М.В. Кротов

Выступления полномочного представителя президента Российской Федерации в конституционном суде Российской Федерации

(С приложением решений Конституционного Суда Российской Федерации)

Сборник

Том 2

(2017–2018 годы)

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 342.565.2(470+571)

ББК 67.400.1(2Рос)

В93

Составители сборника:

Кротов М. В., Боброва В. К., Мельниченко О. А., Стефанюк Н. Б., Сычева А. В.

В сборнике приводятся полные тексты выступлений полномочного представителя Президента Российской Федерации в Конституционном Суде Российской Федерации и решения по делам, рассмотренным с его участием.

Для работников органов государственной власти, депутатов, судей, адвокатов, научных работников, преподавателей, аспирантов, студентов юридических учебных заведений, а также для всех, кто интересуется проблемами конституционного правосудия.

УДК 342.565.2(470+571)

ББК 67.400.1(2Рос)

© Кротов М. В., 2018

© Боброва В. К., предисловие, 2018

© Боброва В. К., Мельниченко О. А., Стефанюк Н. Б., Сычева А. В., составление, 2018

© ООО «Проспект», 2018

2017 год

Дело о разрешении вопроса о возможности исполнения в соответствии с Конституцией Российской Федерации постановления Европейского Суда по правам человека от 31 июля 2014 года по делу «ОАО “Нефтяная компания “ЮКОС„ против России» в связи с запросом Министерства юстиции Российской Федерации

Выступление полномочного представителя Президента Российской Федерации в Конституционном Суде Российской Федерации М.В. Кротова
15 декабря 2016 года

Глубокоуважаемый Высокий Суд!

Поводом к рассмотрению настоящего дела Конституционным Судом РФ явился запрос Министерства юстиции Российской Федерации о разрешении вопроса о возможности исполнения Постановления Европейского Суда по правам человека от 31 июля 2014 г. № 14902/04 по жалобе «ОАО «Нефтяная компания «Юкос» против Российской Федерации», которым разрешен вопрос о присуждении компенсации (далее – дополнительное постановление Европейского Суда).

Запрос Минюста России направлен в Конституционный Суд в порядке главы XIII.1 «Рассмотрение дел о возможности исполнения решений межгосударственного органа по защите прав и свобод человека» Федерального конституционного закона «Конституционном Суде Российской Федерации» в связи с выводом данного министерства, основанном на заключениях Федеральной службы судебных приставов от 25 августа 2016 г. и Федеральной налоговой службы от 15 сентября 2016 г. о невозможности исполнения дополнительного постановления, поскольку данное постановление основано на положениях Конвенции о защите прав человека и основных свобод и протоколов к ней в истолковании, приводящем к расхождению с Конституцией Российской Федерации (части 2 статьи 6, части 3 статьи 17, части 1 статьи 19, частям 1 и 3 статьи 35, части 3 статьи 46, статьи 55 и статьи 57), а также с правовыми позициям Конституционного Суда, сформулированных в Постановлениях от 30 июля 2001 г. № 13-П и 14 июля 2005 г. № 9-П).

Дополнительным постановлением Европейского Суда (со ссылкой на постановление Европейского Суда от 20 сентября 2011 г. по той же жалобе компании) в соответствии со статьей 41 («Справедливая компенсация») Конвенции в пользу компании присуждена компенсация за нарушение властями Российской Федерации статьи 1 («Защита собственности») Протокола № 1 к Конвенции, выразившееся в незаконности ретроактивного начисления штрафов в отношении начисленных компании налогов за 2000 г. и части штрафов по налогам за 2001 г. По мнению Европейского Суда, сумма указанных штрафов составила явный материальный ущерб компании, на возмещение которого направлена присужденная компенсация (§ 20 дополнительного постановления).

Наряду с этим, в дополнительном постановлении Европейским Судом дана отрицательная оценка действиям Российской Федерации в отношении удержания исполнительного сбора от взысканной с компании сумм названных штрафов. Европейский Суд пришел к выводу, что поскольку первоначальные штрафы признаны им незаконными, то уплата 7% исполнительского сбора в отношении этих штрафов также была незаконной. Таким образом, уплата компанией суммы исполнительного сбора квалифицирована как ее материальный ущерб, а потому явилась нарушением статьи 1 («Защита собственности») Протокола № 1 к Конвенции (§ 23, 25 дополнительного постановления).

Европейским Судом также сделаны выводы относительно негибкости положений законодательства Российской Федерации, касающегося исполнительного сбора, размер которого составил 7% от взыскиваемой с компании суммы (§ 27, 31–34 дополнительного постановления). В частности, размер данного сбора признан Европейским Судом не отвечающим требованиям пропорциональности и справедливого равновесия между законной целью исполнительного производства в отношении компании и примененными средствами, что привело к уплате названного сбора в чрезмерном размере, в частности, без возможного учета всех относимых к делу обстоятельств.

Поэтому, руководствуясь принципом разумности, Европейский Суд установил исполнительный сбор в размере 4% от незаконно взысканной с компании сумм штрафов, при этом определив материальный ущерб компании равной разнице между взысканной властями Российской Федерации и установленной им суммы исполнительного сбора.

В дополнительном постановлении содержатся также выводы, касающиеся определения круга лиц, которые признаны понесшими материальный ущерб в размере 1 866 104 634 евро за установленные нарушения властями Российской Федерации положений Конвенции и протоколов к ней (§ 36). Круг названных лиц определен Европейским Судом посредством отсылки к перечню акционеров компании (включая их правопреемников) на момент ее ликвидации, находящемуся у ЗАО «ВТБ регистратор» (реестродержателя компании). Между тем довод Российской Федерации о необходимости уменьшения суммы компенсации по причине предположительного мошеннического поведения руководства компании и ряда ее акционеров был отклонен (§ 38, 39).

Кроме того, Российская Федерация приводила аргументы о недопустимости присуждения компании возмещения ввиду того, что она была ликвидирована в 2007 г., при этом присуждение компенсации другой организации, специально учрежденной в Нидерландах компанией – фонду «Юкос интернэшнл» (Yukos International Foundation), недопустимо, так как подобная сторонняя организация не может рассматриваться как обладающая статусом надлежащего получателя названной компенсации. Также российская сторона обращала внимание на имеющиеся риски злоупотребления при распределении присуждаемых Европейским Судом средств, вызываемые, в том числе анонимностью участников учрежденной организации (§ 15, 16).

В этой связи в запросе Минюста России справедливо вновь зафиксирована позиция о некорректном формировании состава лиц, в отношении которых присуждена компенсация. В запросе на этот счет отмечается, что по итогам рассмотрения жалобы компании компенсация оказалась присуждена также лицам, в отношении которых не было установлено каких-либо нарушений Конвенции и протоколов к ней и которые не являлись стороной судебного процесса в Европейском Суде по жалобе № 14902/04 (пункт 2.3).

Полагаем приведенные в запросе аргументы обоснованными и потому заслуживающими внимания Конституционного Суда. Не повторяя изложенные в запросе ключевые доводы, в качестве дополнительных аргументов, способных, по нашему мнению, усилить правовую позицию Минюста России, приведем следующее.

Как уже отмечалось, центральное место в запросе занимает вопрос о составе лиц, которым присуждена компенсация, при том, что правильное его разрешение непосредственно влияет на размер такой компенсации. Не случайно на данный аспект также обращается внимание в частично не совпадающем особом мнении судей Ханлара Гаджиева и Андрея Бушева (§ 1.3) по дополнительному постановлению.

Европейский суд определил акционерам ликвидированной компании беспрецедентную для своей практики сумму компенсации.

Учитывая то обстоятельство, что компенсация присуждаемая заявителям взыскивается из средств бюджета Российской Федерации, тем самым усматривается также нарушение положения Конституции Российской Федерации о социальном государстве (статья 7), так как необоснованное увеличение размера компенсации, которая присуждается Европейским Судом в том числе, с учетом роста инфляции, со всей очевидностью отразится на финансовой нагрузке российских налогоплательщиков и, как следствие, уровне их итогового дохода (так, согласно статье 21 Федерального закона «О федеральном бюджете на 2016 год» бюджетные ассигнования на выплату денежных компенсаций истцам в соответствии с решениями Европейского Суда по правам человека составили 500.000.000 рублей, на 2017 год названные расходы бюджета установлены в размере 600.000.000 рублей).

Разделяя в целом названный довод Минюста России необходимо также отметить, что отсутствие тождественности между лицами наделенными статусом стороны в процессе по жалобе в Европейском Суде и лицами, признанными получателями компенсации, по существу, свидетельствует о получении последними неосновательного обогащения.

Имея в виду, что постановления Европейского суда по правам человека обязательны для исполнения государствами, являющимися стороной в деле, отдельно следует обратить внимание на несоблюдение в деле ОАО «Нефтяная компания «ЮКОС» порядка признания статуса жертвы нарушения Конвенции о защите прав человека и основных свобод. Согласно статье 35 Конвенции ЕСПЧ может принимать дело к рассмотрению только после того, как были исчерпаны все внутренние средства правовой защиты, как это предусмотрено общепризнанными нормами международного права, и в течение шести месяцев с даты вынесения национальными органами окончательного решения по делу. Если потенциальные заявители урегулируют вопрос путем внутреннего разбирательства до начала разбирательства в Европейском Суде, они более не смогут считаться жертвами нарушения Конвенции.

Акционеры ЮКОСа не обращались за защитой своих прав в национальные органы. Следовательно, как это предусматривает статья 35 Конвенции, они не могут выступать в качестве стороны судебного процесса в ЕСПЧ.

В соответствии с частью 1 статьи 46 Конституции Российской Федерации каждому гарантируется судебная защита его прав и свобод. При этом часть 2 указанной статьи закрепляет право обжаловать в суд решения и действия (или бездействия) органов государственной власти, органов местного самоуправления, общественных объединений и должностных лиц. В случае исчерпания внутригосударственных средств правовой защиты каждый вправе в соответствии с международными договорами Российской федерации обращаться в межгосударственные органы по защите прав и свобод человека (часть 3 статьи 46 Конституции Российской Федерации).

В своих решениях Конституционный Суд Российской Федерации неоднократно указывал на присущий гражданскому судопроизводству конституционно значимый принцип диспозитивности. Он, в частности, означает, что процессуальные отношения в гражданском судопроизводстве возникают, изменяются и прекращаются главным образом по инициативе непосредственных участников спорного материального правоотношения, имеющих возможность с помощью суда распоряжаться своими процессуальными правами, а также спорным материальным правом (Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 29 сентября 2016 г. № 1889-О).

Подход, нашедший свое закрепление в конституционных нормах российского законодательства, полностью соответствует положениям Конвенции о защите прав человека и основных свобод. Так, часть 1 статьи 6, закрепляющая право на справедливое судебное разбирательство, говорит о том, что каждый в случае спора о его гражданских правах и обязанностях или при предъявлении ему любого уголовного обвинения имеет право на справедливое и публичное разбирательство дела в разумный срок независимым и беспристрастным судом, созданным на основании закона.

Между тем использованный в дополнительном постановлении подход к определению круга лиц, которым присуждается справедливая компенсация (статья 41 Конвенции), не в полной мере соотносится с принципом субсидиарности компетенции Европейского Суда (выражающимся, в том числе в возможности направить жалобу после исчерпания внутренних средств правовой защиты соответствующим заявителем), о необходимости учета которого неоднократно обращал внимание Конституционный Суд в своих постановлениях от 23 сентября 2014 г. № 24-П, от 14 июля 2015 г. № 21-П, от 19 апреля 2016 г. № 12-П.

В свою очередь, отмеченной выше позиции по поводу присуждения подобных компенсаций лицам, которые не были заявителями в рассмотренном деле, в полной мере корреспондирует сформированный Европейским Судом правовой подход по вопросу выплат компенсаций акционерам национальных компаний, высказанных в ряде его постановлений по жалобам: №№ 14807/89 «Агротексим и другие против Греции», 70297/01 «Терем LTD., Чечеткин и Олиус против Украины», 36079/06 «Джафарли и другие против Азербайджана», а также решение ЕСПЧ по жалобе № 22759/04 «Рахимов против Азербайджана».

Основываясь на положениях Конвенции Европейским судом по правам человека была сформирована практика, согласно которой, в частности, компенсация не может быть присуждена мажоритарным акционерам за вред причиненный «их компании» (Постановление ЕСПЧ по жалобам №№ 14807/89 «Агротексим и другие против Греции; 70297/01 «Терем Ltd, Чечеткин и Олиус против Украины»), а миноритарный акционер не может считаться «жертвой» нарушения Конвенции (Постановление ЕСПЧ по жалобе № 22759/04 «Рахимов против Азербайджана»; постановление ЕСПЧ по жалобе № 36079/06 «Джафарли и другие против Азербайджана»).

Так, в постановлении ЕСПЧ по жалобе «Агротексим и другие против Греции» указывается на то обстоятельство, что в большинстве национальных правовых систем акционеры, как правило, не имеют права подавать иски о возмещении ущерба в отношении действия или бездействия, имеющего преюдициальное значение для их компании. Соответственно, было бы неразумно требовать от них предпринимать соответствующие действия по обжалованию такого действия или бездействия в конвенционные учреждения. И напротив, нельзя было бы требовать от компании самостоятельно исчерпать национальные средства защиты, поскольку акционеры, конечно, не имеют полномочий по проведению таких процедур от лица их компании.

Согласно позиции, высказанной ЕСПЧ по этому делу акционеры (участники) не могут жаловаться на ущерб, причиненный их компанией, которая сама должна направить соответствующую жалобу, а в случае ликвидации последней – это должны сделать ее ликвидаторы.

В постановлении ЕСПЧ по жалобе «Терем LTD, Чечеткин и Олиус против Украины» Суд обращает внимание на то, что акционеры компании, в том числе мажоритарные акционеры, не могут считаться жертвами предполагаемого нарушения прав компании по Конвенции.

Также следует отметить постановление по жалобе № 28639/03 «Савенко против Российской Федерации», в котором «Европейский суд напоминает, что в целях статьи 34 Конвенции «жертва» – это лицо, чьи права были нарушены рассматриваемым действием или бездействием. Такое лицо не может жаловаться на нарушение его прав в рамках судебного разбирательства, стороной которого оно не являлось, несмотря на то обстоятельство, что оно является акционером и/или управляющим директором компании – стороны судебного разбирательства (см., например, Решение Европейского суда по делу «Ф. Сантос Лда. И Фачадас против Португалии» от 19 сентября 2000 г., жалоба № 49020/99; Решение Европейской комиссии по делу «Пирес да Сильва и Перейра против Португалии» от 5 июля 1993 г., жалоба № 19157/91).

Одним из критериев приемлемости жалоб в указанных делах ЕСПЧ считает критерий ratione personae (ответственность государства), который увязывается со статьей 35 (§3 и §4) Конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 г.

Практика Европейского Суда исходит из того, что присуждение компенсации должно применяться исключительно к заявителям. Такой подход был отражен, в частности, в деле «Тагаева и другие (Emma Tagaeva and Others) против России», когда, принимая во внимание обстоятельства дела и свою практику, ЕСПЧ проявил гибкий подход, позволив непосредственным жертвам предполагаемых нарушений, которые не были указаны в качестве заявителей при обращении в ЕСПЧ, высказаться о том, хотят ли они быть признаны таковыми.

Согласно критериям, применяемым ЕСПЧ, для выплаты заявителю компенсации он должен показать, что его или ее лично или непосредственно коснулось предполагаемое нарушение Конвенции. Имеются многочисленные примеры рассмотрения жалоб по Конвенции, где было установлено, что заявители не удовлетворяли этому критерию; в этих случаях жалобы объявлялись неприемлемыми ratione personae (SEGI против Германии и других (SEGI v Germany and others), №№ 6422/02 и 9916/02).

В данном случае ни ОАО «Нефтяная компания «ЮКОС», ни его акционерами не представлено сведений о вреде, причиненном каждому конкретному акционеру, что также необходимо для выплаты компенсации. Тем не менее, из содержания Постановления ЕСПЧ от 31 июля 2014 года по делу «ОАО «Нефтяная компания «ЮКОС» против России» следует вывод о признании его акционеров жертвами нарушения Россией их прав по смыслу статьи 34 Конвенции.

Тем самым Европейский суд осуществил защиту интересов лиц (акционеров), которые, по его же мнению (согласно Основному постановлению по делу ЮКОСа), в данном процессе защите не подлежали.

Следует напомнить, что при вынесении Основного постановления Европейский суд, отказал в применении правила пункта 2 статьи 35 Конвенции, согласно которому Суд не принимает к рассмотрению никакую индивидуальную жалобу, поданную в соответствии со статьей 34, если она... b) является по существу аналогичной той, которая... уже является предметом другой процедуры международного разбирательства или урегулирования.» Под указанной процедурой признается не только практика международных судов, но и, например, арбитражная процедура в Международном валютном фонде, процедура медиации в Банке международных расчетов (решение ЕСПЧ от 8 апреля 2004 г. по делу «Ковачич и другие заявители против Словении» [Kovacic and Others v. Slovenia] (жалоба № 44574/98)). При этом ЕСПЧ в Основном постановлении разъяснил, что интересы юридического лица – заявителя и его акционеров различны, поэтому тот факт, что вопрос о защите интересов акционеров поставлен в ином международном суде – Постоянном арбитражном суде в Гааге, по мнению Суда, для динамики данного дела с участием иного лица – компании значения не имеет. Суд не увидел совпадения интересов акционеров.

В последующем Европейский суд, принимая решение от 31 июля 2014 г. о выплате в пользу акционеров, т.е. о защите интересов акционеров, а не назначенного заявителем лица, не принял во внимание, что незадолго до этого иной международный суд удовлетворил требования акционеров, заявленные по тем же обстоятельствам, т.е. связанным с деятельностью и ликвидацией компании «ЮКОС».

С учетом того, что Постоянный арбитражный суд в Гааге, уже присудили акционерам той же компании в совокупности значительно большие суммы компенсаций, решение ЕСПЧ о дополнительной выплате создавало почву для неосновательного (и поэтому несправедливого) обогащения акционеров. Не смогло повлиять на позицию Европейского суда и то, что и во всех юрисдикциях, и в международном частном праве в ситуации банкротства акционеры получают право на компенсацию только после полного расчета с кредиторами. В данном деле задолженность перед различными кредиторами составляла значительные суммы, многократно превышающую сумму, взыскание которой с компании, по мнению Европейского суда, было осуществлено в нарушение требований Конвенции.

Как следует из выработанного подхода Европейского Суда, участники хозяйственных обществ не могут считаться жертвами нарушения прав их компаний в соответствии со статьей 1 Протокола №1, за исключением особых ситуаций (см., например, Решение Европейского Суда по делу «Камберроу ММ5 А.Д.» против Болгарии» от 1 апреля 2004 г.). Рассматриваемая ситуация, тем более в виде выплаты всем акционерам, под выработанные Судом исключения не подпадает. Поэтому едва ли данное решение, к тому же возлагающее значительное бремя на государственный бюджет и значит, – требующее особой тщательности в аргументации, – соответствует критерию правовой определенности. На это также обращает внимание Андрей Бушев в особом мнении к Постановлению о справедливой компенсации по делу ЮКОСа (п. 1).

Принимая во внимание, что к моменту вынесения постановления компания-заявитель прекратила свое существование, Европейский Суд посчитал, что «вышеуказанная сумма должна быть выплачена государством-ответчиком акционерам компании-заявителя и, в соответствующих случаях, их юридическим правопреемникам и наследникам пропорционально их номинальному участию в акционерном капитале компании» (пункт 38). Таким образом, заявителем являлось юридическое лицо ОАО «Нефтяная компания «ЮКОС», а бенефициаром компенсации – неопределенное количество физических лиц, что само по себе нарушает принцип индивидуализации жалобы, установленный статьей 34 Европейской Конвенции о защите прав человека и основных свобод и требования статьи 35 об условиях приемлемости, в частности, исчерпаемости всех внутренних средств правовой защиты и невозможности рассмотрения анонимных жалоб.

По существу, присуждение суммы компенсации лицам, не участвовавшим и не представленным в процессе в ЕСПЧ, демонстрирует избирательный подход к определению процессуального статуса отдельно взятой группы лиц (акционеров ОАО «Нефтяная компания «ЮКОС») вне предусмотренных каких-либо правовых процедур и без решения вопроса о причинении данным лицам какого-либо вреда в результате действия российских властей. Тем самым, помимо прочего, нарушаются права других граждан, обязанных в соответствии с Конвенцией и положениями национального законодательства пройти установленные процедуры для решения вопроса о допущенных по отношению к ним нарушениях положений Конвенции и присуждения компенсации.

Приведенный подход не соответствует конституционному принципу справедливости и равноправия, который вытекает из взаимосвязанных положений части 3 статьи 17, части 1 статьи 19 и части 1 статьи 55 Конституции Российской Федерации, а также права на обращение в межгосударственный орган по защите прав человека, закрепленного как в части 3 статьи 46 Конституции Российской Федерации, так и в статьях 34 и 35 Конвенции.

При рассмотрении Конституционным Судом настоящего дела нельзя не упомянуть положительную практику иностранных государств, касающуюся вопроса о возможности полного или частичного блокирования решения Европейского Суда.

Так, согласно сложившейся прецедентной практике Верховного Суда Соединенного Королевства (Supreme Court of the United Kingdom) допустимо отказать в приведении в исполнение решений Европейского Суда, которые вынесены им на основе неполной информации по делу, либо если позиция Европейского Суда не совпадает с фундаментальными аспектами материального или процессуального права (Manchester City Council v. Pinnock [2010] UKSC 45), а также в том случае, когда национальными судебными органами придается большее значение позиции законодателя, который определяет баланс прав и интересов иначе, чем Европейский Суд (R (On The Application of Animal Defenders International) v. Secretary of State for Culture, Media and Sport [2008] UKHL 15).

Конституционный Суд неоднократно указывал на обязательность для исполнения окончательных постановлений Европейского суда, принятых в отношении России, в том числе в части выплаты в случае необходимости соответствующей справедливой компенсации, и отмечал, что такое Постановление является составной частью российской правовой системы и что Конституция РФ и Конвенция «основаны на одних и тех же базовых ценностях защиты прав и свобод человека и гражданина» (Постановления от 6 декабря 2013 г. № 27-П, от 14 июля 2015 г. № 21-П).

Конституционный Суд при этом обращал внимание на необходимость диалога при условии уважения национальной конституционной идентичности государств, на невозможность взаимодействия европейского и конституционного правопорядков в условиях субординации в нарушение принципа субсидиарности Европейского суда, на стремление избегать серьезных осложнений в отношениях России не только с Европейским судом, но и с Советом Европы. Конституционный Суд, кроме того, закрепил ранее сделанные им выводы о том, что «Российская Федерация может участвовать в межгосударственных объединениях и передавать им часть своих полномочий в соответствии с международными договорами, если это не влечет ограничения прав и свобод человека и гражданина и не противоречит основам конституционного строя Российской Федерации» и что участие России в международных организациях и признание обязательности принятых последними правовых актов не отменяют для российской правовой системы приоритет Конституции РФ и потому постановления Европейского суда «подлежат реализации в рамках этой системы только при условии признания высшей юридической силы именно Конституции Российской Федерации»; участие в международной организации не означает отказа от государственного суверенитета. Конституционный Суд в Постановлении от 14 июля 2015 г. № 21-П разъяснил, что Россия может в порядке исключения отступить от выполнения возлагаемых на нее обязательств, когда такое отступление является единственно возможным способом избежать нарушения Конституции Российской Федерации. Такое положение относится прежде всего не к самому международному договору, а к такому «обязательству, которое основано на истолковании, приданном соответствующей норме уполномоченным межгосударственным органом в рамках рассмотрения конкретного дела».

В данном деле Европейского Суда по правам человека «Юкос против России» коллизия возникла не непосредственно с положениями Конституции Российской Федерации, а обнаружилось несоответствие выводов ЕСПЧ с правовыми позициями Конституционного Суда, выраженными им ранее в сохраняющих юридическую силу решениях (Постановления от 30 июля 2001 года №13-П и от 14 июля 2005 года №9-П), которые основаны на положениях Конституции Российской Федерации, обладающей высшей юридической силой в правовой системе России.

Европейский суд, по сути, не согласился с Конституционным Судом по вопросу о толковании и применении национальным судом правового принципа добросовестности и незлоупотребления правом.

По мнению ЕСПЧ, вопреки толкованию, предложенному Конституционным Судом, российское законодательство не отличалось достаточной определенностью: оно не позволяло юристам и руководству компании разумно предвидеть возможность продления трехлетнего срока давности привлечения к налоговой ответственности, даже в ситуации, когда налогоплательщик умышленно затягивал срок проведения проверки, т.е. действовал недобросовестно и злоупотреблял своим правом на защиту.

В итоге, возникшего разночтениям с разъяснением национального права, данным Конституционным Судом в Постановлении от 14 июля 2005 г. №9-П, Европейский суд (с перевесом в один голос – 4 : 3) установил в этой части нарушение статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции.

Между тем, Конституционный Суд РФ в Постановлении от 14 июля 2005 г. № 9-П, выявляя публично-правовой характер налоговых обязанностей, указал, что конституционная обязанность платить законно установленные налоги и сборы, по смыслу статьи 57 Конституции, имеет публично-правовой, а не частноправовой (гражданско-правовой) характер. Ее реализация в соответствующих правоотношениях предполагает субординацию, властное подчинение одной стороны другой, а именно: налогоплательщику вменяется в обязанность своевременно и в полном объеме уплатить суммы налога, а налоговому органу, действующему от имени государства, принадлежит полномочие обеспечить ее исполнение налогоплательщиком. Налогоплательщик не вправе распоряжаться по своему усмотрению той частью принадлежащего ему имущества, которая в виде определенной денежной суммы подлежит взносу в казну, соответствующие же органы публичной власти наделены правомочием в односторонне-властном порядке, путем государственного принуждения взыскивать с лица причитающиеся налоговые суммы, – иначе нарушались бы воплощенный в статье 57 Конституции Российской Федерации конституционно защищаемый публичный интерес и связанные с ним права и законные интересы налогоплательщиков, публично-правовых образований, государства в целом.

В целях обеспечения исполнения налогоплательщиками конституционной обязанности платить налоги и возмещения ущерба, понесенного казной в случае ее неисполнения, федеральный законодатель – на основании статей 57, 71 (пункты «в», «ж», «з», «о»), 72 (пункты «б», «и» части 1), 75 (часть 3) и 76 (части 1 и 2) Конституции Российской Федерации – устанавливает систему налогов, взимаемых в бюджет, и общие принципы налогообложения, а также предусматривает меры государственного принуждения, которые могут быть как правовосстановительными, обеспечивающими исполнение налогоплательщиком его конституционной обязанности (погашение недоимки и возмещение ущерба от несвоевременной и неполной уплаты налога – пеня), так и штрафными, возлагающими на нарушителей в качестве меры ответственности дополнительные выплаты.

Приведенным положениям Конституции Российской Федерации корреспондирует положение Конвенции о защите прав человека и основных свобод о праве государства принимать такие законы, какие ему представляются необходимыми для осуществления контроля за использованием собственности в соответствии с общими интересами или для обеспечения уплаты налогов, других сборов и штрафов (статья 1 Протокола № 1).

Заметим, что определенный диссонанс в трактовке конвенционных норм и норм национального законодательства может объясняться, в том числе, принципиальной разницей правовых подходов, отраженных в Конвенции, закрепляющей исключительно права, и Конституцией Российской Федерации, в которой наряду с признанием прав и свобод и провозглашением гарантий их защиты, устанавливаются также и обязанности. Следовательно при оценке норм российского права, в практике ЕСПЧ не должны исключаться выводы национальных судов, основанные на конституционных положениях, устанавливающих обязанности, в том числе, в налоговой сфере (статья 57 Конституции).

Согласно статье 57 Конституции Российской Федерации каждый обязан платить законно установленные налоги и сборы. Конституционная обязанность платить законно установленные налоги и сборы имеет публично-правовой, а не частноправовой (гражданско-правовой) характер. В качестве правового механизма исполнения данной обязанности, обеспечения полноты и своевременности взимания налогов и сборов, возмещения ущерба, понесенного казной в результате неисполнения этой обязанности, в Налогового кодекса РФ предусмотрена система мер налогового контроля, а также ответственность за совершение налоговых правонарушений.

Как отметил Конституционный Суд Российской Федерации в Постановлении № 9-П, положения статьи 113 Налогового кодекса РФ в нормативном единстве с пунктом 4 его статьи 109, согласно которому истечение сроков давности привлечения к ответственности за совершение налогового правонарушения является обстоятельством, исключающим привлечение лица к ответственности за совершение налогового правонарушения, по их смыслу в системе действующего налогового законодательства имеют обязывающий характер как для налоговых органов, так и для налогоплательщиков. Неправомерные действия налогоплательщика, в том числе такие как отказ от предоставления запрашиваемых при проведении налоговой проверки документов или непредставление их в установленные сроки, препятствующие нормальному ходу налоговой проверки, могут сделать невозможным привлечение к ответственности в связи с истечением срока давности. Между тем принципы справедливости и юридического равенства и неразрывно связанный с ними в качестве одного из их аспектов принцип пропорциональности (пропорционального равенства), обусловливая обеспечение одинакового объема юридических гарантий всем налогоплательщикам, применительно к действию нормы о сроках давности по кругу лиц предполагают необходимость дифференцированного подхода к тем налогоплательщикам, которые, противодействуя налоговому контролю и налоговой проверке, использовали бы положение о сроках давности вопреки его предназначению, в ущерб правам других налогоплательщиков и правомерным публичным интересам.

Если же в случае противодействия налогоплательщика осуществлению налогового контроля и проведению налоговой проверки налоговые санкции не могли бы быть наложены по одной лишь причине истечения трехлетнего срока давности, при том что в действующей системе правового регулирования не допускается возможность их прерывания или приостановления, – как отметил Конституционный Суд Российской Федерации, – возникала бы – вопреки принципам юридической ответственности, имеющим общее регулирующее воздействие и обусловливающим действительный смысл и предназначение нормы о сроке давности привлечения к налоговой ответственности, – возможность злоупотребления закрепленным статьей 113 Налогового кодекса РФ правом не быть привлеченным к налоговой ответственности по истечении срока давности. Налогоплательщик, не представивший необходимые документы в срок и противодействовавший проведению налоговой проверки, что привело к пропуску сроков давности и, следовательно, сделало невозможным применение к нему налоговых санкций, получил бы неправомерное преимущество перед тем налогоплательщиком, который совершил такие же деяния, однако не препятствовал проведению налоговой проверки и был с соблюдением срока давности привлечен к налоговой ответственности. Тем самым в противоречие со статьей 6 (часть 2), 19 (часть 1), 55 (часть 3) и 57 Конституции Российской Федерации были бы грубо нарушены принципы равенства всех перед законом и судом и несения гражданами Российской Федерации равных обязанностей, предусмотренных Конституцией Российской Федерации, и вытекающие из них принципы налогообложения, такие как юридическое равенство налогоплательщиков, всеобщность и соразмерность налогообложения, равное налоговое бремя, – применительно к реализации мер юридической ответственности за невыполнение конституционной обязанности платить законно установленные налоги и сборы, выразившееся в совершении деяний, предусмотренных Налоговым кодексом РФ в качестве налоговых правонарушений; это привело бы также к деформации других принципов налоговой ответственности, таких как справедливость, соразмерность и неотвратимость, что в правовом государстве недопустимо.

Кроме того, был бы нарушен конституционный принцип, согласно которому осуществление прав и свобод человека и гражданина не должно нарушать права и свободы других лиц (часть 3 статьи 17 Конституции Российской Федерации), что означало бы нарушение относящегося к основам конституционного строя Российской Федерации положения, согласно которому в правовой системе Российской Федерации Конституция Российской Федерации имеет высшую юридическую силу и прямое действие.

Возможность приостановления срока давности способствует реализации публичного интереса, который заключается в поступлении в бюджет государства сумм налоговых задолженностей и штрафов за неуплату налогов. Таким образом, выявленный Судом конституционно-правовой смысл нормы статьи 113 Налогового кодекса РФ полностью согласуется с конституционными принципами равноправия, справедливости, баланса частных и публичных интересов.

Отсюда следует, что именно Конституция Российской Федерации (в том числе в ее истолковании Конституционным Судом Российской Федерации) как правовой акт, обладающий высшей юридической силой в правовой системе России, более полно по сравнению с соответствующими положениями Конвенции в их истолковании Европейским Судом по правам человека обеспечивает защиту прав и свобод человека и гражданина, в том числе в балансе с правами и свободами иных лиц (статья 17, часть 3, Конституции Российской Федерации), способствует обеспечению конституционного принципа равноправия всех перед законом и судом (часть 1 статьи 19 Конституции РФ).

Что же касается аргументации ЕСПЧ, положенной в основание вывода о нарушении при взыскании с ОАО «Нефтяная компания «ЮКОС» исполнительского сбора положений Конвенции о защите прав человека и основных свобод, то они основаны на таком истолковании данных положений, которое не соответствует нормам Конституции Российской Федерации – частям 1 и 3 статьи 35, а также частям 2 и 3 статьи 55 – с учетом правовых позиций, высказанных Конституционным Судом Российской Федерации в связи с проверкой конституционности норм законодательства об исполнительном производстве.

Европейский суд, признав, что взыскание установленного федеральным законом 7-процентного исполнительского сбора являлось для России обычной практикой (§647 Основного постановления по делу ЮКОСа), вопреки разъяснению Конституционного Суда (Постановление от 30 июля 2001 г. № 13-П) по вопросу о природе этого сбора, счел, что он является компенсацией расходов государства по обеспечению принудительного взыскания, а не штрафом за отказ добровольно исполнить соответствующее решение суда (§ 655 Основного постановления).

Однако этот вывод противоречит конституционно-правовому смыслу норм российского законодательства об исполнительном производстве, регулирующих взыскание исполнительского сбора. Вопреки позиции ЕСПЧ исполнительский сбор носит не столько компенсаторный характер (т.е. имеющий целью возместить расходы государства), сколько штрафной, что снимает упрек в адрес Российской Федерации по поводу экономической необоснованности взысканной с ОАО «Нефтяная компания «ЮКОС» суммы исполнительского сбора.

Так, в Постановлении Конституционного Суда Российской Федерации от 30 июля 2001 года № 13-П отмечалось, что по смыслу статьи 81 Федерального закона «Об исполнительном производстве» во взаимосвязи с его ст. 1, 7, 9, 44, 45, 77, 84, 85 и 87, предусмотренная в данной статье сумма, исчисляемая в размере семи процентов от взыскиваемых по исполнительному документу денежных средств, относится к мерам принуждения в связи с несоблюдением законных требований государства.

Конституционный Суд Российской Федерации указал, что данная мера является не правовосстановительной санкцией, т.е. санкцией, обеспечивающей исполнение должником его обязанности возместить расходы по совершению исполнительных действий, осуществленных в порядке принудительного исполнения судебных и иных актов (как это имеет место при взыскании с должника расходов по совершению исполнительных действий), а представляет собой санкцию штрафного характера, т.е. возложение на должника обязанности произвести определенную дополнительную выплату в качестве меры его публично-правовой ответственности, возникающей в связи с совершенным им правонарушением в процессе исполнительного производства. Такой порядок возложения ответственности нельзя признать превышением допускаемого Конституцией Российской Федерацией ограничения права на охрану частной собственности.

Установленная законом ставка в качестве штрафной (а не компенсационной) вполне укладывалась в границы усмотрения Российского государства и «не выбивалась» из практики многих других государств. Более того, как следовало из позиции Конституционного Суда, также ускользнувшей из внимания Европейского суда, размер штрафа в зависимости от конкретных обстоятельств дела мог быть и снижен по заявлению правонарушителя. Как видно из обоих Постановлений Европейского суда по делу ЮКОСа, заявитель, прибегавший активно к многочисленным процессуальным способам защиты своих интересов на протяжении всего конфликта, проявил невиданную и не замеченную Европейским судом пассивность в реализации своего права на снижение размера этого взыскания.

Конституционный Суд в своих решениях признает обязательный для Российской Федерации характер решений Европейского Суда по правам человека, что вытекает из статьи 46 Конвенции о защите прав человека и основных свобод, в силу которой ратифицировавшее ее государство обязуется исполнять окончательные постановления ЕСПЧ по делам, в которых это государство является стороной (Постановление от 26 февраля 2010 года №4-П).

Согласно пункту 6 статьи 1 Федерального закона от 30 марта 1998 г. № 54-ФЗ «О ратификации Конвенции о защите прав человека и основных свобод и Протоколов к ней» Российская Федерация в соответствии со статьей 46 Конвенции признает ipso facto и без специального соглашения юрисдикцию Европейского Суда по правам человека обязательной по вопросам толкования и применения Конвенции и Протоколов к ней в случаях предполагаемого нарушения Российской Федерацией положений этих договорных актов, когда предполагаемое нарушение имело место после их вступления в действие в отношении Российской Федерации.

4. Конституционный Суд своей практикой не раз подтверждал свое признание фундаментального значения европейской системы защиты прав и свобод человека и гражданина, частью которой являются постановления ЕСПЧ, а также свою готовность к поиску правомерного компромисса ради поддержания этой системы, оставляя за собой определение степени своей готовности к нему, поскольку границы компромисса в данном вопросе очерчивает именно Конституция РФ.

Ключевым моментом для вынесения Конституционным Судом Российской Федерации решения по делу о возможности исполнения решения межгосударственного органа по защите прав и свобод человека является соответствие рассматриваемого решения Конституции Российской Федерации с учетом ее особого и главенствующего характера для правовой системы Российской Федерации в целом.

Согласно правовой позиции Конституционного Суда Российской Федерации в ситуации, когда самим содержанием постановления Европейского суда по правам человека затрагиваются принципы и нормы Конституции Российской Федерации, Россия вправе в порядке исключения отступить от выполнения возлагаемых на нее обязательств в целях избежать нарушения ее основополагающих принципов и норм (Постановления Конституционного суда РФ от 14 июля 2015 г. №21-П).

