших сократить время тем — новой адаптации глаз в 10 раз (с 40–50 мин. до 4–5 мин.).

Особенно важными оказались результаты изучения психологами ночного зрения и темновой адаптации. Ночь облегчает маскировку, помогает скрыть от противника маневр, нанести ему внезапный удар. Вместе с тем ночью создаются трудности в ориентировке, передвижении, ведении наблюдения и прицельного огня. Приходится определять расстояние по звукам, надо уметь быстро обнаруживать цель во время короткого освещения ракетой, прожектором. Источники звука и света ночью кажутся ближе, чем днем. Неожиданность в ночном бою оказывает более сильное воздействие на психику, чем днем, в силу большей неопределенности и отсутствия возможности быстро и точно ориентироваться. Учет командирами и политработниками особенностей функционирования и проявления психики воинов в ночных боях позволял более конкретно готовить личный состав и руководить им в процессе выполнения боевого приказа в условиях ночи.

Опираясь на исследования С. В. Кравкова, А. Н. Леонтьев и К. Х. Кекчеев разработали специальный препарат ВР10 (вегетативный рефлекс), состоящий из аскорбиновой кислоты и глюкозы. Этот препарат позволял в течение 5 минут адаптировать к темноте зрение летчиков дежурных смен. То есть, поднявшись по тревоге, добежав до самолетов и подняв боевые машины в воздух, летчики оказывались адаптированными к темноте¹⁴².

Л. А. Шварц, исследуя способы повышения зрительной чувствительности, открыл такой важный ее «катализатор», как эмоционально-волевое усилие. Ему удалось разработать систему эмоционально-волевого напряжения, позволяющую повышать чувствительность глаз более чем на 800 % по отношению к фону.

В результате исследований лаборатории психофизиологии был создан своеобразный «каталог» физиологических стимулов, позволяющих быстро снимать утомление, снижать количество ошибок в действиях и повышать чувствительность органов чувств: приятные вкусовые ощущения (сосание кусочка сахара, сладко-кислых таблеток повышает чувствительность на 210 %); приятная веселая музыка (повышает чувствительность на 240 %); обтирание лица холодной водой, легкая мышечная работа, форсированное дыхание, прикладывание холодного компресса к затылку.

Исследовались и временные показатели искусственно вызываемой нервно-психической активности. Так, одноразовое применение физиологического стимулятора обеспечивает повышение зрительной и слуховой чувствительности на 1–1,5 часа, а многоразовое — на 2–3 часа.

В процессе исследования порогов чувствительности были выявлены сдвиги в зависимости от отношения к задаче, свидетельствующие о том, что ощущение — это не результат реакции органа зрения на стимул, а продукт деятельности человека с предметом. Фиксируя этот факт, С. Л. Рубинштейн писал: «Раздражитель физически одной и той же интенсивности может оказываться и ниже, и выше порога чувствительности и, таким образом, быть или не быть замеченным, в зависимости от того, какое значение он приобретает для человека — появляется ли он как безразличный для данного индивида момент его окружения или становится имеющим определенное значение показателем существенных условий его деятельности».

Этот вывод имел теоретическое и практическое значения. В частности, на его основе были разработаны конкретные методы расширения психологических возможностей воинов, осуществляющих различные виды наблюдения. Следовательно, наши воины (разведчики, снайперы, летчики, специалисты войск ПВО, акустики и др.) имели возможность быстрее адаптироваться к темноте, лучше видеть в ночных условиях, точнее определять и идентифицировать звуки, дольше сохранять работоспособность, допускать меньше ошибок.

Важное значение для боевых действий в северных районах, а также в зимних условиях, имели результаты исследований С. В. Кравкова, изучавшего методы борьбы со снеговой ослепленностью.

Ленинградские психологи, изучая слуховую чувствительность, открыли так называемый бинауральный эффект, то есть способность пространственного слуха (слухового видения) при врожденной потере зрения. На основе этого открытия были сформулированы практические рекомендации командирам частей ПВО по использованию слепых с рождения людей в качестве наблюдателей на постах ПВО. Такие наблюдатели обнаруживали самолеты противника на значительно дальнем расстоянии и высоте, чем зрячие, точно определяли направления воздушной опасности.

Отдел психологии Ленинградского института мозга им. В. М. Бехтерева уже с августа 1941 г. приступил к практическому решению задачи маскировки зданий Ленинграда. Была создана группа психологов (А. И. Зотов, З. М. Беркенблит, Р. А. Каничева и др.) под руководством Б. Г. Ананьева. Целью камуфляжа городских объектов являлось их сокрытие, деформация и имитация. В основе этой работы лежали теоретические и экспериментальные наработки ленинградских ученых предвоенного времени. В частности положения о том, что «фактор цвета действует не изолированно, а в естественных условиях наблюдения синтезируется с влиянием объемных качеств объекта и расстоянием до него», что существенное влияние на восприятие объектов оказывают отдаление, величина, форма и фактура зданий, расположение деталей в общей его структуре, соотношения объекта с фоном и ландшафтом, угол зрения и др. В процессе дальнейших исследований были выявлены контрастная вариативность, различная для теплых и холодных цветов, зависимость влияния цвета от сравнительной величины цветовых пятен, превалирующее влияние больших цветовых пятен на меньшие. Только для изучения влияния удаленности на восприятие цвета в условиях воздушного наблюдения было проведено 300 опытов, созданы макеты различных зданий и т. п. Уже осенью психологи доложили свои рекомендации по маскировке объектов города заинтересованным органам. Например, ими были открыты маскирующий эффект серого цвета, свойство красного цвета «выпадать» на сером фоне и др.¹⁴³

В литературе имеются сведения о проведении в годы войны исследований военных аспектов осязания, акустического восприятия, пространственных представлений, ориентировки на местности, внимания и др.

В рамках психофизиологического направления исследовался феномен выносливости военнослужащих. Изучение выносливости стало особенно важным при переходе Красной Армии в решительное наступление, когда боевые действия приобрели особую динамичность и войскам потребовалось в короткое время преодолевать большие расстояния. В этой связи С. Сарычев и В. Спиридонова предприняли анализ выносливости как способности организма быстро приспосабливаться к длительным физическим и волевым напряжениям, резким температурным изменениям, болевым раздражителям и разнообразным лишениям. В статье даны практические рекомендации командирам по развитию и поддержанию выносливости у подчиненных.

Клиническое направление ориентировалось на восстановление нарушенных психологических функций у раненых военнослужащих. Его наиболее крупными представителями были А. Н. Леонтьев, А. Р. Лурия и Б. Г. Ананьев. В специальном восстановительном госпитале, развернутом на базе санатория в деревне Кисигач близ Челябинска, группа психологов во главе с А. Р. Лурией занималась восстановлением боеспособности и трудоспособности раненых бойцов. Здесь велась восстановительная работа после поражения центрального (мозговые травмы, сопровождающиеся нарушением речевых и мыслительных функций) характера.

Позднее был создан восстановительный госпиталь в поселке Кауровка на берегу реки Чусовой, работу в котором возглавил А. Н. Леонтьев. Медицинской частью здесь руководил П. Я. Гальперин, а психологические лаборатории возглавлял А. В. Запорожец. Здесь же работали С. Мерлин, А. Г. Комм, Т. О. Гиневская. В этой клинике упор делался на восстановлении утраченной гностической чувствительности и движений после ранений путем специальной организации осмысленной предметной деятельности раненых, то есть нарушений периферического (нарушения двигательных функций руки вследствие центральных или периферических поражений) характера. Целью этой работы ставилось наиболее полное и быстрое возвращение бойцам утраченной боеспособности и работоспособности. Достигнутые в этой области результаты дали возможность на основе исследования материала военных травм психологически подойти к проблеме восстановления и переключения навыков путем их включения в различным образом целенаправленные сознательные процессы.

В эвакогоспиталях Тбилиси работал над дифференциальной диагностикой и методиками восстановления утраченных функций Б. Г. Ананьев. В конце 1941 года персонал Ленинградского института мозга был эвакуирован вместе с Военно-медицинской академией в Самарканд, где психологи (З. М. Беркенблит, А. И. Зотов, Р. А. Каничева, В. И. Кауфман, Е. Драпкина, В. Н. Осипова и др.) вели в тыловых госпиталях работу по диагностике и восстановлению функций раненных и контуженных бойцов (слуха, памяти, мышления)¹⁴⁴.

В Физиологическом институте Ленинградского университета А. А. Ухтомский со своими сотрудниками занимался изучением проблем травматического шока, имевших важнейшее значение для спасения жизни раненых. В институте экспертизы трудоспособности и трудоустройства инвалидов (Ленинград) психологами Н. Н. Ободан, А. Н. Давыдовой, О. И. Галкиной велась работа по реабилитации раненых, возвращению к трудовой деятельности инвалидов войны¹⁴⁵. В восстановительной работе принимали также участие Д. Н. Узнадзе, А. Я. Колодная и др.

В 1944 г. защищена кандидатская диссертация С. Л. Рубинштейном на тему «Восстановление трудоспособности после военной травмы мозга (психологический анализ распада деятельности при лобном синдроме).

В июне — июле 1944 г. на кафедре психологии МГУ была проведена специальная конференция, которая проанализировала результаты научной работы по проблеме восстановления психических функций после военной травмы.

Завершая анализ данного направления, следует отметить, что по существу в годы войны начались экспериментальные исследования методов активного реконструирования у человека высших психических функций¹⁴⁶.

