Сценарное исследование проблем обеспечения общественной безопасности в условиях цифровизаци

Научное издание

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.34

ББК 32.973-018.2я73

С92

Авторы:
Шульц В. Л., доктор философских наук, член-корреспондент РАН, научный руководитель Центра исследования проблем безопасности РАН;
Бочкарев С. А., доктор юридических наук, научный сотрудник, Институт государства и права РАН;
Кульба В. В., доктор технических наук, профессор, главный научный сотрудник, Институт проблем управления им. В. А. Трапезникова РАН;
Шелков А. Б., кандидат технических наук, ведущий научный сотрудник, Институт проблем управления им. В. А. Трапезникова РАН;
Чернов И. В., кандидат технических наук, заведующий лабораторией, Институт проблем управления им. В. А. Трапезникова РАН;
Тимошенко А. А., кандидат юридических наук, профессор, Университет прокуратуры Российской Федерации.

В работе представлены результаты исследования проблем совершенствования процессов управления обеспечением общественной безопасности в условиях цифровизации. Разобраны основные направления трансформации общественных отношений и задачи их законодательного регулирования в условиях развитого информационного общества. Для повышения эффективности решения прикладных и практических задач управления рассматриваемыми процессами предложено использовать методологию сценарного анализа. Приведены результаты сценарного исследования проблем преобразования правоохранительной системы, а также управления противодействием коррупционным и экстремистским проявлениям.

Для научных работников и специалистов в области организационного управления и права, студентов и аспирантов соответствующих специальностей.

Работа выполнена при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 18-29-16151 «Разработка методов управления процессами трансформации права в условиях цифровой технологии».

Изображение на обложке foxaon1987 /Shutterstock.com

УДК 343.34

ББК 32.973-018.2я73

© Коллектив авторов, 2020

© ООО «Проспект», 2020

ВВЕДЕНИЕ

К началу ХХI в. развитие процессов глобализации и проникновение новых информационных, телекоммуникационных и компьютерных технологий во все без исключения сферы жизни фактически привели к информационной революции, охватившей практически все стороны социальной действительности. Таким образом, в настоящее время в целом завершился этап формирования информационного общества, основой и источником развития которого стало не столько материальное производство в классическом его понимании, сколько производство знаний и информации на базе передовых информационных и телекоммуникационных технологий. Уже сегодня данные технологии, широко проникая во все без исключения сферы жизнедеятельности нашего общества, изменили условия труда и быта членов этого общества, стали атрибутами его новой информационной культуры.

Происходящая в обществе информационно-технологическая революция и начавшийся переход к VI технологическому укладу привели к тому, что информационные процессы и технологии стали ключевыми в сфере организационного управления общественным и социально-экономическим развитием. По сути данный технологический уклад сводится к массовому внедрению в общественную жизнь и хозяйственную деятельность информационных, нано- и биотехнологий, а также микроэлектроники. Как следствие, возрастают номенклатура и адресная направленность оказания в том числе принципиально новых видов услуг, растут продолжительность и комфортность человеческой жизни. Данный процесс повсеместно сопровождается цифровизацией и интенсивной компьютеризацией общества и государства в целом.

Фактически сегодня информационные и коммуникационные технологии являются самостоятельной и стратегически важной отраслью, непосредственно влияющей, а во многом и определяющей потенциал, реальные возможности и пути развития любого современного общества и государства. Более того, информационные технологии стали неотъемлемой частью соответствующих и более широких социальных и производственных технологий и процессов, в рамках которых они сегодня реализуют наиболее важные, ключевые «интеллектуальные» их функции.

На современном этапе цивилизационного развития цифровые технологии становятся своеобразным двигателем, а их широкое использование — пусть и, строго говоря, не достаточным, но все же крайне необходимым условием эффективного поступательного развития Российского государства, обеспечения его глобальной конкурентоспособности и национальной безопасности. Фактически сегодня информация вкупе с технологиями ее обработки, передачи, хранения и использования данных для решения самых разнообразных задач стали ресурсом, все в большей степени необходимым и важным, чем энергетические, сырьевые, финансовые и другие его традиционные виды.

Сложившаяся ситуация и меняющиеся в связи с ней приоритеты развития государства и общества нашли свое отражение в утвержденной Правительством РФ в июле 2017 г. программе «Цифровая экономика Российской Федерации». Данная программа определяет основные направления и комплексы правовых, технических, организационных и финансовых мер «государственной политики Российской Федерации по созданию необходимых условий для развития цифровой экономики Российской Федерации, в которой данные в цифровой форме являются ключевым фактором производства во всех сферах социально-экономической деятельности, что повышает конкурентоспособность страны, качество жизни граждан, обеспечивает экономический рост и национальный суверенитет»¹.

Перевод на «цифровые рельсы» процессов государственного и общественного развития неизбежно и объективно приводит к росту уязвимости национальной социально-экономической системы, а также появлению принципиально новых внешних и внутренних угроз государственному и общественному развитию [1, 2]. Масштабная цифровизация практически всех сторон жизнедеятельности человека, общества и государственных институтов неизбежно приводит к целому ряду носящих фундаментальный характер изменений, причем обусловленных не только и не столько ростом объемов циркулирующей информации, сколько появлением новых проблем в области информационной безопасности, таких, например, как обеспечение устойчивости системы государственного управления, противодействие угрозам социальной стабильности российского общества в условиях фактически открытых информационных границ, охрана государственной и коммерческой тайны, защита персональных данных, пресечение противоправных действий в информационной сфере (в том числе финансовой киберпреступности, мошенничества с использованием телекоммуникационных технологий и т. п.), контроль соблюдения нормативных требований и качества услуг в информационной сфере, обеспечение бесперебойности функционирования российского сегмента глобальной сети Интернет и т. д.

Становление и развитие информационного общества требует совершенствования структур, принципов и методов государственного управления. Цифровизация всех сторон жизни общества и процессов управления государственным развитием приводит к существенному росту динамики видоизменений характера функционирования сложных социально-экономических систем и особенно их инновационных сегментов, выступающих в качестве базовых объектов государственного управления, в том числе представителей реального сектора экономики, финансовых институтов, организаций, выполняющих отдельные государственные функции в рамках аутсорсинговых контрактов, органов государственного управления, социального обеспечения, а также правоохранительных, контролирующих и судебных структур.

Стоит отметить, что традиционные социальные институты при любом уровне внедрения цифровых технологий в их повседневную деятельность, как правило, претерпевают изменения в силу облегчения информационной логистики внутри общества, а также создания удобной общегосударственной системы обеспечения учета и контроля исполнения управленческих решений государственных структур.

Развитие информационного общества вызывает носящие фундаментальный характер изменения в процессах и системе государственного управления, причем эти изменения затрагивают не только отдельные стадии и процедуры управленческого цикла, но и такие основы, как методы, принципы, функции, структуры управления и т. д. Современные инфокоммуникационные технологии существенно видоизменяют вертикальные иерархические связи систем управления и делают их более эффективными. Резко возрастает роль и возможности использования горизонтальных информационных связей, в силу чего системы организационного управления все в большей степени приобретают сетевые, мультиматричные, проектные и иные аналогичные по своей сути структурные черты и признаки.

Использование современных информационных технологий и систем с искусственным интеллектом приводит к возникновению новых потенциальных возможностей для принятия более обоснованных, эффективных и оперативных решений по сравнению с применением традиционных подходов. Расширяются и возможности контроля реализации управленческих решений. На принципиально новом уровне организуется и взаимодействие институтов государственной власти с гражданами. Однако одновременно с этим появляются и принципиально новые угрозы и риски, противодействие которым становится отдельной и крайне важной проблемой, без решения которой невозможно обеспечить необходимый уровень эффективности организационного управления, а следовательно, и темпов государственного социально-экономического развития.

Развитие информационных технологий, а также непрерывный рост вертикальных и горизонтальных (с точки зрения иерархии системы управления) потоков информации существенно повышают эффективность, интенсивность и вариативность развития бизнес-структур и иных экономических субъектов. Игнорирование или запоздалая реакция на данный фактор системы государственного управления неизбежно приводит к росту уровня неопределенности в процессе управления сложными социально-экономическими системами (здесь под неопределенностью понимается ситуация, когда частично или полностью отсутствует информация о структуре, возможных состояниях и альтернативных направлениях развития исследуемой системы и (или) ее внешней среды [3]). Данная неопределенность существенно затрудняет решение задач прогнозирования, планирования и управления государственным развитием на различных временных горизонтах.

Осознание резкого усложнения процессов государственного управления и контроля постепенно приводит к необходимости пересмотра ряда концептуальных положений, формирующих основу государственного управления. Так, например, на риски эрозии государства под воздействием научно-технического прогресса указывается в докладе «Глобальные тренды: парадоксы прогресса» Национального разведывательного совета США (2017 г.). Кроме того, как показывает мировой опыт, подавляющее число развитых стран сосредоточивают свои усилия на создании благоприятных условий для ведения бизнеса и поддержке цифровой инфраструктуры, разрабатывают комплексные меры по адаптации государственных управляющих и контролирующих органов и структур к реалиям цифровой среды, а по сути — к новой реальности, используя современные цифровые технологии для усиления контроля над политическими, социальными и экономическими процессами, причем как на своей территории, так и в других странах [4].

В условиях бурного развития и лавинообразного внедрения во все сферы человеческой деятельности информационно-коммуникационных технологий, существенным образом изменяющих принципы, порядок, содержание и формы взаимодействия в виртуальной среде юридических и физических лиц в процессе осуществления как хозяйственно-экономической деятельности, так и персональных (межличностных) коммуникаций, особую актуальность приобретают проблемы развития норм законодательства и совершенствования процессов управления общественным и государственным развитием [5], а также задачи анализа и разработки моделей трансформации правоохранительной системы с учетом изменения окружающей обстановки и появления новых вызовов общественной безопасности. Анализу данных проблем и посвящена настоящая работа.

Работа выполнена при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта 18-29-16151 «Разработка методов управления процессами трансформации права в условиях цифровой технологии».

Глава 1.
ПРОБЛЕМЫ ТРАНСФОРМАЦИИ СИСТЕМ ЗАКОНОДАТЕЛЬНОГО РЕГУЛИРОВАНИЯ И ПРАВОПРИМЕНЕНИЯ В УСЛОВИЯХ ЦИФРОВИЗАЦИИ

1.1. Основные направления трансформации общественных отношений в условиях цифровизации

Цифровизация экономики неизбежно приводит к возникновению новых объектов и субъектов информационных правоотношений, существенному изменению их юридического содержания, а также появлению в этой связи новых и весьма специфических прав, обязанностей и ответственности. Это, в свою очередь, требует решения задач развития системы государственного нормативно-правового регулирования и совершенствования практики правоприменения. В складывающейся ситуации резко возрастает актуальность задач поиска путей эффективного решения целого комплекса проблем: от разработки понятийного аппарата и устранения существенных пробелов в действующем российском законодательстве до создания и развития новых правовых институтов, формирования единой цифровой среды доверия (например, создание и аттестация системы безопасных сервисов, разработка средств идентификации и аутентификации взаимодействующих субъектов, защита от несанкционированного доступа к документам, верификация полномочий и др.), а также установления особого промежуточного режима для не относящихся к категории информации ограниченного доступа данных и т. д. [6].

В программе «Цифровая экономика» предусмотрен комплекс мер совершенствования системы нормативно-правового регулирования и формирование регуляторной среды, обеспечивающей благоприятный правовой режим для развития современных технологий, включающей²:

— создание постоянно действующего механизма управления изменениями и компетенциями (знаниями) в области регулирования цифровой экономики;

— снятие ключевых правовых ограничений и создание отдельных правовых институтов, направленных на решение первоочередных задач формирования цифровой экономики;

— формирование комплексного законодательного регулирования отношений, возникающих в связи с развитием цифровой экономики;

— принятие мер, направленных на стимулирование экономической деятельности, связанной с использованием современных технологий, сбором и использованием данных;

— формирование политики по развитию цифровой экономики на территории Евразийского экономического союза, гармонизацию подходов к нормативному правовому регулированию, способствующих развитию цифровой экономики на пространстве Евразийского экономического союза;

— создание методической основы для развития компетенций в области регулирования цифровой экономики.

Нормативно-правовое регулирование межсубъектных отношений, в основе которых лежат информационные технологии, тесно переплетающиеся с нормами права, представляет собой крайне сложную задачу. По сути, сегодня возникла необходимость формирования принципиально новой регуляторной среды, обеспечивающей такой правовой режим, который, с одной стороны, позволит упорядочить широкомасштабное применение в системе общественных и экономических отношений современных информационных и коммуникационных технологий, с другой — стимулировать их интенсивное развитие. Более того, данная задача существенно усложняется необходимостью не только закрепить уже сложившиеся социальные нормы и возникшие информационные правоотношения, но и в определенной мере предвосхищать возможные пути развития ситуации в условиях цифровой эпохи, а также предвидеть возникающие в связи с этим угрозы и возможные последствия их реализации [7].