В заключение можно резюмировать, что постановление Европейского Суда по правам человека по жалобе №14902/04 «ОАО «Нефтяная компания «ЮКОС» против России» содержит в себе толкование положений Конвенции о защите прав человека и основных свобод и протоколов к ней, обнаруживающее конфликт с внутренним российским законодательством, в том числе в его интерпретации Конституционным Судом, и противоречит Конституции Российской Федерации, ее положениям части 2 статьи 4, части 2 статьи 6, части 1 статьи 15, части 1 статьи 19, части 3 статьи 55, статьи 57.

На этом основании можно прийти к выводу об отсутствии конституционно допустимых способов исполнения Постановления Европейского Суда по правам человека от 31 июля 2014 года по делу «ОАО «Нефтяная компания «ЮКОС» против России».

Конституционный Суд Российской Федерации.
Постановление от 19 января 2017 № 1-П

по делу о разрешении вопроса о возможности исполнения в соответствии с Конституцией Российской Федерации постановления Европейского Суда по правам человека от 31 июля 2014 года по делу «ОАО “Нефтяная компания “ЮКОС„ против России» в связи с запросом Министерства юстиции Российской Федерации

Именем Российской Федерации

Конституционный Суд Российской Федерации в составе Председателя В.Д. Зорькина, судей К.В. Арановского, А.И. Бойцова, Н.С. Бондаря, Г.А. Гаджиева, Ю.М. Данилова, Л.М. Жарковой, С.М. Казанцева, С.Д. Князева, А.Н. Кокотова, Л.О. Красавчиковой, С.П. Маврина, Н.В. Мельникова, Ю.Д. Рудкина, О.С. Хохряковой, В.Г. Ярославцева,

с участием представителей Министерства юстиции Российской Федерации как стороны, обратившейся в Конституционный Суд Российской Федерации с запросом, – Г.О. Матюшкина, П.Ю. Ултургашева и М.А. Мельниковой,

руководствуясь статьей 125 Конституции Российской Федерации, пунктом 3.2 части первой, частями третьей и четвертой статьи 3, статьями 36, 74, 104.1 – 104.4 Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации»,

рассмотрел в открытом заседании дело о разрешении вопроса о возможности исполнения в соответствии с Конституцией Российской Федерации постановления Европейского Суда по правам человека от 31 июля 2014 года по делу «ОАО “Нефтяная компания “ЮКОС„ против России».

Поводом к рассмотрению дела явился запрос Министерства юстиции Российской Федерации. Основанием к рассмотрению дела явилась обнаружившаяся неопределенность в вопросе о возможности исполнения в соответствии с Конституцией Российской Федерации постановления Европейского Суда по правам человека от 31 июля 2014 года по делу «ОАО “Нефтяная компания “ЮКОС„ против России».

Заслушав сообщение судьи-докладчика Л.М. Жарковой, объяснения представителя Министерства юстиции Российской Федерации Г.О. Матюшкина, выступления приглашенных в заседание полномочного представителя Президента Российской Федерации в Конституционном Суде Российской Федерации М.В. Кротова, полномочного представителя Совета Федерации в Конституционном Суде Российской Федерации А.А. Клишаса, полномочного представителя Правительства Российской Федерации в Конституционном Суде Российской Федерации М.Ю. Барщевского, полномочного представителя Генерального прокурора Российской Федерации в Конституционном Суде Российской Федерации Т.А. Васильевой, оглашенные в заседании письменные замечания приглашенного в заседание адвоката Дж.П. Гарднера (J.P. Gardner), представлявшего интересы ОАО «Нефтяная компания “ЮКОС„» в Европейском Суде по правам человека, а также выступления представителей: от Совета при Президенте Российской Федерации по развитию гражданского общества и правам человека – И.Г. Шаблинского, от автономной некоммерческой организации «Институт права и публичной политики», подготовившей заключение по делу, – Г.В. Вайпана, от Санкт-Петербургского государственного университета, подготовившего заключение по делу, – Н.А. Шевелевой, исследовав представленные документы и иные материалы, в том числе письменные замечания бывших акционеров ОАО «Нефтяная компания “ЮКОС„» – компаний «Hulley Enterprises Limited» и «Yukos Universal Limited», подписанные директором этих компаний Т. Осборном (T. Osborne), Конституционный Суд Российской Федерации

установил:

1. Европейский Суд по правам человека в постановлении от 31 июля 2014 года по делу «ОАО “Нефтяная компания “ЮКОС„ против России» (жалоба № 14902/04) (вступило в силу 15 декабря 2014 года), вынесенном по вопросу о справедливой компенсации в дополнение к основному постановлению по данному делу от 20 сентября 2011 года (вступило в силу 8 марта 2012 года), обязал Россию, как признанную нарушившей статью 1 Протокола № 1 к Конвенции о защите прав человека и основных свобод, выплатить акционерам компании-заявительницы в возмещение материального ущерба, включая компенсацию понесенных ею инфляционных потерь, 1 866 104 634 (один миллиард восемьсот шестьдесят шесть миллионов сто четыре тысячи шестьсот тридцать четыре) евро, в том числе 1 299 324 198 (один миллиард двести девяносто девять миллионов триста двадцать четыре тысячи сто девяносто восемь) евро – за нарушение статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции, выразившееся в ретроактивном применении судами в отношении компании-заявительницы статьи 113 Налогового кодекса Российской Федерации о трехлетнем сроке давности привлечения к ответственности за совершение налоговых правонарушений, что повлекло взыскание с нее штрафов за 2000 и 2001 годы и сумм исполнительского сбора по этим штрафам, и 566 780 436 (пятьсот шестьдесят шесть миллионов семьсот восемьдесят тысяч четыреста тридцать шесть) евро – за нарушение статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции, выразившееся во взыскании в ходе исполнительного производства, возбужденного в отношении компании-заявительницы, сумм исполнительского сбора, составившего семь процентов от общей суммы ее задолженности по уплате налогов, пеней и штрафов, что, с точки зрения Европейского Суда по правам человека, несоразмерно объему расходов, необходимых для обеспечения исполнительного производства (пункты 20–26, 27–35 и 36).

По мнению Министерства юстиции Российской Федерации, постановление Европейского Суда по правам человека от 31 июля 2014 года в части, обязывающей Россию выплатить присужденную компенсацию материального ущерба, не может быть исполнено, поскольку содержащаяся в нем оценка обоснованности определения срока давности привлечения к налоговой ответственности и размера исполнительского сбора опирается на статью 1 Протокола № 1 к Конвенции о защите прав человека и основных свобод в истолковании, приводящем – в том числе с учетом постановлений Конституционного Суда Российской Федерации от 30 июля 2001 года № 13-П и от 14 июля 2005 года № 9-П – к ее расхождению со статьями 6 (часть 2), 19 (часть 1), 35 (части 1 и 3), 55 (части 2 и 3) и 57 Конституции Российской Федерации, а присуждение сумм компенсации неопределенному кругу лиц (акционерам компании-заявительницы) противоречит статьям 17 (часть 3), 19 (часть 1), 46 (часть 3) и 55 (часть 1) Конституции Российской Федерации, поскольку эти лица в постановлении Европейского Суда по правам человека не конкретизированы, стороной в деле «ОАО “Нефтяная компания “ЮКОС„ против России» не являлись и жертвами конвенционных нарушений не признавались.

В ходе слушания представитель Министерства юстиции Российской Федерации также указывал на недопустимость выплаты компенсации судебных расходов и издержек, определенных в постановлении Европейского Суда по правам человека от 31 июля 2014 года, ссылаясь на то, что адвокат, защищавший интересы компании-заявительницы, не является надлежащим представителем в деле «ОАО “Нефтяная компания “ЮКОС„ против России». Однако приведенная им аргументация, по существу, не относится к вопросу о возможности исполнения в соответствии с Конституцией Российской Федерации указанного постановления Европейского Суда по правам человека в этой части, а потому Конституционный Суд Российской Федерации от рассмотрения данного вопроса воздерживается.

Таким образом, исходя из предписаний пункта 3.2 части первой статьи 3 и статей 104.1–104.3 Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации», регулирующих право на обращение с запросом о разрешении вопроса о возможности исполнения решения межгосударственного органа по защите прав и свобод человека, определяющих критерии допустимости запроса и пределы проверки такой возможности, предметом рассмотрения Конституционного Суда Российской Федерации по настоящему делу является вопрос о возможности исполнения в соответствии с Конституцией Российской Федерации постановления Европейского Суда по правам человека от 31 июля 2014 года по делу «ОАО “Нефтяная компания “ЮКОС„ против России», вынесенного на основании статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции о защите прав человека и основных свобод в ее истолковании Европейским Судом по правам человека.

2. Конституционный Суд Российской Федерации уже обращался к вопросу о возможности исполнения постановлений Европейского Суда по правам человека в рамках российской правовой системы. С учетом сформулированных им в постановлениях от 27 марта 2012 года № 8-П, от 14 июля 2015 года № 21-П и от 19 апреля 2016 года № 12-П правовых позиций Конституционный Суд Российской Федерации применительно к настоящему делу считает необходимым отметить следующее.

В силу статьи 15 (часть 4) Конституции Российской Федерации Конвенция о защите прав человека и основных свобод как международный договор Российской Федерации является составной частью ее правовой системы, что обязывает государство исполнять основанные на данной Конвенции постановления Европейского Суда по правам человека, вынесенные по жалобам против России, в отношении участвующих в деле лиц. Конституционный Суд Российской Федерации в своей практике придерживается подхода, направленного на неуклонное исполнение постановлений Европейского Суда по правам человека, даже если они основаны на применении методов «эволютивного толкования», «приоритета существа над формой» и др., которые могут повлечь за собой отступление от ранее выработанных им же позиций. О признании Конституционным Судом Российской Федерации того, что Конвенция о защите прав человека и основных свобод является, по выражению Европейского Суда по правам человека, «живым инструментом», призванным учитывать объективные изменения в сфере защиты прав и свобод, свидетельствует поиск вариантов исполнения постановления Европейского Суда по правам человека от 4 июля 2013 года по делу «Анчугов и Гладков против России» (Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 19 апреля 2016 года № 12-П), а также фактический пересмотр Конституционным Судом Российской Федерации правовых позиций о невозможности предоставления длительных свиданий лицам, осужденным к пожизненному лишению свободы (Постановление от 15 ноября 2016 года № 24-П).

Вместе с тем взаимодействие европейского конвенционного и российского конституционного правопорядков невозможно в условиях субординации, поскольку только диалог между различными правовыми системами служит основой их надлежащего равновесия, и от уважения Европейским Судом по правам человека национальной конституционной идентичности во многом зависит эффективность норм Конвенции о защите прав человека и основных свобод в российском конституционном правопорядке. Признавая фундаментальное значение европейской системы защиты прав и свобод человека, частью которой являются постановления Европейского Суда по правам человека, Конституционный Суд Российской Федерации готов к поиску правомерного компромисса ради поддержания этой системы, оставляя за собой определение степени своей готовности к нему, поскольку границы компромисса в данном вопросе очерчивает именно Конституция Российской Федерации.

Как следует из статей 4 (части 1 и 2), 15 (части 1 и 4), 16 (часть 2) и 79 Конституции Российской Федерации, закрепляющих суверенитет России, верховенство и высшую юридическую силу Конституции Российской Федерации, приоритет основ российского конституционного строя и устанавливающих запрет на передачу Россией в соответствии с международными договорами своих суверенных полномочий, если это влечет за собой ограничения прав и свобод человека и гражданина и противоречит основам ее конституционного строя, постановления Европейского Суда по правам человека, основанные на интерпретации Конвенции о защите прав человека и основных свобод, не отменяют для российской правовой системы приоритет Конституции Российской Федерации. В качестве международного договора Российской Федерации Конвенция о защите прав человека и основных свобод обладает в правоприменительном процессе большей юридической силой, чем федеральный закон, но не равной и не большей, чем юридическая сила Конституции Российской Федерации.

Разрешая вопрос о возможности исполнения постановления Европейского Суда по правам человека как межгосударственного субсидиарного органа по защите прав и свобод человека, Конституционный Суд Российской Федерации должен в соответствии с международными обязательствами России находить разумный баланс, с тем чтобы принятое им решение, с одной стороны, отвечало бы букве и духу постановления Европейского Суда по правам человека, а с другой – не вступало бы в противоречие с основами конституционного строя Российской Федерации и установленным Конституцией Российской Федерации правовым регулированием прав и свобод человека и гражданина.

При разрешении конституционно-правовых коллизий, которые могут возникнуть в связи с толкованием Конвенции о защите прав человека и основных свобод как международного договора Российской Федерации, необходимо учитывать Венскую конвенцию о праве международных договоров, участником которой является Россия и которая, также будучи составной частью ее правовой системы, обеспечивает пределы действия международных договоров России в контексте верховенства и высшей юридической силы Конституции Российской Федерации.

Так, статьей 26 Венской конвенции о праве международных договоров закреплен фундаментальный принцип международного права pacta sunt servanda (каждый действующий договор обязателен для его участников и должен ими добросовестно выполняться). Вместе с тем не исключается, что международный договор, который при присоединении к нему государства как по своему буквальному смыслу, так и по смыслу, придаваемому ему в процессе применения межгосударственным органом, уполномоченным на это самим международным договором, соответствовал основному закону (конституции) данного государства, впоследствии посредством одного лишь толкования межгосударственным органом был содержательно конкретизирован, причем таким образом, что его положениям был придан смысл, расходящийся с общеобязательными нормами, относящимися к международному публичному порядку (jus cogens), в число которых, безусловно, входят принципы государственного суверенитета и невмешательства во внутренние дела государств.

С учетом пункта 1 статьи 31 и пункта 1 статьи 46 Венской конвенции о праве международных договоров это означает, что если Европейский Суд по правам человека, толкуя в процессе рассмотрения конкретного дела Конвенцию о защите прав человека и основных свобод, нормам которой присуща высокая степень абстрактности, придал какому-либо используемому в ней понятию другое, нежели его обычное, значение либо осуществил толкование вопреки объекту и целям самой Конвенции о защите прав человека и основных свобод, несовместимое с национальным конституционным правопорядком, то государство, в отношении которого вынесено постановление по данному делу, вправе отказаться от его исполнения, как выходящего за пределы обязательств, добровольно принятых на себя этим государством при ратификации Конвенции.

Соответственно, постановление Европейского Суда по правам человека не может считаться обязательным для исполнения Российской Федерацией, если конкретное положение Конвенции о защите прав человека и основных свобод, на которое опирается это постановление, в результате толкования, осуществленного в нарушение общего правила толкования договоров, по своему смыслу вступает в противоречие с имеющими свои основания в международном публичном порядке и формирующими национальный публичный порядок положениями Конституции Российской Федерации, прежде всего относящимися к правам и свободам человека и гражданина и к основам конституционного строя России.

Обязанностью органов государственной власти Российской Федерации при имплементации международных договоров, базирующейся на верховенстве ее Конституции и предполагающей соотнесение законодательства Российской Федерации с ее обязательствами по международным договорам, являются признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина, как они определены Конституцией Российской Федерации, и недопущение нарушений основ конституционного строя. В контексте указанных положений Венской конвенции о праве международных договоров это означает, что в ситуации, когда самим содержанием решения межгосударственного органа по защите прав и свобод человека, в том числе в части обращенных к России как государству-ответчику предписаний, основанных на положении соответствующего международного договора, интерпретированном в рамках конкретного дела, неправомерно – с конституционно-правовой точки зрения – затрагиваются основополагающие принципы и нормы Конституции Российской Федерации, Россия в порядке исключения вправе отступить от выполнения возлагаемых на нее этим решением обязанностей, если такое отступление является единственно возможным способом избежать нарушения Конституции Российской Федерации.

Исходя из приведенных правовых позиций Конституционный Суд Российской Федерации не может поддержать данное Европейским Судом по правам человека толкование положений Конвенции о защите прав человека и основных свобод, если именно Конституция Российской Федерации (в том числе в ее истолковании Конституционным Судом Российской Федерации) как правовой акт, обладающий высшей юридической силой в правовой системе России, более полно по сравнению с соответствующими положениями Конвенции в их понимании Европейским Судом по правам человека обеспечивает защиту прав и свобод человека и гражданина, в том числе в балансе с правами и свободами иных лиц (статья 17, часть 3, Конституции Российской Федерации). Подобное отступление может иметь место в исключительных случаях и при наличии достаточно веских причин, а именно при выявлении конвенционно-конституционных коллизий, которые, как правило, касаются не столько основного содержания (существа) тех или иных прав и свобод как таковых, сколько их конкретизации посредством толкования в постановлениях Европейского Суда по правам человека, в том числе если результатом такого толкования является не мотивированное буквальным содержанием Конвенции о защите прав человека и основных свобод отрицание правовых конструкций, сложившихся в российской правовой системе в результате осуществления федеральным законодателем своих прерогатив, правомерность реализации которых подтверждена актами конституционного правосудия.

Таким образом, в силу статей 4 (части 1 и 2), 15 (части 1 и 4), 16 и 79 Конституции Российской Федерации и основанных на них правовых позиций Конституционного Суда Российской Федерации постановление Европейского Суда по правам человека не может быть исполнено Россией в части возлагаемых на нее мер индивидуального и общего характера и в части присужденной компенсации, если толкование Конвенции о защите прав человека и основных свобод, на котором основано такое постановление, нарушает соответствующие положения Конституции Российской Федерации, относящиеся к правам и свободам человека и гражданина, а также к основам конституционного строя России.

3. Конституция Российской Федерации, закрепляя гарантии защиты права собственности и свободы предпринимательской и иной не запрещенной законом экономической деятельности (статьи 8, 34 и 35), вместе с тем возлагает на каждого обязанность платить законно установленные налоги и сборы и не допускает придание обратной силы законам, устанавливающим новые налоги или ухудшающим положение налогоплательщиков (статья 57).

Конкретизируя предписания статьи 57 Конституции Российской Федерации, федеральный законодатель на основании ее статей 71 (пункты «в», «ж», «з», «о»), 72 (пункты «б», «и» части 1), 75 (часть 3) и 76 (части 1 и 2) определяет общие принципы налогообложения и систему налогов, взимаемых в бюджет, а в целях обеспечения исполнения налогоплательщиками конституционной обязанности платить законно установленные налоги и сборы предусматривает также меры ответственности за совершение налоговых правонарушений, в том числе связанные с необходимостью возмещения ущерба, понесенного казной.

Приведенные положения Конституции Российской Федерации корреспондируют статье 1 «Защита собственности» Протокола № 1 к Конвенции о защите прав человека и основных свобод, согласно которой каждое физическое или юридическое лицо имеет право на уважение своей собственности; никто не может быть лишен своего имущества иначе как в интересах общества и на условиях, предусмотренных законом и общими принципами международного права; предыдущие положения не умаляют право государства обеспечивать выполнение таких законов, какие ему представляются необходимыми для осуществления контроля за использованием собственности в соответствии с общими интересами или для обеспечения уплаты налогов либо других сборов или штрафов.

Как следует из правовых позиций Конституционного Суда Российской Федерации, сформулированных в постановлениях от 17 декабря 1996 года № 20-П, от 23 декабря 1997 года № 21-П и от 16 июля 2004 года № 14-П, налоги, будучи необходимой экономической основой существования и деятельности Российской Федерации как правового, демократического и социального государства, условием реализации им соответствующих публичных функций, имеют, таким образом, публичное предназначение, а обязанность их уплаты распространяется на всех налогоплательщиков в качестве непосредственного требования Конституции Российской Федерации; за счет налогов, являющихся важнейшим источником доходов бюджета, обеспечивается осуществление социальной политики государства, которое обязано при регулировании налоговых отношений исходить из необходимости защиты прав и законных интересов всех членов общества на основе принципов справедливости, юридического равенства и равноправия.

Соответственно, по смыслу статей 17 (часть 3), 19 (части 1 и 2) и 55 (части 2 и 3) Конституции Российской Федерации, меры ответственности за совершение налоговых правонарушений – как возможное ограничение того или иного права, вводимое федеральным законом в конституционно значимых целях, – должны отвечать указанным принципам, а также вытекающим из них критериям необходимости и соразмерности, не затрагивая само существо, основное содержание этого права.

4. Рассматривая дело «ОАО “Нефтяная компания “ЮКОС„ против России», Европейский Суд по правам человека пришел к выводу, что взыскание с компании-заявительницы штрафов за 2000 и 2001 годы и сумм исполнительского сбора по этим штрафам было незаконным и нарушающим статью 1 Протокола № 1 к Конвенции о защите прав человека и основных свобод, поскольку в отношении нее имело место ретроактивное применение статьи 113 Налогового кодекса Российской Федерации в истолковании, данном в Постановлении Конституционного Суда Российской Федерации от 14 июля 2005 года № 9-П (пункты 563–575 постановления от 20 сентября 2011 года, пункты 20 – 26 постановления от 31 июля 2014 года).

4.1. Постановлением от 14 июля 2005 года № 9-П, принятым в том числе в связи с запросом Федерального арбитражного суда Московского округа, в производстве которого находилось дело о взыскании с ОАО «Нефтяная компания “ЮКОС„» штрафа за умышленную неуплату ряда налогов, Конституционный Суд Российской Федерации признал положения статьи 113 Налогового кодекса Российской Федерации о трехлетнем сроке давности привлечения к ответственности за совершение налогового правонарушения не противоречащими Конституции Российской Федерации.

Конституционный Суд Российской Федерации пришел к выводу, что эти положения по своему конституционно-правовому смыслу в системе действующего правового регулирования не могут служить основанием для прерывания течения срока давности привлечения к ответственности за совершение налоговых правонарушений и означают, что течение данного срока прекращается с момента оформления акта налоговой проверки, в котором указаны документально подтвержденные факты налоговых правонарушений, выявленные в ходе проверки, и содержатся ссылки на статьи Налогового кодекса Российской Федерации, предусматривающие ответственность за эти правонарушения, а в случае отсутствия необходимости в составлении такого акта – с момента вынесения соответствующего решения руководителя (заместителя руководителя) налогового органа о привлечении налогоплательщика к налоговой ответственности; в случае воспрепятствования налогоплательщиком осуществлению налогового контроля и проведению налоговой проверки суд вправе признать уважительными причины пропуска налоговым органом срока давности привлечения к налоговой ответственности и взыскать с налогоплательщика налоговые санкции за правонарушения, совершенные в период, на который распространялась налоговая проверка.

Принимая такое решение, Конституционный Суд Российской Федерации опирался на следующие правовые позиции:

выраженные в статьях 17 (часть 3), 19 (части 1 и 2) и 55 (часть 3) Конституции Российской Федерации принципы юридического равенства и справедливости и вытекающий из них принцип соразмерности (пропорциональности, пропорционального равенства), обусловливая обеспечение одинакового объема юридических гарантий всем налогоплательщикам, применительно к действию нормы о сроках давности привлечения к ответственности за совершение налоговых правонарушений по кругу лиц предполагают необходимость дифференцированного подхода к тем налогоплательщикам, которые, противодействуя налоговому контролю и налоговой проверке, использовали бы положение о сроках давности вопреки его предназначению, в ущерб правам других налогоплательщиков и правомерным публичным интересам;

если в случае противодействия налогоплательщика осуществлению налогового контроля и проведению налоговой проверки налоговые санкции не могли бы быть наложены по одной лишь причине истечения трехлетнего срока давности, предусмотренного статьей 113 Налогового кодекса Российской Федерации, притом что не допускается его прерывание или приостановление, то возникала бы – вопреки предназначению этой нормы – возможность злоупотребления правом не быть привлеченным к налоговой ответственности за пределами этого срока;

налогоплательщик, который не представил необходимые документы своевременно и противодействовал проведению налоговой проверки и к которому при этом норма о сроке давности привлечения к налоговой ответственности была бы применена лишь по ее буквальному смыслу, получил бы неправомерное преимущество перед тем налогоплательщиком, который совершил такие же деяния, однако не препятствовал проведению налоговой проверки и был с соблюдением срока давности привлечен к налоговой ответственности; в результате при привлечении к юридической ответственности были бы – в противоречии со статьей 57 Конституции Российской Федерации во взаимосвязи с ее статьями 6 (часть 2), 17 (часть 3), 19 (части 1 и 2) и 55 (часть 3) – нарушены принципы равенства и справедливости, соразмерности и неотвратимости ответственности и в конечном счете относящиеся к основам конституционного строя России верховенство и высшая юридическая сила Конституции Российской Федерации.

Признав статью 113 Налогового кодекса Российской Федерации не противоречащей Конституции Российской Федерации в данном им истолковании и сохранив ее, таким образом, в действующем правовом регулировании, Конституционный Суд Российской Федерации фактически внес основанную непосредственно на положениях Конституции Российской Федерации ясность относительно определения момента окончания срока давности привлечения к ответственности за совершение налоговых правонарушений. Тем самым Конституционный Суд Российской Федерации подтвердил необходимость только такого применения данной статьи, которое, как адекватное существу налогового правонарушения, отвечает требованиям Конституции Российской Федерации и исключает возможность любой иной, неконституционной, интерпретации ее положений, влекущей нарушение баланса публичных и частных интересов и, соответственно, принципов равенства и справедливости при назначении мер юридической ответственности за налоговые правонарушения.

4.2. Выявляя конституционно-правовой смысл статьи 113 Налогового кодекса Российской Федерации, Конституционный Суд Российской Федерации, как следует из правовых позиций, сформулированных им в Постановлении от 14 июля 2005 года № 9-П, конкретизировал предписания статьи 57 Конституции Российской Федерации по их смыслу в системной связи с другими базовыми конституционными нормами о правах и свободах, имеющими прямое действие. Исходя из этого ссылки налогоплательщиков на то, что они не могли предвидеть, какое именно истолкование данной статьи предпримет Конституционный Суд Российской Федерации, по существу, означали бы отстаивание неконституционной трактовки ее положений, основанной на сугубо формальном понимании нормы о сроке давности привлечения к ответственности за совершение налоговых правонарушений, вопреки ее действительному конституционно-правовому смыслу.

Подобного рода ссылки фактически используются для обоснования допустимости недобросовестного поведения налогоплательщика, имевшего целью сокрытие недоимки как в ходе проведения мероприятий налогового контроля, так и в проверяемый период налогообложения в целом. Между тем данное Конституционным Судом Российской Федерации истолкование статьи 113 Налогового кодекса Российской Федерации не могло привести (что признается и самим Европейским Судом по правам человека в постановлении от 20 сентября 2011 года) к непредсказуемости толкования материально-правовых условий налогообложения применительно к прошедшему времени (например, не расширился перечень операций, подлежащих налогообложению), оно не изменило суть налогового правонарушения и не расширило круг деяний, которые могли повлечь преследование за уклонение от уплаты налогов и применение штрафов.

По существу, не отменяя правила о сроках применения санкций в связи с уклонением от уплаты налогов, Конституционный Суд Российской Федерации только выявил единственно возможный с точки зрения Конституции Российской Федерации смысл этих правил с целью обеспечения их разумного и справедливого применения к налогоплательщикам, которые действовали ненадлежащим образом. Соответственно, нет оснований для утверждения о наличии коллизии с конституционным запретом на действие с обратной силой закона, устанавливающего новые налоги или ухудшающего положение налогоплательщиков. По смыслу статьи 57 Конституции Российской Федерации, этот запрет распространяется на законы, которые изменяют имущественное положение налогоплательщика и непосредственно влияют на порядок исполнения им налоговой обязанности. Порядок же действия во времени законов, устанавливающих ответственность за налоговые правонарушения и регламентирующих производство по делам о таких нарушениях, данной конституционной нормой не охватывается – они подчиняются универсальным для публичной юридической ответственности предписаниям статьи 54 Конституции Российской Федерации, согласно которой закон, устанавливающий или отягчающий ответственность, обратной силы не имеет (часть 1); никто не может нести ответственность за деяние, которое в момент его совершения не признавалось правонарушением; если после совершения правонарушения ответственность за него устранена или смягчена, применяется новый закон (часть 2). Эти предписания также имеют ограниченное предметное действие.

Само же по себе уточнение (посредством толкования в Постановлении Конституционного Суда Российской Федерации от 14 июля 2005 года № 9-П) смысла статьи 113 Налогового кодекса Российской Федерации – применительно к конкретным делам недобросовестных налогоплательщиков – не может рассматриваться и как новая норма, вводящая санкцию за воспрепятствование проведению налоговой проверки. Так, в случае составления в пределах срока давности привлечения к налоговой ответственности акта проверки, которым установлен факт нарушения налогового законодательства и сформирована воля государства на дальнейшее взыскание налоговых санкций, налогоплательщик может предвидеть, что государство примет меры по взысканию с него налоговых санкций, поскольку наличие предпосылок для этого было определено и зафиксировано явным образом и в срок, в течение которого налогоплательщик объективно мог ожидать применения к нему государственного принуждения в связи с неисполнением налоговой обязанности.

Что касается ОАО «Нефтяная компания “ЮКОС„», то выявление Конституционным Судом Российской Федерации конституционно-правового смысла статьи 113 Налогового кодекса Российской Федерации не повлекло пересмотра вынесенных в отношении компании окончательных вступивших в законную силу судебных актов и, соответственно, не затронуло данный аспект гарантий правовой определенности.

4.3. При рассмотрении вопроса о применении судами в деле ОАО «Нефтяная компания “ЮКОС„» статьи 113 Налогового кодекса Российской Федерации в истолковании, данном Конституционным Судом Российской Федерации, следует учитывать и конкретно-исторический контекст развития регулирования налоговых отношений.

В условиях политической и экономической нестабильности 90-х годов прошедшего века нестабильными были и налоговое законодательство и правоприменительная практика. Государство вынуждено было многократно повышать меры ответственности за совершение налоговых правонарушений и усиливать контроль за налогоплательщиками с помощью новой специальной силовой структуры – налоговой полиции и в то же время изыскивать способы, стимулирующие налогоплательщиков к исполнению обязанности по уплате налогов в рамках налоговой амнистии и легализации своего имущества и доходов (Указ Президента Российской Федерации от 27 октября 1993 года № 1773 «О проведении налоговой амнистии в 1993 году»).

Только в начале 2000-х годов Россия смогла приступить к полномасштабной налоговой реформе, которая ознаменовалась принятием Налогового кодекса Российской Федерации и задачами которой стали, с одной стороны, уменьшение налоговой нагрузки на добросовестных налогоплательщиков и снижение издержек, связанных с исполнением налогового законодательства, а с другой – обеспечение более высокого уровня прозрачности налоговых операций для государства, повышение эффективности налогового администрирования и сужение возможностей для уклонения от налогообложения. В конечном итоге речь шла о приближении российской налоговой системы к лучшим международным образцам. Поэтому особо важным в этот период было создание правовых механизмов взимания налогов и контроля за их уплатой, которые позволили бы добиться исполнения налоговой обязанности равным образом всеми категориями налогоплательщиков, включая крупнейших налогоплательщиков, играющих системообразующую роль в наполнении бюджетов.

Специфика налогового регулирования, многообразие способов ведения предпринимательской деятельности, постоянное появление новых вариантов уклонения от уплаты налогов серьезно затрудняют создание законодательных правил, способных эффективно противостоять всем возможным случаям их нарушения. Как показывает опыт государств, имеющих многолетнюю практику противодействия уклонению от уплаты налогов, одними только законодательными средствами решить данную проблему не всегда возможно, что обусловливает особую роль судебных доктрин. В российской судебной системе толкование закона высшими судебными органами также призвано оказывать существенное воздействие на формирование судебной практики, в том числе по налоговым спорам.

4.4. Выявленный Конституционным Судом Российской Федерации в Постановлении от 14 июля 2005 года № 9-П конституционно-правовой смысл статьи 113 Налогового кодекса Российской Федерации, предполагающий в случае пропуска срока давности привлечения к ответственности за совершение налоговых правонарушений необходимость учета судом последствий неправомерных действий налогоплательщика при проведении мероприятий налогового контроля, основывается на ранее неоднократно подтвержденном Конституционным Судом Российской Федерации истолковании статьи 57 Конституции Российской Федерации, как предполагающей такую необходимость.

В Постановлении от 12 октября 1998 года № 24-П и Определении от 25 июля 2001 года № 138-О, принятом по ходатайству Министерства Российской Федерации по налогам и сборам о разъяснении данного Постановления, Конституционный Суд Российской Федерации опирался на принцип добросовестности налогоплательщиков как один из важнейших элементов конституционно-правового режима регулирования налоговых отношений и публичного правопорядка в целом. Применительно к вопросу о том, может ли считаться уплаченным списанный банком налог, реально не перечисленный в бюджет, – при отсутствии соответствующих денежных средств на корреспондентском счете банка, если они были формально зачислены банком на счета налогоплательщика, а также при отсутствии денежных средств на расчетом счете налогоплательщика, – Конституционный Суд Российской Федерации пояснил, что в таком случае налоговые органы обязаны доказывать обнаруживающуюся недобросовестность налогоплательщиков и банков в порядке, установленном Налоговым кодексом Российской Федерации; из признания банков и налогоплательщиков недобросовестными вытекает, что на них не распространяется правовая позиция Конституционного Суда Российской Федерации, в соответствии с которой конституционная обязанность каждого налогоплательщика считается исполненной в момент списания банком с расчетного счета налогоплательщика средств в уплату налога, поскольку, по существу, они от исполнения данной обязанности уклонились; государство в лице своих налоговых и других органов должно осуществлять контроль за порядком исполнения банками публично-правовой функции по перечислению налоговых платежей в бюджет; в связи с этим в случае непоступления в бюджет соответствующих денежных средств для установления недобросовестности налогоплательщиков налоговые органы вправе – в целях обеспечения баланса государственных и частных интересов – осуществлять необходимую проверку и предъявлять в арбитражных судах требования, обеспечивающие поступление налогов в бюджет, включая иски о признании сделок недействительными и о взыскании в доход государства всего полученного по таким сделкам.

Приведенная правовая позиция, как отмечено в Определении Конституционного Суда Российской Федерации от 10 января 2002 года № 4-О, носит общий характер и касается всех норм, определяющих момент исполнения юридическим лицом налогового обязательства. С учетом этого вывода Конституционный Суд Российской Федерации в Определении от 8 апреля 2004 года № 168-О указал, что введение такого условия принятия налогоплательщиком к вычету сумм налога на добавленную стоимость при расчете подлежащей уплате в бюджет итоговой суммы налога, как обязательность оплаты использованных им в расчетах с поставщиками векселей денежными средствами, направлено на создание прямой зависимости реализации налогоплательщиком права на вычет сумм налога на добавленную стоимость от выполнения им обязанности произвести фактические, имеющие реальный характер затраты на оплату вычитаемых сумм налога; отсутствие у налогоплательщика обязанности обеспечить – в целях принятия к вычету начисленных сумм налога – реальными встречными платежами векселя, которые передаются в счет оплаты приобретенных у поставщиков товаров (работ, услуг), означало бы отсутствие оснований для самого вычета начисленных сумм налога и, кроме того, позволяло бы недобросовестным налогоплательщикам с помощью инструментов, используемых в гражданско-правовых отношениях, создавать схемы незаконного обогащения за счет бюджетных средств, что приводило бы к нарушению публичных интересов в сфере налогообложения и к нарушению конституционных прав и свобод других налогоплательщиков.

Таким образом, уже с начала 2000-х годов налогоплательщики – профессиональные участники предпринимательской деятельности могли и должны были осознавать возможность такого подхода к пониманию статьи 113 Налогового кодекса Российской Федерации, который нашел отражение в ее конституционно-правовом истолковании, данном Конституционным Судом Российской Федерации в Постановлении от 14 июля 2005 года № 9-П и предполагающем учет судом неправомерного поведения налогоплательщика при определении последствий пропуска налоговым органом срока давности привлечения к ответственности за совершение налогового правонарушения.

4.5. Европейский Суд по правам человека постановлением от 31 июля 2014 года признал нарушение Россией имущественных прав ОАО «Нефтяная компания “ЮКОС„», выразившееся в причинении компании-заявительнице материального ущерба. Между тем принципиальное значение имеет то обстоятельство, что материальные потери явились следствием незаконных действий самой компании, государство же было вынуждено применять меры ответственности, в том числе административной, с тем чтобы компенсировать причиненный ему имущественный вред.

ОАО «Нефтяная компания “ЮКОС„», как следует из вынесенных в отношении него судебных актов, используя изощренные незаконные схемы, проявило себя в качестве злостного неплательщика налогов и прекратило свое существование, оставив серьезную непогашенную задолженность. Деятельность компании, с учетом занимаемого ею места в экономике страны – даже если оставить вне правового анализа вопрос о справедливости способов формирования активов компании в стратегически важной и одной из наиболее доходных отраслей российской экономики, благодаря которым она вошла в число крупнейших хозяйствующих субъектов (и, соответственно, крупнейших потенциальных налогоплательщиков) в России, – имела праворазрушающий эффект, препятствуя стабилизации конституционно-правового режима и публичного правопорядка. Не отрицал наличия в деятельности компании масштабных схем уклонения от уплаты налогов и Европейский Суд по правам человека, принимая постановление от 20 сентября 2011 года.

В этом контексте сама по себе выплата присужденной Европейским Судом по правам человека бывшим акционерам компании, выстроившей незаконные схемы уклонения от налогообложения, их наследникам и правопреемникам столь значительной денежной компенсации из той бюджетной системы, которая регулярно не получала от нее в должном объеме огромные суммы налоговых платежей, необходимые в том числе для выполнения публичных обязательств перед всеми гражданами, преодоления финансового и экономического кризиса, противоречит конституционным принципам равенства и справедливости в налоговых правоотношениях (статья 17, часть 3; статья 19, части 1 и 2; статья 55, части 2 и 3; статья 57 Конституции Российской Федерации).