Обобщенно основные результаты работы психологов по восстановлению утраченных психических функций после ранения были представлены А. Н. Леонтьевым и А. В. Запорожцем в книге «Восстановление движений» (М., 1945). В предисловии к этой книге начальника Санитарного управления Советской Армии генерал-полковника медицинской службы Е. И. Смирнова отмечены заслуги психологов в восстановительной функциональной терапии. Исследование нарушения психических процессов при мозговых поражениях проводилось также группой грузинских психологов¹⁴⁷.

Психолого-педагогическое направление включало построенную на основе метода «проб и ошибок», а также на базе некоторых психологических знаний командиров и политработников, систему психологических приемов и способов подготовки войск к боевым действиям и осуществления их психологической поддержки в сложных обстоятельствах. Этот опыт, получивший широкое обобщение, по своему качественному состоянию приближался к научному знанию.

Важнейшими направлениями психолого-педагогических исследований были: как помочь командирам успешно побуждать подчиненных к смелым и отважным действиям в бою, преодолевать неуверенность, страх, укреплять дисциплину, боевой дух, воспитывать мужество, презрение к смерти; вопросы маскировки, разведки, ночного зрения¹⁴⁸.

В русле этих направлений были опубликованы статьи М. П. Феофанова «Воспитание смелости и мужества» (1941 г.), Н. Д. Левитова «Презрение к смерти рождает героев, кует победу» (1941 г.), М. М. Рубинштейна «Рождение героя» (1945 г.) и др.

Опыт изучения и формирования у воинов высоких морально-боевых качеств был обобщен в ряде статей, опубликованных в периодических изданиях. Например, в «Военном вестнике» — статьи «О смелости и риске», «Боевая инициатива и ее воспитание», «Подбор, воспитание и обучение разведчика» (1943 г.), «Роль эмоций в боевой деятельности», «Воля и характер бойца», «Об инициативе и самостоятельности командиров подразделений», «К вопросу о воспитании боевой выносливости» (1944 г.); в «Красной звезде» — статьи «Воспитание моральных качеств» (1941 г.), «Воспитание стойкости» (1942 г.) и др. Всего за время войны вышло несколько десятков таких статей. В них, как правило, преобладало политическое и педагогическое содержание.

Были непосредственно ориентированы на войсковую практику кандидатские диссертации Г. А. Фортунатова «Страх и его преодоление» (1942 г.) и А. К. Перова «Психология смелости и страха в связи с проблемой характера» (1945 г.).

Высокую исследовательскую активность проявили грузинские психологи. В 1941–1943 гг. вышли труды З. И. Ходжавы «Психологические основы боевой деятельности», Д. И. Рамишвили «Психологическая сущность героического поступка и типология героев», А. С. Прангишвили «Социальная психология паники», Р. Г. Натадзе «Воля как фактор боевой деятельности», Л. Н. Москавы «Психология дисциплины бойца». К сожалению, они не были переведены на русский язык и остались неизвестными широкой армейской аудитории. В созданной в Грузии республиканской Академии наук находился НИИ психологии. В 1942 г. на специальной сессии АН Грузии были заслушаны сообщения по результатам военнопсихологических исследований¹⁴⁹.

В июне 1944 г. в военных училищах страны был введен 115-часовой курс педагогики и психологии, в котором на изучение психологии отводилось 60 часов.

Все это способствовало росту психологической компетентности командиров и политработников, вело к практическому использованию психологических знаний при организации боевой подготовки военнослужащих и управлении ими в боевой обстановке. Например, в целях преодоления имевшей место в ряде случаев танко-, самолето- и минобоязни применялись такие способы психологической подготовки личного состава, как разъяснение приемов эффективных действий в условиях применения противником названных боевых средств, изучение тактико-технических данных, обкатка танками и облет самолетами, демонстрация фактов поражения нашей артиллерией и гранатами вражеских танков и др. Конечно, при этом широко не употреблялись психологические термины, не использовались уже известные и эффективные психологические приемы преодоления фобий, и все же этот опыт является весьма ценным для практики психологического обеспечения боевых действий войск.

Определенная работа по изысканию путей и способов повышения боевого мастерства воинов различных специальностей велась и в научноисследовательских учреждениях страны. Так, в Институте психологии при МГУ исследованием психологических основ военного обучения, в частности проблемой формирования сложных навыков у летчиков занимались Е. В. Гурьянов, Е. А. Ракша (Соловьева) под руководством Т. Г. Егорова и А. А. Смирнова вела исследования по психологии обучения радиотелеграфистов. Результаты этих исследований представляли ценность как для подготовки личного состава, так и для военно-учебных заведений, готовивших офицерские кадры¹⁵⁰.

В годы Великой Отечественной войны делались попытки возродить практику отбора специалистов на воинские специальности, определяющие успех боевых действий. Показательна в этом плане статья В. Доброхвалова «Подбор, воспитание и обучение разведчиков», в которой автор обращал внимание командиров на необходимость учета мотивации, способности к ориентированию в напряженной обстановке, на развитие родственных гражданских навыков при отборе разведчиков. В частности, давались рекомендации методами наблюдения и беседы отбирать разведчиков из числа сельских жителей, лиц, занимавшихся охотой, спортом, особенно туризмом¹⁵¹.

В статье М. П. Феофанова сделана попытка проанализировать особую форму боевой деятельности — акт мужества. В ней отмечается сознательность мужественного поступка, а также подчеркнута роль мыслительных процессов и воли. Однако М. Н. Феофанов преувеличивал роль самообладания в акте мужества за счет других свойств и качеств воина. «Лишь при наличии твердого самообладания в условиях угрожающей опасности, — говорится в статье, — возможны ясная и точная ориентировка в обстановке, необходимая настойчивость...»¹⁵². Но ведь верно и обратное утверждение, т. е. (но без «лишь») при наличии ясной и точной ориентировки в обстановке опасности возможно подлинное самообладание. Другими словами, воля, самообладание воина в бою в такой же степени зависят от мышления, как и последнее от них. Феофанов невольно противопоставляет волю уму¹⁵³.

Вопросу воспитания мужества посвящена статья И. А. Каирова. Основы мужества автор усматривает в твердой воле, твердых убеждениях, в сознании своей правоты, в чувстве собственного достоинства. В статье показана особенность мужества советских людей, разбираются основные стадии развития переживаний в мужественном поступке¹⁵⁴. Но поскольку анализ деятельности и переживаний проводится, предполагая наличие непосредственной опасности для жизни, то понятие мужественного поступка сужается. В тылу рабочие, колхозники, интеллигенция в годы Великой Отечественной войны проявили подлинное мужество, хотя их труд обычно не был связан с преодолением непосредственной опасности для жизни. Это же можно сказать о командире части или соединения, который, руководя боевой операцией, может и не подвергаться непосредственной опасности. Поэтому утверждение Каирова о том, что мужество «связано с непосредственной опасностью для жизни»¹⁵⁵ является односторонним.

Другие статьи, посвященные вопросу воспитания смелости и мужества, в основном не расходятся в содержании с уже названными. Однако у отдельных авторов имеются разные позиции по частным вопросам. Эти расхождения сводятся к различному толкованию понятий смелости, храбрости и мужества. Например, в статье С. Х. Чавдарова смелость, храбрость, отвага, доблесть, самоотверженность считаются составными частями мужества, его проявлениями.

В статье П. М. Рубинштейна говорится: «Часто мужественные люди смелы...»¹⁵⁶. Таким образом, у автора получается, что будто мужественный человек может быть и не смелым. Каиров в вышеупомянутой статье показывает, что эти качества часто трудно отделить друг от друга, но все же, по его мнению, дифференциация их имеет некоторый смысл. В целом большинство авторов считают смелость и мужество различными качествами (в том числе А. К. Перов и В. С. Москвитин). Мужество считается ими более сложным и общим качеством, чем смелость.

В статье М. М. Рубинштейна ставится вопрос о мотивации боевого под- вига¹⁵⁷. Автор указывает, что, совершая подвиг, человек подчиняет инстинкт самосохранения другим мотивам. Этими мотивами являются любовь к Родине, к народу, к свободе и независимости, чувство долга, сознание целей борьбы, чувство товарищества. Следовательно, от исхода борьбы мотивов деятельности воина с инстинктом самосохранения, который почему-то рассматривается Рубинштейном как мотив, зависит совершение героических действий. Такой подход автора к решению вопроса свидетельствует о переоценке им роли борьбы мотивов и инстинкта самосохранения в боевой деятельности воина, что неизбежно уводит его от правильного понимания причин поведения людей в боевой обстановке.

Глубокую и интересную статью написал в 1943 г. Е. Ситковский¹⁵⁸. Он показал причины и формы страха, наметил пути и методы воспитания бесстрашия и презрения к смерти. В статье подчеркивается значение идейной закалки, преданности Родине, ненависти к врагу, чувства долга, готовности к самопожертвованию. Ситковский указывает на такие формы страха, как неуверенность, робость, затем испуг, боязнь, явный страх, далее крайнее проявление страха — ужас и панический страх. Представляет интерес его попытка рассмотреть положительные стороны инстинкта самосохранения. Заслуживают внимания советы Ситковского командирам и политработникам, проводящим партийно-политическую работу в боевой обстановке. Правильным является его положение: «Работа, боевая деятельность, выполнение боевой задачи — самое лучшее средство против страха на войне»¹⁵⁹. В целом статья свидетельствует о высоком уровне военно-психологического мышления автора, о его умении диалектически рассматривать сложнейшие нравственные и психологические вопросы войны и боя.