Современные тенденции развития и широкого внедрения во все сферы человеческой деятельности цифровых технологий требует создания соответствующих условий для обеспечения своевременного их правового регулирования. Общие его принципы в настоящее время регулируются нормами информационного права. По мнению видных представителей отраслевой доктрины И. Л. Бачило, М. А. Федотова, в предмет ее правового регулирования, помимо информации, входят также информационные технологии, которые представляют собой совокупность средств обработки информации [8]. Таким образом, в Российской Федерации необходимая правовая база для учета изменяющийся цифровой реальности в основном сложилась (см. ст. 1261, 1262 ГК РФ, Федеральный закон от 27 июля 2006 г. № 149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» и др.). Однако с учетом развития отдельных технологий, возможностей машинного обучения, способов удаленного хранения и обработки информации (облачные сервисы, сетевые хранилища, программирование блокчейн систем) требуется еще более интенсивное развитие возможностей юридического регулирования уже сейчас возникающих проблем, к числу которых следует отнести следующие.

1. Оценка юридических последствий применения технологий искусственного интеллекта при принятии управленческих решений, если при этом допускаются серьезные ошибки и просчеты.

2. Создание для целей оказания помощи при осуществлении судебной деятельности специального программного обеспечения, позволяющего рекомендовать судье наиболее «законное» разрешение правовой ситуации, которое может привести к самоустранению судьи от обязанности самостоятельно прийти к внутреннему убеждению относительно оценки обстоятельств, имеющих существенное значение для разрешения дела по существу.

К примеру, попытка внедрения в федеральных судах и тюрьмах США обязательного учета «мнения» специальной компьютерной программы о возможности человека в будущем совершить преступление близка к провалу из-за необъективности выводов искусственного интеллекта. При этом предпочтение отдается учету расовых различий между людьми даже вопреки объективной необходимости более внимательного изучения пристрастия человека к наркотикам, склонности его к совершению аналогичных преступлений [9].

3. На законодательном уровне целесообразно установить особые требования к безопасности применяемых технологий, исключающие «серое» использование цифровизации с целью получения сверхприбыли (например, технологии «блокчейн», использующиеся при создании криптовалют, до настоящего времени не прошли проверку на предмет возможного взлома. Так, например, по опубликованным информационным агентством «РБК» данным (см. подробнее — URL: https://www.rbc.ru/crypto/news/5d91ca029a79470d909b5d72) уязвимости в сети Zcash (под таким брендом выпускается одноименное цифровое средство платежа) привели к возможности утечки данных владельцев финансовых аккаунтов, что значительно облегчает теневой доступ к финансовой информации.

4. В случае активного внедрения новых компьютерных технологий в производственную деятельность, когда имеется угроза массового вытеснения человеческого труда деятельностью роботов, необходимо пересмотреть условия коллективных трудовых соглашений. Данное обстоятельство заставляет уже сейчас прорабатывать правовые механизмы субсидиарной материальной ответственности работодателя в виде выплаты увольняемым денежных компенсаций и пособий по безработице).

Подобные вопросы все чаще становятся предметом научных исследований в юридической литературе. Вектор развития научной мысли очевиден — обстоятельный анализ новых технологичных разработок и попытка их «вписания» в имеющиеся стандарты правового регулирования [10].

Однако в любом случае правоприменительный процесс не должен выходить за пределы норм и принципов, образующих гуманитарный статус личности. Конституция Российской Федерации объявляет приоритет прав и свобод человека и гражданина (право на жизнь, свободу и неприкосновенность, право на свободное распоряжение своим трудом). Новые технологии по определению не могут создавать условия для обхода охранительных норм права, создавать условия для злоупотребления частными преференциями.

В настоящее время магистральным и одновременно с этим ключевым направлением развития современных технологий является разработка систем с искусственным интеллектом. В октябре 2019 г. Президентом Российской Федерации утверждена Национальная стратегия развития искусственного интеллекта на период до 2030 года, определяющая ключевые направления государственной поддержки научно-технического развития. В Национальной стратегии определены основные задачи развития искусственного интеллекта, к которым относятся³:

1. поддержка научных исследований в целях обеспечения опережающего развития искусственного интеллекта;

2. разработка и развитие программного обеспечения, в котором используются технологии искусственного интеллекта;

3. повышение доступности и качества данных, необходимых для развития технологий искусственного интеллекта;

4. повышение доступности аппаратного обеспечения, необходимого для решения задач в области искусственного интеллекта;

5. повышение уровня обеспеченности российского рынка технологий искусственного интеллекта квалифицированными кадрами, а также уровня информированности населения о возможных сферах использования таких технологий;

6. создание комплексной системы регулирования общественных отношений, возникающих в связи с развитием и использованием технологий искусственного интеллекта.

Необходимо отметить, что Российская Федерация является далеко не единственной страной, уделяющей приоритетное внимание развитию искусственного интеллекта. За последние примерно полтора года свои национальные стратегии в области создания, развития и продвижения технологий искусственного интеллекта сформулировали и утвердили Канада, Китай, Дания, Комиссия Евросоюза, Финляндия, Франция, Индия, Италия, Япония, Мексика, Скандинаво-Балтийский регион, Сингапур, Южная Корея, Швеция, Тайвань, ОАЭ и Великобритания [11]. Таким образом, сегодня приоритет развития систем с искусственным интеллектом приобретает международный характер и становится объектом межгосударственной конкуренции.

Одной из наиболее рельефно проявляющихся в настоящее время проблем является нормативно-правовое и нормативно-техническое регулирование производства и использования систем и технических устройств, обладающих искусственным интеллектом. В упомянутой выше Национальной стратегии искусственный интеллект определяется как комплекс технологических решений, позволяющий имитировать когнитивные функции человека и получать при выполнении заданного множества конкретных задач результаты, сопоставимые, как минимум, с результатами его интеллектуальной деятельности. Комплекс технологических решений включает в себя информационно-коммуникационную инфраструктуру, программное обеспечение, а также процессы и сервисы по обработке данных и поиску решений. По своей сути искусственный интеллект представляет собой одну из наиболее сложных форм функционирования разработанных человеком технических систем, устройств или информационных систем, способных быть активными за пределами фиксированных программных инструментов и имеющих возможность принимать самостоятельные решения в рамках поставленных задач (с использованием визуального восприятия, распознавания речи, принятия решений и перевода), а также базирующихся на методах машинного обучения [6].

Развитие и широкое внедрение систем с искусственным интеллектом как одной из основ современных цифровых технологий поднимает целый ряд достаточно серьезных проблем, требующих нормативно-правового регулирования и в первую очередь определения правосубъектности устройств с искусственным интеллектом. Требует решения и проблема распределения юридической ответственности между пользователями устройств, оснащенных технологиями искусственного интеллекта, их производителями, предприятиями, осуществляющими техническое обслуживание и ремонт, а также в некоторых практических случаях — страховыми компаниями. Не менее (а, может быть, и более) существенной проблемой является оценка, регламентация и контроль уровня безопасности интеллектуальных устройств и систем, особенно основанных на принципах самообучения (нейронные сети, эволюционные вычисления и т. п.), которые существенно усложняют контроль и мониторинг их технического состояния, что потенциально может привести к крайне нежелательным последствиям. Кроме того, в устройствах и системах рассматриваемого класса информация не представляется в человекочитаемом формате, в результате чего крайне сложно определить, каким образом хранимые и обрабатываемые данные используются, какие решения принимаются и т. д., что ставит вопрос о порядке регулирования процессов автоматизированной обработки данных. Сложность рассматриваемых проблем заключается еще и в том, что механический перенос на системы с искусственным интеллектом традиционных методов правового регулирования (таких, как, например, сертификация, лицензирование, контроль за исследованиями и разработками, применение механизмов деликтной (внедоговорной) ответственности) в данной ситуации малопригодны для эффективного управления рисками. Существует также опасность чрезмерно жесткого административного регулирования, которое будет только тормозить процессы развития технологий искусственного интеллекта [6, 12–13].

Одновременно с этим невнимательность законодателя к проблеме также не допустима. К примеру, внедряемая с использованием технологий «блокчейн» система смарт-контрактов при заключении договоров купли-продажи объектов недвижимого имущества требует автоматического доступа к реестру прав на недвижимое имущество и сделок с ним лиц, лишь авторизовавшихся на официальном сайте Росреестра. Проверить подлинность данных о личности обратившихся уже сейчас достаточно сложно, а достоверность представляемых сведений о переходе права собственности на недвижимое имущество дистанционно практически невозможно [14].

Необходимо особо отметить, что решение комплекса проблем правового регулирования цифровых отношений является стратегической задачей и неотъемлемой частью государственной социально-экономической политики, в том числе в части обеспечения национальной и общественной безопасности.

Происходящие в государстве и обществе процессы «цифровизации» предъявляют целый комплекс в своем абсолютном большинстве принципиально новых требований к эффективности системы правового регулирования, что обуславливает необходимость ее совершенствования и адаптации к вновь возникающим проблемам. Связано это прежде всего с появлением по сути новых форм общественных отношений, которые ранее либо вообще не существовали, либо не требовали применения норм и правил правового регулирования, а, возможно, и принципиально не могли быть урегулированы нормативно-правовым путем [15–16].

Кратко рассмотрим наиболее существенные особенности и проблемы трансформации общественных отношений в условиях цифровизации, с течением времени все в большей степени приобретающей многовекторный характер.

1. Отношения, субъектами которых становятся виртуальные или «цифровые личности». Подобная личность образуется совокупностью цифровых данных о реальном человеке, формирующих его так называемый электронный или виртуальный профиль. Данная форма представления пригодных для достоверной идентификации личности гражданина данных постепенно становится ядром интенсивно развивающейся сферы электронных государственных услуг, которые граждане Российской Федерации могут получать (и уже получают) дистанционно через Интернет посредством специализированных интернет-порталов. В настоящее время концепция бесплатного виртуального профиля разработана Центробанком и «Ростелекомом» и находится на стадии согласования. Цифровой профиль должен включать в себя три основных компонента: базовые сведения о гражданине (паспорт, СНИЛС, ИНН), информацию о гражданине из других государственных систем, а также как необходимое условие — документально подтвержденное согласие на обработку персональных данных.

Профили пользователей создаются практически всеми популярными сервисами Интернет и представляют собой данные, необходимые для создания персонифицированной среды обслуживания вне зависимости от местоположения пользователя или используемого устройства. При этом формирующие профиль данные требуют защиты, поскольку представляют потенциальный интерес для широкого круга злоумышленников с целью использования для совершения целого ряда киберпреступлений. Сегодня данная проблема комплексно пока не решена. Несмотря на вступление в силу (и, отметим, вызвавшего неоднозначную оценку и множество споров в экспертном сообществе) Федерального закона от 21 июля 2014 г. № 242-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации в части уточнения порядка обработки персональных данных в информационно-телекоммуникационных сетях», устанавливающего, в частности, обязанность хранения на территории России используемых интернет-серверами персональных данных россиян, практика привлечения к ответственности за несоблюдение требования локализации иностранных интернет-компаний (в том числе Facebook, Twitter, Instagram, Booking.com и др.), работающих с российской аудиторией, но не имеющих представительства на территории РФ, крайне затруднена. Так применяемые для подобных компаний в качестве меры наказания за нарушение требований локализации персональных данных штрафные санкции или блокировка интернет-ресурсов (как, например, LinkedIn, Telegram) далеко не всегда оказываются эффективными. Кроме того, игнорирование такими зарубежными компаниями требований российского законодательства ставят российские компании, вынужденные строго исполнять требования закона, изначально в неравные условия.

Широкое распространение цифровых технологий привело к появлению и новых видов противоправной деятельности, одним из которых является «кража цифровой личности» (англ.: Identity Theft) — противозаконное использование персональных данных человека для получения материальной выгоды. По данным «Лаборатории Касперского» [17], в настоящее время в так называемой «темной паутине» (англ.: Dark Web — совокупность публично видимых анонимных интернет-сайтов, имеющих скрытый IP-адрес сервера, на котором они размещены, попасть на которые невозможно, используя популярные и общедоступные поисковые системы) в настоящее время достаточно широко распространена нелегальная торговля наборами цифровых данных о пользователях различных интернет-сервисов и приложений. В типовую подборку подобных данных, как правило, входят паспортные данные, ксерокопии документов (сканы водительских прав, счетов за коммунальные услуги и т. п.), копии банковских карт, реквизиты счетов, аккаунты в социальных сетях, идентификаторы персональных компьютеров, сведения о наиболее часто посещаемых сайтах и т. д. и т. п., причем стоимость подобного набора сегодня составляет порядка 50 долларов США. Чаще всего личные сведения о пользователях похищаются путем использования уязвимостей в приложениях и интернет-сервисах (характерный и широко освещаемый в СМИ пример — регулярные утечки данных пользователей Facebook и др. социальных сетей, клиентов крупных банков и компаний и т. д.), использования фишинга, а также широкого арсенала мошеннических уловок (например, смишинга) с целью получения от наивных пользователей номеров банковских карт и CVC-кодов к ним и т. п.