Именно существо деятельности ОАО «Нефтяная компания “ЮКОС„» как юридического лица (а не только установленные в порядке уголовного преследования факты мошеннического поведения членов руководящих органов компании и некоторых ее акционеров и наличие на момент ликвидации неисполненных обязательств, в том числе перед бюджетом, на сумму, значительно превышающую размер присужденной компенсации, которые также привносят кумулятивный эффект в оценку возможности исполнения в соответствии с Конституцией Российской Федерации постановления Европейского Суда по правам человека от 31 июля 2014 года) обусловливает несоответствие присуждения компенсации конституционным принципам равенства и справедливости и, следовательно, невозможность ее выплаты с точки зрения Конституции Российской Федерации.

Нарушение этих принципов очевидным образом выражается и в том, что Европейский Суд по правам человека постановил выплатить компенсацию бывшим акционерам ОАО «Нефтяная компания “ЮКОС„», их правопреемникам и наследникам. Между тем мажоритарные акционеры, которые, если следовать логике Европейского Суда по правам человека, имеют право на большую часть присужденной компенсации, являются именно теми лицами, которые участвовали в незаконной деятельности компании. Но даже если акционеры и не принимали непосредственного участия в выстраивании незаконных схем, приведших к негативным для компании последствиям и в итоге к прекращению ее деятельности, они получали дивиденды, сформированные в том числе за счет средств, подлежащих, при честной уплате налогов, перечислению в бюджет. Понесенные акционерами потери (если признавать таковые с точки зрения общих результатов деятельности компании, игнорируя при этом факт долга перед публичными и частными кредиторами на момент ее ликвидации) являются, таким образом, следствием неосуществления ими корпоративных прав разумно и добросовестно, в собственных интересах и интересах юридического лица, притом что применительно к участию в акционерном капитале – исходя из правовой природы такого рода хозяйственных обществ как элемента публичного правопорядка, имеющего конституционную основу в принципах неприкосновенности собственности и свободы договора (статьи 8, 34 и 35 Конституции Российской Федерации), – к обычному деловому (предпринимательскому) риску присоединяются также риски неразумного и недобросовестного поведения лиц, осуществляющих функции органов управления юридического лица, действующих от его имени и формирующих его волю.

Неприменение же статьи 113 Налогового кодекса Российской Федерации в ее конституционно-правовом смысле, выявленном Конституционным Судом Российской Федерации в Постановлении от 14 июля 2005 года № 9-П, в деле ОАО «Нефтяная компания “ЮКОС„» на этапе ее привлечения к ответственности за налоговые правонарушения – особенно в конкретной ситуации беспрецедентного по своим масштабам уклонения от налогообложения в условиях острой потребности государства в бюджетных средствах для выхода из экономического кризиса и осуществления крайне необходимых мер социальной защиты и поддержки значительной части граждан – означало бы, по сути, не только приостановление действия статьи 57 Конституции Российской Федерации, но и нарушение принципов равенства и справедливости, вытекающих из ее статей 17 (часть 3), 19 (части 1 и 2) и 55 (части 2 и 3).

В конкретно-исторических условиях, требовавших от государства оптимизации налогового законодательства и правоприменительной практики в целях сужения возможностей для уклонения от налогообложения, ОАО «Нефтяная компания “ЮКОС„» (имевшее в своем распоряжении высокопрофессиональных юристов) не могло рассчитывать на применение отраслевой нормы о сроке давности привлечения к ответственности за совершение налоговых правонарушений в понимании, удобном для реализации противоправных целей, но расходящемся с ее конституционно-правовым смыслом. Тем более что данное Конституционным Судом Российской Федерации конституционно-правовое истолкование этой нормы (предполагающее прекращение течения трехлетнего срока давности с момента оформления акта налоговой проверки и возможность признания судом уважительными причин пропуска налоговыми органами срока давности в случае воспрепятствования налогоплательщиком осуществлению налогового контроля) корреспондировало аутентичной воле федерального законодателя обеспечить неукоснительное исполнение налоговой обязанности в контексте оформившегося конституционно-правового режима налогообложения. Конституционно-правовой смысл статьи 113 Налогового кодекса Российской Федерации – в части, предопределяющей в соответствующих случаях необходимость ретроактивного применения штрафов и уплаты исполнительского сбора по этим штрафам (в деле ОАО «Нефтяная компания “ЮКОС„» – за 2000 и 2001 годы), – как основанный непосредственно на положениях Конституции Российской Федерации, не допускает для правоприменителей, в том числе судов, иного подхода.

Следовательно, наступление для ОАО «Нефтяная компания “ЮКОС„» неблагоприятных последствий конституционно-правового истолкования статьи 113 Налогового кодекса Российской Федерации – с учетом принципа добросовестности налогоплательщика – не может рассматриваться как непрогнозируемое и произвольное. Соответственно, отказ России от взыскания с компании налоговых санкций за налоговые правонарушения, совершенные до вступления в силу Постановления Конституционного Суда Российской Федерации от 14 июля 2005 года № 9-П, на чем настаивает Европейский Суд по правам человека в постановлении от 20 сентября 2011 года, противоречил бы Конституции Российской Федерации, статья 57 которой во взаимосвязи с ее статьями 17 (часть 3), 19 (части 1 и 2) и 55 (части 2 и 3) возлагает на государство обязанность обеспечить уплату налогов каждым налогоплательщиком на основе принципов равенства и справедливости.

Таким образом, исполнение в соответствии с Конституцией Российской Федерации постановления Европейского Суда по правам человека от 31 июля 2014 года по делу «ОАО “Нефтяная компания “ЮКОС„ против России», принятого на основании статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции о защите прав человека и основных свобод в ее истолковании Европейским Судом по правам человека, – в части, обязывающей Россию выплатить бывшим акционерам компании-заявительницы в качестве компенсации за взыскание с нее штрафов за 2000 и 2001 годы и уплату сумм исполнительского сбора по этим штрафам 1 299 324 198 (один миллиард двести девяносто девять миллионов триста двадцать четыре тысячи сто девяносто восемь) евро, – невозможно.

5. В постановлении от 31 июля 2014 года по делу «ОАО “Нефтяная компания “ЮКОС„ против России» Европейский Суд по правам человека констатировал также нарушение статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции о защите прав человека и основных свобод в части исполнительного производства, осуществлявшегося в отношении компании-заявительницы. Ссылаясь на свои выводы, содержащиеся в основном постановлении по данному делу от 20 сентября 2011 года, Европейский Суд по правам человека отметил: национальные власти не достигли справедливого равновесия между законной целью исполнительного производства и примененными средствами, не проявив гибкость относительно его сроков, обязав компанию-заявительницу уплачивать чрезмерные сборы и не учтя надлежащим образом все необходимые факторы (пункт 27); даже если нельзя утверждать, что сами по себе указанные недостатки повлекли ликвидацию компании-заявительницы, они тем не менее серьезно этому способствовали, прямо обусловив причинение материального ущерба, удовлетворяющего критерию причинной связи для целей справедливой компенсации в соответствии со статьей 41 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (пункт 29); исполнительский сбор в размере семи процентов от общей суммы налоговых обязательств компании-заявительницы по своей природе не был связан с фактическими расходами на исполнение, понесенными судебными приставами-исполнителями, а потому полученная сумма была совершенно непропорциональной сумме расходов на исполнение, несения которых можно было ожидать или которые были действительно понесены судебными приставами-исполнителями; из-за негибкого применения данный сбор вместо того, чтобы стимулировать к добровольному исполнению, оказал весьма серьезное влияние на ликвидацию компании-заявительницы (пункты 30 и 31).

Полагая, что приемлемым был бы исполнительский сбор в размере четырех процентов от общей суммы налоговых обязательств, Европейский Суд по правам человека оценил материальный ущерб, вызванный нарушением в отношении компании-заявительницы статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции о защите прав человека и основных свобод, в 566 780 436 (пятьсот шестьдесят шесть миллионов семьсот восемьдесят тысяч четыреста тридцать шесть) евро (с учетом уровня инфляции).

5.1. Разрешая в Постановлении от 30 июля 2001 года № 13-П вопрос о конституционности установленного пунктом 1 статьи 81 Федерального закона от 21 июля 1997 года № 119-ФЗ «Об исполнительном производстве» и примененного в деле ОАО «Нефтяная компания “ЮКОС„» предписания об исполнительском сборе в размере семи процентов от взыскиваемой суммы или стоимости имущества должника, Конституционный Суд Российской Федерации сформулировал следующие правовые позиции:

по буквальному смыслу данной нормы, названная денежная сумма определяется именно как исполнительский сбор. Между тем в перечне налогов и сборов, которые устанавливаются, изменяются или отменяются Налоговым кодексом Российской Федерации или в соответствии с ним, такой сбор не указан, а потому не относится к налогам и сборам в смысле статьи 57 Конституции Российской Федерации, не является он также государственной пошлиной. Вместе с тем исполнительский сбор отнесен к административным платежам и сборам;

по смыслу статьи 81 Федерального закона «Об исполнительном производстве» в системной связи с другими его статьями, предусмотренная в данной норме сумма сбора, исчисляемая в размере семи процентов от взыскиваемых по исполнительному документу денежных средств, относится, по сути, к мерам административного принуждения в связи с несоблюдением законных требований государства. Причем указанная мера является не правовосстановительной санкцией, которая обеспечивает исполнение должником его обязанности возместить расходы по совершению исполнительных действий в порядке принудительного исполнения судебных и иных актов (как это имеет место при взыскании с должника расходов по совершению именно исполнительных действий), а представляет собой санкцию штрафного характера, т.е. возложение на должника обязанности произвести определенную дополнительную выплату в качестве меры его публично-правовой ответственности, возникающей в связи с совершенным им в процессе исполнительного производства правонарушением;

исполнительскому сбору как штрафной санкции присущи признаки административной штрафной санкции: он имеет фиксированное, установленное законом денежное выражение, взыскивается принудительно, оформляется постановлением уполномоченного должностного лица, взимается в случае совершения правонарушения, а также зачисляется в бюджет и во внебюджетный фонд, средства которых находятся в государственной собственности.

Конституционный Суд Российской Федерации также отметил, что к моменту принятия Федерального закона «Об исполнительном производстве» эффективность исполнительного производства в Российской Федерации снизилась; неисполнение и несвоевременное исполнение решений судов и иных уполномоченных органов создавало угрозу гарантиям государственной защиты конституционных прав и свобод, законности и правопорядка в целом; при таких обстоятельствах федеральный законодатель – по смыслу статей 55 (часть 3) и 57 Конституции Российской Федерации – был правомочен установить специальную норму, на основании которой на должника в случае виновного неисполнения им исполнительного документа имущественного характера в срок, предусмотренный для его добровольного исполнения, налагается взыскание в виде штрафных санкций; определение конкретных размеров штрафных санкций за нарушение правил принудительного исполнения судебных и иных актов является прерогативой федерального законодателя, однако они – поскольку штрафное взыскание связано с ограничением конституционного права собственности – во всяком случае должны отвечать критерию соразмерности (пропорциональности), вытекающему из статьи 55 (часть 3) Конституции Российской Федерации.

Исходя из этого Конституционный Суд Российской Федерации пришел к выводу, что пункт 1 статьи 81 Федерального закона «Об исполнительном производстве» содержит, по сути, специальную норму об административной ответственности за нарушение законодательства об исполнительном производстве; данная статья – по ее смыслу во взаимосвязи со статьями 85 и 87 названного Федерального закона – должна применяться с соблюдением вытекающих из Конституции Российской Федерации принципов справедливости наказания, его индивидуализации и дифференцированности; следовательно, установленный в данной статье размер санкции (семь процентов от взыскиваемой суммы) представляет собой лишь допустимый ее максимум, верхнюю границу, и с учетом характера совершенного правонарушения, размера причиненного вреда, степени вины правонарушителя, его имущественного положения и иных существенных обстоятельств может быть снижен правоприменителем; в противном случае несоизмеримо большой штраф может превратиться из меры воздействия в инструмент подавления экономической самостоятельности и инициативы, чрезмерного ограничения свободы предпринимательства и права собственности, что в силу статей 34 (часть 1), 35 (части 1–3) и 55 (часть 3) Конституции Российской Федерации недопустимо.

Таким образом, согласно правовой позиции Конституционного Суда Российской Федерации, выраженной в Постановлении от 30 июля 2001 года № 13-П, исполнительский сбор является административной санкцией, к которой в полной мере применимы требования соразмерности (пропорциональности) и справедливости. При этом данная санкция, как основанная на статье 57 Конституции Российской Федерации во взаимосвязи с ее статьями 17 (часть 3), 19 (части 1 и 2) и 55 (части 2 и 3), по ее смыслу в российской правовой системе преследует штрафные цели, и, соответственно, ее размер, не увязываясь с расходами на принудительное исполнение, должен определяться исходя из обстоятельств конкретного дела, степени вины должника и иных имеющих значение для привлечения к налоговой ответственности обстоятельств.

В связи с принятием Федерального закона от 2 октября 2007 года № 229-ФЗ «Об исполнительном производстве» законоположения, бывшие предметом рассмотрения Конституционного Суда Российской Федерации в Постановлении от 30 июля 2001 года № 13-П, утратили силу, однако с содержащимися в нем выводами, как отмечается в Определении Конституционного Суда Российской Федерации от 2 апреля 2015 года № 654-О, согласуются и ныне действующие положения статьи 112 названного Федерального закона, предусматривающие, в частности, что должник вправе в установленном порядке обратиться в суд с заявлением об оспаривании постановления судебного пристава-исполнителя о взыскании исполнительского сбора, с иском об отсрочке или о рассрочке его взыскания, об уменьшении его размера или освобождении от взыскания исполнительского сбора (часть 6), а суд вправе с учетом степени вины должника в неисполнении в срок исполнительного документа, имущественного положения должника, иных существенных обстоятельств отсрочить или рассрочить взыскание исполнительского сбора, а также уменьшить его размер, но не более чем на одну четверть от размера, установленного в соответствии с частью 3 данной статьи; при отсутствии установленных Гражданским кодексом Российской Федерации оснований ответственности за нарушение обязательства суд вправе освободить должника от взыскания исполнительского сбора (часть 7).

5.2. Пункт 1 статьи 81 Федерального закона от 21 июля 1997 года № 119-ФЗ «Об исполнительном производстве» был применен в деле ОАО «Нефтяная компания “ЮКОС„» в истолковании, данном Конституционным Судом Российской Федерации в Постановлении от 30 июля 2001 года № 13-П. Следовательно, суды, если бы усмотрели для этого основания с учетом обстоятельств дела, могли определить сумму исполнительского сбора в размере менее семи процентов от общей суммы налоговых обязательств (притом что в отличие от ныне действующего регулирования предел снижения размера исполнительского сбора прежде не был обозначен), поскольку имели для этого надлежащую нормативную основу, позволявшую исходя из установленных фактических обстоятельств и оценки представленных им доказательств принять решение, отвечающее конституционным критериям справедливости и соразмерности.

Назначение суммы исполнительского сбора в максимально допустимом размере, равно как и ход исполнительного производства по делу о взимании с ОАО «Нефтяная компания “ЮКОС„» неуплаченных налогов, пеней и штрафов в целом могли быть обусловлены в том числе выявленными системными, масштабными и длительными правонарушениями со стороны компании, сопряженными с регулярным использованием схем, которые позволяли ей соответствующим образом перераспределять денежные средства и имущество, и с активным воспрепятствованием налоговым проверкам, что порождало риск утраты имущественной базы исполнения судебных актов. Уклонение ОАО «Нефтяная компания “ЮКОС„» от уплаты налогов в таком беспрецедентном масштабе непосредственно угрожало принципам правового, демократического и социального государства, что обязывало правоприменителя принимать в рамках исполнительного производства как можно более эффективные меры, с тем чтобы противодействовать недобросовестному поведению налогоплательщиков.

Соответственно, вывод о невозможности – в силу конституционных принципов равенства и справедливости – исполнения постановления Европейского Суда по правам человека от 31 июля 2014 года по делу «ОАО “Нефтяная компания “ЮКОС„ против России» в части выплаты компании-заявительнице компенсации за взыскание с нее штрафов за 2000 и 2001 годы и уплату сумм исполнительского сбора по этим штрафам распространяется и на выплату компенсации за взыскание с компании-заявительницы несоразмерной (непропорциональной), как посчитал Европейский Суд по правам человека, суммы исполнительского сбора.

6. Гарантируя государственную, в том числе судебную, защиту прав и свобод человека и гражданина, Конституция Российской Федерации одновременно закрепляет право каждого защищать свои права и свободы всеми способами, не запрещенными законом (статьи 45 и 46). Реализуя право на судебную защиту в налоговых спорах, заинтересованное лицо самостоятельно выражает свою волю на возбуждение судебного рассмотрения дела путем обращения с соответствующим заявлением либо на отказ от такого рассмотрения.

Согласно статье 46 (часть 3) Конституции Российской Федерации каждый вправе в соответствии с международными договорами Российской Федерации обращаться в межгосударственные органы по защите прав и свобод человека, если исчерпаны все имеющиеся внутригосударственные средства правовой защиты. Данная конституционная норма корреспондирует статье 35 Конвенции о защите прав человека и основных свобод, согласно которой Европейский Суд по правам человека может принимать дело к рассмотрению только после того, как были исчерпаны все внутренние средства правовой защиты.

Поскольку ОАО «Нефтяная компания “ЮКОС„» отказалось от требований по снижению суммы исполнительского сбора (определение Арбитражного суда города Москвы от 3 февраля 2005 года), Министерство юстиции Российской Федерации полагает, что условие, дающее право на обращение в соответствии с Конституцией Российской Федерации и Конвенцией о защите прав человека и основных свобод в Европейский Суд по правам человека, компанией соблюдено не было, а значит, Европейский Суд по правам человека не должен был рассматривать вопрос о соразмерности примененного в отношении нее исполнительского сбора. Кроме того, по мнению Министерства юстиции Российской Федерации, поскольку акционеры компании-заявительницы как получатели присужденной компенсации в постановлении Европейского Суда по правам человека не конкретизированы, не являлись стороной в деле «ОАО “Нефтяная компания “ЮКОС„ против России» и не признавались жертвами конвенционных нарушений, а лицо, представлявшее компанию-заявительницу в Европейском Суде по правам человека, не обладало надлежащими правомочиями, выплата сумм компенсации материального ущерба неопределенному кругу лиц (бывшим акционерам компании-заявительницы) привела бы к прямому нарушению конституционных принципов равенства и справедливости, а также права на обращение в межгосударственный орган по защите прав и свобод человека, как оно определено в Конституции Российской Федерации (статья 46, часть 3) и Конвенции о защите прав человека и основных свобод (статьи 34 и 35).

Однако Конституционный Суд Российской Федерации полагает возможным воздержаться от рассмотрения этих и других процессуальных аспектов дела «ОАО “Нефтяная компания “ЮКОС„ против России», на которые обращало внимание Министерство юстиции Российской Федерации, – иное означало бы оценку постановления Европейского Суда по правам человека с точки зрения обоснованности примененных при его принятии процедурных правил и вынесенных на их основе процессуальных решений.

Что касается имеющейся, по мнению Министерства юстиции Российской Федерации, неопределенности относительно порядка и пропорций выплаты, круга получателей присужденной постановлением Европейского Суда по правам человека от 31 июля 2014 года компенсации, равно как и ее юридической природы, то – поскольку данная выплата в соответствии с Конституцией Российской Федерации невозможна в принципе – разрешения этих вопросов Конституционным Судом Российской Федерации в производстве по настоящему делу не требуется.

7. Конституционный Суд Российской Федерации – исходя из фундаментального значения европейской системы защиты прав и свобод человека, частью которой являются постановления Европейского Суда по правам человека, – считает необходимым поиск правомерного компромисса ради поддержания этой системы (Постановление от 14 июля 2015 года № 21-П).

Не признавая соответствующей Конституции Российской Федерации императивную обязанность исполнения постановления Европейского Суда по правам человека от 31 июля 2014 года, Конституционный Суд Российской Федерации тем не менее не исключает возможности проявления Россией доброй воли в определении пределов такого компромисса и механизмов его достижения в отношении акционеров ОАО «Нефтяная компания “ЮКОС„», пострадавших от неправомерных действий компании и ее менеджмента.

В связи с этим Правительство Российской Федерации правомочно инициировать рассмотрение вопроса о выплате соответствующих сумм в предусмотренной российским и зарубежным законодательством процедуре распределения вновь выявленного имущества ликвидированного юридического лица, что может быть осуществлено только после расчетов с кредиторами и принятия мер по выявлению иного имущества (например, сокрытого на зарубежных счетах). Однако такая выплата – исходя из выраженных в настоящем Постановлении правовых позиций – в любом случае не должна затрагивать доходы и расходы бюджета, а также имущество Российской Федерации.

Исходя из изложенного и руководствуясь статьями 71, 72, 74, 75, 78, 79 и 104.4 Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации», Конституционный Суд Российской Федерации

постановил:

1. Признать невозможным исполнение в соответствии с Конституцией Российской Федерации, ее статьей 57 во взаимосвязи со статьями 15 (части 1, 2 и 4), 17 (часть 3), 19 (части 1 и 2), 55 (части 2 и 3) и 79, постановления Европейского Суда по правам человека от 31 июля 2014 года по делу «ОАО “Нефтяная компания “ЮКОС„ против России», вынесенного на основании статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции о защите прав человека и основных свобод в ее истолковании Европейским Судом по правам человека, согласно которому вследствие нарушения Россией статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции – в части ретроактивного применения в отношении компании-заявительницы штрафных санкций за 2000 и 2001 годы и исполнительского сбора по этим санкциям, а также в части исполнительного производства, в ходе которого с компании-заявительницы был взыскан непропорциональный по своему характеру исполнительский сбор в размере семи процентов от общей суммы ее задолженности по уплате налогов, пеней и штрафов, – компании-заявительнице был причинен материальный ущерб на общую сумму, включая компенсацию инфляционных потерь, в 1 866 104 634 (один миллиард восемьсот шестьдесят шесть миллионов сто четыре тысячи шестьсот тридцать четыре) евро, которую Россия должна выплатить акционерам данной компании, их правопреемникам и наследникам.

2. Настоящее Постановление окончательно, не подлежит обжалованию, вступает в силу немедленно после провозглашения, действует непосредственно и не требует подтверждения другими органами и должностными лицами.

3. Настоящее Постановление подлежит незамедлительному опубликованию в «Российской газете», «Собрании законодательства Российской Федерации» и на «Официальном интернет-портале правовой информации» (www.pravo.gov.ru). Постановление должно быть опубликовано также в «Вестнике Конституционного Суда Российской Федерации».

Конституционный Суд
Российской Федерации

Особое мнение судьи Конституционного Суда Российской Федерации В.Г. Ярославцева

Постановлением Конституционного Суда Российской Федерации от 19 января 2017 года № 1-П признано невозможным исполнение в соответствии с Конституцией Российской Федерации, ее статьей 57 во взаимосвязи со статьями 15 (части 1, 2 и 4), 17 (часть 3), 19 (части 1 и 2), 55 (часть 3), постановления Европейского Суда по правам человека от 31 июля 2014 года по делу «ОАО “Нефтяная компания “ЮКОС„» (вступило в силу 15 декабря 2014 года), вынесенного на основании статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции о защите прав человека и основных свобод в ее истолковании Европейским Судом по правам человека, согласно которому вследствие нарушения Россией статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции – в части ретроактивного применения в отношении компании-заявительницы штрафных санкций за 2000 и 2001 годы и исполнительского сбора по этим санкциям, а также в части исполнительного производства, в ходе которого с компании-заявительницы был взыскан непропорциональный по своему характеру исполнительский сбор в размере 7% от общей суммы ее задолженности по уплате налогов, пеней и штрафов, – компании-заявительнице был причинен материальный ущерб на общую сумму, включая компенсацию инфляционных потерь, в 1 866 104 634 евро, которую Россия должна выплатить акционерам данной компании, их правопреемникам и наследникам.

Полагаю, что запрос Министерства юстиции Российской Федерации не является допустимым и производство по делу подлежит прекращению по следующим основаниям.

1. Постановлением Конституционного Суда Российской Федерации от 14 июля 2005 года положения статьи 113 Налогового кодекса Российской Федерации были признаны не противоречащими Конституции Российской Федерации, так как эти положения не могут служить основанием для прерывания течения срока давности привлечения налогоплательщика к налоговой ответственности, в том числе в случае совершения лицом нового налогового правонарушения или иного нарушения законодательства о налогах и сборах.

Вместе с тем Конституционный Суд Российской Федерации признал, что положения статьи 113 Налогового кодекса Российской Федерации по своему конституционно-правовому смыслу в системе действующего правового регулирования не исключают для суда возможность – впредь до внесения изменений в законодательство – в случае воспрепятствования налогоплательщиком осуществлению налогового контроля и проведению налоговой проверки признать уважительными причины пропуска налоговым органом срока давности привлечения налогоплательщика к налоговой ответственности и взыскать с него налоговые санкции за те правонарушения, которые выявлены в пределах сроков глубины охвата налоговой проверки на основе анализа имеющейся у налогоплательщика документации.

На данное Постановление Конституционного Суда Российской Федерации мною было представлено особое мнение, согласно которому положения статьи 113 Налогового кодекса Российской Федерации в их конституционно-правовом истолковании противоречат статьям 10, 45 (часть 1) и 46 (часть 1) Конституции Российской Федерации.

Разумеется, мною не ставится под сомнение обязательная сила указанного Постановления. Вместе с тем, с учетом последующих фактических обстоятельств все больше убеждаюсь в правильности положений, изложенных в особом мнении. В частности, в особом мнении было отмечено, что только законодатель, исходя из конституционно-значимых целей и самостоятельных конституционно-защищаемых ценностей, вправе устанавливать и изменять сроки давности привлечения к ответственности. Срок давности является пресекательным, поэтому истечение срока давности является императивным и безусловным основанием освобождения лица от ответственности. Предусмотрел законодатель и ситуации, связанные с воспрепятствованием налогоплательщиком осуществлению деятельности налоговых органов. Так, действующее законодательство не только защищает, но и обязывает налоговые органы совершать активные действия в установленном законом порядке. Например, для ситуаций, связанных с отказом налогоплательщика допустить должностных лиц налогового органа к осмотру (обследованию) производственных, складских, торговых и иных помещений и территорий, используемых налогоплательщиком для извлечения дохода либо связанных с содержанием объектов налогообложения, непредставлением в течение более 2 месяцев налоговому органу необходимых для расчета налоговых документов, подпунктом 7 пункта 1 статьи 31 Налогового кодекса Российской Федерации предусмотрено право налоговых органов использовать на основании имеющейся у них информации о налогоплательщике или данных об иных аналогичных налогоплательщиках расчетный метод определения сумм налогов, подлежащих уплате в бюджет.

Вступая в противоречие с принципом законности, Конституционный Суд Российской Федерации посредством конституционно-правового истолкования предоставил суду возможность восстанавливать срок давности привлечения к ответственности, т.е. Конституционный Суд Российской Федерации вышел за пределы своей компетенции и осуществил функцию законодателя. Более того, Конституционный Суд Российской Федерации в нарушение принципа законности, по существу, признал срок давности привлечения к ответственности разновидностью процессуальных сроков и в то же самое время не определил, в какой установленной законом процедуре может быть восстановлен «процессуальный» срок давности привлечения к ответственности в случае его пропуска по уважительным причинам. Отсюда с необходимостью следует, что суд будет сам вместо законодателя устанавливать для себя процессуальные нормы, что несовместимо с конституционным принципом законности и тем самым лишает налогоплательщика права на надлежащее отправление правосудия¹.

Как известно, текст статьи 113 Налогового кодекса Российской Федерации был изменен Федеральным законом от 27 июля 2006 года № 137-ФЗ, вступившим в силу 1 января 2007 года. Согласно новой редакции «течение срока давности привлечения к ответственности приостанавливается, если лицо, привлекаемое к ответственности за налоговое правонарушение, активно противодействовало проведению выездной налоговой проверки, что стало непреодолимым препятствием для ее проведения и определения налоговыми органами сумм налогов, подлежащих уплате в бюджетную систему Российской Федерации.

Течение срока давности привлечения к ответственности считается приостановленным со дня составления акта (указывающего обстоятельства, при которых налогоплательщик препятствует доступу налоговых органов к соответствующим документам). В этом случае течение срока давности привлечения к ответственности возобновляется со дня, когда прекратили действие обстоятельства, препятствующие проведению выездной налоговой проверки, и вынесено решение о возобновлении выездной налоговой проверки».

Тем самым именно федеральный законодатель реализовал свое конституционное право по принятию нового закона в виде изменения редакции статьи 113 Налогового кодекса Российской Федерации, введя условие, при котором течение срока привлечения к ответственности приостанавливается. Как известно, законы, устанавливающие новые налоги или ухудшающие положение налогоплательщиков, обратной силы не имеют (статья 57 Конституции Российской Федерации). Следовательно, положения статьи 113 Налогового кодекса Российской Федерации в новой редакции могли применяться только с 1 января 2007 года.

2. В своем постановлении от 20 сентября 2011 года ЕСПЧ отметил, что Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 14 июля 2005 года изменило трактовку нормы о сроке давности. Следовательно, у Суда возник вопрос о соответствии данного изменения требованиям законности – статье 1 Протокола № 1 (пункт 565), так как в указанном Постановлении Конституционного Суда Российской Федерации было определено условие, согласно которому в случае, если налогоплательщик противодействует проведению налоговой проверки и, таким образом, затягивает принятие соответствующего решения, течение срока давности может быть приостановлено составлением акта, т.е., как мною было указано выше, Конституционный Суд Российской Федерации вышел за пределы своей компетенции и, по сути, создал новую норму закона, придав ей обратную силу (ретроактивное применение статьи 113 Налогового кодекса Российской Федерации). На это обстоятельство указывает и ЕСПЧ, который отмечает, что Постановление от 14 июля 2005 года изменило правила, применимые в рассматриваемый период, создав исключение из правила, которое ранее не имело никаких исключений (см. пункты 86 и 88). Далее Суд отмечает, что Постановление Конституционного Суда Российской Федерации представляет собой пересмотр и отступление от твердо установившихся руководящих разъяснений Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации (пункт 52). Суд не находит никаких указаний в делах, указанных сторонами, предполагающих существование противоречивой практики или ранее существовавших трудностей в связи с применением статьи 113 Налогового кодекса Российской Федерации в российских судах (пункты 407–408).

В целом, несмотря на широкие пределы усмотрения государства в этой сфере, Суд устанавливает, что имело место нарушение статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции в связи с изменением в толкование положений о сроке давности, вытекающем из Постановления Конституционного Суда Российской Федерации от 14 июля 2005 года, и влиянием этого Постановления на исход судебных разбирательств о взыскании налоговых санкций за 2000 и 2001 годы (пункты 573–575).

Кроме того, Суд далее отмечает еще один факт, который сильно повлиял на положение компании во время процедуры исполнительного производства. Компания-заявитель была обязана уплатить 7-процентный исполнительский сбор от взыскиваемой суммы налогового долга компании, сумма сбора составляла крупную сумму – более 43 миллиардов рублей. В целом, учитывая скорость проведения исполнительного производства, обязательство уплаты полной суммы исполнительского сбора и неспособность властей надлежаще оценить последствия своих действий, Суд приходит к выводу, что национальные власти не смогли соблюсти справедливый баланс между стремлением добиться законной цели и примененными мерами, чем нарушили права компании-заявителя, гарантированные статьей 1 Протокола № 1.

В итоге в постановлении, принятом 20 сентября 2011 года, Суд пришел к выводу о том, что в нарушение статьи 6 Конвенции компании-заявителю было предоставлено недостаточно времени для подготовки к судебным разбирательствам о привлечении к налоговой ответственности за 2000 год (пункты 534–551 основного постановления), взыскание штрафов за 2000 год и удваивание штрафов за 2001 год было незаконным в нарушение статьи 1 Протокола № 1 (пункты 563–575), в исполнительных производствах в отношении компании-заявителя национальным властям не удалось соблюсти справедливый баланс между законной целью этих производств и примененными мерами в отношении того же положения Конвенции (пункты 645–658).

Казалось бы, по закону жанра в случае несогласия с указанным постановлением Суда российские власти обязаны были в соответствии с правом, предоставленным Конвенцией, обжаловать это постановление в 3-месячный срок в Большую Палату Суда (статья 43 Конвенции). Однако они не реализовали своего права на обжалование и тем самым формально-юридически признали законность и обоснованность указанных Судом нарушений Конвенции. Более того, в подтверждение данного обстоятельства свидетельствует и тот факт, что 15 мая 2013 года Российская Федерация представила в Комитет Министров Совета Европы – орган, осуществляющий надзор за исполнением постановлений Суда, – план мероприятий по проведению к исполнению постановления Европейского Суда по правам человека по делу № 14902/04 «ОАО “Нефтяная компания “ЮКОС„ против России» (постановление от 20 сентября 2011 года), в котором были изложены меры общего характера.

Не могу отказать себе в удовольствии привести почти дословно эти меры. Так, в частности, в соответствии с пунктом 1 Плана (Меры по распространению постановления ЕСПЧ и имплементации содержащихся там позиций в правовую систему Российской Федерации) постановление ЕСПЧ по делу «ОАО “Нефтяная компания “ЮКОС„ против России» было направлено в компетентные государственные органы (Высший Арбитражный Суд Российской Федерации, Генеральная прокуратура Российской Федерации, Федеральная служба судебных приставов Российской Федерации, Федеральная налоговая служба Российской Федерации) для реализации на практике, а также для принятия мер общего характера по ликвидации и предотвращению установленных ЕСПЧ дальнейших нарушений Конвенции.

Согласно пункту 2 Плана (Меры по устранению нарушений, связанных с непредоставлением компании-заявителю достаточного времени для подготовки дела в суде первой инстанции и в апелляции) Федеральным законом от 30 апреля 2010 года № 69-ФЗ в АПК Российской Федерации внесены изменения, направленные на увеличение сроков для рассмотрения дела. При этом подчеркивается, что принятые меры соответствуют выводам ЕСПЧ и служат дополнительной гарантией, обеспечивающей права участников дела.

Далее, согласно пункту 3 Плана (Меры по ликвидации и недопущению нарушений, связанных с применением с обратной силой разъяснений, представленных Конституционным Судом Российской Федерации) после вынесения Конституционным Судом Российской Федерации Постановления от 14 июля 2005 года, с учетом содержащихся в нем правовых позиций, статья 113 Налогового кодекса Российской Федерации была изложена в новой редакции Федеральным законом от 27 июля 2005 года № 137-ФЗ². При этом указывается, что их применение с обратной силой абсолютно исключено.

Кроме того, были представлены и меры по совершенствованию государственного контроля и надзора, действенные внутригосударственные меры правовой защиты. В связи с этим российские власти полагают, что принятые и планируемые законодательные организационные меры позволят исключить любые дальнейшие нарушения, установленные в постановлении ЕСПЧ по делу «ОАО «Нефтяная компания «ЮКОС» против России».

Небезынтересным представляется факт участия российских властей в обсуждении вопроса о справедливой компенсации. В частности, они дали согласие на уменьшение исполнительского сбора. Так, из постановления Суда усматривается, что, производя разумную оценку исполнительского сбора и принимая во внимание замечания сторон в этой связи, Суд соглашается с обозначением властями подходящей ставки 4% в их замечаниях от 30 марта 2013 г. Соответственно, Суд решает, что в порядке удовлетворения требований пропорциональности исполнительский сбор должен был быть снижен до 4% (пункт 32 постановления Суда от 31 июля 2014 года).

Таким образом, указанная непоследовательная и весьма противоречивая позиция российских властей фактически поставила в «правовой тупик» решение вопроса по данному делу. В связи с этим Министерство юстиции Российской Федерации нашло «упрощенный» выход из создавшегося положения путем обращения в Конституционный Суд Российской Федерации о невозможности исполнения постановления ЕСПЧ. Однако такое обращение не может быть допустимым и в силу действия принципа nemo judex in propria causa (никто не может быть судьей в собственном деле), поскольку вывод ЕСПЧ о нарушении Конвенции во многом был обусловлен установлением нарушения принципа законности Постановлением Конституционного Суда Российской Федерации от 14 июля 2005 года.

Каков же выход из создавшегося положения? Полагаю, что Минюсту Российской Федерации не следует искать легких путей разрешения вопроса посредством обращения в Конституционный Суд Российской Федерации, а необходимо продолжить диалог с межгосударственным органом – Комитетом министров Совета Европы, используя механизм обращения в этот орган, предусмотренный статьей 46 Конвенции.

3. Согласно статье 46 Конвенции Высокие Договаривающиеся Стороны обязуются исполнять окончательные постановления Суда по любому делу, в котором они выступают сторонами, при этом окончательное постановление Суда направляется Комитету министров, который осуществляет надзор за его исполнением (части 1 – 2 статьи 46 Конвенции).

Для нас представляют особый интерес положения части 3 статьи 46 Конвенции, согласно которой, «если Комитет министров считает, что надзору за исполнением окончательного постановления препятствует проблема толкования этого постановления, он вправе передать данный вопрос на рассмотрение Суда для вынесения им постановления по вопросу толкования. Решение о передаче вопроса на рассмотрение Суда требует большинства голосов в две трети от числа представителей, управомоченных принимать участие в работе Комитета». Данные положения не содержат запрета на обращение Высокой Договаривающейся Стороны – в данном случае Российской Федерации – в Комитет в связи с реальной и наличной угрозой неисполнения постановления Суда, т.е. эти положения имплицитно содержат механизм разрешения возникшей проблемы неисполнения постановления Суда и Комитет в этом случае имеет подразумеваемые полномочия, так как именно он осуществляет надзор за исполнением постановления Суда. Так, например, согласно Правилу 7 (Временные резолюции) в ходе надзора за исполнением постановления Комитет министров может принимать промежуточные резолюции, в особенности для того, чтобы поддерживать информацию в состоянии прогресса выполнения или, насколько возможно, выразить заинтересованность и/или внести существенные предложения, касающиеся исполнения (Правила применения пункта 2 статьи 46 Европейской конвенции о правах человека (принятые Комитетом Министров Совета Европы 19 января 2001 года на 736-м заседании заместителей министров). В случае признания существования проблемы в исполнении постановления Суда Комитет вправе направить это обращение на рассмотрение Большой Палаты для принятия окончательного постановления по делу (статья 31, пункт b, Конвенции).