Значительная научная работа рассматриваемого этапа — кандидатская диссертация Г. А. Фортунатова¹⁶⁰. В ней охарактеризованы различные ступени страха, указаны противодействующие страху силы, показаны виды бесстрашия. В исследовании доказывается, что бесстрашие означает не отсутствие страха, а его успешное преодоление. Описаны также паника и меры борьбы с ней. «Паника представляет собой, — говорит автор, — приступ сильного страха или даже ужаса, быстро охватывающий целую группу людей и легко превращающий организованный коллектив в дезорганизованную толпу»¹⁶¹.

Рассматривая панику как проявление массового страха, Г. А. Фортунатов подчеркивает роль заразительности, внушаемости, подражания, выделяет кратковременную и длительную панику, указывает на такие ее причины, как деморализация войск, подавленность, тревога, усталость бойцов, расшатанность дисциплины.

В некоторых случаях паника возникает почти внезапно. Зачинщики легко относятся к происходящему, верят в то, что им внушается, теряют чувство ответственности, бегут, мечутся, прячутся. Паника возникает не только в бою, но и при приближении к противнику, нередко ночью. Паника в обозах принимает более тяжелый характер, чем среди стрелков. Она может длиться несколько суток вследствие растерянности, смятения, деморализации и распада коллективов, подавленности бойцов и командиров, расшатанности дисциплины. Паника возникает после неудачных боев, больших потерь, переутомления бойцов. Отсутствие боеготовности к отражению внезапного нападения противника также может быть причиной ее возникновения. В эти моменты сильно изменяются чувства бойцов, настроение коллектива, смятение испытывают даже те, кто не хочет поддаться панике. Во время паники изменяются восприятие, мышление, внимание, воображение, память, нарушается ориентировка в окружающей обстановке. Командир не должен суетиться; следует отдавать краткие, громкие, четкие команды, быть твердым и подавать пример самообладания.

К сожалению, в работе недостаточно учитывается опыт Великой Отечественной войны: в диссертации не обобщаются факты преодоления и предупреждения страха и паники.

Н. А. Коновалов в статье «Роль эмоций в боевом действии, воинская доблесть»¹⁶², написанной на основе изучения опыта боевых действий советских воинов, отмечает, что главное в бою — это знания, рассудительность, но важную роль в нем играют и эмоции. Одни эмоции, например, печаль, тревога, тоска и пр., подчеркивает Коновалов, являются тягостными, угнетающими, вызывают увеличенный расход нервной энергии, другие — радостное возбуждение, веселье — наоборот, означают общий подъем, являются стеническими, усиливают готовность к действию. Такая эмоция, как ярость, увеличивает силу и энергию человека. Сильное эмоциональное возбуждение в критический момент помогает человеку проявить удивительный подъем всех сил. Коновалов обращает внимание на то, что эмоции — составная часть личности, на них влияют сознание и разум. Поэтому поведение человека определяется не столько его эмоциями в непосредственном смысле, сколько социальными установками личности, его сознанием, социальной и моральной направленностью. Эмоции в бою могут быть стихийной силой, действующей в союзе с инстинктом, или же — великой моральной силой, с помощью которой достигаются высокие цели такие, как защита своего народа и своего Отечества. Эмоциональный подъем, обозначающий понятие «дух народа», «дух армии», по Н. А. Коновалову, — длительное состояние. Он вызывает ценнейшее качество армии — доблесть. Далее Коновалов связывает доблесть с сознанием и самосознанием и определяет ее как высокоморальное качество личности, возникающее и развивающееся из сознания и чувства долга, убеждения в правоте защищаемого дела, из патриотизма.

Военно-психологическое познание боевой деятельности участниками войны, знающими психологию в объеме вуза (П. А. Просецкий, М. С. Роговин и многие другие) или имеющими ученую степень (П. И. Зинченко, Ю. А. Самарин, Ф. Н. Шемякин, А. И. Щербаков, Д. Б. Эльконин и другие¹⁶³), передавалось на фронте командирам, политработникам, становилось общим достоянием. Боевой опыт стал для некоторых из психологов серьезным ориентиром в их последующей научной и педагогической работе в мирное время. Так, Т. Г. Егоров, став после войны начальником кафедры общей и военной психологии в Хлебниковском военном педагогическом институте, развернул исследования по вопросам боевой подготовки, а затем обобщил их в своей книге «Психология» (М., 1952 и 1955). Г. Д. Луков служил в годы войны в разных частях рядовым, старшиной, офицером. С 1947 г. преподавал (после Б. Г. Ананьева) военную психологию в Высшем военно-педагогическом институте им. М. И. Калинина (Ленинград). Итогом его работы как военного психолога стала книга «Психология. Очерки по вопросам обучения и воспитания советских воинов» (М., 1960). К. К. Платонов в годы войны исследовал летную деятельность. После войны написал книгу «Психология летного труда» (М., 1960).

В годы минувшей войны многие командиры и политработники, не будучи раньше профессиональными психологами, очень ярко проявили себя как практические военные психологи. Например, командующий воздушной армией в годы Великой Отечественной войны генерал-полковник М. М. Громов на вопрос о том, что он предпочитает в воспитании людей, ответил: поощрение, доверие и интерес (Комсомольская правда. 1977. 2 мая). Такой ответ и искусство руководства личным составом свидетельствуют об основательном знании поведения людей в условиях войны и боя. Во время войны им была написана интересная статья о храбрости¹⁶⁴. После войны М. М. Громов написал предисловие к книге К. Платонова и Л. Шварца «Очерки психологии для летчиков», в котором он подчеркнул решающую, исключительную роль человека в соотношении «человек — самолет», принимал участие в работе симпозиума по вопросам воли в Институте общей и педагогической психологии.

Разработка психологами оборонной тематики, результаты практического военно-психологического познания многих командиров и политработников при выполнении боевых задач стали сильным импульсом развития военной психологии после войны. Это выразилось как в продолжении участия ряда психологов в военно-психологических исследованиях, так и в притоке новых сил — некоторые участники войны под влиянием боевого опыта стали профессиональными военными психологами¹⁶⁵.

Оперативно-психологическое направление было связано с использованием психологического знания в области организации и руководства боевыми действиями. Наиболее существенным здесь было выявление психологических особенностей тактики действий противника, использование психологических знаний в процессе принятия боевых решений и планирования боевых действий, а также в обосновании тех или иных тактических форм.

В приказе Верховного Главнокомандующего от 23 февраля 1943 г. были обобщены национальные особенности психологии немецких военнослужащих, типичные стереотипы их тактического мышления и боевого поведения, условия, влияющие на их боевую активность. В частности, подчеркивалось: «Их тактика шаблонна, так как она старается подогнать события на фронте под тот или иной параграф устава. Немцы аккуратны и точны в своих действиях, когда обстановка позволяет осуществлять требования устава. В этом их сила. Немцы становятся беспомощными, когда обстановка усложняется и начинает не соответствовать тому или иному параграфу устава, требуя принятия самостоятельного решения, не предусмотренного уставом. В этом их основная слабость»¹⁶⁶.

Серьезный психологический анализ сильных и слабых сторон национальной психологии противника содержался в многочисленных работах и устных выступлениях перед различными категориями военнослужащих М. И. Калинина.

В ходе войны накапливался эмпирический опыт командиров всех уровней, в их деятельности часто использовались интуитивно выявленные закономерности функционирования человеческой психики в бою. Стали более строго, чем в первые дни войны, оцениваться и изучаться социально-психологические феномены, оказывающие влияние на ход и исход боя.

В этом отношении показателен такой пример. В 1941 г. перед самым началом войны политическое управление Западного фронта характеризовало политико-моральное состояние своих войск как здоровое, обеспечивающее решение стоящих перед ними задач. А уже через 25 дней в 60 сд дезертировали около 4 тысяч человек, а 227 сд в первых боях дрогнула и разбежалась. Выяснилось, что оценка политико-морального состояния войск осуществлялась без учета каких-либо критериев, методик, «на глазок». В результате командирами и политработниками не принимались во внимание такие грозные симптомы дезорганизации, морального разложения войск, как пьянство, дезертирство, отказ от принятия военной присяги, неповиновение командирам и др. В конце 1942 — начале 1943 г. ситуация меняется. Командиры, штабы, политработники, используя опыт Первой мировой войны (в частности Н. Н. Головина), внимательно изучают морально-психологические составляющие предстоящих боевых действий, тщательно оценивают психологические возможности своих войск и войск противника, психологические характеристики района предстоящих операций. Именно анализ психологических особенностей тактики и поведения войск противника позволял вскрывать слабые места в психологии солдат стран союзников Германии (Румынии, Италии и др.), в различных частях вермахта и планировать успешные операции по разгрому врага.

Так, анализ психологических факторов оборонительного боя заставил военных руководителей и ученых отказаться от представлений об обороне как системе изолированных друг от друга ячеек и перейти к траншейной обороне. К. К. Рокоссовский лично изучал психологическое состояние бойцов, находящихся в ячейках в ходе оборонительных боев за Смоленск, и пришел к однозначному выводу, что «надо немедленно ликвидировать систему ячеек и переходить на траншеи»¹⁶⁷. Переход к траншейной системе обороны позволил преодолеть чувство изолированности воина в бою, открыть простор для взаимной поддержки и взаимопомощи, для действия психологических механизмов взаимного заражения, подражания, группового контроля, что способствовало повышению стойкости личного состава в обороне.

Большой психологический эффект при проведении берлинской операции имело применение в ночных условиях 190 мощных прожекторов. Наряду с ослеплением противника, были достигнуты эффекты новизны, необычности, что вызвало у него временный шок.