Более того, в 2019 г. персональные данные стали утекать и попадать в открытый доступ через IT-специалистов. Несмотря на то, что пока число подобных инцидентов не очень велико и составляет менее 2%, объем похищенной данным путем информации уже составляет примерно 25–30% и это крайне тревожно, поскольку перекрыть подобные каналы утечки очень сложно.

2. Юридически значимая идентификация личности в виртуальном пространстве. Правовое урегулирование данного вида идентификации необходимо прежде всего целях обеспечения юридических гарантий прав человека и обеспечения стабильности гражданско-правовых отношений в обществе. Решение данной проблемы существенно усложняется трансграничностью глобальной сети Интернет, а также допускаемой многими сервисами анонимности. Это приводит к возрастанию сложности установления реального человека, стоящего за зарегистрированным профилем, а сложность процессуального доказательства данного факта еще выше.

Отдельную проблему представляет решение задачи определения совершившего правонарушение физического лица по сохранившимся в сети фрагментам виртуальных данных о нем, которые могут быть размещены в различных сегментах глобальной сети Интернет. В подобной ситуации в случае возникновения необходимости привлечения реального лица к юридической ответственности (либо совершения иных правоприменительных действий) потребуется собрать воедино эти составляющие, что представляет собой достаточно сложную и трудоемкую задачу, полноценное решение которой может оказаться и технически невозможным (как, например, в случаях с построенными на принципе анонимности сервисами, использующими средства шифрования или технологии маскировки и т. д.). В данной ситуации юридическая процедура установление связи лица с его виртуальным образом (например, IP-адресом, аккаунтом и т. п.) становится крайне затруднительной.

Обозначенная проблема также поднимает вопрос о перспективах дальнейшего развития цифровизации уголовного судопроизводства. Выделяются как минимум следующие перспективные направления данного процесса:

а) Создание условий для использования цифровых данных в ходе доказывания по уголовным делам. К примеру, в настоящее время закон не содержит ключевых правил работы с электронными доказательствами, учитывающими отдельные их особенности. В частности, отсутствуют правила осмотра сайтов в Интернете с последующей проверкой достоверности составленных протоколов, а также правила создания их аутентичных копий. Кроме того, на законодательном уровне не проведена валидация методик экспертной проверки достоверности цифровой информации, не разработана единая система безопасного ее хранения, обработки и представления в суд в «презентабельном» виде.

Также в российском законодательстве исчерпывающе не регламентирован статус выписок из криминалистических и социальных учетов, содержащих значимую для дела информацию о личности, предметах и документах, не определена степень обязательности их получения следователем, судьей и прокурором, а также условия и порядок проверки ее достоверности.

б) Необходимо создать условия для отказа от бумажного документооборота при производстве по уголовным делам. Первые шаги в этом направлении уже сделаны: согласно ст. 170 УПК РФ в ряде случаев возможно неприглашение к участию следственном действии понятых при условии, что в обязательном порядке будет осуществляться техническая фиксация его хода и результатов.

Также в соответствии с Федеральным законом от 29 июля 2018 г. № 228-ФЗ «О внесении изменений в Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации» с 1 сентября 2019 г. в России в обязательном порядке во всех судах при проведении судебного заседания стал вестись его аудиопротокол, предполагающий полную запись происходящего в зале суда. Однако бумажное протоколирование все еще остается обязательным. С развитием технологий распознания речи [18] не исключается полный переход на цифровую форму фиксации всего, что имеет значение для дела, в том числе в ходе досудебного производства.

в) Развитие дистанционных форм взаимодействия граждан с судом за счет введения процедуры подачи заявлений, жалоб и ходатайств посредством сети Интернет (в соответствии со ст. 474.1 УПК РФ ходатайство, жалоба или заявление, а также прилагаемые к ним материалы могут быть поданы в суд в электронной форме путем подписания их квалифицированной электронной подписью, при этом допускается вынесение судебного решения исключительно в электронном виде) также содержит угрозу мошеннических действий за счет возможности введения суда в заблуждение относительно реальных намерений заявителя, личность которого также идентифицируется на расстоянии.

К примеру, именно суды, рассматривавшие формальные заявления заинтересованных лиц (когда ответчик признавал исковое заявление) невольно стали ключевым звеном в процессе вывода из Российской Федерации более 500 млрд рублей по так называемой «молдавской схеме» [19].

Выход из ситуации видится в создании мощной базы программных средств, применение которых исключало бы возможность кражи виртуальных профилей граждан или, по крайней мере, сделало бы проверку достоверности удаленно представленных в суд персональных данных более эффективной.

3. Реализация новых («цифровых») прав человека в виртуальном пространстве. Проникновение цифровых технологий во все сферы жизни человеческого общества поставило целый ряд принципиально новых задач перед системой нормативно-правового регулирования социальной жизни, которая сегодня нуждается в существенной модернизации, и прежде всего — в области обеспечения конституционных прав и свобод человека и гражданина [20].

В соответствии с Федеральным законом от 18 марта 2019 г. № 34-ФЗ «О внесении изменений в части первую, вторую и статью 1124 части третьей Гражданского кодекса Российской Федерации» цифровыми правами признаются обязательственные и иные права, содержание и условия осуществления которых определяются в соответствии с правилами информационной системы, отвечающей установленным законом признакам.

Введение подобного правового субинститута (цифровых прав) привело к постановке вопроса о возможности подтверждения имущественных прав доступом к отдельным профилям в сети Интернет, что, в свою очередь позволило говорить о перспективах налогообложения сделок по передаче исключительных прав на такой профиль (см. письмо Минфина России от 4 декабря 2019 г. № 03-03-06/1/94158).

Цифровые права человека представляют собой конкретизацию посредством законодательных и правоприменительных актов универсальных прав человека, гарантированных международным правом и конституциями государств применительно к потребностям человека и гражданина в информационном обществе [21].

По своей сущности цифровые права включают:

— право на доступ в Интернет;

— право на свободу выражения мнения, получения и распространение информации;

— право на неприкосновенность частной жизни;

— право на личную и семейную тайну;

— право на защиту своей чести, достоинства и доброго имени;

— право на конфиденциальность переписки, телефонных переговоров, почтовых и иных сообщений;

— право на «цифровую смерть» (т. е. право на соблюдение воли умершего по поводу дальнейшей судьбы опубликованной в глобальной сети персональной информации) и др.

Здесь необходимо отметить, что право распоряжаться доступом к личным данным в сети «Интернет», как и «право на цифровую смерть» в российском законодательстве до настоящего времени не разработано. По мнению отдельных ученых, цифровое право предполагает возможность обратиться к дополнительному электронному подтверждению обычных имущественных и личных неимущественных прав граждан (юридических лиц) [22].

В целом главной задачей государства в современном обществе является признание и защита цифровых прав граждан от всевозможных нарушений. Для этой цели необходимо развивать нормативно-правовую систему и действующее законодательство, добиваясь их полного соответствия потребностям сегодняшнего дня и основным тенденциям развития информационного общества с возможностью предвидения новых проблем в обозримом будущем.

4. Робототехника в качестве участника (субъекта) отношений в сфере правового регулирования. Робототехника представляет собой крайне важную область технологий искусственного интеллекта и сегодня является одним из самых динамично развивающихся сегментов современной экономики.

Общепринятое определение робота дается в международном стандарте ISO 8373:2012, в котором он определяется как приводной механизм, программируемый по двум и более осям, имеющий некоторую степень автономности, движущийся внутри своей рабочей среды и выполняющий предназначенные ему задачи [23]. Здесь необходимо отметить, что указанный стандарт несколько устарел и сейчас находится в стадии обновления (ревизии).

Более современное и адекватное научно-техническим реалиям сегодняшнего дня определение предполагает выделение 3-х ключевых признаков робота [24]. В соответствии с ним роботом является любое устройство (механизм), выполняющее предназначенные ему действия, которое одновременно способно:

— воспринимать (чувствовать) окружающий мир или его элементы с помощью сенсоров;

— понимать окружающий физический мир, обрабатывать получаемую информацию, а также формировать и адаптировать модели поведения, с целью выполнения предназначенных действий;

— воздействовать на окружающий физический мир в соответствии с моделью своего поведения.

В соответствии с международными стандартами робототехника классифицируется на два крупных сегмента: промышленная и сервисная. Сервисная робототехника, в свою очередь, по сфере применения подразделяется на два блока: для профессионального и персонального использования.

В рамках типологии промышленных и сервисных робототехнических комплексов (РТК) также выделяют [25]:

— в зависимости от стихии РТК: наземные, воздушные, морские (надводные, подводные), космические;

— в зависимости от физической формы РТК: манипуляторы, робототехнические платформы, экзоскелеты, метаморфные РТК, нано- и микророботы, антропоморфные и т. д.;

— в зависимости от степени автономности управления РТК: программируемые, телеуправляемые, супервизорные, коллаборативные, автомномные.

Необходимо отметить, что сегментация робототехнических изделий достаточно условна. Поскольку робототехника непрерывно развивается, появляются новые (в том числе принципиально новые) продукты, что усложняет сегментацию. В некоторых случаях РТК рассматривается в интеграции с интеллектуальными операционными системами (англ.: Robotics&Intelligent Operational Systems, RIOS).

Уже сейчас уровень развития робототехнических устройств и систем достиг таких высот, что роботы стали неотъемлемой частью современной промышленной революции, характеризующейся не только интенсивным внедрением адаптивных технологий и роботизацией производства, но и непрерывным расширением области применения данных технологий в непромышленной сфере и в быту. Масштабы проникновения робототехники практически во все сферы жизни общества иллюстрируются рис. 1.1.1, на котором отражен один из подходов к укрупненной классификации современных роботов и робототехнических систем.

Рис. 1.1.1. Классификация робототехнических систем

В настоящее время по данным Международной федерации робототехники IFR (англ.: International Federation of Robotics. URL: https://ifr.org/), темпы роста рынка промышленной робототехники опережают темпы роста мирового ВВП, а рынок сервисной робототехники растет еще быстрее (например, сегодня в мире эксплуатируется уже более 20 млн роботов-пылесосов, цена которых постоянно снижается в результате развития массового производства и роста конкуренции на мировом рынке). Кроме того, по мнению большой группы международных аналитиков, одним из наиболее быстрорастущих сегментов РТК являются персональные роботы, среди которых, например, выделяют встраиваемые и имплантируемые робототехнические изделия.

В последние годы возникло новое направление в развитии промышленной робототехники — коллаборативные роботы (коботы), т. е. роботы, сконструированные для непосредственного взаимодействия с человеком в рамках определенного совместного рабочего пространства. Причем использование коботов интенсивно растет: их количество удваивается каждый год и к концу 2020 г. по оценке компании Barclays Research (URL: https://home.barclays/) их общее число достигнет 150 тыс. единиц.

Несмотря на низкую плотность роботизации в России, которая сегодня по некоторым экспертным оценкам примерно в 70 раз ниже среднемировой, тенденции и динамика развития робототехники соответствуют общемировым трендам. В ближайшие 5 лет прогнозируется интенсивное развитие робототехники в следующих направлениях [24]:

— беспилотный пассажирский транспорт;

— роботы для коммерческих пространств;

— роботы-собеседники (помощники);

— логистические роботы и беспилотный грузовой транспорт;

— коллаборативные роботы;

— промышленные экзоскелеты;

— роботы для сельского хозяйства.

Развитие производства и внедрения робототехники в различные сферы человеческой деятельности требуют соответствующего развития законодательной базы и исключения из нее так называемых «серых зон», в которых законодательством четко не определены взаимоотношения всех участников рынка систем и технологий искусственного интеллекта. Более того, происходящие процессы научно-технического развития робототехнических устройств существенно повышают актуальность задач формирования адекватных требованиям времени подходов к правовому регулированию новых форм общественных отношений с участием способных осуществлять самостоятельные действия и адаптироваться к окружающей среде роботов, а также юридическому оформлению правосубъектности как типичных (технологически обоснованных), так и нетипичных участников этих правоотношений [15].

Важное значение сегодня приобретает проблема определения несущей ответственность за действия роботов стороны (собственник, пользователь, разработчик, продавец, сервис-центр и т. п.), а также возможности страхования такой ответственности (например, по аналогии с ОСАГО) [26]. Данная проблема встала «во весь рост» в 2016 г. после двух широко освещенных в СМИ аварий в США и Китае с автопилотируемыми автомобилями компании Tesla со смертельным исходом. Причем в обоих случаях компании-производителю удалось избежать ответственности.

Здесь целесообразно обратить внимание на тот факт, что если бы в настоящее время данная задача решалась в России, то, безусловно, рассматривалась бы возможность привлечения разработчика (оператора) соответствующей программы к ответственности. В силу положений ст. 26 УК РФ преступление признается совершенным по небрежности, если лицо не предвидело возможности наступления общественно опасных последствий своих действий (бездействия), хотя при необходимой внимательности и предусмотрительности должно было и могло предвидеть эти последствия.