При этом, как неоднократно подчеркивал Суд, в статье 44 Конвенции закреплен принцип, согласно которому постановления Суда являются окончательными. В связи с этим возможность пересмотра должна рассматриваться как исключительная мера, поэтому заявления о пересмотре требуют тщательного рассмотрения (McGinly & Egan).

Таким образом, используя потенциал статьи 46 Конвенции, полагаю возможным достойно выйти из создавшегося «правового тупика», что, в свою очередь, усилит взаимодействие Суда и национальных органов государственной власти, усилит имплементацию Конвенции в соответствии с принципом субсидиарности и ни в коей мере не нанесет ущерба государственному суверенитету Российской Федерации.

В заключение хотелось бы сказать следующее. В недавно опубликованной книге известного российского синолога В. Малявина «Тайный канон Китая» я обратил внимание на следующее положение: «Искусство улаживания дел заключено в следующих словах: «Не отвергай не разобравшись, и не принимай не разобравшись» (древний трактат «Гуань-Цзы»)³. К сожалению, мудрость китайских мудрецов своевременно не была востребована, в результате чего и сложилась указанная выше сложная правовая ситуация, которая с нетерпением ожидает своего законного и справедливого разрешения.

Мнение судьи Конституционного Суда Российской Федерации К.В. Арановского

Запрос не отвечает законным условиям допустимости, а Россия не имеет оснований считать, что в ее отношении состоялось решение ЕСПЧ по делу с участием акционеров ОАО «Нефтяная компания «ЮКОС», которые в ее деле не участвовали.

1. Российский Минюст прямо не оспаривает постановление от 20 сентября 2011 года (далее – «первое постановление») по делу «ЮКОС против России» (далее – «дело ЮКОСа»), которым ЕСПЧ признал нарушение пункта 1 и подпункта «b» пункта 3 статьи 6 Конвенции, а также статьи 1 Протокола № 1. Судебный акт не обязывает соглашаться со всеми его основаниями, но его правовые последствия положено признавать, даже те, которые сторона не одобряет. Это касается и констатаций, занесенных в решающую часть судебного акта. Они связывают сторону и не позволяют формально их отрицать.

1.1. Минюст России и не отрицает во всем объеме правоту решений ЕСПЧ по делу ЮКОСа, и вряд ли отклонил бы в первом постановлении замечания о незаконности «низкокачественных схем» оптимизации налогообложения «самой грубой формы» (§ 580) и о позициях российской стороны в части «приоритета существа по отношению к форме товарно-финансовых операций» или «теории недобросовестности» (§ 584). Полагаясь на «выводы национальных судов и объяснения сторон», ЕСПЧ установил, что схемы «состояли в переложении налогового бремени от компании-заявителя... на фиктивные компании» со «снижением налогов... за счет совместного использования и одновременного применения не менее чем двух схем» (§ 591). Суд не поддержал компанию-заявителя в том, что ее фиктивные организации имели будто бы право налоговой льготы, и посчитал, что «схема была очевидно направлена на уклонение от исполнения общих норм Налогового кодекса« (§§ 592, 593). Он признал «достаточно ясной правовую основу для вывода о привлечении компании-заявителя к начислению налогов за 2000 – 2003 годы» (§ 599), и ему не показалось, в отличие от ЮКОСа, что власти знали его «схемы» с «использованием мошенническим образом зарегистрированных торгующих организаций» и «поощряли» эти злоупотребления (§ 614). Суд не согласился с тем, что другим налогоплательщикам власти позволяли использовать те же схемы, т.е. избирательно преследовали компанию ЮКОС, чтобы «завладеть ее активами», и не дал себя убедить в «замаскированной экспроприации имущества» с «умышленной ликвидацией» компании, поскольку она «не доказала, что иные компании находились в относительно сходном положении» (§§ 615, 666).

В постановлении от 31 июня 2014 года (далее – «второе постановление») ЕСПЧ вменил ЮКОСу строгий стандарт доказывания и отказался «гадать, каков мог быть исход разбирательства» по исчислению налога за 2000 год, не будь оно поспешным. Суд заключил, что для присуждения компенсации ему «недостаточно доказательств причинно-следственной связи между установленным нарушением и материальным ущербом, предположительно понесенным компанией-заявителем» (§§ 18, 19).

В итоге Суд отказал ЮКОСу в основных притязаниях и в решающей части первого постановления оставил за Россией нарушения в трех позициях: а) «недостаточности времени для подготовки компании-заявителя к рассмотрению дела в суде первой и апелляционной инстанций» по налогам за 2000 год (пункт 2); б) «разбирательстве о начислении налогов за 2000–2001 годы в части применения и расчета санкций» (пункт 3) и в) «уклонении от установления справедливого равновесия между законной целью и примененными мерами» в исполнительном производстве (пункт 7). Это определенно не злонамеренные нарушения. Заметна и разница между 81 млрд евро компенсации, которую требовал ЮКОС с процентами по 29,6 млн евро в день до ее уплаты, и тем, что присудил ЕСПЧ (в 43 раза меньше без начисления процентов до уплаты).

1.2. Однако и в тех выводах, с которыми российский Минюст не согласен, Суд полагался во многом на его позиции. Из второго постановления следует, например, что Суд «предложил властям России представить» и получил от них письменные объяснения о справедливой компенсации от 13 июня 2012 года, а в июле того же года и на другой год (в марте и мае) стороны письменно объяснялись между собой (§§ 4–5). Не исключено, что участие Минюста в обсуждении размеров компенсации внушило Суду предположение о готовности ее платить. Из второго постановления следует, что Суд получил от Минюста материал для «разумной оценки исполнительского сбора» и учел «указанную государством-ответчиком в его представлениях от 30 марта 2013 года уместную (надлежащую) ставку в размере 4%». В заседании Конституционного Суда заявитель объяснил, что 4% прозвучали в судебной полемике и были неверно поняты, но полемика имела последствия, и Суд принял эти проценты за ориентир в корректировке сбора с «выводом, что... сбор следует снизить до 4%». Он положил их в основание исчислений, с тем чтобы вычесть 75 477 284 евро (сбор по 7%, «уплаченный компанией-заявительницей в отношении незаконного наложения штрафов за 2000 и 2001 годы») из общей суммы исполнительского сбора (1 252 725 582 евро) и получить 1 177 070 056 евро как разницу между «очевидным материальным ущербом и суммой сбора, исчисленного по ставке 4%». В итоге Суд насчитал 503 268 013 евро ущерба, «обусловленного нарушением статьи 1 Протокола № 1 в части способа ведения властями исполнительного производства», и начислил сверху процент инфляции до 566 780 436 евро (§§ 32–35). Таким образом, из предположения, которое Минюст сделал, может быть, не всерьез, Суд вменил России примерно треть «справедливой компенсации».

Минюст не согласен с тем, что Суд назначил ее в пользу акционеров ликвидированной компании, но в решениях ЕСПЧ нет следов спора о доступности актуального их реестра, и Суд без видимых колебаний предписал платить компенсацию так, будто существует их достоверный перечень. Содействовать правосудию, в общем, правильно, но сторона не обязана упрощать позиции оппонента, а правила состязательности распределяют бремя доказывания так, что это позволяет стороне в законных пределах оставить Суду его правомерные сомнения в спорных доказательствах, особенно если их относимость спорна, а последствия для дела неочевидны. Иногда суды карают «скрытность», меняя стандарт доказывания в пользу оппонента и восполняя недостающие сведения предположениями. Но не очевидно, что Минюст нарушил бы Конвенцию и действовал во вред России, если бы состав «пострадавших» стал пунктом спора и остался в итоге неясным. При серьезных сомнениях присудить «справедливую компенсацию» неопределенной группе посторонних для дела лиц Суду было бы непросто, примерно так же, как присудить ее фонду «ЮКОС интернэшнл», которому и было отказано из сомнения в том, что выгода достанется акционерам (§ 37 второго постановления).

1.3. Не вполне ясно, признает ли заявитель запроса акт правосудия в решениях по делу ЮКОСа, пусть и в частичном с ним несогласии. В публичном слушании представитель Минюста ссылался на право Конституционного Суда лишить спорный акт юридической силы, но не очевидно, что он желал бы оставить Россию совсем без решения Суда по этому делу. Там, где ЕСПЧ нашел жалобу ЮКОСа безосновательной, Минюст, видимо, не против признать, что дело решено именно по суду, и предлагает, подобно апеллянту или кассатору, «лишить юридической силы» лишь второе постановление, и только в той части, в какой считает его неконвенционной и необоснованной, чтобы в остальном акты Суда сохранили неопровержимость res judicata.

Запрос Минюста позволяет понять себя так, будто Конституционному Суду России предстоит проверить акт европейского правосудия или, подобно арбитру, рассудить разногласия между заявителем и ЕСПЧ. Но для такой ревизии или третейства у конституционной юстиции нет правовых оснований, и она не обязана давать оценку ни европейскому правосудию, ни поведению российского представителя, исправлять их погрешности, решать спор о фактах, квалификациях и ставить свое понимание Конвенции выше интерпретаций ЕСПЧ. В этом Конституционный Суд не обязан исходить из иного, нежели то, что ЕСПЧ объявил установленным, предположительным или недоказанным. Заявителю запроса это известно, и, значит, он ожидал не столько дисквалификации акта ЕСПЧ, сколько признания своей процессуальной позиции со стороны Конституционного Суда.

1.4. Допустимость запроса сомнительна и в том, что Минюст ссылается на законодательство (налоговое, процессуальное, судебно-исполнительное, гражданское, бюджетное), полагая, что Россия нарушит его, если заплатит компенсацию. Правда, Минюст усилил эти доводы, утверждая, что исполнение второго постановления нарушит российские законы не просто в буквальном их смысле, а в конституционно-правовом истолковании. Однако и такая коллизия представлена как столкновение акта ЕСПЧ с нормами законов и с позициями Конституционного Суда. Ни то, ни другое, при всей значительности, не отвечает условиям статей 104.1 и 104.2 закона «О Конституционном Суде Российской Федерации», которые допускают оценку конституционности исполнения наднационального судебного акта лишь ввиду возможного нарушения именно Конституции.

Конституция и Конвенция друг другу близки, но не вполне совпадают по объему, предмету, и конституционность закона не означает, что его применение не нарушит Конвенцию, как и соблюдение Конвенции не гарантирует ему конституционность. Истолкования допускают варианты, и, если закон в надлежащем истолковании отвечает Конституции, это не каждый раз исключает иные конституционно приемлемые интерпретации. И решение международного суда, принятое с отличиями от одной позиции Конституционного Суда, не означает нарушения Конституции при его исполнении, если сама она не предрешает такое нарушение.

1.5. Конституционный Суд не обязан ни соглашаться, ни опровергать оценки и выводы относительно прав акционеров ЮКОСа, и у него нет оснований квалифицировать их поведение, решая вместо компетентных судов и с ними заодно, кто из акционеров участвовал в «грубых схемах» и не заслужил судебной защиты ввиду злоупотреблений. Отрицая право недобросовестных акционеров на компенсацию, можно допустить, что честным миноритариям ЮКОСа что-нибудь все же причитается. Если же компенсацию по суду считать возможной лишь под условием добросовестности и затем решить, что никому из акционеров ЮКОСа она не положена, то в доброй совести пришлось бы отказать примерно 50 тысячам лиц, т.е. считать виновно-причастным к нарушениям ЮКОСа каждого владельца предосудительных акций.

Впрочем, эти предположения нельзя свободно обсуждать, когда ЕСПЧ уже упредил их своим решением о последствиях «предположительно мошеннического поведения руководства компании-заявительницы и некоторых ее акционеров». Суд не стал их делить на порицаемых и безвинных, но заметил, что ЮКОС достаточно потерпел от принудительных мер и этим как бы искупил «прегрешения» всех причастных: «Компания-заявительница уже понесла ответственность за указанные действия в различных налоговых и исполнительных процедурах, и Европейский Суд не усматривает оснований к снижению суммы компенсации [акционерам] с учетом поведения, за которое компания-заявительница уже наказана» (пункт 39 второго постановления). ЕСПЧ упредил также довод о том, что за ЮКОСом остались неисполненные долги на 8 млрд долл. (§ 40), как и о том, что в очереди кредиторов акционеры – не первые. Неисполнение обязательств ЮКОСа он связал отчасти с тем, что власти сами «предпочли не добиваться уплаты компанией-заявителем всей суммы долга, предоставляя ей, например, больше времени», предполагая, что «обязательства, которые компания-заявитель могла иметь перед своими кредиторами, удовлетворены или погашены в рамках исполнительного производства и процедуры ликвидации в ноябре 2007 года» (§ 42). Нет смысла обсуждать, насколько верны эти соображения, но, судя по постановлению, стороны, предлагая Суду дискуссию о процентах сбора, не дали ему доказательных поводов исследовать состояние, структуру, величину и основания долгов ЮКОСа, которые объективно бы связывали ЕСПЧ в решении о компенсации акционерам. Суд лишь заметил: «... Ничто в материалах дела или представлениях сторон не позволяет предполагать, что по национальному законодательству компания или ее акционеры имеют задолженности по каким-либо выплатам в пользу любых кредиторов» (§ 42).

1.6. Нельзя согласиться с доводами запроса относительно того, что законная защита сроками давности обещана лишь добросовестным, т.е. тем, кого публичная власть согласна считать таковыми. В силу Устава Совета Европы (преамбула, статья 3) государства признают «верховенство Права», с тем чтобы все лица под их юрисдикцией пользовались правами и свободами. Даже преступнику гарантированы закон и суд, и даже ему обещана законная давность, которая, вопреки мнению заявителя, все же пресекает право властей преследовать нарушителя, если срок ее истек по закону.

1.7. Поддержать нельзя доводы заявителя и в той части, в какой он апеллирует к социальной государственности, которая будто бы не позволяет исполнять судебные решения, если это мешает государству тратить деньги на социальное благоустроение. Члены Совета Европы состоят в Социальной хартии, и в этом смысле все они – социальные государства, а те, кто ратифицировал Европейский кодекс социального обеспечения (21 страна), стали, видимо, еще социальнее. Странно, если бы бремя социальных расходов давало государству иммунитет от Суда.

Столь же необычно отказывать в исполнении решения с тем доводом, что Суд назначил выплату «беспрецедентной» величины. Спору нет, за ненасильственные и бескровные нарушения ЕСПЧ назначил компенсацию в необычном размере, который в двадцать раз превышает, например, компенсацию в пользу многочисленных жертв военных действий, назначенную по делу «Кипр против Турции» (постановление от 12 мая 2014 года № 25781/94). Тем не менее государства – участники Конвенции не оговорили сумм, в которых они согласны платить по решениям Суда, и довод о чрезмерности компенсации по уникальности не уступает ее беспрецедентному размеру. Это небеспочвенный и сильный довод, но его так же трудно совместить с верностью договорам и с европейским «верховенством Права», как и назначение несправедливых компенсаций.

1.8. В целом же заявитель считает исполнение второго постановления невозможным потому, что ЕСПЧ отклонился от Конвенции, неверно понял доказательства, российские законы и разошелся в позициях с Конституционным Судом. Предлагая дезавуировать постановление ЕСПЧ по таким основаниям, заявитель делает свой запрос недопустимым. В отличие от ЕСПЧ, который давал иногда оценку актам конституционного правосудия, российский Конституционный Суд даже при расхождении позиций не берет на себя прав инстанции, проверяющей конвенционность и обоснованность актов Европейского Суда.

1.9. Солидарная или отдельная позиция конституционного правосудия по всем этим поводам вовлекала бы его в оценки и выводы, состоявшиеся в решениях европейской и национальной юстиции, законную силу которых уже не изменить. Такое участие нельзя предпринять юридически безупречно, польза от него небесспорна, а издержки вероятны.

Если члены Совета Европы и его институты решат вменить России нарушение Конвенции, они едва ли учтут акт Конституционного Суда среди простительных причин. Акты конституционного правосудия не связывают Совет Европы – в нем обязательны конвенционные правила. Российская конституционная юстиция может сказать по ним веское, но не решающее слово. Ее акт, мало что меняя в конвенционных последствиях, прибавит к разногласиям в Совете Европы отдельное разногласие между судебными решениями, что вряд ли пойдет на пользу диалогу судов и может ограничить его ресурсы в поддержании верховенства права и защите прав человека в России.

Требовать для России справедливости в Совете Европы – это работа, за которую отвечают ее представители, и если их старания позволят Совету убедиться в том, что второе постановление не готово как судебный акт к исполнению, то объявлять его неконституционным тем более избыточно.

2. У России нет достаточных оснований считать, что по индивидуальной жалобе акционеров ЮКОСа состоялось решение, которое она должна исполнить как судебное постановление по своему делу. Исполнять обязательно судебный акт, принятый по принципам справедливого правосудия, действительным в международном и в конституционном их содержании. Чтобы следовать этим принципам, России не нужно давать оценку обоснованности и конвенционности актов Суда и вменять Совету Европы нормы своей Конституции. Но в отношении себя она вправе и должна как правовое государство представлять конституционный и международно-правовой смысл своего поведения относительно предписаний, облеченных в судебный акт или попутно изложенных.

2.1. Конституция Российской Федерации принята с тем, что многонациональный народ России – часть мирового сообщества (Преамбула), а Российская Федерация – правовое государство (часть 1 статьи 1), где общепризнанные принципы и нормы международного права, международные договоры образуют составную часть ее правовой системы (часть 4 статьи 15), что относится и к защите прав и свобод человека, которые признаются и гарантируются в России в соответствии с ее Конституцией и согласно общепризнанным принципам и нормам международного права (часть 1 статьи 17).

Общепризнанным принципам справедливого правосудия Россия должна следовать как нормам jus cogens. Согласно статье 53 Венской Конвенции о праве международных договоров это императивные нормы общего международного права, которые признает международное сообщество государств в целом и отклонение от которых недопустимо, пока их не изменит последующая норма такого же характера. Эти принципы действительны безотносительно к тому, как они изложены и в каких источниках – конституционных или международных, основных или вспомогательных. Сила jus cogens не обусловлена даже Европейской Конвенцией, и в суждениях по этому праву даже ЕСПЧ не может быть окончательной инстанцией, как по праву Конвенции. Отступление от jus cogens может нарушать не только основы международного права, но и конституционные положения, которые эти основы признают.

Правда, суд в деле ЮКОСа формально уже окончен, и остается, кажется, не обсуждая принципы, лишь исполнять решенное. Но принципы справедливого правосудия при исполнении судебных актов действительны так же, как и в состязательной или решающей стадиях суда: в европейском и конституционном правосудии принято считать, что исполнение судебных актов – часть суда. «Исполнение решения любого суда – неотъемлемая часть судебного процесса», что следует из решений ЕСПЧ (Hornsby v. Greece [1997] ECHR 15, § 40; Kutic v. Croatia [2002] ECHR 297, § 25; Burdov v. Russia [2002] ECHR 432, § 34; Multiplex v. Croatia [2003] ECHR 351, §§ 45, 52; Jasiuniene v. Lithuania [2003] ECHR 122, § 27; Assanidze v. Georgia [2004] ECHR 140, § 181; Pejakovic and Others v. Bosnia and Herzegovina [2007] ECHR 1115 и др.).

2.2. Прежде всего, национальные власти принципиально не вправе присваивать полномочия международных судов, как это следует из договоров, по которым Россия обязуется признавать их юрисдикцию, исполнять решения, но не принимать их вместо суда. Конечно, нельзя присвоить полномочия, которые Суд уже применил. Но решение о том, какие именно лица пострадали от нарушения, кому из них платить и в каком размере, – это часть судебного акта, причем не описание судебного случая и мотивов решения, а само решение, которым суд осуществляет свои решающие права.

Запрет решать вместо суда относится к фундаментальной части конституционного правопорядка и продолжает принципы правосудия, признанные в декларативных, договорно-нормативных и других источниках международного права. Присваивать полномочия законного суда Российской Федерации не позволяет ее Конституция: в силу статьи 118 (часть 1) правосудие осуществляется только судом; основы конституционного строя гарантируют суду самостоятельность при разделении властей (статья 10); статья 46 (части 1 и 3) гарантирует каждому право обращаться в межгосударственные органы по защите прав и свобод, а часть 1 статьи 47 запрещает лишать кого-либо права на рассмотрение его дела в том суде и тем судьей, к подсудности которых оно отнесено законом.

Равным образом Международный пакт о гражданских и политических правах обязывает обеспечить право на правовую защиту для любого лица именно компетентными судебными властями (подпункт «b» пункта 3 статьи 2); в силу пункта 1 статьи 14 Пакта каждый имеет право на справедливое и публичное разбирательство дела компетентным, независимым и беспристрастным судом, созданным на основании закона. В Замечании общего порядка № 32 (CCPR/C/GC/32, 23 августа 2007 года. Девяностая сессия) Комитет по правам человека применительно к пункту 1 статьи 14 Пакта определил, что понятие «суд», независимо от наименования, означает орган, который создан на основании закона и является независимым от исполнительной и законодательной властей или пользуется в конкретных случаях судебной независимостью в принятии решений по правовым вопросам в разбирательствах, являющихся судебными по своему характеру (пункт 18). Согласно статье 6 Европейской Конвенции каждый имеет право на разбирательство его дела судом, созданным на основании закона. Поддерживая неприкосновенность прав компетентного правосудия, пункт <ii> Документа Московского совещания Конференции по человеческому измерению СБСЕ от 3 октября 1991 года исключает пересмотр судебных решений административными органами, кроме права смягчать приговоры.

Эти международно-правовые и конституционные положения не позволяют истолковать себя так, чтобы национальные исполнительные власти, тем более стороны-ответчика, использовали решающие права международного суда. Отступая от принципа, отраженного в названных конституционных и международных установлениях, российская исполнительная власть решилась бы на международное и конституционное правонарушение, в том числе принципа разделения властей, который сам по себе вряд ли связывает Совет Европы, но явно обязывает Россию.

В делах, которые рассматривает ЕСПЧ по индивидуальным жалобам, решения вправе выносить только он: лишь он вправе признать заявителей жертвами нарушения, назначить каждому компенсацию (если стороны не решат дело миром), и только он определяет ее размер каждой жертве. Европейская Конвенция, ее статьи 32 (пункты 1 и 2), 34, 39, 41, 46 предусматривают и подразумевают право ЕСПЧ на эти решения.

Россия не вправе рассматривать обращения отдельных лиц за конвенционной компенсацией, пока ЕСПЧ не определит их и не присудит им выплату поименно. Такие обращения – часть конвенционной жалобы, и Россия не может решать их судьбу, признавая конкретных лиц жертвами нарушения, и определять, какую сумму следует каждому уплатить. Причастность Комитета министров к распределению компенсаций ничего принципиально не меняет, потому что заменять собою Суд Россия не вправе даже в консультациях с ним и под его надзором. Она присвоила бы права Суда, если бы принимала решения о процессуальном правопреемстве или решала судьбу неполученной компенсации, когда получатель умер (ликвидирован) или участь его неизвестна. Неполученную и невостребованную часть компенсации она не может по своему усмотрению распределить среди оставшихся «жертв» или оставить себе, если судебный акт не поручает ей это сделать.

Даже национальные суды не могут получить права ЕСПЧ, определяя жертв конвенционного нарушения и назначая конвенционные возмещения.

2.3. Действия, предписанные российским властям по второму постановлению, нарушали бы принцип, в силу которого «нельзя быть судьей в своем деле». В постановлении от 15 декабря 2005 года по делу «Киприану (Kyprianou) против Кипра» (жалоба № 73797/01) ЕСПЧ подтвердил силу этого «принципа, проверенного временем» (time-honoured principle, пункт 127) со ссылкой на раннее постановление от 27 августа 1991 года по делу «Демиколи против Мальты» (Demicoli v. Malta, Series A, № 210, § 18 – 19, 4142). Конвенция не позволяет Стороне определять по своему усмотрению содержание судебного акта по делу, где она участвует в своем интересе, и Россия нарушит бесспорный этот принцип, если позволит своим властям определять конкретных лиц жертвами конвенционного нарушения и назначать им размер возмещения.

2.4. Общим признанием пользуется принцип, в силу которого каждый вправе быть выслушанным в суде по своему делу. Лица, которым ЕСПЧ назначил компенсации, не участвовали в деле, где их права определял Суд. Доказывать свои позиции они не могли ни лично, ни силами представителей, и без их участия в деле об их правах Россия не могла получить судебного решения, принятого при состязательности и равноправии сторон. В «Итоговом документе Венской встречи 1986 года представителей государств – участников Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе» «право выдвигать юридическую аргументацию и быть представленным адвокатом по своему выбору» безоговорочно связано с правом на справедливый и беспристрастный суд (пункт 13.9). В приведенном выше Замечании общего порядка Комитет по правам человека отнес к праву на равенство перед судом равный доступ к суду и равенство состязательных возможностей, «чтобы каждая сторона имела возможность оспорить все доводы и доказательства, представленные другой стороной» (пункты 8, 13).

На диспозитивности Конвенция не настаивает, но этот процессуальный принцип связан с фундаментальными началами правосудия и в России имеет конституционные основания. Вместе с процессуальной состязательностью диспозитивность пресекает предвзятость суда тем, что не позволяет принимать к рассмотрению дела по свободной дискреции из предпочтительной целесообразности без процессуального обращения надлежащих заявителей. С этими принципами несовместимо вынесение и, следовательно, исполнение судебного акта, который присуждал бы права в пользу лиц, которые не обращались в суд. В этом смысле отступление от диспозитивности равносильно отказу от состязательности и беспристрастности, особенно если суд от себя меняет состав сторон, вовлекает в дело лиц без формального их согласия, создает в итоге свой процессуальный сценарий и предрешает по нему исход дела безотносительно к тому, кто и с какими требованиями в него вступил. С таким отклонением от стандартов правосудия решение можно считать неправосудным либо в мягкой трактовке предположить, что попутно с правосудием имели место политический жест, рекомендация и подобные им не вполне судебные акции. Их несостоятельность не обязательно предрешать, но по юридической силе, конечно, они не равноценны акту правосудия.

К состязательности и равенству сторон примыкает столь же принципиальное условие – audi alteram partem (выслушать другую сторону). Его обязательность не зависит от того, как и где его изложить, а впрочем, на нем настаивает, например, Бюро ОБСЕ по демократическим институтам и правам человека, причем с опорой на Европейскую Конвенцию: «Принципы справедливого слушания включают в себя правила, именуемые в некоторых правовых системах правилами естественного правосудия, в том числе концепцию audi alteram partem. ... Необходимость выслушать другую сторону... составляет одну из основ права на справедливое судебное разбирательство, предусмотренного пунктом 1 статьи 14 МПГПП и пунктом 1 статьи 6 ЕКПЧ» (Справедливое судебное разбирательство в международном праве. БДИПЧ, 2013 год).

В этом смысле справедливое правосудие гарантировано и по международному праву, и по Конституции Российской Федерации (часть 1 статьи 48, часть 3 статьи 123), которой связаны национальные власти. Россия не может быть решающей инстанцией в оценке конвенционности актов ЕСПЧ, однако она не может считать состоявшимся решение суда по своему делу, если другая сторона не вступала с нею в спор с правом представить свою позицию.

2.5. Изложенное, впрочем, тесно связано с правами акционеров ЮКОСа, и соображения с российской стороны по поводу их интересов можно неверно понять, имея в виду, что они, по мнению ЕСПЧ, пострадали именно от российских властей. Права России, однако, не меньше задеты тем, что ее дело решено без оппонента. Даже если она уплатит акционерам ЮКОСа, это не обяжет «потерпевшую сторону» считать справедливым полученное возмещение, поскольку дело с их участием, хотя бы заочным, Суд не рассматривал, а размер компенсации определила им противная сторона (предполагаемый нарушитель).

Если бы Россия получила судебное решение в споре с акционерами, то его исполнением она могла бы исчерпать и обязательства по возмещению вреда, а «пострадавшие» исчерпали свои к ней требования. Но Дж. П. Гарднер небеспочвенно заметил, что присуждение компенсации акционерам «никого не лишает возможности при желании подать собственную жалобу в ЕСПЧ». Уплатив компенсацию, Россия осталась бы условно ответственной по жалобам своих «жертв», а те сохранили бы право на требование, по которому Суд ничего еще не решил. Сроки и формальности осложняют, но принципиально не исключают их жалоб и дел, где Россия была бы связана уже установленными фактами и оценками, а те, кого Суд уже объявил «потерпевшей стороной», повели бы свое дело с еще не «истраченным» правом доказывания.

В условия справедливого суда входит «право получить судебное «определение» спора» (Kutic v. Croatia [2002] ECHR 297, § 25; Multiplex v. Croatia [2003] ECHR 351, § 45). Всеобщая декларация прав человека (статья 10) признает право каждого на то, чтобы суд рассмотрел дело об «определении его прав и обязанностей». Им и завершается справедливый суд. Но поскольку в деле России нет окончательного определения ее обязанностей перед «жертвами» из числа акционеров ЮКОСа, то и судебного решения о компенсации в споре с ними она не получила.

2.6. Россия, соблюдая свою Конституцию и принципы международного права, не может принять к исполнению второе постановление ЕСПЧ в части компенсации на тех же основаниях, как если бы дело ее завершилось судебным актом в статусе res judicata. Предписание об этой уплате имеет отношение к спору о нарушении прав, облечено в процессуальную форму и кому-то кажется правильным в известном смысле. Но принято оно в отношении прав посторонних для дела лиц и поручает условно-виновному нарушителю самому установить пострадавших по своему делу и назначить им размер возмещения. В строгом смысле это не позволяет считать его судебным постановлением, а Россию – обязанной к уплате компенсации по суду, даже если бы она что-то и сделала из уважения к акту, исходящему от ЕСПЧ.

Конечно, такая деятельность со стороны судов непривычна, но требовательную модальность подобного предписания можно даже уважать, поскольку оно не лишено поддержки среди институтов и участников важного международного объединения. Может быть, и не нужно видеть в нем неправосудный ничтожный акт. Ведут же суды диалог между собой и с другими институтами, предписывают «меры общего характера» без конвенционных на то оснований, создают и заявляют на будущее нормативно-доктринальные позиции, инициативы и т.п. Не настаивая на правосудности, в актах такого рода можно предположить нечто обязывающее, но на иных, конечно, условиях, чем обязательность исполнения судебных актов по принципу res judicata.

В них можно видеть повод что-то серьезное предпринять ввиду случившихся разногласий, в которых лучше на чем-то сойтись, нежели резко спорить. Не исключено, что Россия свяжет несудебные последствия дела ЮКОСа с успехами или упущениями своего представительства и с прочими обстоятельствами, определяя и корректируя по ним свои целесообразные действия, но не только свои, разумеется. В Совете Европы тоже есть что учесть и обдумать ради справедливости и европейского консенсуса.

2.7. Есть что обсудить и в части судебных издержек (300 тыс. евро), по которым второе постановление решительно отличается в составе получателей и в конвенционных основаниях от предписаний о платежах акционерам ЮКОСа. «В отличие от статьи 41 Конвенции, которая применяется лишь в случае, если Суд объявляет, что имело место нарушение. ... Пункт 4 правила 43 Регламента разрешает Суду присуждать заявителю исключительно возмещение судебных расходов» (Сысоева и др. против Латвии, № 60654/00, § 132; Кафтаилова против Латвии, № 59643/00, § 57).

Издержки Суд назначил в пользу фонда «ЮКОС интернэшнл», который, пусть и в неясном статусе, все же участвовал в деле, в отличие от посторонних для дела акционеров. Распределение (назначение) издержек непосредственно связано с тем, что состоялся судебный акт. Обязанность их платить лишь косвенно обусловлена установленным нарушением и возникает не из того, что оно состоялось, а из того, что Суд объявил его установленным. Принятое решение само по себе дает основание распределить процессуальные расходы; основание это остается в силе, пока не пересмотрен судебный акт. На российской стороне нет инстанций с правом пересмотреть акт ЕСПЧ, и даже неисполнение формально его не отменит. ЕСПЧ проводит разницу между справедливой компенсацией и компенсацией издержек, например, в постановлении от 22 марта 2016 года (Мохамад Аль-Хадрави против России, № 1807/15, § 19), где Суд исключил жалобу из списка дел, но присудил заявителю возмещение издержек.

3. Не обязательно, но нелишне учесть, что исполнение второго постановления омрачают не только принципиальные, но и конвенционно-процессуальные препятствия с последствиями, которых стоило бы избежать ради Европейской Конвенции, правосудия и верности прецедентам ЕСПЧ.

3.1. Согласно статье 34 Конвенции для принятия Судом индивидуальной жалобы нужно, чтобы сами заявители «утверждали, что явились жертвами нарушения». По «делу ЮКОСа» Суд не принимал жалоб от акционеров, аттестующих жертвами лично себя. Конвенция (подпункт «а» пункта 2 статьи 35) не позволяет принимать анонимные (безымянные) жалобы, тем самым исключая и принятие решений в пользу неизвестных лиц.

Без надлежащего заявителя и представительства Суд не рассматривает дел, и государство-участник вправе ожидать, что решение будет принято на таких условиях. В этих правомерных ожиданиях нельзя отказать, особенно если ЕСПЧ поддерживает их непрерывной практикой. Свою практику ЕСПЧ считает прецедентной и, видимо, обязательной прежде всего для себя. Суд отказывает в рассмотрении дел за отсутствием заявителя по res personae и даже в случае смерти предполагаемой жертвы не принимает решения, а исключает жалобу из списка ввиду «отсутствия сведений о возможном наличии родственников, которые могли бы желать продолжения рассмотрения жалобы» (Лем против России, 17 мая 2016 года, № 30411/14). Если заявитель выбыл и не оставил по делу правопреемников, Суд не выясняет, есть ли признаки конвенционного нарушения, и не принимает решения, даже если оставшийся представитель желал бы, чтобы оно состоялось. Так, постановлением от 24 мая 2016 года ЕСПЧ исключил из списка жалобу ввиду того, что представитель умершего не относится к его родственникам и наследникам (Чиянова против России, № 25085/05).

Обращение с жалобами без решения (согласия) жертвы исключает и Регламент ЕСПЧ: согласно его правилу 45 («Подписи») жалобы на основании статей 33 или 34 Конвенции подаются в письменном виде и скрепляются подписью заявителя или его представителя (пункт 1), а в силу Правила 47 жалобы, поданные на основании статьи 34 Конвенции, должны содержать полное имя, дату рождения, гражданство, пол, род занятий и адрес заявителя (для юридических лиц – наименование, дату создания или регистрации, подпункт «а» пункта 1); анонимность считается «отступлением от правила о публичном доступе к информации о производстве по делу» и возможна лишь по отдельному решению Суда (пункт 3). Таким образом, конвенционное право обязывает определить поименно лиц, которым Суд присуждает выплаты, что делает невозможным присуждение компенсации в пользу безымянных групп.

3.2. Конвенция допускает множественность на стороне заявителей, предусматривая право жалобы группы лиц (статья 34). Она не исключает и процессуального соучастия, как и поручения одному или нескольким заявителям действовать в пользу группы (пункт 2 Правила 45 Регламента Европейского Суда). Это, однако, не меняет качество жалобы в смысле личного обращения, поскольку и при групповом обращении Конвенция позволяет Суду принять решение лишь по индивидуальным жалобам с поименным присуждением компенсаций. Согласно Практическим инструкциям при «более чем пяти заявителях представитель должен предоставить... таблицу, в которой указывается информация о каждом из заявителей» (пункт 15 Раздела «Возбуждение дела, Индивидуальные жалобы на основании статьи 34 Конвенции»). Суд уверенно поддерживает эту практику (см., напр.: постановление от 16 февраля 2016 года «Евдокимов и другие против России»).

В статье 34 «группа частных лиц» записана по-английски как group of individuals claiming to be a victim of a violation, что исключает жалобу в защиту неиндивидуализированной общности. Иное позволяло бы энтузиастам жаловаться от лица переменного состава субъектов, образующих, например, муниципальное сообщество, социальное меньшинство или даже большинство граждан, выдавая их за группу. Это делало бы Суд наднациональным ведомством с правом принимать решения в пользу политической нации вместо ее властей и вопреки их демократическому мандату. Россия не вступала в Конвенцию на условиях, которые узаконили бы такую возможность, и не может признавать прецеденты, где она получала бы перспективу.

3.3. В деле может участвовать (вступить в него) «третья сторона» (статья 36), но только если это государство, гражданин которого является заявителем, либо если Председатель Суда пригласит в качестве «третьей стороны» заинтересованное лицо. «Потерпевшую сторону», как именовал акционеров Суд, в дело не приглашали, и стороною она не была – ни третьей, ни основной.

Обращаться с жалобой в интересах третьих лиц Конвенция позволяет лишь Сторонам-государствам в пользу своих граждан (статья 33 «Межгосударственные дела»). Именно в межгосударственном деле Суд уподобил требования Кипра дипломатической защите своих граждан и обязал Турцию выплатить 90 млн евро государству-заявителю, чтобы оно распределило компенсацию среди лиц, потерпевших от военных операций («Кипр против Турции», постановления от 10 мая 2001 года и от 12 мая 2014 года № 25781/94).