Идеей оптимизации стратегического и оперативного мышления военных руководителей пронизан фундаментальный труд Б. М. Теплова «Ум полководца». В нем на основе глубокого и всестороннего анализа схем и способов оценки обстановки, принятия боевых решений, организации боя, управления войсками в обычных и экстремальных условиях боевой обстановки такими величайшими полководцами, как А. В. Суворов, М. И. Кутузов, Наполеон, выявлены качества мышления военного руководителя, способствующие достижению победы над врагом (смелость и осторожность, быстрота и неторопливость, гибкость и устойчивость, аналитико-синтетические способности, способность предвидения развития событий и др.). В книге обосновывается зависимость эффективности мыслительной деятельности командира от его эмоционально-волевых качеств (воли, эмоциональной устойчивости, целеустремленности).

Работа Б. М. Теплова над книгой, кроме выраженной прикладной ценности, имела фундаментальное теоретическое значение. В ней нашла серьезное теоретическое обоснование идея о практическом мышлении, показаны его взаимосвязи с другими типами мышления.

Информационно-психологическое направление включало психологическое обоснование политической работы среди войск и населения противника или спецпропаганды. Опыт боевых действий в годы Великой Отечественной войны подтвердил непреходящее значение и большие возможности данного направления. Несмотря на имевшиеся в то время трудности и нерешенные проблемы, органы спецпропаганды смогли быстро включиться в работу в военных условиях и внести существенный вклад в дело победы над противником.

Информационно-психологическое воздействие на противника в годы Великой Отечественной войны было рассчитано на личный состав германской армии и армий стран — ее союзниц, на население этих стран, а также на сознание мирового сообщества и велась по следующим направлениям¹⁶⁸: разоблачение несправедливого, захватнического характера войны со стороны фашисткой Германии и ее сателлитов и справедливости защиты своего отечества со стороны советского народа; показ и усиление противоречий между интересами различных социальных групп в германском обществе, в вермахте, в лагере сателлитов; разъяснение антинародного характера, неизбежности полного военного и политического краха фашизма; призыв и побуждение солдат войск противника к сдаче в плен; разъяснение миролюбивых планов Советского Союза среди населения освобождаемых от фашистского режима территорий.

Опыт организации спецпропаганды в годы Великой Отечественной войны особенно ценен сегодня потому, что он как бы показывает нормальную «траекторию» информационно-психологического воздействия на противника. Начальным звеном этой работы было детальное изучение противника, его морально-психологических возможностей, сильных и слабых сторон индивидуальной и групповой психологии. Специалисты политической работы среди войск и населения противника исходили из того, что только детальное знание морального духа и боеспособности личного состава противостоящих воинских частей и соединений, настроений отдельных групп военнослужащих, отношения к военным событиям в тылу врага на конкретном временном отрезке позволит выбрать правильные направления, наиболее эффективные средства, формы и методы идеологического и психологического влияния на него и вместе с тем оценить действенность этого влияния.

Основными средствами идеологического и психологического воздействия на врага были: печатные материалы, средства их производства и распространения; громкоговорящие устройства; радиовещание; наглядная агитация; личное общение советских воинов, специалистов спецпропаганды и антифашистов с личным составом войск противника и др.

Стремясь найти аудиторию для информационно-психологического воздействия, специалисты спецпропаганды разрабатывали различные виды листовок: официальные заявления, выступления и документы; информационные, тематические листовки; листовки с письмами и обращениями военнопленных; листовки-лозунги, листовки-пропуска.

При выборе размеров листовок учитывались такие психологические факторы, как: возможность ее обнаружения и привлечения внимания, безопасного хранения и др. Считался целесообразным выпуск листовок двух размеров — ¹/₁₆ и ¹/₃₂ печатного листа. В зависимости от времени года цвет листовок выбирался с таким расчетом, чтобы они быстрее бросались в глаза. Однако чтобы противник не сразу разобрался, что это наша листовка, в ряде случаев одна ее сторона имитировалась под немецкие письма полевой почты, под обрывки фашистских фронтовых газет или под какой-либо документ. К тому же такие листовки солдатам легче было утаить от командиров¹⁶⁹.

В процессе радипропаганды изучалась психология солдат противника, их сильные и слабые стороны и в связи с этим велся поиск наиболее действенных способов воздействия на них.

Одной из наиболее важных и действенных форм в спецпропаганде считалась работа с пленными. Она велась по следующим направлениям: получение от пленных в процессе политических допросов информации, необходимой для работы с противником; привлечение пленных к участию в пропаганде на своих бывших сослуживцев и население своей страны (к разработке печатных материалов, к участию в радио- и звуковещании, написанию писем своим сослуживцам, членам семей и знакомым в тылу и др.); использование пленных, перешедших на нашу сторону, для прямой агитационной работы среди военнопленных; «подсадка» активистов из числа пленных в лагеря военнопленных для ведения скрытой пропаганды; засылка военнопленных в свои воинские части для пропаганды и призыва сослуживцев к сдаче в плен и др.

О масштабе этой работы могут свидетельствовать следующие архивные данные: только в июле — августе 1944 г., при освобождении Украины, политуправлениями 1-го Белорусского, 1-го и 2-го Украинских фронтов в качестве дикторов громкоговорящих установок было привлечено около 700 военнопленных. Из 324 военнопленных, переправленных в свои части, 247 вернулись обратно, приведя с собой более 2800.

Ярким примером эффективной психологической обработки военнопленных в целях изменения их социальных установок является работа с более чем 350 тысячами военнослужащих Квантунской армии, плененных нашей армией в конце Второй мировой войны. До пленения контингент японских военнопленных, несмотря на различия в их прежнем социальном и текущем служебном положении, возрасте, отличался высоким единством настроений, установок, надежд и др. Но предпринятые специальные меры (выпуск газеты для военнопленных «Нихон симбун» («Японская газета»), изоляция наиболее реакционной части бывшего командного состава армии и частей, выдвижение актива из числа демократически настроенных пленных, организация работы курсов демократического актива и т. п., позволили психологически и идеологически переориентировать большую часть военнопленных на отказ от слепого сопротивления, на критический анализ роли Японии в войне, на рассмотрение ее как потенциально демократической страны. В связи с этим газета «Ассошиэйтед пресс» в 1949 г. писала: «Японские военнопленные, прибывшие из Сибири, являются твердыми коммунистами и составляют предмет беспокойства для японского правительства».

В целях повышения эффективности работы с военнопленными велись специальные психологические исследования. Так, Ф. Н. Шемякиным было проведено исследование, нацеленное на разработку психологически обоснованных методов допроса пленных. До сегодняшнего дня представляют актуальность выделенные им психологические типы допрашиваемых и соответствующие этим типам психологические стратегии ведения допроса.

Не случайно в «Контрразведывательном бюллетене» штаба 2-й германской армии от 3 ноября 1942 г. отмечалось: «Находящиеся на восточном фронте войска буквально наводнены разлагающими советскими листовками и слухами... Большевистская разлагающая пропаганда и ее методы продуманы и систематизированы. Становится все заметнее тенденция разъединить немецкий народ с фюрером, вбить клин между партией и вооруженными силами. Советская пропаганда работает как истинно массовая пропаганда на широчайшей базе: она никогда не рассчитывает на сословия и группы, рассчитывает всегда на массы. Она говорит с ними народными, солдатскими и специфически местными выражениями, дает возможность немцам обращаться к немцам» (ЦАМО СССР. Ф. 32, оп. 542139, д. 1, л. 84).

В ходе войны военно-психологическое руководство СССР с некоторым запозданием приходит к пониманию реальных возможностей и необходимости развития психологии в стране. Подтверждением могут служить следующие факты. В 1941 г. на базе лаборатории экспериментальной психологии Тбилисского государственного университета создается сектор, а позже — институт Психологии АН Грузинской ССР во главе с Д. Н. Узнадзе. В октябре 1943 г. создается Академия педагогических наук, состоящая из двух отделений: психологического и педагогического. В 1943 г. в Московском, а в 1944 г. и в Ленинградском университете образуются кафедры и отделения психологии. В 1944 г. в Москве уже в 9 институтах принимали к защите диссертации по психологии (в 1940 г. их было 2). Из 176 диссертаций по педагогическим наукам, защищенным в 1940–1944 гг. в Москве, 33 (почти 20 %) были по психологии¹⁷⁰. Эти факты свидетельствовали о начале трудного процесса реабилитации и общественного признании психологии. Они служили стимулом для развития различных отраслей отечественной психологии.

Подытоживая сказанное, следует отметить, что опыт Великой Отечественной войны со всей очевидностью свидетельствует о неисчерпаемом потенциале психологии в деле оптимизации строительства и подготовки Вооруженных Сил страны к защите Отечества, их боевого применения, мобилизации духовных сил народа на отпор врагу. Отечественные психологи, командиры и политработники, использовавшие психологические знания, проделали колоссальную работу по всестороннему психологическому обеспечению достижения победы над фашизмом, которая по сути является их профессиональным подвигом.

Вместе с тем война со всей очевидностью показала, что вклад отечественной психологии в разгром противника мог бы стать значительно весомее, если бы политическая система государства не создавала искусственные преграды развитию психологической науки, и прежде всего военной психологии, была бы сохранена преемственность в военнопсихологических исследованиях. «Коэффициент полезного действия» психологии как целостной системы (наука, ученые, профессиональное сообщество, периодика и т. д.) не в полной мере отвечал масштабам того события, которое необходимо было «психологически обеспечить».

В этой связи роль психологии в годы Великой Отечественной войны можно оценить формулой — психология «подвига профессионалов» и «нереализованных возможностей»¹⁷¹.

Подтверждением этому может служить то, что за время войны в стране не было создано единого органа, определяющего общие задачи военных психологов, координирующего их деятельность; не сочли необходимым созвать съезд или провести совещание ведущих психологов страны по оборонным вопросам; не было подготовлено и направлено в войска добротных рекомендаций, практических и учебных пособий для рядового и командного состава по вопросам психологической подготовки, психологической помощи и т. п.; непосредственно в войсках не было проведено сколько-нибудь значимых психологических исследований.