Иными словами, когда робот причиняет окружающим вред, ответственность за него несет конкретный человек, ответственный за его поведение (эксплуатант или разработчик). Появление технической возможности у робота не учесть (не предотвратить) фатальные обстоятельства должно преследоваться именно с учетом данной нормы закона.

Сегодня и в России, и за рубежом предлагается достаточно много различных вариантов определения роботов как объектов правовых отношений: от аналогии с животными (на основании отсутствия у тех и у других возможности возложения на них юридической ответственности) и до рассмотрения роботов как особого вида способного к автономным действиям имущества, а также возложения на них собственной ответственности (например, по аналогии с юридическими лицами) [7, 15, 27–28]. Все они нуждаются в тщательном анализе с целью выбора оптимальных решений (которые, необходимо отметить, пока еще далеко не очевидны), а также последствий их практической реализации.

Отдельную проблему представляет собой законодательное регулирование процессов внедрения роботов в медицинскую практику и в особенности роботизации человеческого организма (интеллектуальные кардиостимуляторы, программируемые нанороботы, активные биоуправляемые протезы и т. д.), ведущих к возрастанию нашей зависимости от интеллектуальных электронных устройств.

Что касается перспектив возникновения технологической безработицы, вызываемой широким внедрением робототехники как в производственную, так и непромышленную сферы, то данная проблема для России пока не очень актуальна. В настоящее время по показателю плотности роботизации (количеству промышленных роботов на 10 тыс. занятых в сфере производства работников) Россия далеко отстает от лидеров — Южной Кореи и Японии. Однако в обозримом будущем данная ситуация должна меняться особенно с учетом задач, поставленных в федеральной программе «Цифровая экономика Российской Федерации». Что касается государств-лидеров в данной области, то там уже рассматриваются различные идеи законодательного регулирования процессов роботизации, таких, например, как введения системы налогообложения промышленных роботов с целью пополнения бюджетов пенсионного и медицинского фондов (Южная Корея) или создания системы базового дохода, гарантирующей гражданам минимальный уровень доходов (Евросоюз).

5. Проблемы регулирования технологий больших данных. Характерными чертами современного уровня развития информационного общества являются как стремительный рост объемов циркулирующей информации (по прогнозам к концу 2020 г. суммарный объем данных достигнет порядка 40 зеттабайт, для сравнения — в 2012 г. он составлял «всего» 1,2 зеттабайта), так и существенное возрастание ее роли в различных сферах человеческой деятельности. Информация по сути приобретает статус нового фактора развития, в рамках которого интеграция доступных данных большого объема в совокупности с мощными инструментами их обработки позволяет не только создавать товары и услуги с высокой долей добавленной стоимости, но и существенно повышать эффективность управления общественным и государственным развитием на различных уровнях иерархии.

Большие данные (англ. Bigdata) можно определить как совокупность инструментов и методов обработки структурированных и неструктурированных данных сверхбольших объемов из различных источников, подверженных постоянным обновлениям, в целях повышения качества принятия управленческих решений, создания новых продуктов и повышения конкурентоспособности [29].

Большие данные являются сегодня одним из наиболее характерных и одновременно с этим значимых проявлений современной информационной эпохи, с одной стороны, содержащих огромный потенциал развития цифровой экономики, с другой — несущих целый комплекс принципиально новых рисков и угроз, юридическое, технологическое и организационное противодействие которым представляет собой крайне сложную задачу. Среди возникающих проблем можно выделить обеспечение национальной и общественной безопасности, устойчивости государства и общества, обеспечение экономического роста и социального развития, защиты ценностных ориентаций и моральных норм, регулирование возникающих в условиях цифровизации правоотношений.

Большие данные фактически стирают правовые и технические ограничения, вводимые с целью обеспечения конфиденциальности информации, выдвигая на первый план и давая новое содержание проблемам обеспечения информационной безопасности и защиты частной жизни [6, 30].

В принципе, если проблемы эффективной защиты баз персональных данных хорошо проработаны и их практическое решение сегодня технически не представляет серьезных проблем, то в случае больших данных содержащуюся в локально защищенных персональных базах информацию принципиально можно получить без хакерского взлома и организации внутренних утечек путем анализа внешне нейтральных данных большого объема. Это существенно обостряет проблему обеспечения безопасности информационных активов, защиты частной жизни и т. д.

Безусловно, уже сегодня присутствует четкое понимание того, что в цифровую эпоху информация становится одним из ключевых объектов системы формирующихся правоотношений. Вследствие этого российским законодательством установлены отдельные специальные правовые режимы обеспечения конфиденциальности при обработке информации, представляющей особую ценность. Однако современные информационные и телекоммуникационные технологии, предоставляя широчайшие возможности обработки данных сверхбольшого объема, принципиальным образом меняют принципы их использования, критерии определения ценности информации, и, соответственно, структуру, состав и содержание потенциальных угроз нарушения конфиденциальности.

Примечательно, что международные акты относят компьютерные преступления к числу деяний, посягающих в первую очередь на информацию, защита которой должна стать делом не только национальных, но общемировых структур (см, например, разд. I «Преступления против конфиденциальности, целостности и доступности компьютерных данных и систем» Конвенции о преступности в сфере компьютерной информации Совета Европы (ETS № 185, принята в г. Будапеште 23 ноября 2001 г.)).

Главной задачей нормативного регулирования процессов использования больших данных является последовательное разрешение вопроса о правовом режиме технологий их обработки и дальнейшего использования. Здесь речь идет о данных, формально и юридически не относящихся к категории информации ограниченного доступа, но потенциально являющихся таковыми (при агрегации больших разрозненных массивов и территориально распределенных баз данных). Дело в том, что консолидация данных об одном лице из разнородных источников без явного и юридически доказываемого на то согласия субъекта персональных данных должна строго регулироваться на законодательном уровне, поскольку результаты подобной обработки, строго говоря, становятся персональными данными, и, соответственно должны подпадать под особое правовое регулирование. При этом должны быть четко определены критерии относимости информации к той или иной ограничительной категории.

Развитие информационных технологий обработки больших данных требует совершенствования существующих и разработки новых нормативных требований к процессам передачи персональных данных, разработки четких и однозначно трактуемых форм согласия на обработку данных о пользователях, методов контроля передачи обезличенных данных (по которым принципиально возможно идентифицировать личность), выработки норм ответственности за неправомерное использование данных, разработки единых стандартов защиты электронных устройств, свода обязанностей операторов по хранению информации, определения лиц, уполномоченных на сбор и обработку данных, передаваемых с электронных устройств и т. д. [31].

Одновременно с этим обеспечение законных прав и интересов субъектов и владельцев данных должно достигаться с учетом необходимости сохранения определенного уровня открытости информации как необходимого условия развития общества, науки, образования, бизнеса, и т. д.

6. Проблемы правового регулирования облачных вычислений. Облачные вычисления (англ. cloud computing) являются одним из направлений развития рассмотренных выше технологий обработки больших данных и представляют собой одну из форм организации распределенной обработки на основе сетевого доступа (по пользовательскому требованию) к некоторому общему фонду конфигурируемых информационных ресурсов и вычислительных мощностей. Данные возможности предоставляются пользователям либо в форме интернет-сервиса, либо в отдельных случаях с использованием локальных сетей на основе веб-технологий.

Типовые службы (предоставляемые услуги) облачных вычислений подразделяются на три базовые группы: инфраструктура (англ.: Infrastructure as a service — IaaS), платформа (англ. Platform as a service — PaaS) и программное обеспечение (англ. Software as a service — SaaS). Кроме этого, облачные сервисы предоставляют и ряд дополнительных услуг, таких, как: аппаратное обеспечение на правах аренды (англ.: Hardware as a Service — HaaS); организация рабочих мест (англ. Workplace as a Service — WaaS); дисковое пространство для хранения больших объемов информации (англ. Data as a Service — DaaS); а также развертывание программных продуктов, позволяющих обеспечить безопасное использование веб-технологий (англ. Security as a Service — SесaaS).

Основными достоинствами облачных вычислений являются:

— общедоступность (облака доступны любому юридическому или физическому лицу из любой географической точки, где обеспечивается доступ в Интернет);

— невысокая стоимость предоставляемых услуг; гибкость и практически неограниченность вычислительных ресурсов (за счет использования систем виртуализации);

— достаточно высокая надежность облачных сервисов, особенно находящихся в специально оборудованных ЦОД (центрах обработки данных).

К основным недостаткам относят необходимость постоянного соединения с сетью, ограничения по кастомизации предоставляемого программного обеспечения (конечный пользователь не всегда имеет возможность полноценной его настройки под свои нужды); относительно высокий уровень угроз конфиденциальности хранимых на публичных «облаках» данных.

Кроме того, облачные технологии повышают риски нарушения авторского права. Субъектный состав подлежащих правовому регулированию отношений, возникающих при использовании облачных технологий, включает следующие основные модели [32]:

— между провайдером облачного сервиса и пользователем;

— между автором и (или) иным правообладателем результатов интеллектуальной деятельности (РИД) и пользователем облачного сервиса;

— между автором и (или) правообладателем РИД, которые являются составной частью облачной инфраструктуры и пользователем облачного сервиса;

— между автором и (или) правообладателем РИД и провайдером облачного сервиса.

Можно выделить также отношения между уполномоченным оператором персональных данных и их обработчиком, которым фактически является провайдер облачных вычислений.

Использование облачных вычислений интенсивно развивается и уже сегодня рассматриваемые технологии являются существенным сектором цифровой экономики. В настоящее время сфера правоотношений в области облачных технологий в значительной степени уже сформировалась, однако нуждается в упорядоченности, а также корректном отнесении этих отношений к той или иной группе правовых институтов, содержащих общие и специальные нормы гражданского законодательства. Требует также своего решения проблема гарантированного соблюдения прав субъектов правоотношений рассматриваемого типа, закрепления основных положений правосубъектности облачных провайдеров, заказчиков и пользователей облачных информационных систем [6].

Здесь следует особо подчеркнуть, что расширение сферы использования облачных технологий неизбежно приводит к появлению специфических, крайне сложно предсказуемых и оцениваемых рисков в сфере информационной безопасности. Это существенно затрудняет создание современной безопасной инфраструктуры, обеспечивающей доверенное информационное взаимодействие вовлеченных субъектов и требуемый уровень устойчивости к внутренним и внешним угрозам. Таким образом, в настоящее время остро стоит проблема как правового регулирования возникающих отношений и порядка предоставления услуг в рассматриваемой сфере в целом, так и обеспечения информационной безопасности при их использовании — в частности. Требуют своего решения и вопросы правового регулирования трансграничной передачи данных при использовании облачных вычислений.

Достаточно серьезные проблемы вызывают процессы внедрения облачных вычислений в системы государственного, отраслевого, регионального и муниципального управления. Здесь с особенной остротой возникают проблемы установления ответственности в виртуальных средах участников возникающих отношений, а также четкого правового урегулировании этих отношений на законодательном уровне [33–35].

Здесь необходимо отметить, что в настоящее время разработана и внедрена Государственная автоматизированная система (ГАС) «Правосудие», представляющая собой территориально распределенную автоматизированную информационную систему, предназначенную для формирования единого информационного пространства судов общей юрисдикции (см подробнее: Информационный портал «Государственная автоматизирования система Российской Федерации «Правосудие»», URL: https://sudrf.ru/).

Однако сегодня возможности ГАС ограничиваются информированием населения и самих судей о состоявшихся судебных решениях и регламентах работы отдельных судов, предоставлением сведений, как правило, справочного характера.

Одновременно с этим дополнительно на официальных сайтах судов внедряются программные комплексы по подаче гражданами и организациями дистанционных обращений, которые являются частью информационной системы «Судебный документооборот и делопроизводство», введенной в соответствии с требованиями Федерального закона от 23 июня 2016 г. № 220-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации в части применения электронных документов в деятельности органов судебной власти».

С учетом накопленного опыта цифровизации судебной практики вполне логичным продолжением этого процесса может стать внедрение системы обработки интересующей судей информации (судебных решений, разъяснений Пленума и Президиума Верховного Суда Российской Федерации, актуальных редакций нормативных правовых актов) с применением алгоритмов машинного поиска и выборки в специальных юридических информационных программах. Однако, при внедрении наиболее передовых текстовых технологий алгоритмы выборки должны быть понятны пользователю, тем более, что рекомендации искусственного интеллекта не в состоянии заменить собой деятельность профессионального судьи.

Отсюда базовый кибернетический принцип «черного ящика» и невмешательства в «мыслительные» процессы компьютера требует ограничения за счет умышленного установления приоритетности сознательной воли оператора — должностного лица, несущего личную ответственность за свои решения, принимаемые с помощью средств и систем автоматизации информационной поддержки. На это обстоятельство также обращается внимание при оценке возможности использования данных методов обработки информации при проведении научных исследований в рассматриваемой предметной области [36].