Акционеры – участники, а не «граждане» компаний, и те несопоставимы с государством даже по аналогии. За государством конвенционный и конституционный мандат, который дает ему право и обязывает его в рамках отношений гражданства дать гражданам покровительство (защиту), а те вправе его получить. Он и позволяет государству защищать граждан в ЕСПЧ без их отдельного обращения и поручения. Едва ли акционеры согласятся считать компанию покровителем, которому они обязаны верностью как суверену, не исключая наказания за измену. Для акционеров компания – лишь контрагент по отдельным обязательствам, что исключает ее участие в межгосударственном деле за неимением на то правоспособности.

К тому же в межгосударственных делах Суд назначает компенсацию конкретному государству с обязанностью распределить ее среди известных государству-заявителю пострадавших, но не поручает государству-нарушителю распределять ее своими решениями.

3.4. Исполняя второе постановление, Россия не могла бы следовать правилам рассмотрения открытых (коллективных) жалоб, ибо их нет ни в Конвенции, ни в практике ЕСПЧ, и даже национальное право она не смогла бы применить в опережающей инициативе. Так, по правилам главы 28.2 Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации рассмотрение дел о защите прав группы лиц, включая корпоративные споры (статья 225.11), обусловлено их присоединением, т.е. личным участием (часть 3 статьи 225.10, части 2–5 статьи 225.12, часть 3 статьи 225.16). Это общий стандарт в разрешении открытых исков по праву различных стран, где условия opt-in («можно войти») или opt-out («возможность выйти») дают группе определенность, чтобы участники дела лично были связаны последствиями решения, включая установленные судом обстоятельства (часть 2 статьи 225.17 АПК Российской Федерации). Иначе судебное решение нельзя ни принять, ни правомерно его исполнить.

3.5. ЕСПЧ не присуждает компенсаций акционерам по жалобе компании и даже по собственному их обращению, пока они не обоснуют причинение вреда лично им. Жалобу акционеров Суд не исключает, только если компания сама не могла обратиться с жалобой, однако компания «ЮКОС» обратилась в Суд сама. Продолжая позицию Европейской комиссии, известную по решению от 5 июля 1993 года («Пиреш да Силва и Перейра против Португалии», № 19157/91), Суд своими решениями напоминал, что лицо не может жаловаться на нарушение его прав в ходе разбирательства, где оно не было стороной, хотя и было акционером и/или исполнительным директором компании, которая являлась стороной разбирательства (решения «Носов против России» от 20 октября 2005 года, № 30877/02; «Ф. Сантуш Лда.» и Фашадас против Португалии» от 19 сентября 2000 года, № 49020/99; «Савенко против России» от 14 июня 2007 года, № 28639/03).

В постановлении от 4 октября 2011 года («Нассау верзекеринг матсхапей Н.В. против Нидерландов», № 57602/09) ЕСПЧ решил, что заявителям следовало обосновать «прямую связь» между собой и причиненным вредом, а в постановлении от 15 ноября 2011 года («Панэ и др. против Румынии», № 3240/03) признал неприемлемой жалобу тринадцати акционеров, которые утверждали, что принудительная ликвидация Международного банка религий (BIR) была мошеннической, и ссылались на доклад антикоррупционных комитетов палат парламента, связавших ликвидацию BIR с действиями правительства, Национального банка и судей.

Приведенная практика имеет прочные материально-правовые основания в статье 1 Протокола № 1, которая защищает право «на безопасное пользование своим имуществом», а не чужим (right to the peaceful enjoyment of his possessions). Имущество же акционерного общества принадлежит акционерам.

3.6. В решениях по делу ЮКОСа ничто не говорит о том, что акционеры оспаривали в российских судах нарушение своих прав вследствие ликвидации (банкротства) компании, тогда как пункт 1 статьи 35 Конвенции позволяет рассматривать жалобу и, стало быть, принимать по ней решение, если исчерпаны внутренние средства защиты (domestic remedies).

Следовательно, в этом смысле Россия не может исходить из того, что ей по приемлемой жалобе акционеров присуждена уплата справедливой компенсации в их пользу.

3.7. В телеологии видят иногда решающий способ трактовать Конвенцию, и на слушании дела эта идея звучала. Но если отвлечься от философских коннотаций, телеология обернется простой целесообразностью, где главное – подчинить решение целям и действовать в заданном направлении по принципу «как лучше». «Лучшее», между тем, существует не само по себе, а в чьих-нибудь предпочтениях, и цель обычно – это чья-нибудь цель. Цели субъективны и оттого подвижны, а при смене и расхождении интересов непременно в чем-то расходятся. Даже в Совете Европы цели участников вряд ли безоговорочно и непрерывно совпадают, а общность Сторон обеспечивает не столько постоянство единых целей, сколько соблюдение правил, в которых все-таки можно сойтись, если не уходить от собственного их смысла чересчур далеко.

Совет Европы, согласно Уставу, учрежден не только в защиту гражданской свободы, но и для «верховенства Права». Верховенство – не только торжественное величие, но и довольно простое отношение, где на одной стороне господство, а на другой – подчинение. При верховенстве Права его правилам подчиняются и принимают их последствия, в том числе неприятные, даже если крупная цель велит их переиначить или от них отступить. Верховенство Права неубедительно, когда цель уважают больше правил и простое их соблюдение кажется делом второстепенным и невзрачным. Даже подчиняя правила великим целям самого Права, например конвенционного, можно ненароком примешать к его объективной целесообразности свои благие намерения, которые всегда найдутся, например, ввиду важных социальных расходов. Назначение «справедливой компенсации» тоже можно принять за насущную конвенционную цель и, предопределив ею решение, перетолковать ради нее конвенционные правила либо отложить их на время, пока они мешают этой цели исполниться. В России эффекты правящей целесообразности известны по опыту затяжного социализма, который поставил суд и закон на службу и когда угодно откладывал их в сторону ради целей.

Суду трудно остаться не задетым влиятельной телеологией, но нельзя уходить в эту ориентацию. В ней заметны симптомы безотчетного неприятия правосудия, права которого кажутся бедными, а границы – тесными, и нужно их раздвинуть, добавляя актам суда распорядительной широты, маневра, политического веса, поддержки и полезного смысла. Но в целесообразности суд не найдет верных оснований своим решениям и, смещаясь в ее координаты, ставит себя в общий ряд с политическими, административными, финансовыми инстанциями, с которыми ему не сравняться в части благоусмотрения. В пространстве правил он имеет уверенную опору, а его решения – не имеют равных себе. Полезные и важные цели довлеют над всеми, каждому велят поступать «как лучше», и ни у кого нет от них такой свободы, какую право дает суду, чтобы правосудие совершалось не для чего-нибудь предрешенного и не как «хотелось бы», а «как следует» и по правилам.

Дело о проверке конституционности положений статьи 212.1 Уголовного кодекса Российской Федерации в связи с жалобой гражданина И.И. Дадина

Выступление полномочного представителя Президента Российской Федерации в Конституционном Суде Российской Федерации М.В. Кротова
24 января 2017 года

Глубокоуважаемый Высокий Суд, участники процесса!

Поводом к рассмотрению настоящего дела Конституционным Судом Российской Федерации послужила жалоба гражданина Дадина И.И. на нарушение его конституционных прав статьей 212¹ Уголовного кодекса Российской Федерации.

Основанием для обращения заявителя послужило то обстоятельство, что в 2014 году решениями Тверского районного суда города Москвы (постановления от 26 сентября (не обжаловалось заявителем), от 4 сентября и 23 сентября), оставленными без изменения решениями Московского городского суда от 16 марта 2015 года, И.И. Дадин был признан виновным в совершении правонарушений, предусмотренных частью 5 статьи 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях, выразившихся в участии 6 августа 2014 года, 23 августа 2014 года и 13 сентября 2014 года в публичных мероприятиях, проводимых без согласования с органами исполнительной власти города Москвы.

5 декабря 2014 года он принял участие в очередном несогласованном публичном мероприятии, в связи с чем в отношении него сотрудниками правоохранительных органов был составлен протокол об административном правонарушении, предусмотренном частью 6.1 статьи 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях. В дальнейшем указанный эпизод был положен в основу квалификации действий заявителя по статье 212.1 Уголовного кодекса Российской Федерации.

15 января 2015 года И.И. Дадин вновь участвовал в публичном мероприятии, проводимом без соответствующего согласования, вследствие чего в отношении него был составлен протокол о совершении административного правонарушения, предусмотренного частью 5 статьи 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях. Постановлением Тверского районного суда города Москвы от 16 января 2015 года заявитель был признан виновным в совершении указанного правонарушения.

Постановлением заместителя руководителя Замоскворецкого межрайонного следственного отдела следственного управления по ЦАО Главного следственного управления СК России по городу Москве от 27 января 2015 года в отношении И.И. Дадина было возбуждено уголовное дело по признакам преступления, предусмотренного статьей 212.1 Уголовного кодекса Российской Федерации. Данное постановление основывалось на совершении И.И. Дадиным 15 января 2015 года деяния, подпадающего под признаки административного правонарушения, предусмотренного частью 5 статьи 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях, при том, что ранее – 6 августа 2014, года 23 августа 2014 года и 13 сентября 2014 года, т.е. в течение 180 суток до принятия судебного решения по правонарушению, имевшему место 15 января 2015 года, он уже привлекался к административной ответственности за совершение аналогичных правонарушений.

Постановлением судьи Басманного районного суда г. Москвы от 30 января 2015 года производство по делу об административном правонарушении, предусмотренном частью 6.1 статьи 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях, по эпизоду 5 декабря 2014 года в отношении И.И. Дадина было прекращено в связи с тем, что в его действиях судом были усмотрены признаки состава преступления, предусмотренного статьей 212.1 Уголовного кодекса Российской Федерации. В этой связи 29 апреля 2015 года в отношении И.И. Дадина было возбуждено новое уголовное дело, основанием которого послужило совершение им 5 декабря 2014 года правонарушения, предусмотренного статьей 6.1 статьи 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях, при том что ранее, а именно 6 августа 2014 года, 23 августа 2014 года и 13 сентября 2014 года, им были совершены деяния, предусмотренные частью 5 этой же статьи Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях.

12 мая 2015 года названные уголовные дела были соединены в одно производство и заявителю было предъявлено обвинение по двум эпизодам совершения деяния, предусмотренного статьей 212.2 Уголовного кодекса Российской Федерации. Однако, в связи с тем, что по эпизоду от 15 января 2015 года заявитель был привлечен к административной ответственности, органами предварительного следствия 24 июня 2015 года было вынесено постановление о частичном прекращении уголовного преследования в отношении заявителя (по указанному эпизоду) в связи с отсутствием в его действиях состава преступления.

Приговором Басманного районного суда от 7 декабря 2015 года И.И. Дадин был признан виновным в совершении преступления, предусмотренного статьей 212.1 Уголовного кодекса Российской Федерации, и ему было назначено наказание в виде трех лет лишения свободы с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима. Апелляционным постановлением Московского городского суда от 31 марта 2016 года приговор был изменен в части исключения осуждения И.И. Дадина за нарушение порядка проведения собрания, демонстрации, ввиду чего назначенное судом первой инстанции наказание было снижено до 2 лет 6 месяцев лишения свободы с отбыванием данного наказания в исправительной колонии общего режима; в остальной части приговор оставлен без изменения.

По мнению заявителя, статья 212.1 Уголовного кодекса Российской Федерации не соответствует статьям 1 (часть 1), 15 (часть 4), 17 (часть 1), 18, 19 (часть 1), 29 (части 1 и 3), 31, 48, 49 (часть 1), 50 (части 1 и 2) и 55 (часть 3) Конституции Российской Федерации, поскольку:

1. предполагает привлечение лица к уголовной ответственности за нарушения установленного порядка проведения и организации публичных мероприятий, имеющих мирный характер, исключительно на основании неоднократности таких нарушений;

2. допускает возможность назначения лицу наказания в виде лишения свободы за действия, не повлекшие причинения вреда здоровью человека или имуществу и не создавшие угрозу безопасности населения и окружающей среде, а также не устанавливает дифференцированный подход к назначению наказания сообразно степени общественной опасности и наступивших неблагоприятных последствий совершенного деяния;

3. позволяет использовать в качестве доказательств по уголовному делу в отношении лица, привлекаемого к уголовной ответственности, материалы дел об административных правонарушениях, полученных без участия защитника;

4. допускает возбуждение в отношении лица уголовного дела за неоднократное нарушение порядка проведения или организации публичных мероприятий до вступления в законную силу всех вынесенных в отношении лица постановлений судов об административных правонарушениях, предусмотренных статьей 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях.

Правда, четвертый пункт сегодня в выступлениях представителей заявителя не прозвучал, и я могу сделать вывод, что они отказались от этого требования.

Доводы заявителя представляются несостоятельными, а жалоба не подлежащей удовлетворению в силу следующих обстоятельств.

Частью 5 статьи 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях предусмотрена административная ответственность за нарушение участником публичного мероприятия установленного порядка проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования, в случае если такое действие (бездействие) не повлекло причинение вреда здоровью человека или имуществу и не содержит уголовно наказуемого деяния. Частью 6¹ указанной статьи Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях устанавливается административная ответственность за участие в несанкционированных собрании, митинге, демонстрации, шествии или пикетировании, повлекших создание помех функционированию объектов жизнеобеспечения, транспортной или социальной инфраструктуры, связи, движению пешеходов и (или) транспортных средств либо доступу граждан к жилым помещениям или объектам транспортной или социальной инфраструктуры. Наличие в деянии лица состава преступления, предусмотренного статьей 212¹ Уголовного кодекса Российской Федерации, предполагает неоднократность совершения им правонарушений, установленных статьей 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях, в том числе, частями 5 и 6¹ данной статьи. При этом неоднократность может быть отнесена к признакам объективной стороны указанного преступления только при условии привлечения лица к административной ответственности за совершение соответствующих деяний более двух раз в течение ста восьмидесяти дней.

Ранее Конституционный Суд Российской Федерации неоднократно подчеркивал значимость соблюдения установленного регулирования в соответствующей сфере: «...федеральный закон должен обеспечивать возможность полноценной реализации права на свободу мирных собраний и одновременно – соблюдение надлежащего общественного порядка и безопасности без ущерба для здоровья и нравственности граждан на основе баланса интересов организаторов и участников публичных мероприятий, с одной стороны, и третьих лиц – с другой, исходя из необходимости государственной защиты прав и свобод всех лиц (как участвующих, так и не участвующих в публичном мероприятии), в том числе путем введения адекватных мер предупреждения и предотвращения нарушений общественного порядка и безопасности, прав и свобод граждан, а также установления эффективной публично-правовой ответственности за действия, их нарушающие или создающие угрозу их нарушения» (постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 14 февраля 2013 г. № 4-П).

По мнению Европейского Суда по правам человека, уведомительный (и даже разрешительный) порядок организации публичного мероприятия обычно не посягает на существо права на свободу собраний и не является не совместимым со статьей 11 Конвенции о защите прав человека и основных свобод; он не только позволяет примирить это право, в частности, с правом на свободное передвижение и законными интересами других лиц, но и служит предотвращению беспорядков и преступлений, а также дает возможность властям принять разумные и целесообразные меры для обеспечения надлежащего проведения любого собрания, митинга или иного мероприятия политического, культурного и иного характера (постановления от 5 декабря 2006 года по делу «Оя Атаман (Оуа Ataman) против Турции», от 18 декабря 2007 года по делу «Нуреттин Альдемир (Nurettin Aldemir) и другие против Турции», от 7 октября 2008 года по делу «Мольнар (Molnar) против Венгрии» и от 10 июля 2012 года по делу «Берладир и другие против России»)».

В связи с изложенным в рамках анализируемого регулирования особого внимания, как представляется, заслуживает часть 6¹ статьи 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях, связанная с обеспечением бесперебойного функционирования объектов жизнеобеспечения, транспортной или социальной инфраструктуры, связи. Из положений части 2² статьи 8 Федерального закона от 19 июня 2004 г. № 54-ФЗ «О собраниях, митингах, демонстрациях, шествиях и пикетированиях» следует, что соответствующие ограничения и корреспондирующая ответственность предусматриваются в целях защиты прав и свобод человека и гражданина, обеспечения законности, правопорядка, общественной безопасности.

Таким образом, общественная опасность указанных деяний, совершенных неоднократно, достигает степени общественной опасности преступления в силу систематического умышленного игнорирования лицом требований законодательства о порядке организации и проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования, в частности, требований в отношении обеспечения бесперебойного функционирования объектов жизнеобеспечения.

Вводя рассматриваемый состав, законодатель мог исходить из общественной опасности личности, цинично пренебрегающей законом. Неоднократность привлечения лица к ответственности обеспечивает его безусловную информированность о противоправности собственных действий, опасности их последствий и возможных санкциях, следовательно, выступает идентификатором осознанного проявления лицом неуважения к Федеральному закону от 19 июня 2004 г. № 54-ФЗ «О собраниях, митингах, демонстрациях, шествиях и пикетированиях», положения которого, на наш взгляд, не могут быть отнесены к труднореализуемым.

Аргументом в пользу включения в Уголовный кодекс Российской Федерации статей с административной преюдицией и нормативно-правовой регламентации составов преступлений, закрепленных, в том числе, в статье 212.1 «неоднократное нарушение установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования» могут быть требования Общих начал назначения уголовного наказания, сформулированные в статье 60 Уголовного кодекса Российской Федерации. При назначении наказания учитываются не только характер и степень общественной опасности преступления, но и личность виновного. При неоднократном совершении административного правонарушения наказание может назначаться только в пределах санкций Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях. В результате виновному объективно назначается менее строгое наказание, чем тот заслуживает.

Очевидно, что неоднократное совершение административных правонарушений лицом, ранее привлекавшимся к административной ответственности за совершение аналогичных административных правонарушений, свидетельствует о недостижении целей административного наказания, в связи с чем может возникнуть необходимость применения мер уголовной ответственности.

По признанному в науке мнению, степень общественной опасности у административных правонарушений меньше, чем у преступлений. Административные правонарушения опасны при наличии прецедентности. Общественная опасность неоднократного нарушения установленного порядка проведения и организации публичных мероприятий объективно выше общественной опасности такого деяния, совершенного однократно.

В данном случае лицо привлекается к уголовной ответственности не за свою имманентную общественную опасность, а за ее неоднократное выражение в общественно опасных деяниях. Общественная опасность такой личности не в том, что лицо заранее планирует совершить несколько противоправных деяний, а в том, что оно демонстрирует устойчивую антиобщественную ориентацию (административно-правовой превенции для его исправления оказалось недостаточно) и на момент совершения преступления лицо является более общественно опасным по сравнению с моментом совершения «предкриминальных» административных правонарушений.

В соответствии с правовой позицией Конституционного Суда Российской Федерации конституционными требованиями справедливости и соразмерности предопределяется также дифференциация публично-правовой ответственности в зависимости от тяжести содеянного, размера и характера причиненного ущерба, степени вины правонарушителя и иных существенных обстоятельств, обусловливающих индивидуализацию при применении тех или иных мер государственного принуждения. Соответственно, меры, устанавливаемые в уголовном законе в целях защиты конституционно значимых ценностей, должны определяться исходя из требования адекватности порождаемых ими последствий (в том числе для лица, в отношении которого они применяются) тому вреду, который причинен в результате преступного деяния, с тем чтобы обеспечивались соразмерность мер уголовного наказания совершенному преступлению, а также баланс основных прав индивида и общего интереса, состоящего в защите личности, общества и государства от преступных посягательств (Постановления от 27 мая 2008 года № 8-П, от 15 июля 1999 года № 11-П).

Именно поэтому в Уголовном кодексе Российской Федерации предусматривается, что наказание и иные меры уголовно-правового характера, применяемые к лицу, совершившему преступление, должны быть справедливыми, т.е. соответствовать характеру и степени опасности преступления, обстоятельствам его совершения и личности виновного (статья 6); при этом не является преступлением действие (бездействие), хотя формально и содержащее признаки какого-либо деяния, предусмотренного данным Кодексом, но в силу малозначительности не представляющее общественной опасности (часть вторая статьи 14).

Введение законом уголовной ответственности за то или иное деяние является свидетельством достижения им такого уровня общественной опасности, при котором для восстановления нарушенных общественных отношений требуется использование государственных сил и средств (Постановление от 27 июня 2005 года №7-П).

Следовательно, именно критерий общественной опасности деяния должен быть определяющим и при переводе конкретного административного правонарушения под действие уголовного закона.

Преступность деяния определяется не только личностью правонарушителя, но и объективной стороной содеянного. Объективная сторона состава преступления с административной преюдицией дублирует объективную сторону ранее совершенного тождественного административного правонарушения и дополняется признаком времени совершения преступления: для статьи 212.1 Уголовного кодекса Российской Федерации – это 180 дней со дня привлечения лица к административной ответственности за аналогичное деяние.

Уголовная политика учитывает как общественную опасность деяния, так и общественную опасность личности. Главной особенностью состава преступления с административной преюдицией является субъект преступления, который формируется за счет особенностей личности виновного, а именно его нарастающей общественной опасности проявившейся в неоднократном совершении тождественного деяния в определенный законом период. Повторение противоправных действий свидетельствует об антисоциальных мотивах личности и проявляется в повышенной общественной опасности содеянного в целом.

Как указал Конституционный Суд РФ в Постановлении от 14 июля 2015 года №20-П, криминализация федеральным законодателем деяний, ранее признаваемых административными правонарушениями, представляет собой ужесточение публично-правовой ответственности за их совершение, проявляющееся в повышенной строгости уголовных санкций по сравнению с административными санкциями, большей степени ограничения прав при применении уголовно-правового института судимости по сравнению с институтом административной наказанности. Отмена законом административной ответственности за определенное деяние с одновременным переводом такого деяния под действие Уголовного кодекса Российской Федерации означает, что законодатель не только продолжает оценивать данное деяние как правонарушающее, но и считает возросшей степень его общественной опасности.

Введение в Уголовный кодекс Российской Федерации статьи 212¹ не означает переоценки общественной опасности самого нарушения установленных правил порядка проведения и организации публичных мероприятий. По замыслу законодателя положения оспариваемой статьи Уголовного кодекса Российской Федерации должны применяться, когда назначенные лицу административные наказания не дали должного исправительного эффекта. Установленные статьей 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях правонарушения федеральный законодатель не перевел под действие уголовного закона, криминализировав лишь их неоднократное совершение.

В развитие поставленного заявителем вопроса об уровне общественной опасности рассматриваемых деяний следует отметить, что перечисленные в части 6¹ статьи 20.2 КоАП РФ последствия характеризуются существенным уровнем общественной опасности. Так, например, создание помех движению транспортных средств подразумевает возможность блокирования перемещения транспортных средств специального назначения, в том числе, автомобилей для оказания скорой медицинской помощи, пожаротушения. При этом подобное проявление общественно опасных последствий в сфере материального мира не исключает возможности наступления общественно опасных последствий нематериального характера, что в равной степени относится ко всем частям статьи 20.2 КоАП РФ. Кроме того, представляется, что отсутствие фактического материального вреда как результата деяния правонарушителя не свидетельствует об отсутствии общественной опасности деяния. Полагаем, что приведенные обстоятельства могут быть предметом оценки суда в рамках учета характера общественной опасности преступления и установления ее степени в соответствии с постановлением Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 22 декабря 2015 г. №58 «О практике назначения судами Российской Федерации уголовного наказания».

Принимая во внимание, что разрешение вопроса о размере санкций за предусмотренные Уголовным кодексом Российской Федерации преступления является прерогативой федерального законодателя, суд, однако, не вправе назначать установленное в санкции оспариваемой нормы наказание в виде лишения свободы, без учета положений Общей части Уголовного кодекса Российской Федерации. Согласно статье 60 Уголовного кодекса Российской Федерации лицу, признанному виновным в совершении преступления, назначается справедливое наказание в пределах, предусмотренных соответствующей статьей Особенной части данного Кодекса, и с учетом положений его Общей части; более строгий вид наказания из числа предусмотренных за совершенное преступление назначается только в случае, если менее строгий вид наказания не сможет обеспечить достижение целей наказания (часть первая); при назначении наказания учитываются характер и степень общественной опасности преступления и личность виновного, в том числе обстоятельства, смягчающие и отягчающие наказание, а также влияние назначенного наказания на исправление осужденного и на условия жизни его семьи (часть третья).

По смыслу правовых позиций, сформулированных Конституционным Судом, публично-правовая ответственность дифференцируется в зависимости от тяжести содеянного, размера и характера причиненного ущерба, степени вины правонарушителя и иных существенных обстоятельств, обусловливающих индивидуализацию при применении тех или иных мер государственного принуждения. При этом дифференциация такой ответственности предопределяется конституционными принципами соразмерности и справедливости (Постановление Конституционного Суда РФ от 15 июля 1999 года № 11-П). При этом меры, устанавливаемые в уголовном законе в целях защиты конституционно значимых ценностей, должны определяться исходя из требования адекватности порождаемых ими последствий (в том числе для лица, в отношении которого они применяются); того вреда, который причинен в результате преступного деяния.

Соблюдение данных условий призвано обеспечить соразмерность мер уголовного наказания совершенному преступлению, а также баланс основных прав индивида и общего интереса, заключающегося в необходимости защиты личности, общества и государства от преступных посягательств (Постановление от 27 мая 2008 года № 8-П).

С учетом изложенного, полагаем, что наличие в Уголовном кодексе Российской Федерации такого состава как «неоднократное нарушение установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования» не нарушает принцип соразмерности (пропорциональности) ограничения прав и свобод, а законодательство устанавливает гарантии его соблюдения в части назначения наказания.

Необходимо отметить, что уголовный закон, на наш взгляд, закрепляет в достаточной степени дифференцированные санкции за совершение рассматриваемого преступления, которые суд вправе наложить на нарушителя по своему усмотрению, исходя из оценки всей совокупности обстоятельств дела. В частности, наказание может предусматривать штраф (в размере от шестисот тысяч до одного миллиона рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от двух до трех лет), либо обязательные работы (на срок до четырехсот восьмидесяти часов, либо исправительными работами на срок от одного года до двух лет, либо принудительными работами на срок до пяти лет), либо лишение свободы на тот же срок.

В части, касающейся вопроса об оценке соблюдения принципа «non bis in idem»

Согласно части 1 статьи 50 Конституции Российской Федерации никто не может быть повторно осужден за одно и то же преступление. Данному регулированию соответствует часть 2 статьи 6 Уголовного кодекса Российской Федерации, в соответствии с которой никто не может нести уголовную ответственность дважды за одно и то же преступление.

Как отмечал Конституционный Суд Российской Федерации в Постановлении от 11 мая 2005 г. № 5-П, указанному конституционному положению корреспондируют предписания международных договоров, участницей которых является Российская Федерация, – Международного пакта о гражданских и политических правах, предусматривающего, что никто не должен быть вторично судим или наказан за преступление, за которое он уже был окончательно осужден или оправдан в соответствии с законом и уголовно-процессуальным правом страны (пункт 7 статьи 14), и Конвенции о защите прав человека и основных свобод, закрепляющей, что никакое лицо не должно быть повторно судимо или наказано в уголовном порядке в рамках юрисдикции одного и того же государства за преступление, за которое это лицо уже было окончательно оправдано или осуждено в соответствии с законом и уголовно-процессуальными нормами этого государства (пункт 1 статьи 4 Протокола № 7 в редакции Протокола № 11).

Конституционному запрету повторного осуждения за одно и то же преступление и соответствующим международным обязательствам Российской Федерации корреспондирует закрепленный в Уголовном кодексе Российской Федерации принцип, в силу которого наказание и иные меры уголовно-правового характера, применяемые к лицу, совершившему преступление, должны быть справедливыми, т.е. соответствовать характеру и степени общественной опасности преступления, обстоятельствам его совершения и личности виновного, и запрещается возложение уголовной ответственности дважды за одно и то же преступление (части первая и вторая статьи 6).

Это означает, что принцип «non bis in idem», как он установлен Конституцией Российской Федерации и регулируется уголовным законодательством Российской Федерации, исключает повторное осуждение и наказание лица за одно и то же преступление, квалификацию одного и того же преступного события по нескольким статьям уголовного закона, если содержащиеся в них нормы соотносятся между собой как общая и специальная или как целое и часть, а также двойной учет одного и того же обстоятельства одновременно при квалификации преступления и при определении вида и меры ответственности.

Вместе с тем, как указал Конституционный Суд РФ в Постановлении от 19 марта 2003 года №3-П названный принцип не препятствует как федеральному законодателю, так и суду – в процессе определения в установленном порядке вида и меры наказания, применяемого к лицу, совершившему преступление, учитывать характер преступления, его опасность для защищаемых Конституцией Российской Федерации и уголовным законом ценностей, интенсивность, причины и иные обстоятельства его совершения, а также данные о лице, совершившем преступление, при условии, что регулирование этих институтов и их применение адекватно конституционным принципам юридической ответственности и гарантиям личности в ее публично-правовых отношениях с государством.

Напротив, конституционному запрету дискриминации и выраженным в Конституции Российской Федерации принципам справедливости и гуманизма противоречило бы законодательное установление уголовной ответственности и наказания без учета личности виновного и иных обстоятельств, имеющих объективное и разумное обоснование и способствующих адекватной оценке общественной опасности как самого преступного деяния, так и совершившего его лица, и применение мер ответственности без учета фактора интенсивности участия конкретного лица в деянии, его поведения, иных характеризующих личность обстоятельств.

Таким образом, используя формальный подход к обозначенной проблеме, следует говорить о том, что принцип «non bis in idem» не нарушается в силу применения мер административной ответственности прежде привлечения к уголовной ответственности.

Вместе с тем к рассматриваемому аспекту общего принципа справедливости нередко применяется более широкий подход, интерпретирующий его как недопустимость наказания за одно и то же правонарушение. Восстановление законодателем административной преюдиции в уголовном праве имело последствием усмотрение в этом правовой неопределенности. Однако трактовка принципа «non bis in idem» как наказуемость дважды за одно и то же нарушение практически означает невозможность восстановления института административной преюдиции. Следуя этой логике, если должен соблюдаться принцип «non bis in idem», то из уголовного права должен быть полностью устранен и институт рецидива.

В статье 212¹ Уголовного кодекса Российской Федерации речь идет о привлечении к ответственности за впервые совершенное преступление, поскольку ранее лицо привлекалось за административное нарушение, лишенное той степени общественной опасности, которая характерна для преступления. Объективная сторона преступления с административной преюдицией не включает ранее совершенное «предкриминальное» административное наказуемое деяние, а лишь дублирует его.

В этом случае апелляция к названному принципу «non bis in idem» представляется неуместной, поскольку к уголовной ответственности по статье 212¹ Уголовного кодекса Российской Федерации лицо привлекается в связи с вновь совершенным правонарушением при обязательном условии предшествующего троекратного привлечения к административной ответственности по статье 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях за ранее совершенные правонарушения.

Таким образом, сам факт повторности наказания за один и тот же поступок отсутствует, поскольку в рамках статьи 212¹ Уголовного кодекса Российской Федерации уголовное наказание является единственным видом взыскания за совершение конкретного деяния. В этой связи доводы ЕСПЧ относительно того, что ответственность, предусмотренная статьей 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях, является, по существу, ничем иным как разновидностью уголовного преследования нарушителей установленного порядка организации либо проведения собраний и иных публичных мероприятий, представляются неприменимыми. Вместе с тем отмечаем, что указанная позиция ЕСПЧ, на которую ссылается заявитель, выраженная в постановлениях «Каспаров и другие против России», «Михайлова против России», представляется безосновательной, поскольку данные санкции лежат в исключительной плоскости административного права.

Так, ЕСПЧ делает вывод о карательном и сдерживающем характере штрафов по статье 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях, поскольку в рамках данных дел они не являются денежной компенсацией причиненного ущерба. Однако ЕСПЧ не учитывает особенности правовой системы России, в рамках административного права которой административное наказание применяется в целях предупреждения совершения новых правонарушений как самим правонарушителем, так и другими лицами (часть 1 статьи 3.1 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях), а природа административного наказания отличается от уголовного не только различием видов, степенью строгости, но также отсутствием правовых последствий, которые влечет за собой судимость.

Я полагаю, специально нет необходимости говорить о том, что в праве европейских стран праве за совершение правонарушения в сфере общественного порядка предусматривается либо гражданская, либо сразу уголовная ответственность. Поэтому наличие в российской системе административного наказания как раз создает более мягкую форму привлечения лиц к ответственности, позволяя подходить более мягко. Потому что, если посмотреть карательные санкции, предусматриваемые европейскими странами впервые для лиц, привлекающихся к уголовной ответственности, то они сразу достаточно жесткие. А справка такая дана в заключении Института законодательства и сравнительного правоведения, которое, как полагаю, у судей присутствует.

Относительно поставленного в жалобе заявителя вопроса о том, что статья 212¹ Уголовного кодекса Российской Федерации, по его мнению, допускает возбуждение в отношении лица уголовного дела за неоднократное нарушение порядка проведения или организации публичных мероприятий до вступления в законную силу всех вынесенных в отношении лица постановлений судов об административных правонарушениях, предусмотренных статьей 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях, а также позволяет использовать в качестве доказательств по уголовному делу в отношении лица, привлекаемого к уголовной ответственности, материалы дел об административных правонарушениях, полученных без участия защитника, то следует обратить внимание на то, что оспариваемой нормой материального права не регулирует уголовно-процессуальные отношения, поэтому в этой части жалоба не отвечает критерию допустимости обращений в Конституционный Суд Российской Федерации.

По существу оспариваемой нормы возможно отметить, что совершение лицом соответствующих правонарушений является, по смыслу статьи 212¹ Уголовного кодекса Российской Федерации, обстоятельством, характеризующим личность виновного, следовательно решения о привлечении лица к административной ответственности устанавливают факты совершения лицом административного правонарушения и в этом смысле имеют преюдициальное значение.

По вопросу относительно соблюдения принципа определенности правового регулирования, устанавливаемого Примечанием к статье 212¹ Уголовного кодекса Российской Федерации.

Вместе с тем представляется, что указанный принцип реализован не в полной мере, поскольку вопрос о том, какой факт считать привлечением к административной ответственности, не находит прямого ответа в законодательстве. Так, если сравнивать составы в Уголовном кодексе Российской Федерации, основывающиеся на административной преюдиции, то возможно выделить следующие категории преступлений:

субъект является лицом, подвергнутым административному наказанию, в период, когда лицо считается подвергнутым административному наказанию (статьи 151¹ «Розничная продажа несовершеннолетним алкогольной продукции», 157 «Неуплата средств на содержание детей или нетрудоспособных родителей», 215⁴ «Незаконное проникновение на охраняемый объект» Уголовного кодекса Российской Федерации);

субъект является лицом, подвергнутым административному наказанию (статьи 116¹ «Нанесение побоев лицом, подвергнутым административному наказанию», 158¹ «Мелкое хищение, совершенное лицом, подвергнутым административному наказанию», 264¹ «Нарушение правил дорожного движения лицом, подвергнутым административному наказанию» Уголовного кодекса Российской Федерации);

субъект является лицом, привлеченным к административной ответственности два раза в течение одного года (статьи 284¹ «Осуществление деятельности на территории Российской Федерации иностранной или международной неправительственной организации, в отношении которой принято решение о признании нежелательной на территории Российской Федерации ее деятельности», 314¹ «Уклонение от административного надзора или неоднократное несоблюдение установленных судом в соответствии с федеральным законом ограничения или ограничений» Уголовного кодекса Российской Федерации);

субъект является лицом, привлеченным к административной ответственности более двух раз в течение ста восьмидесяти дней (статья 212¹ Уголовного кодекса Российской Федерации).

Необходимо отметить, что к уголовной ответственности в соответствии с разъяснениями, содержащимися в Примечании к статье 212.1 Уголовного кодекса Российской Федерации, лицо может быть привлечено с учетом требований статьи 4.6 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях «Срок, в течение которого лицо считается подвергнутым административному наказанию», а именно: лицо, которому назначено административное наказание, считается подвергнутым данному наказанию в течение одного года со дня окончания исполнения постановления о назначение административного наказания. При этом согласно части 1 статьи 3.1 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях административное наказание является установленной государством мерой ответственности за совершение административного правонарушения.

Моментом привлечения лица к административной ответственности с учетом статьи 4.5 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях «Давность привлечения к административной ответственности» связывается законодателем исключительно с фактом вынесения судьей, органом или должностным лицом постановления по делу об административном правонарушении, а не с моментом вступления его в силу.

Таким образом, лицо, совершившее административное правонарушение, предусмотренное статьей 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях считается привлеченным к административной ответственности с момента вынесения постановления по делу об указанном административном правонарушении и до истечении одного года со дня исполнения постановления о назначении административного наказания.

С этих позиций Примечание к статье 212.1 Уголовного кодекса Российской Федерации не противоречит требованиям определенности правового регулировании в части, на которую обращено внимание в запросе.

Относительно широты дискреции правоприменителей в части квалификации деяния, следующего за третьим случаем привлечения одного и того же лица к административной ответственности, следует отметить отсутствие, на наш взгляд, оснований для усмотрения и возможное уклонение от привлечения лица к уголовной ответственности в случае совершения правонарушения в четвертый раз следует считать недостатками практической реализации правовых норм.

В отношении вопроса в части, касающейся соотношения части 8 статьи 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях и статьи 212¹ Уголовного кодекса Российской Федерации

Cогласно Примечанию к статье 212¹ Уголовного кодекса Российской Федерации нарушением установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования, совершенным лицом неоднократно, признается нарушение установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования, если это лицо ранее привлекалось к административной ответственности за совершение административных правонарушений, предусмотренных статьей 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях, более двух раз в течение ста восьмидесяти дней. Примечание таким образом не указывает на конкретные части статьи 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях, по которым лицо должно быть привлечено к ответственности, и не предусматривает в качестве условия привлечения к уголовной ответственности по статье 212¹ Уголовного кодекса Российской Федерации обязательное привлечение лица к административной ответственности по части 8 статьи 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях.