Свидетельством недооценки потенциала психологии в решении задач обороны страны является то, что большое число известных в стране психологов во время войны были вынуждены заниматься решением проблем, не связанных с психологией.

Это хорошо видно из аналитических материалов А. А. Смирнова¹⁷², в которых дается подробная справка о деятельности отечественных психологов в годы Великой Отечественной войны. В частности, отмечается, что психологи А. Г. Ковалев, В. И. Киреенко М. Ф. Громов, Е. И. Игнатьев, И. Щербаков, С. Н. Шебалин занимали командные посты; Г. Д. Луков, И. Кауфман, Ю. А. Самарин служили рядовыми; В. Н. Мясищев, К. К. Платонов, В. Н. Колбановский находились на медицинских постах; А. В. Ярмоленко, А. А. Люблинская, Т. А. Репина служили на должностях младшего медицинского персонала. Прошли всю войну Д. Б. Эльконин и Ф. Н. Шемякин. На Ленинградском фронте в течение всей блокады воевал А. Г. Коварев. Б. С. Смирнов сражался в партизанском отряде. Получили на фронтах ранения и контузии Е. С. Кузьмин, М. Ф. Морозов, А. З. Редько. Погибли на войне Л. М. Шварц (бывший заместителем директора Института психологии), сотрудники института И. И. Волков, Ф. И. Муплев, доцент МГПИ им. В. И. Ленина П. С. Любимов. Несли службу на постах ПВО Е. В. Гурьянов, А. Н. Леонтьев, А. А. Смирнов, Б. М. Теплов, П. А. Шеварев, А. А. Бодалев. С 1941 г. влились в ряды армии: психологи Г. З. Рогинский, Б. О. Хотин, А. Л. Шнирман. На Ленинградском фронте сражались А. В. Веденов, Ю. А. Самарин, А. Ц. Пуни¹⁷³.

Вряд ли можно усомниться в том, что эти люди, обладая столь полезными для достижения победы над врагом знаниями, принесли бы большую пользу, занимаясь теоретическими и практическими проблемами психологического обеспечения боевых действий войск.

О недооценке военно-политическим руководством нашей страны и государством в целом роли военной психологии в обеспечении безопасности страны и боевой деятельности Вооруженных Сил говорили и другие факты. Так, «Очерки психологии для летчиков», подготовленные в 1937 г. К. К. Платоновым и Л. М. Шварцем, были опубликованы лишь в 1948 г. Работа Н. А. Коновалова «Психологические факторы в военном деле», написанная на материалах советско-финского военного конфликта, выходила во время войны частями и небольшим тиражом. Армейские библиотеки не располагали в этот период книгами по военной психологии. Вызывает сожаление, что такая интересная, ориентированная на боевую практику психологическая работа, как «Ум полководца» Б. М. Теплова, была издана лишь в 1945 г. в «Ученых записках МГУ», а для широкой аудитории лишь в 1961 г.¹⁷⁴ Осталась без внимания интересная и полезная книга Г. Хаханьяна «Основы военной психологии», вышедшая в 1929 г.

Историки психологии сегодня по крупицам собирают научные труды этого этапа: несколько до сих пор не переведенных с грузинского языка работ, несколько книг, изданных уже после войны, две-три рукописные работы, неизвестные широкому читателю, несколько психолого-педагогических статей по методам формирования волевых качеств, смелости и т. д.

По существу, была упущена возможность использовать научно- психологический потенциал диссертационных исследований для достижения победы над врагом. Государством не был сформулирован заказ на военно-психологические исследования. В результате ученые исследовали, безусловно важные, но не остро актуальные для того трагического времени проблемы.

К сожалению, внутри психологического сообщества во время войны не нашлось лидера, способного объединить вокруг себя широкий круг ученых и практиков, мобилизовать имеющийся научный потенциал психологической науки на решение задач защиты страны.

Таким образом, в силу политических причин и недооценки имеющегося к тому времени прикладного потенциала психологии государственным руководством нашей страны были упущены реальные возможности практического приложения этой науки к задачам фронта, советские воины и командиры были лишены полноценного, комплексного психологического обеспечения.

Из противоречивого военного опыта отечественной психологии можно сформулировать следующие главные уроки:

1. Психология обладает большим потенциалом в самых различных областях обеспечения обороноспособности государства. В некоторых формах (например, в форме информационно-психологического воздействия) она может рассматриваться как самостоятельное и мощное оружие. Игнорирование потенциала психологии не просто недальновидно, но и крайне вредно для безопасности страны.

2. Накопленные военно-психологические знания, регулярно не используемые в теоретических исследованиях и практической деятельности, имеют способность забываться и утрачиваться. Поэтому необходимо составлять своеобразные каталоги военно-психологических технологий.

3. Еще в мирное время необходимо проанализировать и оценить все возможности психологии в области безопасности и обороны государства, разработать программу психологического обеспечения защиты государства, вести учет психологов, разрабатывающих военную проблематику.

4. В государстве необходимо иметь структуру, осуществляющую психологический постоянный мониторинг состояния психологической безопасности России.

5. В военное время необходимы мобилизация и координация усилий всех психологов, психологических структур страны, использование их возможностей по прямому предназначению в соответствии с всесторонне обеспеченными государственными программами.

6. С учетом современного опыта наиболее важными в условиях войны являются программы психологического изучения противника и своих войск, влияния специфики конкретных тактических, природногеографических, погодно-климатических условий региона боевых действий на боевую активность противоборствующих сторон, психологической и боевой подготовки войск к активным и самоотверженным действиям в бою, психологической реабилитации раненых и психотравмированных военнослужащих, влияния эргономических факторов на эффективность действий воинов-специалистов и др.

Вопросы для контроля

1. Основные направления функционирования отечественной психологии в годы войны. Как они соотносились с военно-психологической проблематикой, разрабатываемой на предшествующем этапе?

2. Как можно охарактеризовать отношение руководителей Советского государства к психологической науке и ее оборонному потенциалу?

3. Каковы главные уроки Великой Отечественной войны для развития современной военной психологии?

Список использованной литературы

1. Ананьев Б. Г. Из оборонного опыта советской психологии // Сов. педагогика. 1943. № 2.

2. Барабанщиков А. В., Феденко Н. Ф. История советской военной психологии. М., 1983.

3. Дьяченко М. И., Кандыбович С. Л. История русской военной психологии. М., 2000.

4. Дьяченко М. И., Кандыбович С. Л., Караяни А. Г. История отечественной военной психологии. М., 2009.

5. Каничева Р. А., Ярмоленко А. В. Ленинградские психологи в годы войны // Психологический журнал. 1985. № 6.

6. Караяни А. Г., Сыромятников И. В. Ведение в профессию военного психолога. М.: Академия, 2007.

7. Караяни А. Г. Алтарь победы // Национальный психологический журнал. 2010. № 1. С. 29–33.

8. Караяни А. Г., Белоусов А. В. Отечественная психология в годы Великой Отечественной войны // Инновации в образовании. 2005. № 3. С. 128–147.

9. Караяни А. Г. Военная психология: в 2 ч. Учебник и практикум. М.: Юрайт, 2016.

10. Кольцова В. А. Олейник Ю. Н. Советская психологическая наука в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.). М.: ИП РАН, 2006.

11. Корчемный П. А. Военная психология. М., 2005.

12. Момыш-Улы Б. Психология войны. Алматы, Казахстан, 1996.

13. Рубинштейн С. Л. Советская психология в условиях Великой Отечественной войны // Под знаменем марксизма. 1943. № 9, 10.

14. Рыбников Н. А. Тематика советской психологии в условиях великой Отечественной войны // Советская педагогика. 1944. № 1.

15. Смирнов А. А. Советские психологи в годы Великой Отечественной войны // Вопросы психологии. 1975. № 4.

Глава IV.
ЭТАП СТАНОВЛЕНИЯ СОВРЕМЕННОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЕННОЙ ПСИХОЛОГИИ (50–90-е ГГ. ХХ В.)

То, что мы называем «историей», не есть некая данность,
которая может быть описана и изучена подобно другим фактам —
материальным или общественным. Историю приходится воссоздавать.
Сведения, цифры, личности и обстоятельства могут быть известны.
Но что именно надлежит оценивать,
какой вес и отношение к делу имеют факты —
это вопрос реконструкции и постановки задачи.
К. Грауманн

Великая Отечественная война показала возможности психологии в деле укрепления обороноспособности государства, подготовки и боевого применения его Вооруженных Сил. Однако потребовалось много времени, чтобы военная психология получила статус науки и была признана государством.

Лишь после того, как утихли отголоски печально известных «Павловских» сессий, военная психология стала медленно возвращаться к жизни. Военные педагоги и психологи-энтузиасты А. В. Барабанщиков, М. И. Дьяченко, М. П. Коробейников, Г. Д. Луков, А. М. Столяренко, Н. Ф. Феденко, К. К. Платонов и др. выступили не только генераторами новых военно-психологических идей, но и практическими организаторами военно-психологического строительства. Здесь собственно и начинается третий этап развития военной психологии — этап становления ее как науки (конец 50-х — середина 90-х гг. ХХ в.).