Если технологические преимущества использования облачных вычислений в государственном управлении не вызывают практически никаких сомнений, то возникающие при этом риски и угрозы нуждаются в тщательном анализе и выработке эффективных мер противодействия. Среди наиболее очевидных угроз можно выделить, во-первых, нарушение конфиденциальности выводимой и хранимой на облаке информации, во-вторых, нарушение работоспособности (отказ) автоматизированной системы, и, в-третьих, физическое разрушение и потеря хранимых на облаке данных.

В первом случае наибольшую опасность представляет утечка конфиденциальной информации по различным причинам: от перехвата данных при их передаче, удаленных и вирусных атак и до инсайдерского взлома систем защиты данных на облаке. Здесь возрастает и острота проблемы географической локализации данных, поскольку в настоящее время самое большое количество крупных центров обработки данных находится на территории США, и данный факт сам по себе таит целый комплекс вполне очевидных угроз. Во втором случае причинами отказа может быть разрыв (блокировка) интернет-соединения или резкое снижение его пропускной способности, либо некорректная работа программного обеспечения (здесь нельзя сбрасывать со счетов и злой умысел со стороны зарубежных производителей программного обеспечения, которое, увы, но все еще широко используется в системах государственного управления и пока не может быть полностью и полноценно заменено отечественными разработками). Что касается физического разрушения данных, то при использовании облачных технологий подобные инциденты как правило, приводят к полной и безвозвратной потере информации.

7. Проблемы правового регулирования правоотношений при организации «Интернета вещей». В настоящее время общепринятого определения «Интернета вещей» пока не существует. В соответствии с наиболее часто упоминаемым определением «Интернет вещей» (англ. Internet of Things — IoT) представляет собой вычислительную сеть физических предметов или устройств («вещей»), оснащенных встроенными технологиями для взаимодействия с внутренней (т. е. друг с другом) и внешней средой. «Интернет вещей» относится к классу киберфизических систем, предполагающих интеграцию в их рамках различных физических процессов или объектов, а также комплексов сенсоров, контроллеров, средств подключения к каналам связи (Интернета или локальных сетей) и механизмов управления процессами [37]. По своей сути понятие «Интернета вещей» предполагает взаимодействие разнообразных технических (в том числе интеллектуальных) устройств по схеме «машина — машина» с минимальным участием человека. Совокупность данных взаимосвязанных коммуникационной сетью устройств образуют конечную макросистему, в рамках которой они функционируют как единое целое. По сфере применения обычно выделяют промышленный и потребительский «Интернет вещей», хотя подобная классификация весьма условна.

Концепция «Интернета вещей» основана на так называемых мультиагентных технологиях. Основой мультиагентного подхода является понятие мобильного или интеллектуального агента, который реализуется как самостоятельная специализированная компьютерная программа или элемент искусственного интеллекта и в процессе функционирования (решения задач в рамках «Интернета вещей») позволяет соотносить реальный мир с виртуальным. Агент устанавливается для каждого участника физического мира (технического устройства или человека) и реализует его целевые установки как реального участника так называемой интернет-реальности.

Наблюдаемое в настоящее время интенсивное развитие технологий и платформ «Интернета вещей» обеспечивается четырьмя современными технологическими трендами (рис. 1.1.2) [38]:

— снижением стоимости и ростом физической и стоимостной доступности вычислительных мощностей;

— снижением стоимости и расширением возможностей систем передачи данных;

— быстрым ростом номенклатуры и количества подключаемых к «Интернету вещей» интеллектуальных устройств различного типа и назначения;

— развитием технологий обработки больших данных и облачных вычислений.

Возможности применения «Интернета вещей» необычайно велики и сфера его использования непрерывно расширяется. Фактически, развитие научно-технического потенциала интеллектуальных устройств приводит к тому, что «вещи» все в большей степени приобретают способность самостоятельно действовать от имени своих владельцев (пользователей).

Рис. 1.1.2. Технологическая основа «Интернета вещей»

Среди областей наиболее широкого применения «Интернета вещей» можно выделить: государственное управление («электронное правительство», «умный город» и т. д.); промышленное производство (автоматизация производственных процессов, сквозное проектирование, системы технологического мониторинга и безопасности, удаленное выполнение заказов и т. д.); транспорт (анализ загруженности транспортных коммуникаций, навигация, оптимизация маршрутов, автоматизация управления транспортными объектами, удаленный мониторинг передвижения на базе датчиков ГЛОНАСС и т. п.); энергетика (интеллектуальные электрические сети, «умные счетчики» и т. д.); медицина (диагностика, лечение, хирургические операции, контроль жизненных показателей человека, телемедицина, мониторинг состояния медоборудования и т. д.); безопасность (интеллектуальные охранные системы и т. д.); быт (интеллектуальные бытовые приборы, системы класса «умный дом», развлечения и т. д.). К перечисленным областям можно добавить образование, сельское хозяйство, банковский и финансовый сектора, страхование, оптовую и розничную торговлю, коммунальное хозяйство и т. д. и т. п.

В России сегодня можно выделить три развивающихся рынка применения технологий «Интернета вещей»: массовый рынок (B2C), рынок коммерческих компаний (B2B), рынок государственных учреждений и госкомпаний (B2G), на каждом из которых существуют как возможности расширения сферы применения «Интернета вещей», так и определенные ограничения, свойственные нашей стране (рис. 1.1.3) [38].

Рис. 1.1.3. Структура рынков применения технологий «Интернета вещей» в России

Сегодня существенно и непрерывно возрастают количество и типовое разнообразие устройств различного назначения, используемых в рамках технологий «Интернета вещей». Расширяются и масштабы их использования в самых различных сферах человеческой деятельности. Одновременно с этим повышается техническая сложность систем рассматриваемого типа. Все это приводит к появлению угрозы отставания систем нормативно-правового обеспечения и появлению целого ряда связанных с этим угроз и негативных процессов и явлений.

Здесь необходимо отметить, что в настоящее время осуществляется государственная реформа контрольно-надзорной деятельности. В частности, Президиумом Совета при Президенте Российской Федерации по стратегическому развитию и приоритетным проектам 21 декабря 2016 г. (протокол № 12) утвержден паспорт приоритетной программы «Реформа контрольной и надзорной деятельности», рассчитанная на период с декабря 2016 г. по декабрь 2025 г.

Главной задачей реформы является повышение уровня защищенности (безопасности) значимых для граждан охраняемых законом ценностей — их жизни, здоровья, имущества, иных законных прав и интересов от угроз и рисков различной природы, снижение числа негативных проявлений хозяйственных отношений (несчастных случаев на производстве, загрязнений окружающей среды и т. д.), оптимизация затрат на реализацию государственных административных функций по контролю в сфере осуществления опасных для человека видов деятельности [39].

В рамках рассматриваемой реформы расширяются и масштабы использования в государственной контрольно-надзорной деятельности новых компьютерных технологий. В частности, в качестве одного из способов достижения перечисленных выше целей рассматривается введение системы контроля за производственной деятельности за счет применения технологии «Интернета вещей». Разработанные «Методические рекомендации по внедрению и использованию промышленного интернета вещей для оптимизации контрольной (надзорной) деятельности» (утв. протоколом заседания проектного комитета Правительства Российской Федерации от 9 ноября 2017 г. № 73(13)) предполагают внедрение в промышленное производстве датчиков контроля за вредными параметрами производства (выбросы вредных веществ, сбои техники и т. д.), которые при помощи глобальной сети способны представлять необходимую мониторинговую информацию в контрольно-надзорные органы и своевременно предотвращать чрезвычайные ситуации.

Решение вопроса о выборе цифровых технологий для повышения эффективности судебно-правоохранительной деятельности должно учитывать сложившуюся систему оценки их работы [40]:

— количество рассмотренных обращений граждан;

— результаты обжалования действий (бездействия) должностных лиц (в том числе в судах);

— число проведенных проверок, выявленных в связи с этим нарушений;

— случаи реализации служебных полномочий (акты реагирования, возбуждение уголовных или административных дел, внесение исков, направление уголовных дел в суды);

— отсутствие судебных ошибок.

С использованием коэффициентов общественной значимости проведенных проверок (расследований), сложности примененных методик, количества исследованных материалов, можно автоматически ранжировать оценки и показатели эффективности деятельности отдельных должностных лиц.

В настоящее время государство предпринимает активные меры по автоматизации процесса учета преступлений (основной результат деятельности правоохранительных органов). В соответствии со ст. 51 Закона Российской Федерации от 17 января 1992 г. № 2202-1 «О прокуратуре Российской Федерации» единый учет состояния преступности осуществляет Генеральная прокуратура Российской Федерации. Введен в действие специальный портал правовой статистики (см. подробнее — URL: http://crimestat.ru/).

Однако уже сейчас для целей контроля за работой правоохранительной системы представляется возможным обеспечить оперативный анализ статистических показателей, поступающих из каждого правоохранительного органа (его территориального подразделения), результат которого может быть использован при принятии решений о проведении организационно-штатных мероприятий.

В целом анализ правовой природы «Интернета вещей» должен базироваться на четком понимании принципов функционирования и механизмов его использования человеком. Несмотря на то, что развитие технологий практически всегда опережает право, однако именно право остается одним из наиболее важных инструментов организации и контроля социально-экономического и научно-технического развития. В этой связи развитие «Интернета вещей» требует комплексного и взаимоувязанного решения проблем как технического регулирования, так и нормативно-правового обеспечения [6]. Одновременно с этим особенно важным является определение статуса подключенной к Интернету «вещи», а также адекватное совмещение данного статуса с иными составляющими архитектуры «Интернета вещей». Растущие масштабы применения технологий «Интернета вещей» требуют переопределения правосубъектности в условиях, когда оснащенные надлежащим техническим инструментарием и искусственным интеллектом «вещи» обладают способностью производить требуемое множество операций и взаимодействий без участия человека. При этом правовое регулирование должно не только устанавливать обязательные требования к технологиям в первую очередь с целью исключения причинения вреда жизни и здоровью людей, но и создавать необходимые предпосылки для саморегулирования рассматриваемой области [41–42].

Отдельного внимания требуют и проблемы обеспечения информационной безопасности «Интернета вещей» на законодательном и нормативно-техническом уровнях, поскольку непрерывно возрастающий масштаб внедрения рассматриваемых технологий неизбежно приводит к росту угроз проявления широкого спектра различных правонарушений (таких, как несанкционированный доступ к данным устройств, кибератаки на каналы передачи данных и исполнительные механизмы, вредоносное воздействие на программное обеспечение серверов, систем искусственного интеллекта (принятия решений), механизмов управления, а также на протоколы обмена данными).

8. Проблемы правового регулирования финансовых операций, оборота криптовалют и технологии блокчейн. Одним из наиболее зримых направлений развития процессов цифровизации сегодня являются технологи «блокчейн». Блокчейн по своей сути является одной из разновидностей технологий распределенного реестра.

Распределенный реестр представляет собой базу данных, размещенную одновременно в нескольких узлах вычислительной сети, причем каждый узел получает данные из других узлов и хранит полную копию реестра, а обновления узлов происходят независимо друг от друга. Главной особенностью распределенного реестра является полная децентрализация (отсутствие единого центра) управления. В результате каждый узел формирует обновления реестра независимо от других узлов, которые «голосуют» за данные обновления. Процессы голосования и достижения согласия в отношении одной из копий реестра выполняются автоматически с помощью специального алгоритма достижения консенсуса. По достижении консенсуса распределенный реестр обновляется, и последняя согласованная версия реестра сохраняется в каждом узле. Важнейшим преимуществом технологии распределенного реестра является существенное снижение так называемых «затрат на обеспечение доверия». Распределенные реестры представляют собой принципиально новую парадигму сбора, обработки и передачи информации, потенциал развития которой способен принципиально изменить способы и характер взаимодействия между физическими и юридическими лицами, институтами государственной власти и гражданами и т. д.

Принципы работы технологии блокчейн (англ. blockchain — дословно: «цепочка блоков») в упрощенном виде можно представить как распределенную систему ведения децентрализованной базы данных, в которой все записи (блоки) связаны между собой средствами криптографии. Отметим, что это является одной из основных отличительных черт технологии блокчейн, поскольку, строго говоря, далеко не все распределенные реестры используют последовательность блоков для достижения достоверного консенсуса в распределенной системе защищенным от потенциальных злоупотреблений способом.

Иными словами, основой блокчейн является географически распределенная база данных, которая структурно представляет собой непрерывную цепь из взаимосвязанных информационных блоков. При этом новые блоки в этой базе-цепочке содержат группу накопившихся за последнее время и упорядоченных записей (или транзакций), а также заголовок. Последовательность данных блоков непрерывно растет и складывается в определенном порядке, при этом блоки разделяются между пользователями (участниками) с помощью пиринговых сетей (англ. peer-to-peer (P2P) — «равный к равному»), т. е. одноранговых децентрализованных и основанных на равноправии узлов компьютерных сетей.