Между тем, привлечение лица к уголовной ответственности по статье 212¹ Уголовного кодекса РФ лишь за неоднократное нарушение соответствующего порядка, при том, что статья 20.2 КоАП, устанавливая ответственностью за деяния, совершенные впервые, часть 8 указанной статьи предусматривает повышенную ответственность за повторное совершение административного правонарушения, предусмотренного частями 1 – 6¹ данной статьи. Из-под действия части 8 статьи 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях изъята часть 7 данной статьи, закрепляющая наказание за организацию либо проведение несанкционированных собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования в непосредственной близости от территории ядерной установки, радиационного источника или пункта хранения ядерных материалов и радиоактивных веществ либо активное участие в таких публичных мероприятиях, если это осложнило выполнение работниками указанных установки, источника или пункта своих служебных обязанностей или создало угрозу безопасности населения и окружающей среды.

Из текста части 8 статьи 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях следует, что неоднократное нарушение установленного порядка организации и проведения рассматриваемых публичных мероприятий не создает административной преюдиции, и гражданин не может быть субъектом уголовной ответственности по статье 212¹ Уголовного кодекса Российской Федерации.

Таким образом, действующим правовым регулированием предусмотрена возможность постепенного ужесточения ответственности за нарушение установленного порядка организации и проведения публичных мероприятий, с тем, чтобы лицо, совершающее такого рода деяния, могло соизмерить правовые последствия за свои действия и соответствующим образом скорректировать свое поведение.

Вместе с тем, данное правовое регулирование, как представляется, не исключает возможности привлечения лица к уголовной ответственности по статье 212¹ Уголовного кодекса Российской Федерации в отсутствие случаев привлечения данного лица к административной ответственности по части 8 статьи 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях, а также в случаях привлечения лица к ответственности по любым иным пунктам статьи 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях более двух раз.

Данный подход, вполне вписывается в концепцию дискреционных полномочий, федерального законодателя, который, как указывал Конституционный Суд, определяет содержание положений уголовного закона, устанавливает преступность тех или иных общественно опасных деяний, их наказуемость, а также порядок привлечения виновных лиц к уголовной ответственности, учитывая при этом степень распространенности таких деяний, значимость охраняемых законом ценностей, на которые они посягают, и существенность причиняемого ими вреда, а также невозможность их преодоления с помощью иных правовых средств (Постановление от 27 июня 2005 года №7-П).

По вопросу о привлечении к административной ответственности по статье 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях лица, имеющего судимость за совершение преступления, предусмотренного статьей 212¹ Уголовного кодекса Российской Федерации.

Совершение соответствующего деяния не является рецидивом с точки зрения статьи 18 Уголовного кодекса Российской Федерации, поскольку в соответствии с указанной нормой рецидивом преступлений признается совершение умышленного преступления лицом, имеющим судимость за ранее совершенное умышленное преступление. Следовательно, возложение на лицо определенных обязанностей, наложение иных взысканий в рамках уголовного закона не предусматривается. Административное наказание, налагаемое в рассматриваемом случае, по нашему мнению, согласуется с принципом адекватности в рамках действующего правового регулирования.

Изложенное позволяет заключить об отсутствии нарушения конституционных прав заявителя при привлечении его к уголовной ответственности за неоднократное совершение административного нарушения установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования, в связи с чем оснований для признания положения статьи 212¹ Уголовного кодекса Российской Федерации не соответствующей Конституции Российской Федерации не имеется.

***

Справочно: к вопросу о том, каким образом обеспечивается обработка и хранение информации о фактах привлечения граждан к административной ответственности за совершение административных правонарушений, предусмотренных статьей 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях, необходимой для надлежащего применения оспоренного законоположения

В соответствии с положениями статьи 17 Федерального закона от 7 февраля 2011 г. №3-Ф3 «О полиции» полиция имеет право обрабатывать данные о гражданах, необходимые для выполнения возложенных на нее обязанностей, с последующим внесением полученной информации в банки данных о гражданах. Формирование и ведение банков данных осуществляются в соответствии с требованиями, установленными законодательством Российской Федерации. Внесению в банки данных подлежит, в том числе, информация о лицах, совершивших административное правонарушение.

В соответствии с приказом Министерства внутренних дел Российской Федерации от 12 февраля 2014 г. № 89дсп «Об утверждении наставления по ведению и использованию централизованных оперативно-справочных, криминалистических и розыскных учетов, формируемых на базе органов внутренних дел Российской Федерации» соответствующая информация вносилась в региональные банки данных.

С 1 мая 2016 г. формирование и ведение банков данных осуществляется посредством использования введенного в эксплуатацию приказом Министерства внутренних дел Российской Федерации от 11 января 2016 г. № 1 программного обеспечения для реализации Сервиса обеспечения охраны общественного порядка на базе единой системы информационно-аналитического обеспечения Министерства внутренних дел Российской Федерации.

Конституционный Суд Российской Федерации.
Постановление от 10 февраля 2017 года № 2

по делу о проверке конституционности положений статьи 212.1 Уголовного кодекса Российской Федерации в связи с жалобой гражданина И.И. Дадина

Именем Российской Федерации

Конституционный Суд Российской Федерации в составе Председателя В.Д. Зорькина, судей К.В. Арановского, Н.С. Бондаря, Г.А. Гаджиева, Ю.М. Данилова, Л.М. Жарковой, С.М. Казанцева, С.Д. Князева, А.Н. Кокотова, Л.О. Красавчиковой, С.П. Маврина, Н.В. Мельникова, Ю.Д. Рудкина, О.С. Хохряковой, В.Г. Ярославцева, с участием представителей гражданина И.И. Дадина – адвокатов С.А. Голубка, К.Л. Костроминой и А.Е. Липцера, полномочного представителя Государственной Думы в Конституционном Суде Российской Федерации Т.В. Касаевой, полномочного представителя Совета Федерации в Конституционном Суде Российской Федерации А.А. Клишаса, полномочного представителя Президента Российской Федерации в Конституционном Суде Российской Федерации М.В. Кротова, руководствуясь статьей 125 (часть 4) Конституции Российской Федерации, пунктом 3 части первой, частями третьей и четвертой статьи 3, частью первой статьи 21, статьями 36, 74, 86, 96, 97 и 99 Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации», рассмотрел в открытом заседании дело о проверке конституционности положений статьи 212.1 УК Российской Федерации.

Поводом к рассмотрению дела явилась жалоба гражданина И.И. Дадина. Основанием к рассмотрению дела явилась обнаружившаяся неопределенность в вопросе о том, соответствуют ли Конституции Российской Федерации оспариваемые заявителем законоположения.

Заслушав сообщение судьи-докладчика С.Д. Князева, объяснения представителей сторон, выступления приглашенных в заседание полномочного представителя Правительства Российской Федерации в Конституционном Суде Российской Федерации М.Ю. Барщевского, а также представителей: от Министерства юстиции Российской Федерации – М.А. Мельниковой, от Министерства внутренних дел Российской Федерации – Г.В. Марьяна, от Генерального прокурора Российской Федерации – Т.А. Васильевой, от Уполномоченного по правам человека в Российской Федерации – И.Н. Соловьева, исследовав представленные документы и иные материалы, Конституционный Суд Российской Федерации

установил:

1. В соответствии со статьей 212.1 УК Российской Федерации нарушение установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования, если это деяние совершено неоднократно, наказывается штрафом в размере от шестисот тысяч до одного миллиона рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от двух до трех лет, либо обязательными работами на срок до четырехсот восьмидесяти часов, либо исправительными работами на срок от одного года до двух лет, либо принудительными работами на срок до пяти лет, либо лишением свободы на тот же срок. При этом нарушением установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования, совершенным лицом неоднократно, признается, согласно примечанию к данной статье, нарушение установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования, если это лицо ранее привлекалось к административной ответственности за совершение административных правонарушений, предусмотренных статьей 20.2 КоАП Российской Федерации, более двух раз в течение ста восьмидесяти дней.

1.1. Постановлениями Тверского районного суда города Москвы от 4 сентября 2014 года, от 23 сентября 2014 года и от 26 сентября 2014 года И.И. Дадин за совершение административных правонарушений, выразившихся в участии в публичных мероприятиях, которые без предварительного уведомления органов исполнительной власти города Москвы проводились на Манежной площади, – пикетированиях (23 августа 2014 года и 13 сентября 2014 года) и митинге (6 августа 2014 года), на основании части 5 статьи 20.2 КоАП Российской Федерации был подвергнут административному наказанию в виде административных штрафов в размере 10 тысяч рублей, 15 тысяч рублей и 10 тысяч рублей соответственно. Решениями Московского городского суда от 16 марта 2015 года постановления суда первой инстанции от 4 сентября 2014 года и от 23 сентября 2014 года оставлены без изменения, а поданные в интересах И.И. Дадина жалобы на эти постановления – без удовлетворения. Постановление от 26 сентября 2014 года не обжаловалось и вступило в законную силу 7 октября 2014 года.

5 декабря 2014 года И.И. Дадин в очередной раз принял участие в не согласованном с органами исполнительной власти города Москвы публичном мероприятии в форме шествия, участники которого, развернув баннер размером 3 x 1,5 метра, перекрыли движение транспортных средств и прошли с зажженными файерами по проезжей части Мясницкой улицы от дома № 24 до дома № 20, в связи с чем в отношении заявителя сотрудниками органов внутренних дел был составлен протокол об административном правонарушении, предусмотренном частью 6.1 статьи 20.2 КоАП Российской Федерации. Басманный районный суд города Москвы, исходя из того, что на момент участия в указанном публичном мероприятии И.И. Дадин уже более двух раз привлекался к административной ответственности за совершение административных правонарушений, предусмотренных статьей 20.2 КоАП Российской Федерации, расценил его действия как подпадающие под признаки преступления, предусмотренного статьей 212.1 УК Российской Федерации, и постановлением от 30 января 2015 года производство по делу об административном правонарушении, предусмотренном частью 6.1 статьи 20.2 КоАП Российской Федерации, в отношении него прекратил и направил дело в орган предварительного расследования. 29 апреля 2015 года старшим следователем территориального органа Следственного комитета Российской Федерации в отношении И.И. Дадина было возбуждено уголовное дело (№ 385577) в связи с наличием в его деянии, выразившемся в участии 5 декабря 2014 года в шествии по Мясницкой улице, признаков преступления, предусмотренного статьей 212.1 УК Российской Федерации.

15 января 2015 года И.И. Дадин вновь участвовал в публичном мероприятии в форме митинга, проводившемся без предварительного согласования с органами исполнительной власти города Москвы на Манежной площади, что послужило основанием для составления в отношении него протокола об административном правонарушении и вынесения Тверским районным судом города Москвы постановления от 16 января 2015 года (оставлено без изменения решением Московского городского суда от 12 марта 2015 года), которым он был признан виновным в совершении административного правонарушения, предусмотренного частью 5 статьи 20.2 КоАП Российской Федерации, с назначением административного наказания в виде административного штрафа в размере 20 тысяч рублей. Наряду с этим в отношении И.И. Дадина по факту его участия в несогласованном митинге, состоявшемся 15 января 2015 года, было возбуждено уголовное дело (№ 385554) по признакам преступления, предусмотренного статьей 212.1 УК Российской Федерации. Принимая такое решение, заместитель руководителя территориального органа Следственного комитета Российской Федерации руководствовался тем, что в течение ста восьмидесяти дней до указанной даты (6 августа, 23 августа и 13 сентября 2014 года) И.И. Дадин уже привлекался к административной ответственности за совершение административных правонарушений, предусмотренных статьей 20.2 КоАП Российской Федерации (постановление от 27 января 2015 года).

В дальнейшем возбужденные в отношении И.И. Дадина уголовные дела (№ 385554 и № 385577) были соединены в одно производство и ему было предъявлено обвинение по двум эпизодам совершения деяния, предусмотренного статьей 212.1 УК Российской Федерации (5 декабря 2014 года и 15 января 2015 года). Однако, учитывая, что за участие в несогласованном митинге, состоявшемся 15 января 2015 года, И.И. Дадин был подвергнут административному наказанию, уголовное преследование в отношении него было частично прекращено в связи с отсутствием в его действиях, имевших место 15 января 2015 года, состава преступления (постановление следователя от 24 июня 2015 года).

Приговором Басманного районного суда города Москвы от 7 декабря 2015 года И.И. Дадин признан виновным в неоднократном нарушении установленного порядка проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия и пикетирования, т.е. в совершении преступления, предусмотренного статьей 212.1 УК Российской Федерации, и ему назначено наказание в виде трех лет лишения свободы с отбыванием в исправительной колонии общего режима. Апелляционным постановлением Московского городского суда от 31 марта 2016 года приговор был частично изменен в связи с исключением из него указания на осуждение И.И. Дадина за нарушение порядка проведения собрания и демонстрации; назначенное судом первой инстанции наказание снижено до двух лет шести месяцев лишения свободы с отбыванием в исправительной колонии общего режима; в остальной части приговор оставлен без изменения. Постановлением судьи Верховного Суда Российской Федерации от 19 декабря 2016 года в пересмотре указанных приговора Басманного районного суда города Москвы и апелляционного постановления Московского городского суда отказано.

1.2. Как следует из статей 74, 96 и 97 Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации», Конституционный Суд Российской Федерации, проверяя по жалобе гражданина конституционность законоположений, примененных в деле заявителя, рассмотрение которого завершено в суде, и затрагивающих конституционные права и свободы, на нарушение которых он ссылается, принимает постановление только по предмету, указанному в жалобе, и лишь в отношении той части акта, конституционность которой подвергается сомнению, оценивая как буквальный смысл рассматриваемых законоположений, так и смысл, придаваемый им официальным и иным толкованием или сложившейся правоприменительной практикой, а также исходя из их места в системе правовых норм; при принятии решения Конституционный Суд Российской Федерации не связан основаниями и доводами, изложенными в жалобе.

Нарушение статьей 212.1 УК Российской Федерации своих прав, гарантированных статьями 1 (часть 1), 15 (часть 4), 17 (часть 1), 18, 19 (часть 1), 29 (части 1 и 3), 31, 48, 49 (часть 1), 50 (части 1 и 2) и 55 (часть 3) Конституции Российской Федерации, гражданин И.И. Дадин усматривает в том, что ее положения:

предполагают привлечение лица к уголовной ответственности за нарушения установленного порядка организации либо проведения публичных мероприятий, имеющих мирный характер, исключительно на основании неоднократности таких нарушений;

допускают возможность назначения лицу уголовного наказания в виде лишения свободы за действия, не повлекшие причинения вреда здоровью человека или имуществу и не создавшие угрозу безопасности населения и окружающей среде, а также не устанавливают дифференцированный подход к назначению уголовного наказания сообразно степени общественной опасности деяния и неблагоприятных последствий его совершения;

позволяют использовать в качестве доказательств по уголовному делу в отношении лица, привлекаемого к уголовной ответственности, материалы дел об административных правонарушениях, полученные без участия защитника;

допускают возбуждение уголовного дела за неоднократное нарушение лицом порядка организации либо проведения публичных мероприятий до вступления в законную силу всех вынесенных в отношении этого лица судебных актов, которыми он был признан виновным в совершении административных правонарушений, предусмотренных статьей 20.2 КоАП Российской Федерации.

Соответственно, статья 212.1 УК Российской Федерации является предметом рассмотрения Конституционного Суда Российской Федерации по настоящему делу постольку, поскольку ее положения в системе действующего правового регулирования служат основанием для решения вопроса о наличии в деянии признаков уголовно-противоправного нарушения установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования и о применении к совершившему это деяние лицу уголовного наказания в виде лишения свободы.

2. Конституция Российской Федерации гарантирует гражданам Российской Федерации право собираться мирно, без оружия, проводить собрания, митинги и демонстрации, шествия и пикетирование (статья 31).

Обращаясь к вопросу о конституционном содержании данного права, являющегося одним из базовых и неотъемлемых элементов правового статуса личности в Российской Федерации как демократическом правовом государстве, в числе основ конституционного строя которого признаются идеологическое и политическое многообразие и многопартийность и на котором лежит обязанность обеспечивать защиту, включая судебную, прав и свобод человека и гражданина (статья 1, часть 1; статья 2; статья 13, части 1 и 3; статья 18; статья 45, часть 1; статья 46, части 1 и 2; статья 64 Конституции Российской Федерации), Конституционный Суд Российской Федерации в своих решениях (постановления от 18 мая 2012 года № 12-П, от 14 февраля 2013 года № 4-П, от 13 мая 2014 года № 14-П и др.) сформулировал следующие правовые позиции:

во взаимосвязи с иными правами и свободами, перечисленными в Конституции Российской Федерации, прежде всего в ее статьях 29, 30, 32 и 33, названное право обеспечивает гражданам реальную возможность посредством проведения публичных мероприятий (собраний, митингов, демонстраций, шествий и пикетирования) оказывать влияние на организацию и осуществление публичной власти и тем самым способствовать поддержанию мирного диалога между гражданским обществом и государством, что не исключает протестного характера таких публичных мероприятий, который может выражаться в критике как отдельных действий и решений органов государственной власти и органов местного самоуправления, так и проводимой ими политики в целом. Соответственно, предполагается, что реагирование публичной власти на подготовку и проведение собраний, митингов, демонстраций, шествий и пикетирования должно быть нейтральным и во всяком случае – вне зависимости от политических взглядов их инициаторов и участников – нацеленным на обеспечение условий (как на уровне законодательного регулирования, так и в правоприменительной деятельности) для правомерного осуществления гражданами и их объединениями права на свободу мирных собраний, в том числе путем выработки четких правил их организации и проведения, не выходящих за рамки допустимых ограничений прав и свобод граждан в демократическом правовом государстве;

исходя из провозглашенной в преамбуле Конституции Российской Федерации цели утверждения гражданского мира и согласия и незыблемости демократической основы суверенной государственности России, а также учитывая, что в силу своей природы публичные мероприятия (собрания, митинги, демонстрации, шествия и пикетирование) могут затрагивать права и законные интересы широкого круга лиц – как участников публичных мероприятий, так и лиц, в них непосредственно не участвующих, – государственная защита гарантируется только праву на проведение мирных публичных мероприятий, которое тем не менее может быть ограничено федеральным законом в соответствии с критериями, предопределяемыми требованиями статей 17 (часть 3), 19 (части 1 и 2) и 55 (часть 3) Конституции Российской Федерации, на основе принципа юридического равенства и вытекающего из него принципа соразмерности, т.е. в той мере, в какой это необходимо в целях защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства;

такой подход согласуется с общепризнанными принципами и нормами международного права, в том числе закрепленными во Всеобщей декларации прав человека, согласно пункту 1 статьи 20 которой каждый человек имеет право на свободу мирных собраний, в Международном пакте о гражданских и политических правах, статья 21 которого, признавая право на мирные собрания, допускает введение обоснованных его ограничений, налагаемых в соответствии с законом и необходимых в демократическом обществе в интересах государственной или общественной безопасности, общественного порядка, охраны здоровья и нравственности населения или защиты прав и свобод других лиц, и в Конвенции о защите прав человека и основных свобод, особо оговаривающей в статье 11, что осуществление права на свободу мирных собраний не подлежит никаким ограничениям, кроме тех, которые предусмотрены законом и необходимы в демократическом обществе в интересах национальной безопасности и общественного порядка, в целях предотвращения беспорядков и преступлений, для охраны здоровья и нравственности или защиты прав и свобод других лиц.

Европейский Суд по правам человека в своей практике применения статьи 11 Конвенции о защите прав человека и основных свобод последовательно руководствуется тем, что в демократическом обществе свобода собраний является фундаментальным правом и наряду со свободой мысли, совести и религии составляет основу такого общества, не подлежащую ограничительному толкованию (постановления от 25 мая 1993 года по делу «Коккинакис (Kokkinakis) против Греции», от 20 февраля 2003 года по делу «Джавит Ан (Djavit An) против Турции», от 23 октября 2008 года по делу «Сергей Кузнецов против России», от 5 марта 2009 года по делу «Баррако (Barraco) против Франции» и др.); оно касается как закрытых, так и публичных собраний, а равно собраний в определенном месте и публичных шествий и может осуществляться отдельными их участниками и организаторами, а также иными лицами, оказавшимися в месте их проведения (постановления от 31 марта 2005 года по делу «Адали (Adali) против Турции», от 15 ноября 2007 года по делу «Галстян (Galstyan) против Армении» и др.); государство, в свою очередь, должно воздерживаться от применения произвольных мер, могущих нарушить право на мирные публичные акции, и не обладает полной свободой действий даже в случае нарушения их участниками установленных правил проведения собраний, митингов, демонстраций, шествий и пикетирования (постановления от 26 июля 2007 года по делу «Баранкевич против России», от 12 июня 2014 года по делу «Примов и другие против России» и др.); правила, регулирующие порядок публичных собраний, включая требование предварительного уведомления, имеют существенное значение для спокойного проведения публичных мероприятий, позволяя властям минимизировать помехи уличному движению и принять иные меры безопасности, но их исполнение не может быть самоцелью и не должно создавать скрытые препятствия для реализации защищаемой Конвенцией свободы мирных собраний (решение от 17 ноября 2009 года по делу «Раи и Эванс (Rai and Evans) против Соединенного Королевства», постановление от 3 октября 2013 года по делу «Каспаров и другие против России» и др.); публичные власти должны проявлять определенную толерантность по отношению к мирным собраниям даже тогда, когда они могут вызвать некоторое нарушение обыденной жизни, включая помехи уличному движению, поскольку иначе свобода собраний лишилась бы своего существа (постановления от 17 мая 2011 года по делу «Акгел и Гел (Akgol and Gol) против Турции», от 10 июля 2012 года по делу «Берладир и другие против России» и др.); любые меры, препятствующие свободе собраний и свободе выражения мнений, кроме случаев подстрекательства к насилию или нарушения демократических принципов, оказывают демократии плохую услугу и даже угрожают ей (постановления от 24 июля 2012 года по делу «Фабер (Faber) против Венгрии», от 15 мая 2014 года по делу «Тараненко против России» и др.).

Вмешательство публичных властей в свободу мирных собраний, если оно не предусмотрено законом, не преследует одну или несколько законных целей, перечисленных в статье 11 Конвенции о защите прав человека и основных свобод, и не является необходимым в демократическом обществе для достижения одной из этих целей, расценивается Европейским Судом по правам человека как нарушение данной статьи (постановления от 14 февраля 2006 года по делу «Христианско-демократическая народная партия (Christian Democratic People's Party) против Молдовы», от 27 января 2009 года по делу «Самют Карабулут (Samut Karabulut) против Турции» и др.); реальное уважение свободы собраний не может быть сведено к обязанности невмешательства со стороны государства в ее осуществление, – оно должно быть дополнено позитивным обязательством обеспечивать эффективную реализацию этого права, с тем чтобы гарантировать нормальное проведение любого публичного мероприятия политического, культурного или иного характера, которое приобретает особое значение для лиц, придерживающихся непопулярных взглядов или принадлежащих к меньшинствам (постановления от 2 июля 2002 года по делу «Уилсон и Национальный союз журналистов (Wilson and the National Union of Journalists) и другие против Соединенного Королевства», от 20 октября 2005 года по делу «Политическая партия «Уранио Токсо» (Ouranio Toxo) и другие против Греции», от 21 октября 2010 года по делу «Алексеев против России» и др.); для ограничения политических выступлений или выступлений по иным важным вопросам общественной жизни необходимы веские причины, при отсутствии которых такие ограничения могут негативно сказаться на общем уважении свободы самовыражения (постановления от 12 июля 2001 года по делу «Фельдек (Feldek) против Словакии», от 14 декабря 2006 года по делу «Карман против России» и др.).

Предпринимаемые органами государственной и муниципальной власти в целях надлежащего обеспечения свободы мирных собраний законодательные, административные, организационные и иные усилия, основное предназначение которых – создание условий для правомерного осуществления соответствующих гражданских инициатив, не должны приводить к установлению чрезмерного контроля за деятельностью организаторов и участников публичных мероприятий, сопряженного с необоснованными ограничениями свободного проведения собраний, митингов и демонстраций, шествий и пикетирования. Вместе с тем в случаях, когда организаторы или участники публичного мероприятия ведут себя деструктивно, в частности явно намереваются совершить или, более того, совершают какие-либо действия, угрожающие общественному порядку или общественной безопасности, государство – во исполнение своей конституционной обязанности по защите прав и свобод человека и гражданина и принимая во внимание природу гарантированного статьей 31 Конституции Российской Федерации права, предполагающую исключительно мирный способ выражения гражданами своих взглядов и их доведения до заинтересованных адресатов, – должно использовать для недопущения и пресечения проявлений, не отвечающих существу права на мирные собрания, все законные средства.

Таким образом, находящееся под защитой Конституции Российской Федерации и названных международно-правовых актов, являющихся в силу ее статьи 15 (часть 4) составной частью правовой системы России, право граждан Российской Федерации собираться мирно, без оружия, проводить собрания, митинги и демонстрации, шествия и пикетирование не обладает абсолютным характером и может быть ограничено федеральным законом в целях охраны конституционно значимых ценностей при обязательном соблюдении принципов необходимости, пропорциональности и соразмерности, с тем чтобы вводимые ограничения не посягали на само существо данного конституционного права и не препятствовали открытому и свободному выражению гражданами своих взглядов, мнений и требований посредством цивилизованной организации и проведения мирных публичных акций. Соответственно, такой федеральный закон должен обеспечивать возможность полноценной реализации права на свободу мирных собраний и одновременно – соблюдение надлежащего общественного порядка и безопасности без ущерба для здоровья и нравственности граждан на основе баланса интересов организаторов и участников публичных мероприятий, с одной стороны, и третьих лиц – с другой, исходя из необходимости государственной защиты прав и свобод всех лиц (как участвующих, так и не участвующих в публичном мероприятии), в том числе путем введения адекватных мер предупреждения и предотвращения нарушений общественного порядка и безопасности, прав и свобод граждан, а также установления эффективной публично-правовой ответственности за действия, их нарушающие или создающие реальную угрозу их нарушения.

3. Определяя порядок реализации гражданами и их объединениями права на свободу собраний, митингов и демонстраций, шествий и пикетирования, федеральный законодатель, как это следует из статей 6 (часть 2), 15 (часть 2), 17 (часть 3), 31, 55 (часть 3), 71 (пункты «в», «о») и 76 (часть 1) Конституции Российской Федерации в их взаимосвязи, правомочен устанавливать за нарушение правил организации и проведения публичных мероприятий меры уголовного принуждения, соблюдая при этом общие принципы юридической ответственности, которые имеют универсальное значение и по своей сути относятся к основам конституционного порядка.

По смыслу правовых позиций, ранее сформулированных Конституционным Судом Российской Федерации (постановления от 15 июля 1999 года № 11-П, от 19 марта 2003 года № 3-П, от 13 июля 2010 года № 15-П, от 17 января 2013 года № 1-П, от 29 ноября 2016 года № 26-П и др.), при нормативном регулировании оснований, условий и сроков привлечения к юридической ответственности следует учитывать, что:

юридическая ответственность может наступать только за те деяния, которые законом, действующим на момент их совершения, признаются правонарушениями; использование различных видов юридической ответственности должно согласовываться с конституционными принципами демократического правового государства, включая требование справедливости, в его взаимоотношениях с физическими и юридическими лицами как субъектами ответственности; общепризнанным принципом привлечения к ответственности во всех отраслях права является наличие вины – либо доказанной, либо презюмируемой, но опровержимой – как элемента субъективной стороны состава правонарушения, а всякое исключение из него должно быть выражено прямо и недвусмысленно, т.е. предусмотрено непосредственно в законе;

закрепляя и изменяя составы правонарушений и меры ответственности за их совершение, федеральный законодатель связан вытекающими из статьи 55 (часть 3) Конституции Российской Федерации критериями необходимости, пропорциональности и соразмерности ограничения прав и свобод граждан конституционно значимым целям, а также обязан соблюдать гарантированное статьей 19 (часть 1) Конституции Российской Федерации равенство всех перед законом, означающее, что любое правонарушение и санкции за его совершение должны быть четко определены в законе, причем таким образом, чтобы исходя непосредственно из текста соответствующей нормы – в случае необходимости с помощью толкования, данного ей судами, – каждый мог предвидеть правовые последствия своих действий (бездействия);

конституционные требования справедливости и гуманизма предопределяют необходимость дифференциации юридической ответственности в зависимости от существенных обстоятельств, влияющих на выбор той или иной меры государственного принуждения, а потому, предусматривая для совершивших правонарушение лиц конкретный вид юридической ответственности, федеральный законодатель обязан соотносить его с характером правонарушения, опасностью для находящихся под охраной закона ценностей, личностью и степенью вины правонарушителя, гарантируя тем самым адекватность порождаемых последствий тому вреду, который причинен в результате правонарушения, не допуская избыточного государственного принуждения и обеспечивая баланс прав привлекаемого к ответственности гражданина и публичного интереса, состоящего в защите личности, общества и государства от противоправных посягательств;

виды юридической ответственности и сопутствующие им наказания должны обладать разумным сдерживающим потенциалом, достаточным для соблюдения соответствующих запретов (ограничений); в противном случае их применение не будет отвечать предназначению государственного принуждения, которое, по смыслу статей 1 (часть 1), 2, 17 (часть 3), 18 и 55 (часть 3) Конституции Российской Федерации, заключается, главным образом, в превентивном использовании присущих ему юридических средств для защиты прав и свобод человека и гражданина, иных конституционно признаваемых ценностей гражданского общества и правового государства;

в случаях, когда предусматриваемые законом меры публично-правовой ответственности перестают отвечать социальным реалиям, приводя к ослаблению защиты конституционно значимых ценностей или, напротив, к избыточному применению государственного принуждения, федеральный законодатель вправе обеспечить их приведение в соответствие с новыми социальными реалиями, соблюдая при этом конституционные принципы равенства, справедливости и гуманизма.

В сфере уголовно-правового регулирования – в силу статьи 54 (часть 2) Конституции Российской Федерации, основанной на принципе nullum crimen, nulla poena sine lege (нет преступления, нет наказания без указания на то в законе), – особое значение приобретает требование определенности правовых норм, поскольку, как неоднократно отмечал Конституционный Суд Российской Федерации, уголовное законодательство является по своей природе крайним (исключительным) средством, с помощью которого государство реагирует на факты противоправного поведения в целях охраны общественных отношений, если она не может быть обеспечена должным образом с помощью правовых норм иной отраслевой принадлежности; соответственно, уголовная ответственность может считаться законно установленной лишь при условии, что она соразмерна характеру и степени общественной опасности криминализируемого противоправного деяния, а его составообразующие признаки, наличие которых в совершенном деянии, будучи основанием уголовной ответственности, позволяет отграничивать его от иных противоправных, а тем более законных деяний, точно и недвусмысленно определены в уголовном законе, непротиворечиво вписывающемся в общую систему правового регулирования (постановления от 27 мая 2008 года № 8-П, от 13 июля 2010 года № 15-П, от 17 июня 2014 года № 18-П, от 16 июля 2015 года № 22-П и др.).

При установлении уголовно-правовых санкций федеральный законодатель не может игнорировать и предписание статьи 50 (часть 1) Конституции Российской Федерации, которая в соответствии с общепризнанным принципом non bis in idem запрещает осуждение кого-либо дважды за одно и то же преступление, что в полной мере согласуется с Международным пактом о гражданских и политических правах, исключающим вторичное осуждение или наказание лица за преступление, за которое оно уже было окончательно осуждено или оправдано в соответствии с законом и уголовно-процессуальным правом каждой страны (пункт 7 статьи 14), и с Конвенцией о защите прав человека и основных свобод, гарантирующей, что лицо не должно быть повторно судимо или наказано в уголовном порядке в рамках юрисдикции одного и того же государства за преступление, за которое оно уже было окончательно оправдано или осуждено в соответствии с законом и уголовно-процессуальными нормами этого государства (пункт 1 статьи 4 Протокола № 7).

Как указывал Конституционный Суд Российской Федерации, принцип non bis in idem – в его конституционно-правовой интерпретации, учитывающей отправные положения Уголовного кодекса Российской Федерации, в частности содержащиеся в его статьях 3, 5, 6, 8 и 14, – означает, что уголовным законом должна быть исключена возможность повторного осуждения и наказания лица за одно и то же преступление, квалификации одного и того же преступного события по нескольким статьям уголовного закона, если содержащиеся в них нормы соотносятся между собой как общая и специальная или как целое и часть, а также двойного учета одного и того же обстоятельства (судимости, совершения преступления лицом, ранее совершившим преступление) одновременно при квалификации содеянного и при определении вида и меры ответственности (Постановление от 19 марта 2003 года № 3-П); повторное привлечение лица к одному и тому же виду ответственности за одно и то же деяние – вопреки принципу non bis in idem – приводило бы к ответственности без правонарушения, что недопустимо в правовом государстве (Постановление от 21 марта 2013 года № 6-П). Таким образом, уголовная ответственность за нарушение порядка организации либо проведения собраний, митингов, демонстраций, шествий или пикетирования может быть признана отвечающей требованиям Конституции Российской Федерации, только если она необходима для защиты прав и свобод человека и гражданина, иных конституционно признаваемых ценностей и адекватна общественной опасности криминализируемого противоправного деяния, признаки которого ясно и четко определены уголовным законом, исключающим повторное привлечение к уголовной ответственности и осуждение лица за одно и то же преступление.

4. В соответствии со статьей 212.1 УК Российской Федерации нарушение лицом установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования является основанием уголовной ответственности, если такое деяние отвечает критерию неоднократности, а именно совершено лицом, ранее привлекавшимся к административной ответственности за административные правонарушения, предусмотренные статьей 20.2 «Нарушение установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования» КоАП Российской Федерации, более двух раз в течение ста восьмидесяти дней.

Из содержания данного уголовного запрета следует, что нарушение порядка организации или проведения публичных мероприятий, установленного Федеральным законом от 19 июня 2004 года № 54-ФЗ «О собраниях, митингах, демонстрациях, шествиях и пикетированиях», которое, по общему правилу, влечет наступление административной ответственности, подлежит квалификации в качестве преступления лишь в случаях, когда соответствующее нарушение совершается лицом, ранее уже более двух (т.е. не менее трех) раз в течение ста восьмидесяти дней подвергавшимся административно-деликтному преследованию.

Возможность такого – дуалистического – подхода к использованию административной и уголовной ответственности для борьбы с теми или иными правонарушениями обусловлена тем, что, будучи разновидностями юридической ответственности за совершение деяний, представляющих общественную опасность, они имеют схожие задачи, базируются на рядоположенных принципах, преследуют общую цель защиты прав и свобод человека и гражданина, обеспечения законности и правопорядка и, по сути, во многом дополняют друг друга. Именно этим объясняется наличие в правовом регулировании смежных составов административных правонарушений и преступлений, что – принимая во внимание возможность изменения степени общественной опасности некоторых деяний – не исключает законодательной корректировки их противоправности, предполагающей допустимость преобразования составов отдельных административных правонарушений в составы преступлений и наоборот (Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 14 июля 2015 года № 20-П).

Из относительности и известной условности разграничения административных правонарушений и преступлений исходит и Европейский Суд по правам человека, по мнению которого целый ряд составов административных правонарушений по своей природе и степени тяжести (репрессивности) наказания имеют уголовно-правовой характер; если национальное законодательство не относит соответствующее деяние к уголовно-противоправным, содержащиеся в статье 6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод гарантии защиты лица от уголовного преследования не могут быть объектом свободного усмотрения при привлечении к административной ответственности; ответственность за любое деяние, если она характеризуется карательным и сдерживающим эффектом, присущим уголовным наказаниям, подпадает под признаки уголовного преследования (постановления от 10 февраля 2009 года по делу «Сергей Золотухин против России», от 31 июля 2014 года по делу «Немцов против России», от 19 ноября 2015 года по делу «Михайлова против России» и др.).

4.1. При оценке состоявшейся в результате принятия Федерального закона от 21 июля 2014 года № 258-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации в части совершенствования законодательства о публичных мероприятиях» криминализации нарушения установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования, если оно совершено лицом неоднократно, важно учитывать, что в правовой системе России преступлению – в отличие от иных правонарушений – должна быть присуща криминальная общественная опасность, при отсутствии которой даже деяние, формально подпадающее под признаки уголовно наказуемого, не может считаться таковым (часть вторая статьи 14 УК Российской Федерации).

Как следствие, федеральный законодатель, определяя, какие опасные для личности, общества и государства деяния признаются преступлениями (часть вторая статьи 2 УК Российской Федерации), обязан избегать избыточного использования уголовно-правовой репрессии, помня о том, что основанием преступности противоправных деяний могут служить лишь обстоятельства, в совокупности объективно подтверждающие криминальную степень их общественной опасности, в том числе масштаб распространенности и динамика роста таких деяний, значимость охраняемых законом ценностей, на которые они посягают, существенность причиняемого ими вреда, а также невозможность их преодоления с помощью иных правовых средств (Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 27 июня 2005 года № 7-П).  Криминализация тех или иных правонарушений, неразрывно связанная с конструированием состава преступления, системообразующими элементами которого являются объект, объективная сторона, субъект и субъективная сторона, не предполагает обязательного наличия признаков преступной общественной опасности у каждого из них, – такие признаки могут отражать не все, а лишь отдельные элементы состава преступления. В частности, общественная опасность деяния может быть обусловлена кумулятивным эффектом противоправного посягательства на охраняемые общественные отношения (объект преступления), временем, местом, способом его совершения и наступившими последствиями, в том числе их масштабом (объективная сторона преступления), формой вины, мотивами и целями противоправных действий, бездействия (субъективная сторона преступления).

С учетом этого федеральный законодатель правомочен прибегать к институту уголовной ответственности в интересах надлежащей защиты конституционно значимых ценностей (статья 55, часть 3, Конституции Российской Федерации) и в тех случаях, когда противоправное деяние совершается лицом, ранее уже подвергавшимся административно-деликтному преследованию и наказанию за аналогичные деяния, т.е. имеющим специальную административную наказанность, используя в указанных целях так называемые составы преступлений с административной преюдицией.