Этот этап характеризуется:

• началом систематических военно-психологических исследований важнейших сторон жизнедеятельности войск (кандидатские и докторские диссертации, Комплексные научно-исследовательские работы и др.) и изданием публикаций в открытой массовой печати;

• переводом ряда военно-психологических трудов зарубежных специалистов;

• распространением военно-психологических знаний среди командиров, политработников, военных педагогов (в 1964 г. выходит книга Г. Д. Лукова и К. К. Платонова «Психология», в которой изложены представления о специфике и задачах новой военной психологии);

• созданием рекомендаций по психологической подготовке военнослужащих частей Сухопутных Войск;

• формированием военно-психологического сообщества (появление первых ученых-психологов в армии);

• становлением военно-психологической практики (система психологической подготовки, психологической помощи, реабилитации участников боевых действий и др.);

• вызреванием и первыми попытками реализации идеи о создании единой психологической службы для Вооруженных Сил РФ (Д. В. Гандер, М. Т. Юсов и др.).

Военная психология активно ищет точки своего практического приложения и находит их почти во всех сторонах жизни и деятельности войск: в обучении, воспитании, боевой подготовке военнослужащих, в руководстве воинскими подразделениями и т. д.

Вместе с тем военная психология продолжает оставаться «слепой» по отношению к событиям, для исследования которых она и формировалась. Так, практически за рамками ее интересов, по существу, остается 10-летняя война в Афганистане.

Постепенное усиление внимания к военной психологии после больших войн закономерно. В послевоенные годы в многочисленных публикациях и диссертациях в связи с решением общих проблем военной психологии исследуются различные аспекты боевых действий и подготовки к ним.

В становлении современной военной психологии трудно переоценить роль К. К. Платонова и Г. Д. Лукова. Безусловно, в этой оценке содержится в первую очередь признание высокого значения для развития военно-психологической науки диссертации К. К. Платонова «Вопросы экспертизы и профилактики психогенных состояний у летчиков» (1952), книги «Психология летного труда» (1960), совместного с Г. Д. Луковым труда «Психология», ряд работ Лукова. Однако не менее ценной является их активная деятельность по организации и строительству новой отечественной военной психологии (чтение курсов, научное руководство, определение содержания учебных пособий, направлений исследований и т. д.). Без преувеличения именно их, а также М. И. Дьяченко и Н. Ф. Феденко можно назвать созидателями современной отечественной военной психологии.

Наиболее отчетливо научные интересы военных психологов и соответствующие им направления научных исследований просматриваются в тематике докторских диссертаций, подготовленных с послевоенного времени до 1990 г. Перечислим их.

1952 год

Платонов К. К. Вопросы экспертизы и профилактики психогенных состояний у летчиков.

1969 год

Дьяченко М. И. Психологический анализ боевой деятельности советских воинов; Коробейников М. П. Психологические проблемы подготовки советских воинов к современной войне; Феденко Н. Ф. Современная буржуазная военная психология.

1971 год

Джамгаров Т. Т. Прогнозирование способностей к летной деятельности (к проблеме психологического отбора летчиков Военно-Воздушных Сил).

1972 год

Глоточкин А. Д. Социально-психологические проблемы формирования первичного коллектива.

1974 год

Китов А. И. Психология руководства воинской частью; Столяренко А. М. Психологические проблемы обеспечения высокой боевой готовности корабельных сил ВМФ.

1979 год

Ковалев В. И. Психологические проблемы мотивации поведения и деятельности в особых условиях (по опыту воинского труда).

1980 год

Булатов С. М. Психологический анализ деятельности личного состава при маневренном базировании кораблей в низких широтах океана.

1981 год

Бадмаев Б. Ц. Психолого-педагогические проблемы эффективности изучения марксистско-ленинской теории в Вооруженных Силах.

1982 год

Марищук В. Л. Психологические основы формирования профессионально значимых качеств; Железняк Л. Ф. Военно-профессиональная направленность личности советского офицера; Кандыбович Л. А. Психологические проблемы формирования профессиональной готовности курсантов ввузов войск ПВО к службе в частях; Ростунов А. Т. Психологические основы формирования профессиональной пригодности военных специалистов.

1983 год

Кремень М. А. Образ полета в системе психологической регуляции процесса пилотирования.

1984 год

Съедин С. И. Формирование психологической структуры боевой деятельности у воинов-специалистов в ходе изучения современной военной техники; Юсов В. Т. Психологическое обеспечение безопасности полетов в авиационных частях; Шикун А. Ф. Проблемы психологической подготовки командных кадров войск ПВО.

1986 год

Ложкин Г. В. Психологические основы прогнозирования успешности деятельности военных специалистов.

1988 год

Конюхов Н. И. Научно-психологические основы использования биографических данных при изучении военнослужащих Советских Вооруженных Сил; Крысько В. Г. Влияние национально-психологических особенностей на боевую деятельность личного состава армий империалистических государств (на материалах США, Японии, Израиля и ФРГ).

1989 год

Сысоев В. В. Психологическая подготовка воздушных десантников к боевым действиям в тылу противника.

Из перечня тем докторских диссертаций видно, что исследования по военно-психологической проблематике в рассматриваемый период времени велись широким фронтом по важнейшим направлениям жизнедеятельности Вооруженных Сил. Главным общим направлением исследований являлось обеспечение всесторонней профессиональной и психологической подготовки военнослужащих к эффективной воинской деятельности.

Диссертация М. И. Дьяченко заложила своеобразный методологический и теоретический фундаменты исследования психологии боевой деятельности военнослужащих. В ней дана психологическая структура боевой деятельности, системообразующим компонентом которой выступает цель. Она задается в приказе командира. В диссертации дан масштабный анализ всего спектра проявлений психологии воинов в боевой обстановке — от героизма и подвига до страха и групповой паники. Выработаны рекомендации командирам по управлению психическими стояниями подчиненных в боевой обстановке. Содержащийся в диссертации иллюстративный материал до их пор представляет ценность для понимания психологии боя.

Для широкой аудитории по материалам диссертации автором в 1972 г. было выпущено учебное пособие с аналогичным названием.

В разрабатываемых в рассматриваемый период кандидатских диссертациях в известной мере показаны внешние и внутренние условия поведения воинов в бою, природы смелости, причины страха, пути его предупреждения и преодоления¹⁷⁵.

А. К. Перов в диссертации «Психология смелости и страха в связи с проблемой характера (Опыт изучения воина-фронтовика)» пытается дать психологический анализ смелости и мужества как черт характера советского воина, обосновать различие смелости и мужества, показать структуру мужественного поступка, ставит вопрос о внутреннем принятии воином задачи.

Вместе с тем смелость не вполне обоснованно определяется автором как жизненная энергия человека, определенный импульс, субъективное состояние чувственной жизни, целеустремленная страсть в действии. Смелость называется врожденной чертой человека¹⁷⁶, указывается, что «смелость коренится в импульсивности, проистекающей из особенностей темперамента»¹⁷⁷. Но в целом, и это надо подчеркнуть, диссертация Перова — это глубокое военно-психологическое исследование, определенный вклад в развитие русской военной психологии.

В 1950 г. В. С. Москвитиным защищена диссертация на тему «О смелости и ее воспитании», в которой рассматриваются различные стороны смелости, индивидуальные различия в ее проявлении, источники и стимулы смелости советских людей, пути воспитания смелости и другие вопросы. К сожалению, автором недостаточно использованы яркие примеры смелости, проявленные советскими людьми в дни Великой Отечественной войны. Не проведены эксперименты по формированию смелости.

В диссертации Д. В. Антонова «Психологический анализ форм нравственных переживаний», построенной главным образом на основе личных наблюдений автора, воспоминаний советских партизан и примеров из военной художественной литературы, выделяются формы нравственных переживаний воина.

Диссертация Антонова помогает уяснить некоторые особенности эмоциональных процессов воина в боевой обстановке и, следовательно, является определенным вкладом в развитие военной психологии, в изучение его боевой деятельности.

В диссертации М. М. Муканова «О характерных психологических особенностях подвига советского воина (по материалам писем воинов- казахстанцев)» (Алма-Ата, 1954) раскрыта роль переживаний и образов в пробуждении боевой активности человека в условиях боя, показаны некоторые мотивы героического поведения.

Несмотря на имеющиеся недостатки, исследования А. К. Перова, В. С. Москвитина, Д. В. Антонова, М. М. Муканова способствуют разрешению проблем страха, смелости, мужества, морально-психологической подготовки воинов в мирное и военное время, помогают исследовать боевую деятельность в современных условиях.

Наличие ряда работ о смелости и храбрости, мужестве, эмоциях и воле воина свидетельствует о том, что яркие героические черты многих воинов, проявленные в период Великой Отечественной войны, привлекли внимание исследователей и вызвали интерес к изучению этих качеств. Статьи и исследования, посвященные анализу проявлений личности воина, имели и имеют определенное значение для изучения боевой деятельности и морально-психологической подготовки.

Некоторые гражданские психологи продолжили исследования, начатые в годы минувшей войны. Так, в 1945 г. была издана монография, посвященная проблемам восстановления функций руки после ранения¹⁷⁸. В 1946 и 1948 гг. были изданы книги о летной деятельности и летном обучении¹⁷⁹. В печати обсуждались вопросы соотношения человека и техники в войне¹⁸⁰.

После войны в какой-то мере организационно оформляются военная психология и педагогика — создаются кафедры, лаборатории, исследовательские группы.

Постепенно в военной психологии складываются два своеобразных направления, которые разрабатывались кафедрой военной педагогики и психологии ленинградского Высшего военно-педагогического института им. М. И. Калинина и кафедрой психологии и педагогики в хлебниковском Военно-педагогическом институте, который готовил преподавателей военных дисциплин.