В каждый блок добавляется временная и в тоже время уникальная идентификационная отметка (хеш-сумма), целью которой является подтверждение истинности записанных блоков. Данная отметка, например, не позволяет изменить последовательность блоков, поскольку обеспечивает диагностирование несоответствия структуры и данной хеш-суммы. С целью блокирования попыток изменения временных отметок и, соответственно, пересчета хеш-сумм, в технологии блокчейн используются несколько способов защиты, таких, как доказательство работы (англ. Proof of Work — PoW) и доказательство владения (англ. Proof of Stake — PoS). Безопасность в технологии блокчейн обеспечивается также через формирующий и проставляющий метки времени децентрализованный сервер и упомянутые выше одноранговые сетевые соединения. В результате формируется автономно управляемая база данных, позволяющая регистрировать потоки событий в различных предметных областях, операции с данными, обеспечивать эффективное управление идентификацией и подтверждение подлинности источника.

Основными принципами технологии блокчейн как инструмента построения различных баз данных являются:

— децентрализация — распределенное хранение данных (записи хранятся у участников системы), а работоспособность сети обеспечивается большим количеством узлов, контролируемых разными пользователями;

— прозрачность — возможность отслеживания проходящих в системе транзакций любым участником (пользователем);

— конфиденциальность — хранение данных в криптографически преобразованном виде, а также возможность идентификации получателя/отправителя информации или проведения операций только при наличии уникального ключа доступа;

— надежность — применение криптографических методов обеспечивает устойчивость системы к взломам, а также возможность блокирования любых несанкционированных изменений;

— компромисс — обеспечивается возможность проверки добавляемых в систему данных другими участниками;

— необратимость — осуществленная в рамках системы транзакция не может быть отменена.

Первоначально технология блокчейн разрабатывалась для цифровой валюты (биткоина). Ставшее в последние годы общепринятым определение криптовалюты рассматривает ее как одну из разновидностей цифровой валюты, создание и контроль за которой базируются на криптографических методах, а учет криптовалют, как правило, является децентрализованным. В отличие от электронных денег в классическом понимании, у цифровых валют отсутствуют аналоги в физическом мире. Цифровые валюты представляют собой набор хранящихся в сети блокчейн криптографически преобразованных данных. Для работы с криптовалютами необходимо специальное программное обеспечение (программа-«бумажник» или «кошелек», а также доступ к онлайн ресурсам и биржам криптовалют), позволяющее пользователям работать с технологиями блокчейн, создавать транзакции и получать на свой адрес переводы.

Концепция технологии блокчейн для создания цифровой валюты биткоин впервые была представлена в 2008 г. неизвестным изобретателем (либо группой изобретателей) под псевдонимом Сатоси Накамото. Официально данный термин впервые был представлен журналом Forbes в 2011 г. в посвященной криптовалюте биткоин статье. По сути биткоин стал прародителем целого семейства аналогичных типов криптовалют (Ethereum, Litecoin, Ripple, Bitcoin Cash, EOS, Cardano и т. д.).

Отличительными чертами криптовалюты является принципиальное отсутствие эмиссионного центра и анонимность (криптовалюта не содержит информации о владельцах средств). Курс криптовалюты формируется на уже упомянутых выше криптовалютных биржах и определяется спросом и предложением.

Здесь необходимо подчеркнуть, что возможности технологии распределенного реестра блокчейн не ограничиваются только криптовалютами — они существенно шире. Согласно целому ряду экспертных прогнозов, в обозримом будущем технология блокчейн способна заменить многие современные цифровые платформы и обеспечить тем самым серьезный прорыв в финансовых и бизнес-технологиях, который без преувеличения можно сравнить с появлением самих интернет-технологий.

С появлением в 2015 г. открытой программной платформы Эфириум (англ. Ethereum), предназначенной для создания и развертывания децентрализованных приложений, появились широкие возможности для использования технологии блокчейн практически в любом секторе экономики [43].

Сегодня одним из лидеров использования технологий блокчейн являются финансовая и банковская сфера, для которых в настоящее время разрабатывается большинство приложений. В принципе данный факт не вызывает удивления, поскольку в настоящее время мировой рынок финансовых услуг представляет собой крупнейший сектор мировой экономики по уровню рыночной капитализации. Одновременно с этим сегодня по-прежнему продолжают использоваться малоэффективные и недостаточно надежные процессы в глобальной финансовой системе, в конечном итоге увеличивающие затраты, издержки и риски как для самих банковско-финансовых институтов, так и для потребителей финансово-кредитных услуг (по статистике ежегодно от мошенничества страдают до 45% финансовых посредников, таких как платежные сети, фондовые биржи и т. д.). Именно здесь технологии блокчейн могут кардинальным образом повысить эффективность финансовой сферы и решить достаточно широкий круг проблем [44].

Одновременно с этим необходимо обратить внимание также на ряд уязвимостей технологии «блокчейн». Так по мнению ряда специалистов, на практике хранение базы данных по принципу «блокчейн» не всегда может гарантировать ее неуязвимость и регламентную управляемость. Например, известны ситуации, когда при большом количестве обращений операторов «Эфириум» работа с данными подвержена сбоям [45].

Кроме того, как уже отмечалось выше, использование в правоприменительной практике новых технологий должно происходить в режиме возможности их достоверной проверки с использованием «обычных» («традиционных») средств получения информации. В литературе описан случай, когда при недостаточности улик анкета обвиняемого была проверена с использованием специального программного комплекса КОМПАС (англ. Correctional Offender Management Profiling for Alternative Sanctions — COMPAS), который признал большую вероятность совершения этим лицом преступления. С учетом такой рекомендации был вынесен обвинительный приговор, а Верховный Суд США, даже несмотря на протест стороны защиты, досконально не ознакомился с особенностями работы программы [46].

В настоящее время крупнейшими мировыми финансовыми институтами и технологическими компаниями вопросам разработки и внедрения систем на базе технологии распределенных реестров и блокчейн уделяется очень большое внимание. Одновременно с этим, несмотря на то, что подавляющее большинство разработок в рассматриваемой предметной области, а также применение ключевыми участниками рынка различных подходов к проектированию новых технологий находятся в начальной (пилотной) стадии, потенциал инновационных разработок оценивается очень высоко. Сегодня экспертные оценки практически едины: инновационные системы на основе технологии блокчейн способны решить ряд принципиальных проблем и преодолеть множество существующих ограничений ныне эксплуатируемых приложений в банковско-финансовой сфере.

С целью создания условий для развития инновационных финансовых сервисов в нашей стране в декабре 2016 г. Банком России совместно с крупнейшими участниками финансового рынка была учреждена Ассоциация развития финансовых технологий (Ассоциация ФинTех). Главными направлениями деятельности Ассоциации ФинТех является реализация прикладных проектов на основе технологий распределенных реестров и блокчейн, а также подготовка исходной информации для принятия решений о необходимости противодействия угрозам и рискам, связанным с внедрением рассматриваемых технологий. В настоящее время в рамках Ассоциации ведутся работы по развитию единой платформы обмена и хранения финансовой информации на базе технологии распределенных реестров Мастерчейн [47]. В настоящее время в числе отобранных для реализации пилотных проектов на базе технологии распределенных реестров можно выделить:

— депозитарный учет электронных закладных,

— цифровые банковские гарантии,

— цифровой аккредитив,

— систему обмена финансовыми сообщениями.

Одним из направлений развития технологий блокчейн являются смарт-контракты. В рамках традиционных технологий в большинстве практических случаев исполнение договорных обязательств (например, заключенных договоров купли-продажи), в значительной степени зависит от воли сторон. Вследствие этого для получения гарантий исполнения обязательств применяется целый арсенал различных способов, что неизбежно приводит к увеличению сроков заключения договоров и, соответственно, росту транзакционных издержек. Заключение же смарт-контракта, в который изначально закладывается механизм самоисполнения, исключает в принципе возможность подобных издержек.

Развитие смарт-контрактов способно поднять процедуры и принципы контроля исполнения обязательств на принципиально новый уровень. Поскольку процессы исполнения практически любых договоров или контрактов всегда привязаны к наступлению определенных юридически значимых фактов и событий (действий сторон, наступлению определенных границ сроков выполнения обязательств, работ, операций и т. д.), то именно их и позволяет фиксировать технология блокчейн, в определенном смысле конкурирующая с профессией нотариуса при решении данных задач [48].

Сегодня смарт-контракт фактически уже стал одним из базовых понятий цифровой экономики. По сути смарт-контракт представляет собой одну из форм договора в электронной форме, сформированного на основе технологий блокчейн и предназначенного для обеспечения и контроля исполнения условий контракта обеими сторонами, осуществляемых посредством автоматического совершения цифровых транзакций в строго определенной последовательности и их фиксации в распределенном реестре. Здесь необходимо заметить, что смарт-контракт технологически применим только в случаях, когда имеется возможность формализованного представления закрепленных в нем обязательств в алгоритмической или аналогичной по сути форме [49].

Помимо смарт-контрактов в отношении финансовой информации технология блокчейн обеспечивает возможность создания новых методов передачи и хранения информации о правах собственности на цифровые активы, проведения межбанковских расчетов, расчетов между юридическими и физическими лицами (в том числе микроплатежей), ведения кредитных историй, организации денежных переводов на базе криптовалют и т. д. Широкими перспективами технологии блокчейн обладают и в сфере юридических услуг (правовая охрана и использование объектов интеллектуальной собственности, которые могут быть общедоступны через распределенный реестр, земельный кадастр и управление документами, публичные записи для регистрации избирателей и данные переписи и т. д.) [44].

В целом сегодняшний уровень развития технологических платформ блокчейн позволяет разрабатывать приложения на базе систем распределенных реестров для практического внедрения практически в любом секторе экономики.

Как уже отмечалось выше, большинство проектов использования технологии блокчейн в различных предметных областях как за рубежом, так и в России находятся на ранних стадиях проектирования и по сути являются стартапами. Открытыми остаются и многие вопросы развития и применения технологий распределенных реестров и блокчейн, причем наибольшего внимания требует решение технологических и возникающих по мере внедрения инновационных технологий юридических проблем, а также вопросов управления рисками.

К наиболее важным задачам, требующим решения можно отнести разработку юридических норм, однозначно трактующих инновационные финансовые технологии (блокчейн, криптовалюты, смарт-контракты) в российском законодательстве, а также и в международном правовом поле с целью разработки системы четкого правового регулирования. В частности, требуют решения проблемы правового регулирования процессов майнинга, налогообложения блокчейн и оборота (в том числе трансграничного) криптовалют, определения правового статуса смарт-контрактов и т. п.

Сегодня одной из активно обсуждаемых экспертным сообществом проблем являются вопросы о правовом статусе криптовалюты и майнинга, а также организации эффективного государственного регулирования криптовалютной деятельности [50–52]. Здесь, правда, необходимо заметить, что задача правового регулирования криптовалютных отношений и использования технологии блокчейн исчерпывающе пока не решена и большинством зарубежных национальных регуляторов, в силу чего данные отношения фактически существуют и развиваются по сути в правовом вакууме. И проблема здесь заключается в том, что цифровая валюта в рамках абсолютного большинства зарубежных систем правового регулирования не квалифицируется как финансовый продукт, но одновременно с этим признается альтернативой валютам разных стран, т. е. криптовалюта фактически не является деньгами, и соответственно, не подпадает под действие финансового законодательства. Некоторым исключением, пожалуй, является лишь Япония, где были предприняты серьезные шаги по юридическому урегулированию данной проблемы [6].

Серьезного внимания требуют проблемы эффективного противодействия легализации финансовых средств, полученных преступным путем, поскольку уже сегодня криптовалюта достаточно широко используется на теневых интернет-рынках в сделках купли-продажи запрещенных к обороту предметов, для совершения противозаконных мошеннических операций, в процедурах финансирования терроризма и т. д.

Правовая неопределенность в рассмотренных выше вопросах неизбежно приведет к появлению серьезных рисков не только для граждан и юридических лиц, но и создаст широкий спектр угроз для устойчивости государства [53, 54].

Что касается технических вопросов, то, безусловно, работоспособность не только технологий распределенных реестров, но и абсолютно всех составляющих цифровой экономики напрямую зависит от качества и устойчивости работы российского сегмента Интернет.

Здесь необходимо отметить, что с принятием в 2019 г. Федерального закона от 1 мая 2019 г. № 90-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон «О связи» и Федеральный закон «Об информации, информационных технологиях и о защите информации», известного как закон «О суверенном Рунете», в решении указанной проблемы наметились существенные положительные сдвиги. В соответствии с упомянутым выше Законом в России фактически создается национальная система маршрутизации интернет-трафика, целью которой является обеспечение устойчивости работы российского сегмента Интернет в случае его отключения от глобальной сетевой инфраструктуры, возможность которого весьма реальна, особенно с учетом негативных тенденций в развитии антироссийской политики стран Запада.