4.2. Повторное (многократное) совершение лицом однородных (аналогичных) административных правонарушений объективно свидетельствует о недостаточности имеющихся административно-правовых средств для результативного противодействия таким деяниям, что вкупе с иными факторами может рассматриваться в качестве конституционно значимой причины для криминализации соответствующих действий (бездействия), которые, оставаясь в своей нормативной первооснове административными правонарушениями, по характеру и степени общественной опасности приближаются к уголовно наказуемым деяниям и при определенных условиях способны причинить серьезный вред общественным отношениям, поставленным под охрану уголовного закона.

Данный вывод коррелирует с рядом статей Уголовного кодекса Российской Федерации, который хотя и избегает, по крайней мере в настоящее время, широкого использования составов преступлений с административной преюдицией, но не отказывается от их конструирования в некоторых случаях, связанных с повторным (неоднократным) совершением правонарушений, представляющих собой наиболее вредоносные административно-противоправные посягательства на охраняемые законом общественные отношения (статья 116.1 «Нанесение побоев лицом, подвергнутым административному наказанию», статья 158.1 «Мелкое хищение, совершенное лицом, подвергнутым административному наказанию», статья 215.4 «Незаконное проникновение на охраняемый объект» и др.). Упомянутые положения уголовного закона – несмотря на то что сами по себе они не предрешают конституционной обоснованности криминализации соответствующих правонарушений, совершенных лицом, ранее привлекавшимся к административной ответственности за аналогичные деяния, – тем не менее позволяют прийти к выводу, что при установлении уголовной ответственности за повторное (неоднократное) нарушение тех или иных запретов нельзя не учитывать природу таких правонарушений, исключающую отнесение к преступлениям деяний хотя и противоправных, но не обладающих действительной общественной опасностью (malum prohibitum).

Соответственно, введение уголовной ответственности за неоднократное нарушение установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования допустимо – если она эквивалентна характеру и степени общественной опасности подпадающего под нее деяния, не влечет избыточного уголовного принуждения и не приводит к отступлению от принципов равенства, соразмерности и справедливости, – а потому с конституционно-правовой точки зрения не может рассматриваться как выходящее за рамки дискреционных полномочий федерального законодателя.

Что касается соотношения диспозиции статьи 212.1 УК Российской Федерации с принципом non bis in idem (статья 50, часть 1, Конституции Российской Федерации), то предусмотренный ею состав преступления (равно как и иные составы преступлений, субъектом которых может быть лишь физическое лицо, ранее подвергнутое административному наказанию за аналогичное противоправное деяние) не предполагает – вопреки утверждению заявителя по настоящему делу – возможность наступления уголовной ответственности за те нарушения установленного порядка организации либо проведения публичного мероприятия, за которые лицо уже было подвергнуто административному наказанию. Основанием привлечения к уголовной ответственности в таких случаях является только такое нарушение установленного порядка организации либо проведения публичного мероприятия, которое совершено лицом, ранее привлекавшимся к административной ответственности по статье 20.2 КоАП Российской Федерации более двух раз в течение ста восьмидесяти дней, в пределах срока, в течение которого это лицо считается подвергнутым административному наказанию за указанные административные правонарушения (Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 29 июня 2012 года № 16-П), и лишь при условии, что за инкриминируемое ему деяние это лицо не было подвергнуто административному наказанию за административное правонарушение, предусмотренное данной статьей.

Таким образом, криминализация неоднократного нарушения установленного порядка организации либо проведения публичного мероприятия не сопряжена с возможностью привлечения совершившего его лица к уголовной ответственности за административные правонарушения, за которые это лицо ранее уже было подвергнуто административному наказанию, поскольку статья 212.1 УК Российской Федерации предусматривает ответственность лишь за такое противоправное деяние, которое не послужило основанием административной ответственности совершившего его лица.

5. По буквальному смыслу положений статьи 212.1 УК Российской Федерации, неоднократное нарушение установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования образует состав преступления безотносительно к тому, какое именно из предусмотренных статьей 20.2 КоАП Российской Федерации нарушение было совершено лицом, ранее привлекавшимся более двух раз в течение ста восьмидесяти дней к административной ответственности на основании той же статьи.

В диспозиции статьи 20.2 КоАП Российской Федерации выделены восемь составов административных правонарушений, которые имеют общий объект посягательства (установленный порядок организации либо проведения публичного мероприятия), но существенно различаются по объективной стороне и по субъекту противоправных деяний, – от организации либо проведения публичного мероприятия без подачи в установленном порядке уведомления о его проведении (часть 2) до организации либо проведения несанкционированного публичного мероприятия в непосредственной близости от территории ядерной установки, радиационного источника или пункта хранения ядерных материалов и радиоактивных веществ либо активного участия в таком публичном мероприятии, если это осложнило выполнение работниками указанных установки, источника или пункта своих служебных обязанностей или создало угрозу безопасности населения и окружающей среды (часть 7), что находит отражение и в предусмотренных за их совершение административных наказаниях, минимальным из которых является административный штраф в размере от десяти до пятнадцати тысяч рублей (части 1 и 5), а максимальным – административный арест на срок до тридцати суток (часть 8).

Дифференциация административной ответственности за совершение перечисленных в частях 1–8 статьи 20.2 КоАП Российской Федерации административных правонарушений предопределена, как указал Конституционный Суд Российской Федерации в Постановлении от 14 февраля 2013 года № 4-П, сущностью различных нарушений порядка организации или проведения публичных мероприятий. Так, если предусмотренные частями 1, 2 и 5 статьи 20.2 КоАП Российской Федерации составы административных правонарушений не сопряжены с причинением или реальной угрозой причинения вреда здоровью граждан, имуществу физических и юридических лиц, иным охраняемым законом ценностям, то деяния, ответственность за которые предусмотрена ее частями 3, 4, 6, 6.1 и 7, относятся к более серьезным административным правонарушениям и по степени своей общественной опасности тяготеют к уголовно наказуемым деяниям (в качестве повторного нарушения порядка организации либо проведения публичного мероприятия в соответствии с частью 8 данной статьи может рассматриваться любое нарушение из числа предусмотренных ее частями 1–6.1).

Возможность наступления или реальной угрозы наступления вреда конституционно охраняемым ценностям в результате нарушения установленного порядка организации или проведения публичного мероприятия обусловливает допустимость законодательного поиска более строгих, соразмерных актуальным социально-политическим реалиям мер государственного принуждения, отсутствие которых может заметно осложнить надлежащую правовую охрану прав и свобод человека и гражданина и эффективное предупреждение наиболее агрессивных действий, посягающих на общественный порядок и общественную безопасность; причем достижение соответствующих целей может обеспечиваться не только за счет усиления административной ответственности (повышения размеров административного штрафа, увеличения сроков обязательных работ и административного ареста), но и посредством криминализации отдельных противоправных посягательств на установленный порядок организации или проведения публичного мероприятия, совершаемых лицами, применения к которым мер административной ответственности по статье 20.2 КоАП Российской Федерации оказалось недостаточным для результативного превентивного воздействия и удержания их от неоднократного нарушения такого порядка.

Если же нарушение установленного порядка организации либо проведения публичного мероприятия лицом, ранее не менее трех раз в течение ста восьмидесяти дней привлекавшимся к административной ответственности за совершение административных правонарушений, предусмотренных статьей 20.2 КоАП Российской Федерации, имело формальный характер и не повлекло за собой наступления или реальной угрозы наступления указанных негативных последствий, такое нарушение не может рассматриваться как представляющее криминальную общественную опасность, а потому наступление уголовной ответственности за него, мотивированное одной лишь неоднократностью совершения, выходит за границы конституционно допустимого уголовно-правового ограничения прав и свобод человека и гражданина.

Сопоставимых взглядов на уголовное преследование лиц, нарушающих правила проведения публичных мероприятий, придерживается и Европейский Суд по правам человека, полагающий, что незаконная ситуация, например проведение демонстрации без предварительного согласования, не обязательно оправдывает карательные меры, применяемые властями за участие в публичном мероприятии; мирная демонстрация в принципе не должна подпадать под угрозу уголовной санкции; осуждение в уголовном порядке за одно лишь участие в публичном мероприятии, которое не было связано с актами насилия, невозможно при отсутствии какой-либо оценки внутригосударственными судами его пропорциональности; меры, применяемые к участникам мирных публичных акций на основании их формальной незаконности, не должны иметь целью отвратить широкую публику от посещения собраний и демонстраций и тем самым – от открытой политической дискуссии (постановления от 20 марта 2012 года по делу «Пекаслан (Pekaslan) и другие против Турции», от 14 октября 2014 года по делу «Йылмаз Йылдыз (Yilmaz Yildiz) и другие против Турции», от 15 октября 2015 года по делу «Кудревичюс (Kudrevicius) и другие против Литвы», от 13 декабря 2016 года по делу «Каспаров и другие против России» (№ 2) и др.).

Следовательно, нарушение установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования лицом, ранее не менее трех раз в течение ста восьмидесяти дней привлекавшимся к административной ответственности за совершение административных правонарушений, предусмотренных статьей 20.2 КоАП Российской Федерации, не является само по себе достаточным основанием для привлечения к уголовной ответственности, которая может наступать только в случае, когда оно повлекло за собой причинение вреда здоровью граждан, имуществу физических или юридических лиц, окружающей среде, общественному порядку, общественной безопасности, иным конституционно охраняемым ценностям или содержало реальную угрозу причинения такового. Иное означало бы возможность применения уголовной ответственности за деяния (действия, бездействие), которые не представляют общественной опасности, требующей их криминализации, и тем самым противоречило бы статьям 17 (части 1 и 3), 19 (части 1 и 2), 31 и 55 (часть 3) Конституции Российской Федерации.

5.1. Уголовно-противоправная неоднократность нарушения установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования, как это прямо закреплено в примечании к статье 212.1 УК Российской Федерации, может иметь место только в случае, когда лицо в течение ста восьмидесяти дней, предшествующих нарушению, в связи с которым встает вопрос о привлечении его к уголовной ответственности по данной статье, уже более двух раз привлекалось к административной ответственности за совершение административных правонарушений, предусмотренных статьей 20.2 КоАП Российской Федерации.

Из этого следует, что положенная в основание криминализации неоднократного нарушения установленного порядка организации либо проведения публичного мероприятия законодательная конструкция состава преступления отличается от большинства иных составов преступлений с административной преюдицией (статьи 116.1, 151.1, 157, 158.1, 215.4 и 264.1 УК Российской Федерации) тем, что увязывает наступление уголовно-правовых последствий соответствующего противоправного деяния не с совершением его лицом, подвергнутым административному наказанию за аналогичное правонарушение, а с предшествующим привлечением такого лица к административной ответственности. В результате правоприменительные органы, включая суды, опираясь на формально-догматический подход к уяснению нормативного содержания положений статьи 212.1 УК Российской Федерации без учета их места в системе действующего правового регулирования, могут полагать, что для квалификации противоправного деяния по данной статье вовсе не требуется административной наказанности лица за ранее совершенные административные правонарушения, предусмотренные статьей 20.2 КоАП Российской Федерации, а достаточно установления самих фактов его привлечения к административной ответственности на основании данной статьи более двух раз, подтвержденных соответствующими судебными актами, пусть даже и не вступившими в законную силу (материалы уголовного дела гражданина И.И. Дадина свидетельствуют, что именно такой интерпретации статьи 212.1 УК Российской Федерации придерживались все вовлеченные в него судебные инстанции).

Между тем любое привлечение к уголовной ответственности – по смыслу статьи 54 (часть 2) Конституции Российской Федерации и конкретизирующих ее положений части второй статьи 2, статьи 8 и части первой статьи 14 УК Российской Федерации – безусловно предполагает, что ее основанием может быть лишь обладающее опасностью для личности, общества или государства деяние, содержащее все признаки состава преступления, предусмотренного уголовным законом, которые должны быть присущи ему в момент совершения. Применительно к составу преступления, закрепленному в статье 212.1 УК Российской Федерации, одним из императивных признаков которого является неоднократность нарушения установленного порядка организации либо проведения публичного мероприятия, это означает, что привлечение к уголовной ответственности за данное преступление возможно лишь в случае, если на момент его совершения обвиняемый ранее в течение ста восьмидесяти дней не менее трех раз был подвергнут административному наказанию за административные правонарушения, предусмотренные статьей 20.2 КоАП Российской Федерации, на основании вступивших в законную силу судебных актов.

5.2. Согласно статье 49 (часть 1) Конституции Российской Федерации каждый обвиняемый в совершении преступления считается невиновным, пока его виновность не будет доказана в предусмотренном федеральным законом порядке и установлена вступившим в законную силу приговором суда. Хотя текстуально приведенное конституционное правило адресовано лицам, обвиняемым в совершении преступления, его регулятивный смысл выходит за рамки собственно уголовного преследования, а потому должен подлежать учету при применении государственного принуждения карательного (штрафного) характера в сфере публичной ответственности – как уголовной, так и в равной степени административной (постановления Конституционного Суда Российской Федерации от 7 июня 2000 года № 10-П, от 27 апреля 2001 года № 7-П, от 17 июля 2002 года № 13-П; определения Конституционного Суда Российской Федерации от 19 ноября 2015 года № 2732-О, от 24 ноября 2016 года № 2524-О и др.).

Исходя из этого статья 1.5 КоАП Российской Федерации, закрепляя презумпцию невиновности в качестве общего принципа административно-деликтного законодательства, прямо указывает, что лицо подлежит административной ответственности только за те административные правонарушения, в отношении которых установлена его вина (часть 1); лицо, в отношении которого ведется производство по делу об административном правонарушении, считается невиновным, пока его вина не будет доказана в предусмотренном законом порядке и установлена вступившим в законную силу постановлением судьи, органа, должностного лица, рассмотревших дело (часть 2).

Соответственно, предшествующие привлечению к уголовной ответственности по статье 212.1 УК Российской Федерации нарушения установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования могут подлежать уголовно-правовому учету лишь в случаях, когда они подтверждены вступившими в законную силу судебными актами о привлечении соответствующего лица к административной ответственности за их совершение. Квалификация же неоднократного нарушения установленного порядка организации либо проведения публичного мероприятия в качестве преступления, основанная на тех судебных актах о привлечении лица к административной ответственности за предусмотренные статьей 20.2 КоАП Российской Федерации административные правонарушения, которые на момент совершения им деяния, в связи с которым встает вопрос о привлечении его к уголовной ответственности по статье 212.1 УК Российской Федерации, не вступили в законную силу и не обладали свойствами res judicata, расходится с конституционным запретом уголовного преследования за действия (бездействие), не подпадающие на момент их совершения под признаки преступления, и не согласуется с презумпцией невиновности.

Кроме того, из взаимосвязанных положений статьи 20.2 КоАП Российской Федерации и статьи 212.1 УК Российской Федерации – в контексте конституционно-правовой оценки допустимых параметров преюдициального значения административной ответственности – вытекает, что нарушение установленного порядка организации либо проведения публичного мероприятия может быть простым, повторным или неоднократным, причем повторное нарушение предполагает более строгую административную ответственность, а неоднократное – влечет уголовную ответственность. Логика такого законодательного регулирования – исходя из целей создания механизма эффективной публично-правовой охраны установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования – заключается в последовательном (поэтапном) усилении ответственности за повторные (административная ответственность) и неоднократные (уголовная ответственность) нарушения установленного порядка организации либо проведения публичного мероприятия, что продиктовано правомерной заботой о надлежащем соблюдении конституционных критериев необходимости, соразмерности (пропорциональности) и справедливости ограничения прав и свобод человека и гражданина.

Согласно Кодексу Российской Федерации об административных правонарушениях совершение однородного административного правонарушения признается повторным, если оно совершено в период, когда лицо считается подвергнутым административному наказанию в соответствии со статьей 4.6 данного Кодекса за совершение однородного административного правонарушения (пункт 2 части 1 статьи 4.3); лицо, которому назначено административное наказание за совершение административного правонарушения, считается подвергнутым данному наказанию со дня вступления в законную силу постановления о назначении административного наказания до истечения одного года со дня окончания исполнения данного постановления (статья 4.6).

Совершение подвергнутым административному наказанию, т.е. находящимся в состоянии административной наказанности, лицом однородного или, более того, аналогичного правонарушения свидетельствует, что примененные к нему меры административного принуждения не дают должного предупредительного эффекта, а потому отнесение повторности (неоднократности) административных правонарушений к обстоятельствам, отягчающим административную ответственность за их совершение, к признакам квалифицированных составов административных правонарушений, а при необходимости – и к основаниям криминализации соответствующих деяний не лишено разумной целесообразности. Если же новое административное правонарушение совершается лицом, ранее привлеченным к административной ответственности за аналогичное административное правонарушение, но не подвергнутым административному наказанию вступившим в законную силу судебным актом по делу об административном правонарушении, придание данному обстоятельству административно-деликтного или уголовно-правового значения, влекущего усиление публично-правовой ответственности, не согласуется с конституционными принципами пропорционального, соразмерного и справедливого использования мер государственного принуждения.

Таким образом, положения статьи 212.1 УК Российской Федерации – по своему конституционно-правовому смыслу в системе действующего правового регулирования – исключают возможность привлечения к уголовной ответственности за неоднократное нарушение установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования лица, в отношении которого в момент совершения инкриминируемого ему деяния отсутствовали вступившие в законную силу судебные акты о его привлечении не менее трех раз в течение ста восьмидесяти дней к административной ответственности за административные правонарушения, предусмотренные статьей 20.2 КоАП Российской Федерации. Иное означало бы не только отрицание нормативного единства рассматриваемых законоположений с другими положениями административно-деликтного и уголовного законодательства, но и игнорирование конституционно значимых критериев правомерности использования средств уголовного принуждения, вытекающих из статей 19 (части 1 и 2), 31, 49 (часть 1), 54 (часть 2) и 55 (часть 3) Конституции Российской Федерации.

5.3. В соответствии с Уголовным кодексом Российской Федерации преступность деяния, а также его наказуемость и иные уголовно-правовые последствия определяются только данным Кодексом (часть первая статьи 3); основанием уголовной ответственности является совершение деяния, содержащего все признаки состава преступления, предусмотренного данным Кодексом (статья 8); лицо подлежит уголовной ответственности только за те общественно опасные действия (бездействие) и наступившие общественно опасные последствия, в отношении которых установлена его вина; объективное вменение, т.е. уголовная ответственность за невиновное причинение вреда, не допускается (статья 5); деяние, совершенное только по неосторожности, признается преступлением лишь в случае, когда это специально предусмотрено соответствующей статьей Особенной части данного Кодекса (часть вторая статьи 24); преступлением, совершенным умышленно, признается деяние, совершенное с прямым или косвенным умыслом (статья 25).

Статья 212.1 УК Российской Федерации (как в ее диспозиции, так и в примечании к ней) не содержит какого-либо указания на совершение предусмотренного ею преступления по неосторожности, а следовательно, данное преступление – в отличие от административных правонарушений, предусмотренных статьей 20.2 КоАП Российской Федерации, – может быть совершено лишь с умышленной формой вины; если же в ходе расследования и судебного рассмотрения конкретного уголовного дела будет установлено, что соответствующее деяние было совершено лицом по неосторожности, ответственность за него по статье 212.1 УК Российской Федерации наступать не должна, что не исключает возможность привлечения этого лица к административной ответственности за административное правонарушение (в том числе повторное), предусмотренное статьей 20.2 КоАП Российской Федерации.

5.4. Согласно статье 90 УПК Российской Федерации обстоятельства, установленные вступившим в законную силу приговором, за исключением приговора, постановленного судом в соответствии со статьями 226.9, 316 или 317.7 данного Кодекса, либо иным вступившим в законную силу решением суда, принятым в рамках гражданского, арбитражного или административного судопроизводства, признаются судом, прокурором, следователем, дознавателем без дополнительной проверки; при этом такие приговор или решение не могут предрешать виновность лиц, не участвовавших ранее в рассматриваемом уголовном деле.

Выявляя конституционно-правовой смысл статьи 90 УПК Российской Федерации применительно к преюдициальному значению решений, вынесенных в порядке гражданского судопроизводства, Конституционный Суд Российской Федерации в Постановлении от 21 декабря 2011 года № 30-П пришел к выводу, что пределы действия преюдициальности судебного решения объективно определяются тем, что установленные судом в рамках предмета рассмотрения по делу факты в их правовой сущности могут иметь иное значение в качестве элемента предмета доказывания по другому делу, поскольку предметы доказывания в разных видах судопроизводства не совпадают, а суды в их исследовании ограничены своей компетенцией в рамках конкретного вида судопроизводства; исходя из этого принятые по гражданским делам и вступившие в законную силу решения судов не могут восприниматься как предрешающие выводы суда при осуществлении уголовного судопроизводства относительно того, содержит ли деяние признаки преступления, а также о виновности привлекаемого к уголовной ответственности лица, которые должны опираться на всю совокупность доказательств по уголовному делу.

Приведенная правовая позиция, основанная на статье 118 (часть 2) Конституции Российской Федерации и учитывающая, что каждый вид судопроизводства имеет собственные – не совпадающие с другими – задачи и осуществляется в присущих только ему процедурах с участием соответствующих сторон, может быть распространена и на преюдициальное значение судебных решений, вынесенных в порядке производства по делам об административных правонарушениях. Исходя из этого при применении статьи 212.1 УК Российской Федерации преюдициальность судебных актов о привлечении к административной ответственности за совершение административных правонарушений, предусмотренных статьей 20.2 КоАП Российской Федерации, не может обладать неопровержимым характером, что предполагает необходимость проверки судом – на основе принципов состязательности и равноправия сторон (статья 123, часть 3, Конституции Российской Федерации) – доказанности всех обстоятельств совершения уголовно наказуемого деяния в рамках уголовного судопроизводства.

Как ранее отмечал Конституционный Суд Российской Федерации, право каждого на судебную защиту при предъявлении ему уголовного обвинения, по смыслу статьи 46 (части 1 и 2) Конституции Российской Федерации и статьи 6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод, – это не только право на публичное разбирательство его дела законным и беспристрастным судом в разумный срок, но и возможность получения реальной судебной защиты от необоснованного привлечения к уголовной ответственности, которая должна быть обеспечена государством; лишь на таких условиях уголовное судопроизводство способно соответствовать своему назначению (статья 6 УПК Российской Федерации) и не умалять и не ограничивать гарантии полноценной реализации права на судебную защиту (постановления от 27 мая 2008 года № 8-П, от 16 июня 2009 года № 9-П, от 8 июня 2015 года № 14-П и др.). Соответственно, сторона защиты, в том числе используя помощь адвоката (статья 48, часть 2, Конституции Российской Федерации), вправе выдвигать любые возражения относительно доказанности обвинения привлекаемого к уголовной ответственности лица в инкриминируемом ему уголовно наказуемом деянии, в том числе касающиеся совершенных этим лицом административных правонарушений, а на сторону обвинения возложена обязанность опровержения подобных возражений.

В силу этого обеспечение конституционно значимых интересов защиты личности от незаконного и необоснованного обвинения и осуждения за преступление, предусмотренное статьей 212.1 УК Российской Федерации, предполагает, что фактические обстоятельства, установленные вступившими в законную силу судебными актами по делам об административных правонарушениях, сами по себе не предопределяют выводы суда о виновности лица, в отношении которого они были вынесены, в совершении предусмотренного данной статьей преступления, которая должна устанавливаться судом в предусмотренных уголовно-процессуальным законом процедурах на основе всей совокупности доказательств, включая не исследованные при рассмотрении дел о совершенных этим лицом административных правонарушениях. В противном случае применение статьи 212.1 УК Российской Федерации будет с неизбежностью связано с риском отступления от вытекающих из статей 10, 18, 19 (часть 1), 46 (часть 1), 120 (часть 1) и 123 (часть 3) Конституции Российской Федерации принципов независимого, самостоятельного и справедливого отправления правосудия, имеющего главным своим предназначением обеспечение прав и свобод человека и гражданина.

5.5. Предусматривая уголовную ответственность за неоднократное нарушение установленного порядка организации либо проведения публичного собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования, федеральный законодатель, будучи связан задачами уголовного законодательства, для осуществления которых Уголовным кодексом Российской Федерации определяется круг деяний, признаваемых преступлениями, и устанавливаются виды наказаний за их совершение (часть вторая статьи 2), обязан соблюдать конституционные принципы необходимости, пропорциональности, соразмерности, справедливости и правовой безопасности как при криминализации того или иного деяния, так и в вопросах его пенализации.

Конституционный Суд Российской Федерации не раз подчеркивал, что устанавливаемые за нарушение уголовного закона наказания должны предопределяться конституционными основами демократического правового государства, включая государственную защиту прав и свобод человека и гражданина, соблюдение конституционных гарантий прав личности, справедливость и равенство, запрет произвола со стороны органов государственной власти и должностных лиц, реализующих уголовно-правовые предписания, в том числе судей; разрешение вопроса о размере санкций за предусмотренные Уголовным кодексом Российской Федерации преступления является прерогативой федерального законодателя, который, осуществляя выбор тех или иных наказаний, должен руководствоваться конституционными требованиями необходимости и пропорциональности, обязывающими его дифференцировать их в зависимости от тяжести содеянного, размера и характера причиненного ущерба, степени вины правонарушителя и иных существенных факторов, влияющих на индивидуализацию уголовного принуждения; применение одинаковых мер уголовной ответственности за различные по степени общественной опасности преступления без надлежащего учета характеризующих обвиняемого обстоятельств, имеющих объективное и разумное обоснование, противоречит конституционному запрету дискриминации и выраженным в Конституции Российской Федерации идеям справедливости и гуманизма (постановления от 15 июля 1999 года № 11-П, от 27 мая 2008 года № 8-П, от 13 июля 2010 года № 15-П, от 11 декабря 2014 года № 32-П и др.).

Санкцией статьи 212.1 УК Российской Федерации за неоднократное нарушение установленного порядка организации либо проведения публичного мероприятия предусмотрены наказания в виде штрафа, обязательных работ, исправительных работ, принудительных работ и лишения свободы. Их применение не может осуществляться в отрыве от закрепленных в Общей части данного Кодекса правил, в силу которых наказание лицу, признанному виновным в совершении преступления, должно быть справедливым и назначаться в пределах соответствующей санкции; более строгий вид наказания из числа предусмотренных за совершенное преступление назначается только в случае, если менее строгий вид наказания не сможет обеспечить достижение целей наказания; при назначении наказания учитываются характер и степень общественной опасности преступления и личность виновного, в том числе обстоятельства, смягчающие и отягчающие наказание, а также влияние назначенного наказания на исправление осужденного и на условия жизни его семьи; при наличии исключительных обстоятельств, связанных с целями и мотивами преступления, ролью виновного, его поведением во время или после совершения преступления, и других обстоятельств, существенно уменьшающих степень общественной опасности преступления, а равно при активном содействии участника группового преступления раскрытию этого преступления наказание может быть назначено ниже низшего предела санкции за совершенное преступление или суд может назначить более мягкий вид наказания, чем предусмотрен санкцией за совершенное преступление (часть первая статьи 6, части первая и третья статьи 60 и часть первая статьи 64).

Перечисленные положения уголовного закона направлены на обеспечение индивидуализации уголовной ответственности и исключают произвольное усмотрение суда при определении вида и размера наказания, что не позволяет рассматривать включение в санкцию статьи 212.1 УК Российской Федерации уголовного наказания в виде лишения свободы как предполагающее обязательное применение данного вида наказания ко всем лицам, совершившим соответствующее преступление, и не согласующееся с требованиями дифференциации уголовной ответственности.

Вместе с тем при оценке наказания в виде лишения свободы в качестве санкции за неоднократное нарушение установленного порядка организации либо проведения публичного мероприятия необходимо принимать во внимание статью 15 данного Кодекса, согласно которой в зависимости от характера и степени общественной опасности предусмотренные им деяния подразделяются на преступления небольшой тяжести, преступления средней тяжести, тяжкие преступления и особо тяжкие преступления (часть первая); при этом преступлениями небольшой тяжести признаются умышленные и неосторожные деяния, за совершение которых максимальное наказание, предусмотренное данным Кодексом, не превышает трех лет лишения свободы (часть вторая), преступлениями средней тяжести – умышленные деяния, за совершение которых максимальное наказание не превышает пяти лет лишения свободы, и неосторожные деяния, за совершение которых максимальное наказание превышает три года лишения свободы (часть третья), тяжкими преступлениями – умышленные деяния, за совершение которых максимальное наказание не превышает десяти лет лишения свободы (часть четвертая), особо тяжкими преступлениями – умышленные деяния, за совершение которых данным Кодексом предусмотрено наказание в виде лишения свободы на срок свыше десяти лет или более строгое наказание (часть пятая).

Отнесение к категории средней тяжести преступления, ответственность за которое установлена статьей 212.1 УК Российской Федерации, приравнивает его по характеру и степени общественной опасности, в частности, к таким предусмотренным данным Кодексом преступлениям, как убийство матерью новорожденного ребенка (статья 106), доведение до самоубийства (статья 110), применение насилия в отношении представителя власти (часть первая статьи 318), самоуправство, совершенное с применением насилия или с угрозой его применения (часть вторая статьи 330), притом что за иные преступления с административной преюдицией наказание в виде лишения свободы либо вообще отсутствует (статьи 116.1 и 151.1), либо не превышает одного года (статьи 157, 158.1 и 314.1), двух лет (статья 264.1) или четырех лет (статья 215.4) и лишь преступление, предусмотренное статьей 284.1 данного Кодекса, может наказываться лишением свободы на срок от двух до шести лет.

Вследствие этого, по смыслу правовой позиции, сформулированной Конституционным Судом Российской Федерации в Постановлении от 19 апреля 2016 года № 12-П, наказание, назначаемое лицу, впервые совершившему преступление, предусмотренное статьей 212.1 УК Российской Федерации, – с учетом предписаний частей первой и третьей статьи 60 данного Кодекса – не обязательно должно быть связано с лишением свободы; суд вправе прибегнуть к нему, когда приходит к обоснованному выводу о невозможности исправления виновного без изоляции от общества.

Решая вопрос об уголовном наказании лица, совершившего преступление, предусмотренное статьей 212.1 УК Российской Федерации, суды обязаны основываться исключительно на оценке общественной опасности и противоправности соответствующего деяния, которая не может быть поставлена в зависимость от отношения этого лица – негативного (критического) или позитивного (одобрительного) – к принимаемым органами публичной власти решениям и проводимой ими политике, поскольку Конституция Российской Федерации, ее статьи 1 (часть 1), 13 (части 1–3), 15 (часть 2) и 19 (части 1 и 2), как указал Конституционный Суд Российской Федерации в Постановлении от 8 апреля 2014 года № 10-П, обязывает к соблюдению установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования в равной степени всех граждан, какими бы ни были их политические и идеологические убеждения.

Избрание вида уголовного наказания и определение его размера в отношении конкретного лица, совершившего предусмотренное статьей 212.1 УК Российской Федерации преступление, должны быть обусловлены реальной степенью общественной опасности совершенного им деяния, что не подразумевает применение лишения свободы в случаях, когда нарушение установленного порядка организации либо проведения публичного мероприятия не было сопряжено с утратой им мирного характера, не подпадающей под признаки преступления, предусмотренного статьей 212 «Массовые беспорядки» УК Российской Федерации, или с причинением либо реальной угрозой причинения существенного вреда здоровью граждан, имуществу физических или юридических лиц, окружающей среде, общественному порядку, общественной безопасности или иным конституционно охраняемым ценностям.

Иное означало бы несоблюдение вытекающих из статей 19 (части 1 и 2) и 55 (часть 3) Конституции Российской Федерации требований необходимости, соразмерности и справедливости, предъявляемых к ограничению прав и свобод человека и гражданина и обращенных, согласно ее статье 18, не только к федеральному законодателю, но и ко всем правоприменителям, в том числе к судам.

Исходя из изложенного и руководствуясь статьями 6, 71, 72, 74, 75, 78, 79, 87 и 100 Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации», Конституционный Суд Российской Федерации

постановил:

1. Признать статью 212.1 УК Российской Федерации не противоречащей Конституции Российской Федерации, поскольку по своему конституционно-правовому смыслу в системе действующего правового регулирования содержащиеся в ней положения:

позволяют подвергать уголовному преследованию за нарушение установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования лицо, ранее не менее трех раз в течение ста восьмидесяти дней привлекавшееся к административной ответственности за административные правонарушения, предусмотренные статьей 20.2 КоАП Российской Федерации, если это лицо в пределах срока, в течение которого оно считается подвергнутым административному наказанию за указанные административные правонарушения, вновь нарушило установленный порядок организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования;

предполагают, что привлечение лица к уголовной ответственности за преступление, предусмотренное данной статьей, возможно только в случае, если нарушение им установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования повлекло за собой причинение или реальную угрозу причинения вреда здоровью граждан, имуществу физических или юридических лиц, окружающей среде, общественному порядку, общественной безопасности или иным конституционно охраняемым ценностям;

исключают возможность привлечения к уголовной ответственности за нарушение установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования лица, в отношении которого на момент совершения инкриминируемого ему деяния отсутствовали вступившие в законную силу судебные акты о привлечении не менее трех раз в течение ста восьмидесяти дней к административной ответственности за административные правонарушения, предусмотренные статьей 20.2 КоАП Российской Федерации;

допускают привлечение лица к уголовной ответственности за нарушение установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования на основании данной статьи только в случае, если совершенное им деяние носило умышленный характер;

означают, что фактические обстоятельства, установленные вступившими в законную силу судебными актами по делам об административных правонарушениях, сами по себе не предопределяют выводы суда о виновности лица, в отношении которого они были вынесены, в совершении предусмотренного данной статьей преступления, которая должна устанавливаться судом в предусмотренных уголовно-процессуальным законом процедурах на основе всей совокупности доказательств, включая не исследованные при рассмотрении дел о совершенных этим лицом административных правонарушениях;

подразумевают возможность назначения лицу наказания в виде лишения свободы лишь при том условии, что нарушение им установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования повлекло за собой утрату публичным мероприятием мирного характера (если соответствующее нарушение не подпадает под признаки преступления, предусмотренного статьей 212 «Массовые беспорядки» УК Российской Федерации) или причинение либо реальную угрозу причинения существенного вреда здоровью граждан, имуществу физических или юридических лиц, окружающей среде, общественному порядку, общественной безопасности или иным конституционно охраняемым ценностям, притом что без назначения данного вида наказания невозможно обеспечить достижение целей уголовной ответственности за преступление, предусмотренное данной статьей.

2. Конституционно-правовой смысл положений статьи 212.1 УК Российской Федерации, выявленный в настоящем Постановлении, является обязательным для всех представительных, исполнительных и судебных органов государственной власти, органов местного самоуправления, предприятий, учреждений, организаций, должностных лиц, граждан и их объединений.

3. Федеральный законодатель правомочен – исходя из требований Конституции Российской Федерации и с учетом правовых позиций Конституционного Суда Российской Федерации, выраженных в настоящем Постановлении, – внести в статью 212.1 УК Российской Федерации изменения, направленные на уточнение нормативных оснований привлечения к уголовной ответственности за предусмотренное данной статьей преступление и мер наказания за его совершение.

4. Вынесенные в отношении гражданина Дадина Ильдара Ильдусовича судебные акты, основанные на истолковании положений статьи 212.1 УК Российской Федерации, расходящемся с их конституционно-правовым смыслом, выявленным в настоящем Постановлении, подлежат пересмотру, если для этого нет иных препятствий.

5. Настоящее Постановление окончательно, не подлежит обжалованию, вступает в силу немедленно после провозглашения, действует непосредственно и не требует подтверждения другими органами и должностными лицами.

6. Настоящее Постановление подлежит незамедлительному опубликованию в «Российской газете», «Собрании законодательства Российской Федерации» и на «Официальном интернет-портале правовой информации» (www.pravo.gov.ru). Постановление должно быть опубликовано также в «Вестнике Конституционного Суда Российской Федерации».

Конституционный Суд
Российской Федерации

Дело о проверке конституционности пункта 1 части третьей статьи 81 и статьи 401.6 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации в связи с жалобами гражданина А.Е. Певзнера

Выступление полномочного представителя Президента Российской Федерации в Конституционном Суде Российской Федерации М.В. Кротова
31 января 2017 года

Глубокоуважаемый Высокий Суд!

Гражданин Певзнер А.Е. обратился в Конституционный Суд Российской Федерации с двумя жалобами на нарушение его конституционных прав положением пункта 1 части третьей статьи 81 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации и положениями статьи 401.6 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации. Рассмотрим указанные жалобы, в основании которых лежат одни и те же правоприменительные решения, в порядке их поступления в Конституционный Суд Российской Федерации.

В соответствии с пунктом 1 части третьей статьи 81 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации при вынесении приговора, а также определения или постановления о прекращении уголовного дела должен быть решен вопрос о вещественных доказательствах, при этом орудия, оборудование или иные средства совершения преступления, принадлежащие обвиняемому, подлежат конфискации, или передаются в соответствующие учреждения, или уничтожаются.

По мнению заявителя, оспариваемое законоположение, не соответствует статьям 15 (части 4), 17 (части 1), 35 (частям 1, 2, 3), 49 (части 1), 54 (части 2) и 55 (части 3) Конституции Российской Федерации в той мере, в какой оно обязывает суд при прекращении уголовного дела за истечением срока давности уголовного преследования конфисковать у обвиняемого принадлежащее ему имущество, признанное вещественным доказательством и использовавшееся в качестве орудия преступления (за исключением случаев, когда указанное имущество подлежит передаче в соответствующее учреждение или уничтожению).