В хлебниковском Военно-педагогическом институте основные направления военно-психологических и педагогических исследований составляли: навыки военнослужащих, их обучение: навыки стрельбы из пистолета (П. П. Логинов); навыки стрельбы из автомата на ходу (М. П. Коробейников); навыки и умения читать топографические карты (М. В. Гамезо). Было проведено исследование формирования волевого действия (К. П. Жаров), обучения стрельбе из винтовки (Ф. Ф. Кудрейко), военного дешифрирования аэрофотоснимков (В. Ф. Рубахин), психологических основ стрельбы (Д. Б. Эльконин). Начальник кафедры психологии Т. Г. Егоров издал в 1955 г. книгу «Психология», в которой сильно доминирует общая психология и кратко рассмотрены отдельные военнопсихологические вопросы в связи с мышлением, речью, чувствами, волей, навыками.

Значимым событием в постижении и осмыслении исторического опыта развития военной психологии явился труд Каращана В. А. В нем предлагается интересная периодизация развития военной психологии, выявлены тенденции, проанализированы уроки.

Исследование К. П. Жарова¹⁸¹ проводилось на материале лыжной подготовки воинов. Изучение проявлений воли проходило в естественных условиях. Жаров пришел к выводу, что проявления индивидуальной воли в решающей мере зависят от коллектива, так как именно отношения личности к коллективу и коллектива к личности определяют содержание мотивации.

Ценные научные данные по воспитанию волевых качеств (решительности и смелости) у советских воинов средствами физической подготовки были получены Т. Т. Джамгаровым. В его диссертации¹⁸² показано, что развить качества решительности и смелости можно направленным педагогическим воздействием, путем создания и усложнения в процессе физической подготовки воинов различного рода препятствий и трудностей, преодоление которых требует решительных и смелых действий.

Важной вехой в становлении военной психологии стали учебное пособие М. П. Коробейникова «Современный бой и проблемы психологии» (1972) и Рекомендации по психологической подготовке личного состава частей Сухопутных войск ВС СССР (1972). Рекомендации до сих пор актуальны и могут быть переизданы с незначительными дополнениями.

В диссертации С. И. Съедина «Формирование психологической структуры боевой деятельности у воинов-специалистов в ходе изучения современной военной техники» (1984) предложен новый методологический подход к организации боевой и психологической подготовке, основанный на теории поэтапного формирования умственных действий П. Я. Гальперина. Эта работа положила начало военно-научной школе, объединяющей большое количество военных ученых.

В 1989 г. В. В. Сысоевым защищена докторская диссертация на тему «Психологическая подготовка воздушных десантников к боевым действиям в тылу противника». В диссертации по-новому анализируется боевая деятельность воина. В ней выделяются трудные ситуации, которые могут дезорганизовать боевую деятельность психологически неподготовленного воина. Именно психологическое содержание этих трудных ситуаций и должно моделироваться в процессе психологической подготовки военнослужащих.

Безусловным достижением рассматриваемого этапа истории развития военной психологии является диссертация Н. Ф. Феденко, посвященная критическому анализу военной психологии зарубежных государств. Если вспомнить социально-политическую ситуацию в нашей стране в середине 60-х гг., то следует признать разработку данной темы своеобразным подвигом. Другого способа довести до советских психологов и широкой научной общественности историю, состояние, достижения, ошибки, перспективы развития зарубежной военной психологии, как в виде ее критики, было просто невозможно. Однако, читая диссертацию и вышедшие в одно время с ней книги (Феденко Н. Ф. Современная буржуазная военная психология. М.: Воениздат, 1964; Современная буржуазная военная психология / под ред. А. В. Барабанщикова и Н. Ф. Феденко), видишь, как автор выделяет в анализируемых концепциях все полезное для отечественной военной психологии, рекомендует не упустить положительный опыт работы зарубежных военно-психологических служб.

Социально-психологические проблемы формирования воинского коллектива исследованы А. Д. Глоточкиным. Изучению взаимоотношений воинов в разное время посвящен ряд диссертаций и публикаций¹⁸³. Авторы показывают, что среди отношений человека к действительности важное место принадлежит отношению к другим людям. Личное, индивидуальное отношение друг к другу, взаимоотношение отношений в качестве личностей — это особая социально-психологическая реальность¹⁸⁴. Взаимоотношения воинов — это различные формы их непосредственных контактов в ходе службы, боевой учебы, общественной работы, бытового и житейского общения. В эти контакты входят мысли, чувства, оценки, представления друг о друге, симпатии, антипатии и т. д. Взаимоотношения зависят от того, как один человек воспринимает и оценивает другого. В свою очередь восприятие и оценка одним человеком других зависит от особенностей его личности, опыта, знаний. Поэтому на взаимоотношения воинов влияют такие их индивидуальные особенности, как направленность, характер, темперамент, интересы, эрудиция, культура, привычки, возраст, национальная принадлежность и др.

Взаимоотношения в коллективе зависят от уровня организации совместной деятельности, личного примера командира, сознательности, чувства долга, их мировоззрения, убеждений. Важна и психологическая совместимость людей, взаимная уступчивость, вежливость, готовность помогать, подчиняться, доброжелательность. Плохо, если объединяет людей только труд, требования начальников, дисциплина. Уставные нормы категоричны и безусловны: строгая субординация, повиновение командирам, товарищество и взаимовыручка. Вместе с тем взаимоотношения в армии в плане личных, внутренних отношений между воинами предполагают взаимное уважение, понимание высокой социальной роли каждого как защитника Родины, необходимости солидарности, сплоченности.

От характера взаимоотношений воинов существенно зависят их морально-психологическое состояние, дисциплина, успеваемость, боеготовность, общее развитие. Взаимоотношения, соответствующие уставам и нормам морали, исключают грубость, нездоровое самолюбие, отчуждение, неуважение друг друга, содействуют созданию у воинов бодрого настроения, помогают каждому из них мобилизовать свои силы на преодоление трудностей службы. Наоборот, недружелюбие, равнодушие, невнимательность, неуважение, бестактность, отчужденность, конфликты, неприязнь, подчеркнуто холодная вежливость и официальность вызывают отрицательные эмоции и чувства, снижают уровень познавательной активности и моральной психологической атмосферы в коллективе подразделения. Поэтому успех освоения и применения современного оружия и боевой техники, развитие сплоченности и устойчивости воинских коллективов, их боевая слаженность зависят от качества взаимоотношений воинов.

На протяжении десятилетий большую озабоченность у командиров, военных психологов и военных ученых вызывали и вызывают так называемые неуставные взаимоотношения. Их изучение показывает, что они выражаются в проявлении неприязни, недоброжелательности, грубости, в неуважении друг к другу, унижении личного достоинства, желании получить какие-либо выгоды за счет других, допущении нравственного и даже физического оскорбления. Эти явления подрывают сплоченность коллектива, его морально-психологическое состояние и боеготовность, снижают результативность деятельности воинов при выполнении сложных задач. В психологических исследованиях доказано, что эффективное взаимодействие в обычной обстановке обеспечивается установлением служебных, чисто деловых взаимоотношений. В экстремальной обстановке общий успех в большей степени зависит от личных взаимоотношений, товарищества, дружбы. Поэтому неуставные взаимоотношения могут понизить боевые возможности подразделения при внезапном осложнении обстановки.

В исследованиях военных психологов было установлено, что принимаемые меры по преодолению неуставных взаимоотношений зависят от их причин. Если они кроются в отрицательных чертах личности воина, требуется длительная воспитательная работа, если же порождены противоречивой ситуацией, то могут быть применены оперативные меры (замечание, выговор, установление взаимопонимания в случае конфликта, требование извиниться и т. п.).

Предупреждение и преодоление неуставных взаимоотношений между военнослужащими достигается организацией изучения воинами уставных норм поведения; сплочением коллективов; воспитанием товарищества и дружбы; формированием здорового общественного мнения по вопросам дисциплины; соблюдением военного этикета; обучением офицеров, прапорщиков, сержантов практике индивидуальной воспитательной работы; улучшением культурного досуга личного состава; учетом национальных и других особенностей воинов при комплектовании расчетов, экипажей, взводов, рот, батарей; усилением контроля за поведением подчиненных в казарме; своевременное наложение дисциплинарных взысканий в зависимости от тяжести проступка; переписка или встречи с родителями.

Широким фронтом разрабатывались военно-психологические проблемы на кафедре военной педагогики и психологии Ленинградского Высшего военно-педагогического института им. М. И. Калинина. Здесь разрабатывались вопросы психологии боя и боевой подготовки (Г. Д. Луков), дореволюционной русской военной психологии, проблем индивидуального подхода, деятельности командира подразделения, героического поступка воина (М. И. Дьяченко), критического анализа зарубежной военной психологии (Н. Ф. Феденко). На этой кафедре был сделан акцент на изучение психологических особенностей воинской деятельности, прежде всего боевой, что остается актуальным и для определения направленности военно-психологических исследований в настоящее время.

Развитию военной психологии как в годы войны, так и после нее способствовали многие психологи. Кратко остановимся на деятельности некоторых из них.

Б. Г. Ананьев, кроме оборонных исследований, проведенных им в Грузии и Ленинграде в годы войны, читал в 1946–1947 гг. большой курс военной психологии для слушателей-офицеров. Курс был застенографирован, стенограммами его лекций пользовались не только слушатели, но и преподаватели и адъюнкты. В те же годы Б. Г. Ананьев разработал методику биографического исследования воинов-героев, которая впоследствии применялась для изучения героических поступков. Он консультировал адъюнктов, участвовал в рецензировании и редактировании работ военных психологов. Его выступление на первой научной конференции по военной психологии (Ленинград, 1951) о соотношении общей и военной психологии отличалось исключительной глубиной и творческим подходом.