Одновременно с этим принятие Федерального закона № 90-ФЗ — это лишь первый шаг на пути решения рассматриваемой крупной и очень актуальной проблемы. На следующем этапе требуется разработка системы подзаконных нормативно-правовых актов, закупка и размещение у операторов необходимого оборудования, создание национальной системы доменных имен и т. д.

1.2. Проблемы противодействия внешним угрозам социальной стабильности в рамках развитого информационного общества

Бурное развитие цифровых технологий носит транснациональный и всеобъемлющий характер, что не может не сказаться на развитии системы международных отношений. Происходящие сегодня в мире процессы глобализации, сопровождающиеся интенсивным развитием новых информационных, телекоммуникационных и компьютерных технологий, фактически привели к стиранию информационных границ и, как результат, к значительному росту открытости как мирового сообщества в целом, так и составляющих его субъектов, что, как показывает опыт последних лет, породило целый ряд принципиально новых и противоречивых по своим целям и средствам их достижения процессов.

Интенсивное развитие информационного общества, сопровождающееся целым рядом носящих негативный характер геополитических процессов (разрушение в конце XX в. биполярной и достаточно равновесной системы мироустройства, существенное ухудшение отношений России и стран Запада во главе с США, интенсификация антироссийской направленности их внешней политики и т. д.) привело к рождению и интенсивному развитию в последние десятилетия принципиально нового явления в межгосударственных отношениях — геополитического комплексного информационного противоборства, приведшего к возникновению широкого спектра принципиально новых угроз национальным интересам Российской Федерации [1].

По своей сути информационное противоборство представляет собой совокупность методов и средств борьбы противодействующих сторон — субъектов международных отношений, основанных на широкой базе предоставляемых современными информационными технологиями возможностей внешнего влияния как на государство — объект воздействия, так и на общественное сознание его граждан. Современное геополитическое комплексное информационное противостояние в условиях глобализации характеризуется целым рядом специфических особенностей, характерных для интенсивно развивающегося информационного общества [1, 55, 56].

Основной и, пожалуй, главной отличительной чертой нынешней фазы носящего глобальный характер геополитического конфликта между странами Запада и Россией является крайне острое противоборство прежде всего в информационно-психологической сфере, одной из важнейших целей которого (оставляя вне рамок настоящего анализа военно-политические, финансово-экономические и дипломатические аспекты) является дестабилизация внутренней общественно-политической ситуации в России.

Геополитическое информационное противоборство базируется на совокупности носящих преимущественно ярко выраженный антагонистический характер взаимоотношений между субъектами мирового сообщества, в рамках которых одни субъекты целенаправленно стремятся получить превосходство над противостоящей стороной в экономической, политической, военной или иной области путем активных и комплексных информационных воздействий [57].

В условиях фактического отсутствия общепризнанной системы международного правового регулирования в рассматриваемой предметной области (либо ее крайне малой эффективности, когда нормы международного права либо демонстративно игнорируются, либо трактуются противоборствующими сторонами исключительно в угоду своим стратегическим или сиюминутным интересам) задача правового обеспечения процессов защиты национальных интересов Российской Федерации существенно усложняется.

В современных условиях основной и главной целью правового регулирования в сфере информационного противоборства должно быть обеспечение гарантированной в рамках норм национального законодательства защиты интересов нашей страны и обеспечения стабильного развития российского государства и общества [58]. Поскольку методы и формы деструктивного информационного воздействия на российское общество со стороны геополитических противников нашей страны непрерывно совершенствуются, требуется адекватная реакция законодательной системы, включающая принятие новых нормативно-правовых актов, уточнение отдельных существующих правовых норм и т. д., направленных на противодействие деструктивным угрозам.

В практике организации информационного противодействия внешним деструктивным информационным кампаниям приходится сталкиваться с применением геополитическими противниками значительного арсенала разнообразных методов манипулирования общественным сознанием, представляющих собой комплексы скоординированных и распределенных во времени целенаправленных информационно-психологических воздействий на выбранные целевые аудитории и предназначенных для получения запланированных результатов [59]. Информационные воздействия данного типа используют в своей основе определенным образом структурированную информацию, а также специализированные информационные схемы, обеспечивающие необходимое влияние на человеческое сознание и его ориентацию на достижение строго определенных целей, либо побуждающие к требуемым действиям.

По глубине воздействия на целевую аудиторию можно выделить три уровня манипулирования общественным сознанием [1, 57]:

— усиление уже существующих в сознании людей соответствующих поставленным целям идей, установок, мотивов, ценностей, моральных и поведенческих норм;

— локальные (частные) изменения настроений, взглядов, эмоционального восприятия или отношения к тому или иному событию, факту, процессу;

— коренное, кардинальное изменение системы взглядов, жизненных установок, поведенческих норм целевой аудитории.

В этих условиях правовая и правоохранительная системы должны обеспечивать возможность однозначной идентификации и классификации признаков злонамеренного и деструктивного использования информационных технологий, а также формировать и реализовывать на практике эффективные механизмы их пресечения.

В целом современные технологии манипулирования общественным сознанием базируются на использовании двух основных типов технологий «психологической» и «рациональной».

Первый механизм использует автоматические реакции индивида или целевой аудитории на те или иные психологические стимулы, при этом эффективность манипулятивной технологии в значительной степени зависит от правильности подбора подмножества вызывающих необходимую реакцию индивидуальных или групповых стимулов.

«Рациональная» технология связана с осмысленным и хорошо продуманным «обманом», т. е. с целенаправленным искажением подаваемой в рамках проводимых кампаний информации. Одной из прямых форм искажения является дезинформация — преднамеренное распространение ложных сведений под видом объективной информации, имеющее целью направленное воздействие на целевую аудиторию. Порождением геополитического противостояния в условиях информационного общества стала новая форма дезинформации — так называемые «фейковые новости» (англ. fake news — фальшивые, поддельные, сфальсифицированные, сфабрикованные и т. п. новости), все шире используемая в манипулятивных целях. Данное понятие включает в себя целый ряд весьма разнообразных по форме и содержанию явлений медиасферы. По сути «фейковые новости» представляют собой полностью ложное, либо частично искаженное информационное сообщение о фактах, событиях и явлениях различных сфер общественной жизни, чаще всего стилистически замаскированное и подаваемое как настоящая новость или достоверная информация. Один из подходов к классификации «фейковых новостей» представлен на рис. 1.2.1 [60].

В марте 2019 г. был принят Федеральный закон № 27-ФЗ «О внесении изменений в Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях», противодействующий распространению содержащей оскорбление государства и общества информации, а также предусматривающий возможность блокировки недостоверных и искажающих факты («фейковых») новостей.

Рис. 1.2.1. Классификация «фейковых новостей»

Фактически принятые изменения в законодательстве налагают запрет на публикацию в первую очередь в Интернете, социальных сетях и электронных СМИ (деятельность зарегистрированных в установленном порядке классических СМИ и новостных агрегаторов регулируется действующим законодательством отдельно) «недостоверной общественно значимой информации, распространяемой под видом достоверных сообщений, которая создает угрозу причинения вреда жизни и (или) здоровью граждан, имуществу, угрозу массового нарушения общественного порядка и (или) общественной безопасности, либо угрозу создания помех функционированию или прекращения функционирования объектов жизнеобеспечения, транспортной или социальной инфраструктуры, кредитных организаций, объектов энергетики, промышленности или связи», а также определяют порядок ограничения доступа и блокировки материалов, в неприличной форме оскорбляющих государство, государственные символы, Конституцию или органы государственной власти.

Проблема повышения эффективности противодействия «фейкам» в СМИ, соцсетях и мессенджерах существенно обострилась с середины февраля 2020 г., когда вирус COVID-19 (англ.: COrona VIrus Disease 2019) покинул пределы Китая и стал распространяться по всему миру, в конечном итоге достигнув масштабов пандемии. В результате на фоне возникших в государстве и обществе острых проблем резко возросло не только количество «фейковых» новостей, постов и сообщений, но и существенно повысилась социальная опасность «фейков», провоцирующих панические настроения населения, подрывающих доверие граждан к институтам власти, дискредитирующих в их глазах принимаемые органами исполнительной власти энергичные меры по борьбе с пандемией и т. д.

Сложившаяся в конце марта 2010 г. ситуация привела к необходимости введения правовых норм, повышающих ответственность физических и юридических лиц за создание и распространение в СМИ и Интернете «фейковых новостей» и сообщений (и в первую очередь — публичное распространение выдаваемой за достоверную заведомо ложной или искаженной информации об обстоятельствах, угрожающих жизни и безопасности и благополучию граждан)⁴.

Здесь необходимо отметить, что действующее законодательство признает правонарушением распространение именно заведомо ложной информации, т. е. предполагается, что умысел должен быть доказан. Контроль за исполнением норм данного закона и реализация предусмотренных им ограничительных процедур возлагаются на Генеральную прокуратуру РФ и Федеральную службу по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор) соответственно.

В целом «рациональная» технология манипулирования общественным сознанием предполагает использование ряда специальных приемов [59]:

— ограничение информационного поля (сокращение доступной для целевой аудитории информации);

— преднамеренное утаивание не соответствующей целевым установкам манипулятора информации;

— использование приемов активной пропаганды;

— тенденциозная подача информации;

— купирование возможности целевой аудитории адекватно усваивать и объективно оценивать представляемые сведения с помощью так называемой «информационной перегрузки».

Для повышения эффективности влияния дезинформации (информационного обмана) на целевую аудиторию с целью получения требуемого результата используется целый ряд специальных приемов подачи информации:

— определенное дозирование прямой лжи или недостоверной информации с целью сохранения видимости правдоподобия;

— четкое представление об ожиданиях выбранной целевой аудитории с целью создания требуемой «иллюзии» именно для нее, т. е. проведение предварительного анализа и оценка его результатов;

— использование эффекта взаимной ответственности или так называемой «логики коллективного действия»;

— изъятие информации, прямо противоречащей или идущей вразрез с целевыми установками манипулятора;

— обращение к разделяемой целевой аудиторией ценностным установкам с целью маскировки информационного обмана;

— использование символики (символизации) посредством имиджевых или PR-технологий.

В целом для достижения политических целей геополитическими противниками России используется хорошо отработанный пропагандистский механизм информационного воздействия через западные и политически ангажированные отечественные СМИ, а также социальные сети [56, 61].

В настоящее время методология управления общественным сознанием, представляющая собой систему технологий и приемов манипулятивного воздействия, на практике получила массовое распространение в нашей стране и продолжает активно и широкомасштабно проникать в российское общество и его систему информационно-коммуникативных процессов, оказывая разрушающее влияние на систему ценностей и социально-нравственные установки граждан. По имеющимся прогнозам, в XXI в., деструктивные информационно-психологические манипуляции человеком и гражданским обществом, массовым сознанием и общественным мнением могут наряду с национальными конфликтами, экологическими катастрофами и демографическими бедствиями превратиться в глобальную проблему начала третьего тысячелетия [62].

В современных условиях острого геополитического противостояния России и стран Запада манипулятивные технологии выходят на одно из ведущих мест в системе угроз национальной безопасности страны. Это объясняется в первую очередь их массовым распространением и на сегодняшний день их фактически «органической» включенностью в самые разнообразные по своим задачам и формам организации информационно-коммуникативные процессы. Эффективность процессов манипулирования общественным сознанием в условиях информационного общества многократно усиливается интенсивным развитием, широкомасштабным и во многом стихийным распространением новейших информационных технологий, средств коммуникации и предназначенной для массового использования вычислительной техники и мобильных устройств. Это приводит к существенному росту количества как субъектов, так и каналов и способов манипулятивного воздействия.

Интенсивное развитие телекоммуникационных сервисов и информационных ресурсов Интернет стало позволять им успешно конкурировать с классическими и прежде всего — печатными средствами массовой информации. Сложившаяся ситуация фактически привела к появлению целого ряда иллюзий относительно свободы, независимости и демократичности сети Интернет как глобальной телекоммуникационной и информационной среды, позволяющей в удобной форме широко распространять информацию, становящуюся доступной для любого пользователя практически независимо от его финансового положения и технологической оснащенности используемых технических устройств [63].

В процессе анализа принципов и технологий манипулирования общественным сознанием и особенно влияния на него сети Интернет зачастую упускается из вида такой фактор, как поисковые системы [1]. Интерес к поисковым системам объясняется тем, что именно на них приходится подавляющая доля трафика пользовательской аудитории Интернета. Вопреки расхожему мнению, о том, что поисковики осуществляют поиск и выдачу пользователю наиболее релевантной сформированному запросу информации, в реальности ситуация выглядит несколько иначе. Дело в том, что любая популярная поисковая система спроектирована и оптимизирована таким образом, чтобы иметь возможность находить и пересылать конечному пользователю страницу, определенную поисковиком как наиболее соответствующая введенному запросу с точки зрения большинства пользователей. Таким образом, выдача результата поисковых процедур отражает не объективную релевантность выдаваемых страниц конкретному запросу, а только лишь соответствие среднестатистическому, отражающему стереотипы основной массы пользователей [64].

Это приводит к достаточно интересному результату — сделать ориентировочную оценку общественного мнения по тому или иному вопросу можно, грамотно сформировав соответствующий запрос и проанализировав полученный результат поиска, поскольку найденные сайты поисковая система отсортирует по популярности (количеству обращений). Здесь, правда, кроется еще один источник уязвимости результатов поиска, поскольку принципы работы механизма сортировки по популярности «закрыты» от конечного пользователя, в силу этого с одной стороны, принципиально невозможно оценить достоверность полученного результата, с другой — рейтинги популярности могут стать объектом манипуляции. Иными словами, здесь мы имеем хорошо знакомую покупателям интернет-магазинов ситуацию: попадая на первом шаге в каталог товаров невозможно определить, действительно ли он отсортирован по популярности предлагаемых к продаже изделий (как это обычно заявлено на сайте), или он сформирован в соответствии с маркетинговыми технологиями и представлен покупателю в виде, наиболее выгодном именно для продавца.

Значительное влияние на выдаваемый список сайтов, полученных в результате обработки запроса пользователя, оказывают технологии SEO (англ.: Search Engine Optimization — поисковая оптимизация), которые за определенную плату «продвигают» необходимые заказчику страницы по тому или иному запросу. Кстати говоря, в настоящее время в России SEO-индустрия имеет близкий к миллиарду долларов годовой оборот. Не вызывает сомнений, что финансовые ресурсы такого объема будут использоваться не только в коммерции, но и в задачах политического пиара, «раскрутки» нужных СМИ и манипуляции общественным сознанием, тем более, что после известных ограничений прозападной деятельности СМИ (телевидение, радио, печать) в первое десятилетие XXI в., либеральная пропаганда в значительной степени переместилась в Интернет.

Интенсивное развитие глобальных сетевых технологий постепенно стало приводить к тому, что Интернет стал использоваться не только для поиска информации, оказания комплекса телекоммуникационных услуг, развития эффективных бизнес-технологий, организации досуга и т. п. Фактически в настоящее время происходит его становление как весьма специфического и одновременно с этим достаточно эффективного социально-политического инструмента. Интернет в последнее десятилетие все чаще используется не только как мощный информационный ресурс, а как основное средство мобилизации и координации социальных процессов, движений, тех или иных массовых действий общегосударственного, регионального, локального и т. п. масштаба и различной направленности, причем, далеко не в последнюю очередь — протестной и противоправной.

В России действует целый ряд законодательных актов и норм, регулирующих работу СМИ, новостных агрегаторов, мессенджеров, сотовых компаний, провайдеров интернет-услуг (в том числе в части хранения персональных данных) и т. д. В марте 2019 г. был принят Федеральный закон «О внесении изменений в Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях», противодействующий распространению содержащей оскорбление государства и общества информации, а также предусматривающий возможность блокировки недостоверных и искажающих факты («фейковых») новостей. Одновременно с этим, необходимо отметить, что упомянутый закон по сравнению с зарубежными аналогами является, пожалуй, одним из наиболее «мягких» в плане соразмерности наказаний реальной опасности предусмотренных им правонарушений. Безусловно, прямое копирование и перенос норм зарубежного законодательства на российскую действительность вряд ли будет эффективным или даже просто приемлемым, тем не менее необходимо тщательно проанализировать как сами юридические нормы зарубежного законодательства, так и накопленный опыт правоприменения особенно в области контроля за распространением информации в глобальной коммуникационной сети.

Зарубежное законодательство, регулирующее процессы распространения информации в Интернет, отличается многообразием и касается самых разных сфер, включающих обеспечение национальной безопасности, обеспечение экономического роста за счет использования интернет-технологий, защиту прав граждан и т. д. вплоть до возможности блокирования национального сегмента Интернет в экстренных (чрезвычайных) ситуациях [65, 66].

В частности, принятый в июне 2017 г. Бундестагом Германии закон «О мерах в отношении социальных сетей», предусматривает возможность наложения крупных штрафов на соцсети (до 50 млн евро) за систематическое нарушение правил своевременного удаления «фейковых новостей». В настоящее время на Филиппинах рассматривается законопроект об ответственности за умышленное распространение в Интернете ложных новостей и другие аналогичные нарушения, в котором за основу взяты нормы германского законодательства. Подготовленный в Малайзии в 2019 г. законопроект предполагает наказание распространителей «фейков» на любых платформах штрафами до 128 тыс. долларов США, им также грозят тюремные сроки вплоть до десятилетнего заключения. В Новой Зеландии действует закон «О пагубных цифровых коммуникациях», предусматривающий ответственность за оскорбления в Интернете и штрафные санкции до 200 тысяч новозеландских долларов (около 167 тыс. долл. США). В начале мая 2019 г. в Сингапуре принят закон о борьбе с «фейковыми новостями», позволяющий органам государственной власти требовать внесения поправок или удаления контента, а также блокировать сайты, распространяющие недостоверную общественно-значимую информацию. Данным законом устанавливается уголовная ответственность за умышленное распространение фальшивой информации с максимальным наказанием в виде заключения под стражу до 10 лет и штрафа в размере до 1 млн сингапурских долларов (735 тыс. долл. США).

Национальная ассамблея Франции в 2018 г. одобрила законопроект о борьбе с «фейковыми новостями», согласно которому любые французские или зарубежные телеканалы и радиостанции, распространяющие «неточную» информацию могут быть временно (например, на период предвыборной кампании) или навсегда отстранены от вещания. Данный законопроект позволяет отслеживать каналы распространения «фейковой» информации через СМИ, Интернет, а также популярные соцсети (Facebook, Youtube и др.). Определять, является ли новость «фейковой» (во французской версии «фейк» — это «неточное или ложное утверждение и обвинение») возложено на суды, которые в течение 48 часов должны выносить вердикт и передавать его в наделенный правом лишения лицензии Высший совет по телерадиовещанию. В Великобритании, не так давно принят закон «О чрезвычайных ситуациях», на основании норм которого правительство этой страны получило право определять режимы работы систем цифровой передачи данных вплоть до возможности «отключения» Интернета в Соединенном Королевстве при соответствующей необходимости. Подобный закон под названием «Правила по временному приостановлению обслуживания телекоммуникационных услуг» действует и в Индии. Нормы данного закона предоставляют органам власти аналогичные британскому закону действия в чрезвычайной ситуации или в целях обеспечения общественной безопасности. Другой индийский закон «Об информационных технологиях» предусматривает уголовную ответственность за отправку «оскорбительных сообщений».

В Европейском Союзе принят «Кодекс поведения по противодействию незаконным и ненавистническим высказываниям», согласно которому целый ряд работающих на территории ЕС социальных сетей обязались осуществлять мониторинг постов пользователей на соответствие нормам законодательства о разжигании ненависти и при необходимости их оперативно удалять (в настоящее время кодекс согласован с четырьмя платформами — Facebook, Microsoft, Twitter и YouTube, а Instagram, Google+, Snapchat и Dailymotion официально заявили о готовности к нему присоединиться). В Турции действует жесткий закон «О публикациях в Интернете и их последствиях», позволяющий органам власти блокировать в досудебном порядке сайты с запрещенной информацией (включая содержащие оскорбления государственных устоев).

С октября 2017 г. в Китае введена обязательная идентификация личности пользователей, пишущих комментарии в Интернете с привязкой их паспортных данных к аккаунтам. Кроме того, с ноября 2018 г. в Поднебесной вступил в силу закон, наделяющий правоохранительные органы широкими полномочиями на проведение проверок в компаниях, работающих в сфере информационных технологий с правом практически неограниченного доступа и копирования любых данных.

В США Палатой представителей Конгресса недавно продлен на шесть лет срок действия программы по осуществлению прослушки телефонных разговоров и перехвата электронной переписки жителей других государств, подозреваемых в терроризме. Данная программа фактически предоставляет спецслужбам право без санкции специального суда осуществлять прослушивание телефонных разговоров и просмотр электронной переписки как между своими, так и иностранными гражданами. Более того, законодательство США предусматривает наказание лиц, «осуществляющих значительные злонамеренные действия в киберпространстве» в виде блокирования их имущества и т. д. В Соединенных Штатах действует также закон, признающий преступлением анонимную рассылку «раздражающих» сообщений по электронной почте и публикацию в социальных сетях и блогах анонимных комментариев «оскорбительно-раздражающего» характера, за совершение которого предусмотрены штрафы и лишение свободы до двух лет. Законодательные акты и юридические нормы, аналогичные рассмотренным выше, действуют и в целом ряде других стран [67].

В решении проблем пресечения злоупотреблений при хранении, обработке информации, передаваемой посредством сети Интернет с использованием новейших разработок в области цифровых технологий на международном уровне все более активную роль начинает играть Организация Объединенных Наций, даже несмотря на существенные различия во взглядах на решение данных проблем со стороны отдельных государств.

В частности, в соответствии с Сальвадорской декларацией о комплексных стратегиях для ответа на глобальные вызовы: системы предупреждения преступности и уголовного правосудия и их развитие в изменяющемся мире, принятой на XII Конгрессе ООН по предупреждению преступности и уголовному правосудию (резолюция 65/230 Генеральной Ассамблеи от 21 декабря 2010 г.), международному сообществу предложено принимать активные меры в целях выявления и предотвращения угроз человечеству, которые создают интернет-кибератаки.

Среди обсуждавшихся на Конгрессе вопросов (документ ООН A/CONF.213/1) особо выделяются следующие проблемы кибербезопасности:

— неясность масштабов действия киберпреступников ввиду использования ими уязвимостей массового программного обеспечения (MS Windows, Android, iOS и т. д.);

— преступность носит транснациональный характер, а современные технологии позволяют управлять любым количеством компьютеров удаленно, используя принцип сетевой архитектуры Интернета;

— распространение цифровых технологий, внедрение их во все сферы жизни общества приводит к их активному их использованию со стороны организованной преступности, представители которой еще на стадии планирования преступлений создают условия не только для успешного достижения своих преступных целей, но и вуалирования своих действий.

Отметим, что в данном направлении практика работы российских правоохранительных органов выявила применение преступными синдикатами сети теневых финансовых площадок, на которые перечисляются поступившие из бюджета или непосредственно от населения денежные средства, а затем финансовые потоки разделяются на сотни тысяч направлений, при этом совершается до тысячи финансовых операций в секунду для сокрытия сведений о конечном бенефициаре похищенного имущества.

Безусловно, приведенный выше краткий обзор не дает исчерпывающей картины развития зарубежного законодательства в области контроля современных информационных технологий и отражает лишь наиболее характерные моменты принятых или разрабатываемых юридических норм в рассматриваемой предметной области. Одновременно с этим, необходимо отметить, что отдельного рассмотрения требует проблема правоприменения как одной из наиболее значимых форм контроля за реализацией и исполнением рассмотренных норм права.

Сегодня информационная агрессия стран Запада представляет собой существенную угрозу национальной и общественной безопасности Российской Федерации, поскольку имеет четко определенные деструктивные цели, связанные с систематическими попытками изменения массового (группового, индивидуального) сознания или психологии российских граждан; борьбой за умы; атакой на ценностные ориентации и поведенческие установки; попытками дестабилизации ситуации в стране и ее регионах, а также провоцирования самых разнообразных противозаконных протестных акций. При этом стратегическим направлением информационной политики геополитических противников России является подготовка базы для достижения главной цели — дестабилизации общества, провоцирования массовых беспорядков и т. д. Одновременно с этим осуществляется поддержка и иных протестных религиозно-политических, националистических, сепаратистских, прозападных и т. д. движений с целью не в последнюю очередь насильственного свержения конституционного строя нашей страны. Последнее в настоящее время представляет собой, пожалуй, наиболее серьезную угрозу национальной безопасности России.

В последние десятилетия появились и прошли практическую апробацию новые и достаточно эффективные механизмы внешней экспансии западных стран, заключающиеся в целенаправленной подготовке и организации так называемых «цветных революций». Надо сказать, что сам термин «цветные революции» родился из такой достаточно прагматичной технологии организаторов государственных переворотов, как обычай дарить военнослужащим цветы, чтобы лишний раз убедить их не применять силу в отношении демонстрантов.

Одним из основоположников современных технологий «цветных революций» является американский политолог Дж. Шарп, разработавший концепцию ненасильственных форм политических переворотов, предусматривающих «иностранную помощь» оппозиционным силам. В своих работах он выделил 198 различных методов борьбы с действующей государственной властью без применения насилия [68, 69]. Развитием разработок технологий подготовки и проведения «цветных революций» Дж. Шарпа достаточно длительный период времени занимаются такие крупные организации, как Институт Альберта Эйнштейна (ИАЭ), Международный Центр Ненасильственных Конфликтов (МЦНК), Дом свободы («Freedom House») и др. [70].

Основными инструментами