А. Н. Леонтьев, как уже отмечалось, в годы войны проделал большую исследовательскую работу, которая способствовала восстановлению психических функций бойцов, утраченных ими после ранения. После войны он консультировал военных психологов, рассматривая некоторые их работы, диссертации, рецензировал рукописи (в частности Г. Д. Лукова о предмете и задачах военной психологии), помогал в составлении списков военных психологов для решения вопроса о создании научно-исследовательского института военной психологии.

В 1956 г. Г. Д. Луков опубликовал в ВВПИ им. М. И. Калинина «Очерки по вопросам психологии обучения и воспитания советских воинов». Автор не использует понятие «военная психология» и рассматривает задачи психологии в области обучения и воспитания воинов, изучения воздействия боевой обстановки на их психику (мышление, чувства, волю), дает психологическую характеристику коллективизма воинской деятельности, процессов обучения и воспитания воинов, показывает влияние уставного порядка на формирование необходимых им качеств, указывает пути формирования личности в процессе воинской деятельности. При обсуждении плана-проспекта этой книги на Ученом совете института Г. Д. Лукову было предложено построить ее структуру не по двум принципам (бой рассматривался им со стороны качеств воинов, а учебно-боевая деятельность со стороны обучения и воспитания воинов), а по одному — через всю книгу провести анализ личностных свойств воинов. Г. Д. Луков отверг это предложение. Книга была издана в 1960 г. Воениздатом под названием «Психология. Очерки по вопросам обучения и воспитания советских воинов». В ней рассмотрены некоторые психологические аспекты боя, обучения и воспитания в процессе боевой подготовки (ее отдельных видов).

В 1957 г. в ВПА им. В. И. Ленина был организован военно-педагогический факультет. Курс военной психологии читал М. И. Дьяченко. Программа этого курса была учтена при разработке учебного пособия «Основы психологии» (М.: ВПА, 1962).

В результате обобщения направлений военно-психологических и педагогических исследований вышеназванных институтов, а также работ зарубежных авторов, еще до организации в 1959 г. кафедры военной педагогики и психологии в ВПА им. В. И. Ленина М. И. Дьяченко обосновал оригинальный подход к созданию системы военно-психологических и педагогических знаний и преподаванию военной педагогики и психологии. Почти в каждой теме, согласно этому подходу, требовалось сначала дать обобщенную характеристику психологического явления с учетом особенностей военной деятельности, потом проанализировать это явление в условиях войны, боя, а затем в условиях обучения и воспитания, определив при этом пути формирования у разных категорий военнослужащих необходимых свойств и качеств в соответствии с требованиями боевой деятельности¹⁸⁵. Этот подход был реализован лишь частично¹⁸⁶.

На кафедре военной педагогики и психологии ВПА им. В. И. Ленина были проведены исследования боевой деятельности¹⁸⁷, зарубежной военной психологии¹⁸⁸, направленности личности офицера¹⁸⁹, формирования первичного военного коллектива (А. Д. Глоточкин), подготовки советских воинов к современной войне (М. П. Коробейников), преподавания общественных дисциплин в военно-учебных заведениях (Б. Ц. Бадмаев).

Получили развитие военно-морская психология и педагогика (Ю. П. Зуев, Г. А. Броневицкий, А. М. Столяренко)¹⁹⁰, авиационная психология (П. А. Корчемный, К. К. Платонов, В. А. Пономаренко, В. Т. Юсов и др.)¹⁹¹, психология пограничника (П. Е. Ельчанинов, А. Г. Безуглов, Н. Ф. Феденко), психология высшей военной школы¹⁹², психология управления и воинской дисциплины¹⁹³. Исследовались вопросы психологии боевого дежурства (И. Т. Андреев, В. И. Варваров и др.), пропагандистское мастерство офицера-политработника, педагогические способности, этика, интеллектуальные качества офицера, тактическое мышление командира (П. Н. Бабичев), национально-психологические особенности населения и личного состава некоторых зарубежных государств (В. Г. Крысько, Н. И. Луганский), психолого-педагогические основы деятельности командира¹⁹⁴, готовность к деятельности авиаинженера (Б. И. Фурманец) и др.

По мнению М. И. Дьяченко, то обстоятельство, что психологи работали на одной кафедре с педагогами, тормозило развитие военной психологии. От такого «союза» выигрывала преимущественно военная педагогика. Здесь нужны некоторые пояснения. На направленности большинства исследований и трудов психологов (1959–1984 гг.) отразилось то обстоятельство, что военная психология не была организационно оформлена (не было кафедр, лабораторий и др.). Военные психологи работали под руководством педагогов, испытывали влияние партийно-политической работы. Психология оставалась служанкой у педагогики и в преподавании, и в научных разработках. В действительности же связи эти были куда шире. Психология не в меньшей степени взаимодействует с философией, социологией, военной наукой, тактикой, дает необходимые данные для военной теории, практики руководства войсками, решения военно-инженерных вопросов и т. д.

А. Н. Леонтьев писал: «Психология стоит на стыке общественных и естественных наук. Вместе с тем она образует особую область знания. Поэтому она не может полноценно развиваться как состоящая «при» той или иной науке: при физиологии, при педагогике, при технике... Ее главная перспектива заключается... в самостоятельном развитии».¹⁹⁵

Учитывая это, М. И. Дьяченко отмечал, что такое положение военной психологии — «при педагогике» — сказалось на подготовке и мышлении многих военных психологов, на содержании и качестве большинства их публикаций и исследований (что-то среднее между педагогикой и психологией). В период нахождения военной психологии под эгидой военной педагогики не были созданы капитальные теоретико-методологические труды, которые могли бы стать научной предпосылкой для проведения конкретных психологических и педагогических исследований. Без них развитие военной психологии было крайне затруднено. Не были извлечены уроки из истории отечественной военной психологии: процесс перенесения на воинскую деятельность положений общей, социальной и других отраслей психологии был бесплодным, он не продвигал ни в научном, ни в практическом отношении военную психологию. Примеры такого перенесения знают научная дореволюционная и послереволюционная психология и педагогика. Аналогично этому кафедра военной педагогики и психологии, по сути дела, оставила в стороне важный вывод А. Таланкина о том, что «вся система подготовки бойца в мирное время должна учитывать и опираться на знание поведения бойца в боевой обстановке».

Во многих разработках военных психологов начиная с 1959 г. недостаточно конкретно освещались требования войны, боя к солдату, матросу, офицеру, коллективу. Не раскрыв эти требования и условия успешных боевых действий, нельзя намечать принципы, пути и средства воспитания, обучения и психологической подготовки. Военным психологам следовало бы уже тогда выработать критерии и показатели психологической готовности отдельных военнослужащих, подразделений, частей к бою, уделить больше внимания научному прогнозированию поведения людей в условиях войны, определению их боевой эффективности в мирное время.

Военно-политическая академия им. В. И. Ленина готовила заместителей командиров полков по политической части. Однако вопрос о возможностях заместителя командира полка (корабля) по политической части способствовать своей деятельностью достижению высокой боевой готовности в мирное время и высокой боеспособности личного состава в боевой обстановке освещался крайне слабо. На ряд изданий кафедры была помещена рецензия в журнале «Военная мысль» (1968, № 11). В рецензии отмечалось, что авторы не учли военно-педагогическую и психологическую мысль дореволюционной России, что они, по сути, не различают понятия закона от понятия принципа, недостаточно учитывают коллективный характер современной техники и оружия, неверно рассматривают вопросы психологической подготовки в процессе обучения.

По инициативе генерал-лейтенанта И. И. Петрова в октябре 1960 г. (приказом Министра обороны) была создана научная лаборатория по разработке проблем педагогики и психологии для Вооруженных сил. Начальником этой лаборатории был назначен М. И. Дьяченко. За время своего функционирования (по январь 1964 г.) лаборатория опубликовала несколько монографий, брошюр и статей на темы: воспитание дисциплинированности у воинов; новое оружие и дисциплина воина; революция в военном деле и методы обучения воинов; индивидуальная работа с воинами; индивидуальный подход к воспитанию воинов; психология проступка; психологические причины нарушений воинского порядка подчиненными; психологические условия укрепления воинской дисциплины, наглядность в обучении воинов и др.

В отзывах Главного политического управления СА и ВМФ на книгу, подготовленную кафедрой в 1964 г. «Основы военной педагогики и психологии», отмечалось, что по структуре, освещению вопросов, конкретному материалу книга в основном повторяет то, что дается в литературе по дошкольной, школьной и общевузовской педагогике и психологии¹⁹⁶. Не излагаются собственные проблемы военной педагогики и психологии для командиров взводов, рот и им подобных. Выступают умозрительное распространение, дедуктивные наводки общих психолого-педагогических положений на область военного дела. В этом пособии авторы противоречат себе, отмечая на одних страницах, что психика — это работа головного мозга, а на других, что психика человека — продукт его общественно-трудовой деятельности.

Аналогично дело обстояло с употреблением понятия «ситуация»: ситуация — то обстоятельства, то — условия деятельности. Авторы таких определений не учитывали, что ситуация воплощает в себе единство объективного и субъективного. Объективное — это условия и процесс деятельности, субъективное — состояние, установка, способы действий и т. д. Любая ситуация предполагает включенность в нее субъекта¹⁹⁷. В кафедральных учебных пособиях не было четкости в использовании понятия «готовность». Это понятие отождествлялось или с подготовленностью, или с определенной суммой личностных качеств воина. Не случайно и боеготовность некоторые кафедральные психологи целиком базировали на устойчивых моральных и боевых качествах воина, упуская тем самым «настрой», временные психологические состояния¹⁹⁸.

При всех плюсах выхода в свет в 1972 г. учебника