Как следует из представленных материалов, заявитель обвинялся в совершении преступления, предусмотренного ранее частью 2 статьи 188 «Контрабанда» Уголовного кодекса Российской Федерации, а именно в перемещении через таможенную границу культурной ценности – картины К. Брюллова «Христос во гробе», признанной по данному делу вещественным доказательством, которая являлась, по утверждению заявителя, общей собственностью А.Е. Певзнера и его супруги И.П. Певзнер, без таможенного контроля и декларирования.

Постановлением Выборгского городского суда Ленинградской области от 27 ноября 2013 г. уголовное дело в отношении заявителя было прекращено в связи с истечением срока давности уголовного преследования, а картина, признанная вещественным доказательством по делу, конфискована с передачей ее на хранение в Государственный Русский музей.

Апелляционным определением Судебной коллегии по уголовным делам Ленинградского областного суда от 24 июня 2014 г. названное постановление Выборгского городского суда Ленинградской области в части конфискации картины отменено. Картину определено возвратить заявителю и его супруге при надлежащем ее таможенном оформлении. Постановлением президиума Ленинградского областного суда от 15 сентября 2015 г. апелляционное определение от 24 июня 2014 г. оставлено без изменения.

Определением Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации от 28 апреля 2016 г., вынесенным по представлению заместителя Генерального прокурора Российской Федерации, состоявшиеся судебные акты Ленинградского областного суда в части возращения картины заявителю и его супруге отменены. Конфискованная картина оставлена на хранении в Государственном Русском музее.

В обоснование своей позиции заявитель указывает, что обжалуемая норма, как допускающая изъятие вещественных доказательств у лиц, уголовное преследование в отношении которых прекращено, противоречит части 1 статьи 49 и части 2 статьи 54 Конституции Российской Федерации (каждый обвиняемый в совершении преступления считается невиновным, пока его виновность не будет доказана в предусмотренном федеральном законом порядке и установлена вступившим в законную силу приговором суда; никто не может нести ответственность за деяние, которое в момент его совершения не признавалось правонарушением). Кроме того, заявитель отмечает, что пункт 1 части третьей статьи 81 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации допускает несоразмерное вмешательство в право частной собственности, в связи с чем не соответствует части 1 статьи 35 Конституции Российской Федерации.

Приводимые заявителем доводы относительно неконституционности материально-правовой природы конфискации по уголовному делу вещественных доказательств, принадлежащих лицу, в отношении которого возбуждалось уголовное дело, или иным лицам, на наш взгляд, несостоятельны по следующим основаниям.

1. Факт совершения Певзнером А.Е. 18 марта 2003 г. преступления, предусмотренного частью 2 статьи 188 Уголовного кодекса Российской Федерации (в действующей редакции Кодекса – часть 1 статьи 226.1) – контрабанда культурных ценностей без декларирования и уплаты таможенных платежей, установлен в ходе предварительного расследования по уголовному делу и не отрицается самим заявителем.

Из представленных заявителем материалов следует, что картина находится в общей собственности заявителя и его супруги. Договор купли-продажи картины был заключен в Бельгии, а в соответствии с параграфом 1 статьи 87 Кодекса международного частного права Бельгии вещные права в отношении имущества регулируются правом государства, на территории которого находилось имущество, когда они возникли⁴. Гражданским кодексом Бельгии закреплен режим общности имущества супругов⁵. При этом нет никаких сведений о том, что гражданка Певзнер И.П. предъявляла какие-либо претензии к своему мужу Певзнеру А.Е. по поводу перемещения через таможенную границу Российской Федерации картины, находящейся в совместной собственности. Однако вопросы компенсации причиненного сособственнику ущерба должны в любом случае решаться в гражданско-правовом порядке, а не порождать обязанность Российской Федерации возвратить картину сособственнику, гражданке Германии И.П. Певзнер, лишь на том основании, что она не была привлечена в качестве подозреваемого, обвиняемого по уголовному делу.

Для дальнейшего анализа не лишним будет заметить, что вопрос о корректировке диспозиции статьи 188 Уголовного кодекса Российской Федерации «Контрабанда» и о декриминализации деяния, предусмотренного частью первой этой статьи, устанавливавшей ответственность за так называемую товарную контрабанду, поднимался в связи с созданием Таможенного союза в рамках ЕврАзЭС. Как указывалось в Пояснительной записке к проекту Федерального закона «О внесении изменений в Уголовный кодекс Российской Федерации и отдельные законодательные акты Российской Федерации» (впоследствии Федеральный закон от 7 декабря 2011 года № 420-ФЗ), контрабанда предметов, запрещенных к обороту, или предметов со специальным правовым режимом (включая культурные ценности), никоим образом не является преступлением экономической направленности, и соответствующие положения не должны располагаться в главе Уголовного кодекса Российской Федерации, устанавливающей ответственность за преступления в сфере экономической деятельности.

В связи с этим помимо внесения изменений в диспозицию нормы в части уточнения вопроса, о какой таможенной границе должна вестись речь, принципиально иным образом законодателем был сформулирован объект такого уголовно-наказуемого деяния, как контрабанда, а именно общественная безопасность в сфере оборота предметов, изъятых из гражданского оборота или в отношении которых установлены специальные правила перемещения.

Анализ возможных предметов контрабанды показывает, что все это объекты, ограниченные в обороте, или вовлекаемые в него на особых условиях. До внесения изменений в Гражданский кодекс РФ (Федеральный закон от 02.07.2013 № 142-ФЗ) – не просто ограниченные, а во многих случаях предметами контрабанды были объекты, изъятые из оборота (ст. 129 ГК РФ).

Под культурными ценностями как предметами контрабанды следует понимать имущественные ценности религиозного или светского характера, имеющие историческое, художественное, научное или иное культурное значение: произведения искусства, книги, рукописи, инкунабулы, архивные материалы, составные части и фрагменты архитектурных, исторических, художественных памятников, а также памятников монументального искусства и другие категории предметов, определенные в ст. 7 Закона РФ от 15 апреля 1993 года № 4804-1 «О вывозе и ввозе культурных ценностей».

Культурные ценности оказались в части 2 статьи 188 Уголовного кодекса Российской Федерации (и впоследствии в ст. 226.1 Уголовного кодекса Российской Федерации) не потому, что они изъяты из оборота (за исключением памятников истории и культуры, национальных библиотек, музейных коллекций и т.п., но их перемещение по своей сути невозможно), а ввиду своей особой значимости и, как правило, относительно высокой стоимости. Они могут находиться на праве собственности у лица, нарушающего таможенные правила их ввоза или вывоза, поэтому вполне естественно, что вопрос их конфискации решается не столь очевидно, как это имеет место при изъятии и уничтожении, например, оружия или радиоактивных веществ.

До внесения изменений в Уголовный кодекс Российской Федерации Федеральным законом от 7 декабря 2011 года № 420-ФЗ санкцией 188 статьи предусматривалась в качестве дополнительного наказания конфискация предмета контрабанды. В настоящий момент глава 15.1 о конфискации имущества, введенная в Уголовный кодекс Российской Федерации Федеральным законом от 27 июля 2006 г. № 153-ФЗ, также предусматривает в статье 104.1 в качестве иной меры уголовно-правового характера, не являющейся наказанием, конфискацию имущества, то есть принудительное безвозмездное изъятие и обращение в собственность государства на основании обвинительного приговора, являющегося предметом незаконного перемещения через таможенную границу Таможенного союза в рамках ЕврАзЭС либо через Государственную границу Российской Федерации с государствами – членами Таможенного союза в рамках ЕврАзЭС, ответственность за которое установлена ст. ст. 200.1, 226.1 и 229.1 Уголовного кодекса Российской Федерации, и любых доходов от этого имущества, за исключением имущества и доходов от него, подлежащих возвращению законному владельцу.

К этому следует добавить, что в соответствии со статьями 16.1 и 16.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях предусмотрена ответственность за незаконное перемещение через таможенную границу Таможенного союза товаров и (или) транспортных средств международной перевозки, а также за недекларирование либо недостоверное декларирование товаров. Санкции указанных статей включают в себя и такое административное наказание, как конфискация предметов контрабанды.

Но наряду с конфискацией статья 27.10 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях по аналогии с оспариваемой сегодня статьей 81 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации устанавливает возможность изъятия вещей и документов, явившихся орудиями совершения или предметами административного правонарушения, представляющую собой принудительную меру обеспечения производства по делам об административных правонарушениях, направленную на сбор вещественных доказательств по данным делам, а также на недопущение продолжения использования орудий совершения или предметов административного правонарушения в противоправных целях. При осуществлении производства по делу об административном правонарушении может применяться и такая мера обеспечения как арест товаров, транспортных средств и иных вещей.

Как указывается в Постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 24 марта 2005 года № 5 «О некоторых вопросах, возникающих у судов при применении Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях», учитывая, что изъятие из незаконного владения лица, совершившего административное правонарушение, орудия совершения или предмета административного правонарушения, изъятых из оборота и подлежащих обращению в доход государства или уничтожению, не является конфискацией (часть 3 статьи 3.7 КоАП РФ), судья при вынесении постановления по делу об административном правонарушении должен решить вопрос об этих вещах независимо от привлечения лица к административной ответственности, в том числе при вынесении постановления о прекращении производства по делу по любому основанию, указанному в части 1 статьи 29.9 КоАП РФ (пункт 28).

Таким образом, изъятие имущества, выступающего предметом контрабанды, возможно как при реализации конфискации при обращении к исполнению обвинительного приговора суда, так и в отсутствие такого приговора при вынесении постановления о прекращении производства по уголовному делу.

Перечисленные законодательные нормы в контексте жалобы заявителя гражданина Певзнера А.Е., и в том числе положения пункта «а» части 1 статьи 104.1 Уголовного кодекса Российской Федерации, не оспариваемого заявителем, требуется проанализировать на предмет установления ими возможности изъятия имущества – предмета контрабанды, у лица, обвиняемого в совершении преступления, в отношении которого отсутствует обвинительный приговор суда, и вынесено постановление о прекращении уголовного дела.

2. Как следует из материалов рассматриваемого дела, уголовное дело в отношении гражданина Певзнера А.Е. было прекращено более чем через 10 лет по основанию пункта 3 части 1 статьи 24 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации – в связи с истечением сроков давности, поскольку он уклонялся от явок в орган предварительного расследования и в суд (что нашло отражение в Определении Верховного Суда Российской Федерации от 28 апреля 2016 г.).

В соответствии с положениями пункта 1 части второй статьи 133 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации указанное основание прекращения уголовного дела не является реабилитирующим, в связи с чем, прекращение уголовного преследования в рассматриваемом случае возможно только в случае, если подозреваемый или обвиняемый против этого не возражает (часть 2 статьи 27 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации). Федеральный законодатель не вправе освободить органы уголовного преследования от обязанности обеспечить лицам, в отношении которых оно осуществляется, вытекающую из статей 45 и 46 Конституции Российской Федерации возможность добиваться восстановления своих прав и подтверждения своей невиновности в соответствующих процедурах, исправления ошибок, допущенных при осуществлении уголовного преследования на всех стадиях уголовного процесса, в том числе на самых ранних (Определение от 5 июня 2014 г. № 1309-О).

Как ранее указывал Конституционный Суд Российской Федерации, прекращение уголовного преследования в связи с истечением сроков давности обусловлено как нецелесообразностью применения мер уголовной ответственности ввиду значительного уменьшения общественной опасности преступления по прошествии значительного времени с момента его совершения, так и осуществлением в уголовном судопроизводстве принципа гуманизма (определения от 19 июня 2007 года № 591-О-О и от 21 апреля 2011 года № 591-О-О).

Отсутствие права на реабилитацию – закономерное следствие прекращения уголовного преследования по основаниям, предполагающим доказанность совершения обвиняемым (подозреваемым) деяния, которое содержит признаки состава преступления⁶. Возмещение расходов вследствие утраты или повреждения имущества – предмета контрабанды возможно лишь в рамках реабилитации, предоставляющей гарантии права каждого гражданина на возмещение государством вреда, причиненного, подчеркну, незаконными действиями (бездействием) органов государственной власти или их должностных лиц (ст. 53 Конституции РФ).

Сказанное согласуется с позицией Конституционного Суда Российской Федерации о том, что прекращение уголовного дела в подобных случаях само по себе не является свидетельством незаконности осуществлявшегося против лица уголовного преследования; оно означает не исправление ошибки или иного нарушения закона, а отказ от дальнейшего доказывания виновности лица несмотря на то, что основания для осуществления в отношении него уголовного преследования сохраняются. Защита прав, в том числе гарантированных статьями 49 (часть 1) и 53 Конституции Российской Федерации, лица, в отношении которого уголовное дело прекращено ввиду истечения сроков давности, обеспечивается также предоставлением ему права возражать против прекращения и настаивать на продолжении производства по делу в обычном порядке (Определение от 18 июля 2006 г. № 279-О).

Кроме того, что обвиняемый в данном случае лишается права на реабилитацию, прекращение уголовного дела по нереабилитирующему основанию, по нашему мнению, не должно исключать возможности применения к обвиняемому негативных последствий, в частности, в виде изъятия предмета, незаконно перемещаемого через таможенную границу.

Данный вывод подтверждается правовой позицией Конституционного Суда Российской Федерации, который в своем Определении от 8 июля 2004 г. № 251-О отметил, что статьей 1 Конвенции об отмывании, выявлении, изъятии и конфискации доходов от преступной деятельности установлено, что термин «конфискация» означает не только наказание, но и «меру, назначенную судом в результате судопроизводства по уголовному делу и состоящую в лишении имущества» (пункт «d»). В соответствии со статьей 12 Конвенции против транснациональной организованной преступности государства – участники данной Конвенции принимают в максимальной степени, возможной в рамках их внутренних правовых систем, такие меры, какие могут потребоваться для обеспечения возможности конфискации как доходов от преступлений, так и имущества, оборудования или других средств, использовавшихся или предназначавшихся для использования при совершении преступлений (пункт 1).

В силу приведенных положений международных договоров Российской Федерации, являющихся согласно статье 15 (часть 4) Конституции Российской Федерации составной частью правовой системы Российской Федерации, само по себе исключение конфискации имущества как вида наказания из Уголовного кодекса Российской Федерации не может расцениваться как препятствие для сохранения в Уголовно-процессуальном кодексе Российской Федерации института конфискации имущества, признанного вещественным доказательством по уголовному делу, и, следовательно, для применения этого института судом.

Как таковая норма, содержащаяся в пункте 1 части третьей статьи 81 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, не подменяет и не может подменять собой нормы уголовного закона, которыми и только которыми конфискация устанавливается в качестве уголовного наказания, и, соответственно, не исключает урегулирование вопросов конфискации в сфере уголовного законодательства

Рассматривая пункт 1 части третьей статьи 81 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации во взаимосвязи с указанными положениями норм международного права, а также с ранее выраженными Конституционным Судом Российской Федерации в его Постановлениях от 11 марта 1998 года № 8-П, от 14 мая 1999 года № 8-П, от 27 апреля 2001 года № 7-П правовыми позициями о допустимости ограничения законом права частной собственности, как не являющегося абсолютным, а также о принципиальной допустимости закрепления в федеральном законе конфискации незаконно перемещаемых через таможенную границу Российской Федерации товаров и транспортных средств, осуществляемой по решению суда независимо от установления их собственника, Конституционный Суд Российской Федерации констатировал отсутствие неопределенности в вопросе о соответствии норм о конфискации вещественных доказательств Конституции Российской Федерации. В этой связи позиция заявителя о несоответствии оспариваемых положений Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации части 4 статьи 15 и части 1 статьи 17 Конституции Российской Федерации представляется недостаточно убедительной.

Исходя из того, что конфискация имущества в качестве вещественного доказательства допустима лишь при подтверждении наличия законно установленных для этого оснований, Конституционный Суд Российской Федерации указал, что определение, законно или незаконно перемещалось через таможенную границу имущество и подпадает ли оно в конкретном случае под признаки орудия преступления – вещественного доказательства, подлежащего по решению суда уголовно-процессуальной конфискации, относится к сфере применения закона и находится в связи с этим в ведении судов общей юрисдикции, осуществляющих правосудие по рассматриваемым ими уголовным делам на основе исследования фактических обстоятельств. Законность и обоснованность судебных решений по вопросу о конфискации указанных вещественных доказательств проверяется не в конституционном, а в уголовном судопроизводстве, а единообразие судебной практики применения этой уголовно-процессуальной меры может и должно обеспечиваться в соответствии со статьей 126 Конституции Российской Федерации Верховным Судом Российской Федерации (Определение от 24 марта 2005 года № 146-О).

Кроме того, изъятие вещественных доказательств на основании положений части 3 статьи 81 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации отвечает целям общей и специальной превенции совершения новых преступлений, в том числе в отношении того же самого предмета контрабанды, по смыслу статьи 43 Уголовного кодекса Российской Федерации.

3. Заявителем справедливо отмечается на некоторые противоречия в применении оспариваемой статьи 81 УПК РФ, а именно на то, что предмет, перемещаемый через границу, иногда рассматривается правоприменителем в качестве непосредственного предмета преступления, а иногда в качестве орудия совершения преступления.

Так, если в Апелляционном определении Ленинградского областного суда от 24 июня 2014 года указывалось в отношении картины К. Брюллова «Христос во гробе», что она не являлась ни орудием контрабанды, ни предметом, запрещенным к обращению либо полученным преступным путем, а только предметом уголовно-наказуемого деяния, то в Определении Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации от 28 апреля 2016 года обозначенный предмет явно назван орудием совершения преступления и изъят у заявителя именно как орудие.

Следует заметить, что и в науке уголовного права нет единого мнения по вопросу определения понятия «предмет преступления» и его соотношения с «орудием преступления», что, вероятно, связано со сложностями в выработке общего подхода ко всем случаям преступных посягательств на общественные отношения, являющиеся объектами уголовно-правовой охраны. При узком подходе, продемонстрированном судом апелляционной инстанции и отстаиваемом заявителем, предмет контрабанды не относится к орудию преступления, так как, якобы, с его помощью не происходит посягательства на какой-то иной объект. При широком подходе в качестве орудий преступления рассматриваются любые предметы, непосредственно используемые в процессе посягательства для достижения преступного результата, т.е. при реализации действий, образующих объективную сторону преступления⁷. И среди решений Верховного Суда Российской Федерации можно обнаружить оба подхода. Действительно, есть решения⁸, в основном по делам о контрабанде валютных ценностей и несколько дел в отношении культурных ценностей, в которых Верховный Суд Российской Федерации, боролся с практикой обращения денежных средств у законных владельцев в доход государства, и не признавал их, подчеркну, ни даже предметами преступлений, ни орудиями преступлений, поскольку такие денежные средства несправедливо и необоснованно изымались сразу после введения конфискации как меры уголовного принуждения в Уголовный кодекс Российской Федерации со ссылкой на подпункт 4 части 3 статьи 81 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, да еще и с обратной силой. Но более последовательно представлена позиция Верховного Суда Российской Федерации, согласно которой орудиями преступления признаются все предметы, которые использовались преступником для достижения общественно опасной цели, независимо от основного назначения предмета, то есть понятие «орудия преступления» включает в себя предмет преступления⁹.

Поэтому то, что в силу тесной связи предмета и объекта преступления и невозможности выражения общественных отношений без материальных предметов предмет должен всегда рассматриваться вместе с объектом преступления, не вызывает сомнений. Но это не должно, на наш взгляд, приводить к противопоставлению понятий предмета и орудия такого преступления, как контрабанда, и к формированию практики, когда одни предметы контрабанды конфискуются при любых условиях, а другие нет.

В любом случае предмет контрабанды всегда рассматривался и наукой уголовного права и учеными-процессуалистами в качестве вещественного доказательства в широком смысле, подлежащего изъятию по правилам 81 статьи Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, понимаемым как предметы, которые объективно в силу своих собственных качеств, а также связей с иными обстоятельствами могут служить средством к установлению искомых по делу обстоятельств¹⁰. Поэтому не должно вводить в заблуждение неодинаковое использование в статье 81 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации и статье 104.1 Уголовного кодекса Российской Федерации указаний на предметы, подлежащие конфискации.

4. Относительно позиции заявителя, согласно которой при отсутствии обвинительного приговора суда, устанавливающего противоправность деяния и совершение его лицом, для этого лица не должны наступать какие-либо негативные последствия, в том числе и лишение права собственности, необходимо заметить следующее.

Как указал Конституционный Суд Российской Федерации в постановлениях от 28 октября 1996 г. № 18-П и от 14 июля 2011 г. № 16-П, отказ в возбуждении уголовного дела или его прекращение в связи с освобождением лица от уголовной ответственности и наказания по нереабилитирующему основанию не влекут признание его виновным или невиновным в совершении преступления; принимаемое в таких случаях процессуальное решение не подменяет собой приговор суда и по своему содержанию и правовым последствиям не является актом, которым устанавливается виновность подозреваемого (обвиняемого) в том смысле, как это предусмотрено статьей 49 Конституции Российской Федерации; подобного рода решения констатируют отказ от дальнейшего доказывания или рассмотрения вопроса о виновности лица, несмотря на то, что основания для осуществления в отношении него уголовного преследования сохраняются.

Таким образом, в случае прекращения уголовного преследования в связи с истечением сроков давности привлечения к уголовной ответственности, вопрос о судьбе вещественных доказательств по уголовному делу должен решаться в соответствии с положениями части третьей статьи 81 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, которые, по изложенным выше основаниям, не могут рассматриваться, как противоречащие Конституции Российской Федерации. А поскольку указанный вопрос решается именно судом непосредственно при прекращении производства по уголовному делу, что соответствует положениям статьи 35 Конституции Российской Федерации, нет оснований полагать, что вынесенные по делу заявителя решения расходятся с позицией Конституционного Суда Российской Федерации о недопущении возложения уголовно-правовых последствий на лицо вне рамок уголовного судопроизводства, высказанной в недавнем постановлении от 8 ноября 2016 года № 22-П по делу о проверке конституционности абзаца третьего статьи 5 и пункта 5 статьи 8 Федерального закона «О материальной ответственности военнослужащих» в связи с жалобой гражданина Д.В. Батарагина.

Немаловажно и то, что при вынесении Определения по делу заявителя А.Е. Певзнера, Верховный Суд Российской Федерации, учитывая особое историческое и художественное значение картины К. Брюллова «Христос во гробе», не подошел к оценке обстоятельств дела формально, а указал со ссылкой на решения Европейского Суда по правам человека, что в каждом конкретном случае судебные инстанции при решении вопроса о применении уголовно-процессуальной конфискации должны исходить из соразмерности вмешательства государства в право собственности совершенному нарушению, или как отмечает профессор А.И. Ковлер, прибегать к «тесту пропорциональности» санкции совершенному правонарушению¹¹. В рассматриваемом деле, по обоснованному мнению Верховного суда Российской Федерации, надлежит учитывать особенности и предназначение вещественного доказательства, обстоятельства преступления и наказания, а также значительность ущерба, причиненного государству незаконными действиями (неуплаченный НДС в размере 1 883 232 рубля).

Попутно заметим, что в других странах, например, в Австрии, Англии, Германии, США, Швейцарии и ряде других, конфискация имущества распространяется на все виды материальной выгоды, полученной в результате преступления, и все средства и орудия преступления¹².

5. В своей дополнительной жалобе, очевидно, поданной позднее в Конституционный Суд Российской Федерации для упрочения позиции заявителя, гражданин А.Е. Певзнер оспаривает положения статьи 401⁶ Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, согласно которой пересмотр в кассационном порядке приговора, определения, постановления суда по основаниям, влекущим ухудшение положения осужденного, оправданного, лица, в отношении которого уголовное дело прекращено, допускается в срок, не превышающий одного года со дня вступления их в законную силу, если в ходе судебного разбирательства были допущены повлиявшие на исход дела нарушения закона, искажающие саму суть правосудия и смысл судебного решения как акта правосудия.

По мнению А.Е. Певзнера, оспариваемое положение не соответствует Конституции Российской Федерации в той мере, в какой оно обладает правовой неопределенностью в вопросе о том, относится ли конфискация имущества, признанного вещественным доказательством как орудие преступления, и законно принадлежащего лицу, указанному в данной норме, в том числе лицу, в отношении которого уголовное дело прекращено, к основаниям, влекущим ухудшение его положения.

Позиция заявителя о том, что при рассмотрении его дела Судебной коллегией по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации в связи с кассационным представлением заместителя Генерального прокурора Российской Федерации применена оспариваемая норма Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, даже несмотря на то, что в тексте определения коллегии ссылка на нее отсутствует, представляется ошибочной.

Из текста определения, в частности, следует, что при рассмотрении дела заявителя Судебной коллегией по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации давалась оценка соответствующим доводам адвоката А.Е. Певзнера и сделан вывод о невозможности применения положений статьи 401⁶ Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации при рассмотрении судом дела в кассационном порядке. Помимо этого, позиция заявителя об отсутствии необходимости наличия ссылки на оспариваемую норму Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации в определении коллегии свидетельствуют исключительно о субъективной оценке состоявшегося судебного акта.

Кроме того, следует также отметить, что в соответствии с абзацем первым пункта 21 постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 28 января 2014 года № 2 «О применении норм главы 47.1 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, регулирующих производство в суде кассационной инстанции» поворот к худшему при пересмотре судебного решения в кассационном порядке может иметь место, если в ходе судебного разбирательства были допущены нарушения, искажающие саму суть правосудия и смысл судебного решения как акта правосудия. Принимая во внимание данное обстоятельство, оспариваемая норма как таковая и не могла быть применена при пересмотре дела в кассационном порядке Верховным Судом Российской Федерации при разрешении вопроса о вещественных доказательствах.

Кроме того, по смыслу общей позиции, выраженной в Постановлении Конституционного Суда Российской Федерации от 11 мая 2005 года № 5-П, под ухудшением положения оправданных или осужденных следует понимать такие основания отмены приговора, определения, постановления суда, которые повлекут неблагоприятные для осужденного последствия, касающиеся существа предъявленному ему обвинения, а никак не вопросы о судьбе вещественных доказательств.

Пленум Верховного Суда Российской Федерации в постановлении от 20 декабря 2011 года № 21 «О практике применения судами законодательства об исполнении приговора» разъяснил, что суды вправе при исполнении приговора в порядке статьи 399 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации разрешить вопросы, которые не затрагивают его существо и не влекут ухудшение положения осужденного, например, о вещественных доказательствах.

6. Таким образом, полагаем, что и уголовно-правовая конфискация в нынешнем ее закреплении в качестве меры принуждения, и процессуальная конфискация являются мерами государственного принуждения, однако в отличие от наказания не назначаются за совершенное преступление лицу, признанному виновным, а применяются в связи с совершением преступления. Размеры конфискации определяются не тяжестью учиненного деяния, а стоимостью имущества, полученного в результате совершенного преступления, величиной доходов, полученных от этого имущества, стоимостью (величиной доходов) превращенного или преобразованного имущества, суммой средств, используемых или предназначенных для финансирования терроризма, и т.д. При этом конфисковано может быть имущество в том числе и не у самого виновного, а у другого лица (организации), принявшего данное имущество, если оно знало или должно было знать, что это имущество получено в результате преступных действий, и об уголовной ответственности последнего говорить не приходится в принципе.

Вместе с тем, не исключаем вероятность выявления Конституционным Судом Российской Федерации конституционно-правового смысла оспариваемой нормы в ее системном единстве со статьями 24 и 133 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, который может заключаться, по нашему мнению, в том, чтобы процессуальная конфискация вещественных доказательств по уголовному делу применялась только в случае прекращения дела по нереабилитирующим основаниям.

В противном случае, при прекращении уголовного дела, например, ввиду отсутствия события или состава преступления, это означало бы несоразмерное вмешательство в право частной собственности лиц, уголовное преследование в отношении которых прекращено по реабилитирующим основаниям.

На основании изложенного, принимая во внимание конституционную обязанность каждого заботиться о сохранении исторического и культурного наследия, беречь памятники истории и культуры, а также то, что контрабанда причиняет ущерб общественным отношениям в сфере торговой политики и государственного регулирования внутреннего рынка при его взаимодействии с мировым рынком или рынками других стран, полагаем, что основания для признания оспариваемых гражданином Певзнером А.Е. положений уголовно-процессуального законодательства, пункта 1 части третьей статьи 81 и статьи 401.6 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, нарушающими его права и противоречащими Конституции Российской Федерации отсутствуют.

Конституционный Суд Российской Федерации.
Постановление от 7 марта 2017 года № 5-П

по делу о проверке конституционности пункта 1 части третьей статьи 81 и статьи 401.6 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации в связи с жалобами гражданина А.Е. Певзнера

Именем Российской Федерации

Конституционный Суд Российской Федерации в составе Председателя В.Д. Зорькина, судей К.В. Арановского, А.И. Бойцова, Н.С. Бондаря, Г.А. Гаджиева, Ю.М. Данилова, С.М. Казанцева, С.Д. Князева, А.Н. Кокотова, Л.О. Красавчиковой, С.П. Маврина, Н.В. Мельникова, Ю.Д. Рудкина, О.С. Хохряковой, В.Г. Ярославцева,

с участием представителя гражданина А.Е. Певзнера – адвоката М.А. Крупского, полномочного представителя Государственной Думы в Конституционном Суде Российской Федерации Т.В. Касаевой, полномочного представителя Совета Федерации в Конституционном Суде Российской Федерации А.А. Клишаса, полномочного представителя Президента Российской Федерации в Конституционном Суде Российской Федерации М.В. Кротова,

руководствуясь статьей 125 (часть 4) Конституции Российской Федерации, пунктом 3 части первой, частями третьей и четвертой статьи 3, частью первой статьи 21, статьями 36, 74, 86, 96, 97 и 99 Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации»,

рассмотрел в открытом заседании дело о проверке конституционности пункта 1 части третьей статьи 81 и статьи 401.6 УПК Российской Федерации.

Поводом к рассмотрению дела явились жалобы гражданина А.Е. Певзнера. Основанием к рассмотрению дела явилась обнаружившаяся неопределенность в вопросе о том, соответствуют ли Конституции Российской Федерации оспариваемые заявителем законоположения.

Заслушав сообщение судьи-докладчика А.И. Бойцова, объяснения представителей сторон, выступления приглашенных в заседание представителей: от Министерства юстиции Российской Федерации – М.А. Мельниковой, от Федеральной таможенной службы – В.А. Алтуфьевой, от Генерального прокурора Российской Федерации – Т.А. Васильевой, от Уполномоченного по правам человека в Российской Федерации – И.Н. Соловьева, от Совета при Президенте Российской Федерации по развитию гражданского общества и правам человека – Н.Л. Евдокимовой, исследовав представленные документы и иные материалы, Конституционный Суд Российской Федерации

установил:

1. В соответствии с Уголовно-процессуальным кодексом Российской Федерации при вынесении приговора, а также определения или постановления о прекращении уголовного дела должен быть решен вопрос о вещественных доказательствах; при этом орудия, оборудование или иные средства совершения преступления, принадлежащие обвиняемому, подлежат конфискации, или передаются в соответствующие учреждения, или уничтожаются (пункт 1 части третьей статьи 81); пересмотр в кассационном порядке приговора, определения, постановления суда по основаниям, влекущим ухудшение положения осужденного, оправданного, лица, в отношении которого уголовное дело прекращено, допускается в срок, не превышающий одного года со дня вступления их в законную силу, если в ходе судебного разбирательства были допущены повлиявшие на исход дела нарушения закона, искажающие саму суть правосудия и смысл судебного решения как акта правосудия (статья 401.6).

1.1. В отношении гражданина Российской Федерации А.Е. Певзнера, имеющего также гражданство Федеративной Республики Германия, органами предварительного расследования было возбуждено уголовное дело по признакам преступления, предусмотренного частью второй статьи 188 «Контрабанда» УК Российской Федерации, выразившегося в перемещении в марте 2003 года с территории Финляндии через таможенную границу России без декларирования принадлежащей ему и его супруге картины Карла Брюллова «Христос во гробе» (стоимостью на момент пересечения таможенной границы не менее 9 416 160 руб.), отнесенной к культурным ценностям, для перемещения которых через таможенную границу установлены специальные правила.

Выборгский городской суд Ленинградской области постановлением от 27 ноября 2013 года, вынесенным в процедуре предварительного слушания, удовлетворил ходатайство стороны защиты в части прекращения данного уголовного дела в связи с истечением срока давности уголовного преследования, а в части требования о возвращении картины ее законным владельцам отказал и, руководствуясь пунктом 1 части третьей статьи 81 УПК Российской Федерации, постановил картину, как признанную в качестве орудия преступления вещественным доказательством, конфисковать, оставив ее на хранении в Государственном Русском музее.

Судебная коллегия по уголовным делам Ленинградского областного суда решение суда первой инстанции изменила в части, касающейся конфискации картины, и, руководствуясь пунктом 6 части третьей статьи 81 УПК Российской Федерации, обязала передать ее после надлежащего таможенного оформления органами таможенного контроля Российской Федерации законным владельцам, чье право собственности не оспаривалось (апелляционное определение от 24 июня 2014 года). Принимая такое решение, суд апелляционной инстанции исходил из того, что картина была лишь предметом уголовно наказуемого деяния, а не орудием контрабанды или каким-либо иным предметом из числа перечисленных в пунктах 1 – 5 части третьей статьи 81 УПК Российской Федерации и, следовательно, ее судьба не могла быть решена на основании этих законоположений.

В передаче кассационных представлений уполномоченных прокуроров на данное апелляционное определение для рассмотрения в судебных заседаниях соответствующих судов кассационной инстанции было отказано постановлением судьи Ленинградского областного суда от 23 сентября 2014 года и постановлением судьи Верховного Суда Российской Федерации от 18 декабря 2014 года, которое, в свою очередь, постановлением заместителя Председателя Верховного Суда Российской Федерации от 3 июля 2015 года было отменено с передачей кассационного представления заместителя Генерального прокурора Российской Федерации в президиум Ленинградского областного суда.

Отклоняя доводы кассационного представления о необходимости применения при решении вопроса о судьбе картины положений статьи 104.1 УК Российской Федерации и пункта 4.1 части третьей статьи 81 УПК Российской Федерации, предусматривающих конфискацию имущества, являющегося предметом незаконного перемещения через таможенную границу, президиум Ленинградского областного суда мотивировал свое решение тем, что указанные законоположения на момент совершения инкриминируемого А.Е. Певзнеру деяния в уголовном и уголовно-процессуальном законодательстве отсутствовали и обратной силы не имеют, а частью третьей статьи 81 УПК Российской Федерации в ранее действовавшей редакции конфискация вещественных доказательств предусматривалась только в отношении орудия преступления, но не его предмета (постановление от 15 сентября 2015 года).

С выводами, содержащимися в апелляционном определении судебной коллегии по уголовным делам Ленинградского областного суда от 24 июня 2014 года и постановлении президиума Ленинградского областного суда от 15 сентября 2015 года, не согласилась Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации, которая определением от 28 апреля 2016 года, принятым по итогам рассмотрения кассационного представления заместителя Генерального прокурора Российской Федерации, оставила без изменения постановление Выборгского городского суда Ленинградской области от 27 ноября 2013 года. Отклоняя возражения стороны защиты, ссылавшейся на невозможность принятия по истечении года с момента вынесения апелляционного определения решения о конфискации принадлежащей А.Е. Певзнеру картины, как ухудшающего его положение, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации исходила из того, что в силу части третьей статьи 81 УПК Российской Федерации при вынесении постановления о прекращении уголовного дела суд обязан решить вопрос о вещественных доказательствах, к каковым в данном случае относится эта картина, и такое решение не может расцениваться как ухудшающее положение лица, в отношении которого прекращено уголовное преследование, а потому его принятие не ограничено временными рамками.

1.2. Согласно статьям 36, 74, 96 и 97 Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации», конкретизирующим предписания статьи 125 (часть 4) Конституции Российской Федерации, Конституционный Суд Российской Федерации проверяет по жалобе гражданина на нарушение конституционных прав и свобод конституционность законоположений, примененных в его деле, рассмотрение которого завершено в суде, и принимает постановление только по предмету, указанному в жалобе, и лишь в отношении той части акта, конституционность которой подвергается сомнению, оценивая при этом как буквальный смысл рассматриваемых законоположений, так и смысл, придаваемый им официальным и иным толкованием или сложившейся правоприменительной практикой, а также исходя из их места в системе правовых норм, не будучи связанным при принятии решения основаниями и доводами, изложенными в жалобе.

Гражданин А.Е. Певзнер обратился в Конституционный Суд Российской Федерации с двумя жалобами. В первой им оспаривается конституционность пункта 1 части третьей статьи 81 УПК Российской Федерации, во второй – конституционность статьи 401.6 данного Кодекса. Поскольку обе нормы применены судом в одном и том же конкретном деле и послужили основанием для вынесения одних и тех же судебных решений, а их несоответствие Конституции Российской Федерации заявитель связывает с недопустимым, как он полагает, вмешательством в право собственности на имущество, изъятое в качестве вещественного доказательства по уголовному делу, Конституционный Суд Российской Федерации, руководствуясь статьей 48 Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации», соединил дела по этим жалобам в одном производстве.

Заявитель оспаривает конституционность пункта 1 части третьей статьи 81 УПК Российской Федерации в первоначальной редакции, действовавшей на момент возбуждения в отношении него уголовного дела о контрабанде и предусматривавшей в рамках решения вопроса о вещественных доказательствах в случае вынесения приговора, а также определения или постановления о прекращении уголовного дела конфискацию лишь орудий преступления, принадлежащих обвиняемому. Нарушение названным законоположением своих прав, гарантированных статьями 15 (часть 4), 17 (часть 1), 35 (части 1 – 3), 49 (часть 1), 54 (часть 2) и 55 (часть 3) Конституции Российской Федерации, заявитель усматривает в том, что оно обязывает суд при прекращении уголовного дела в связи с истечением срока давности уголовного преследования конфисковать принадлежащее лицу, не признанному в установленном законом порядке виновным в совершении уголовно наказуемого деяния, имущество, признанное в качестве орудия преступления вещественным доказательством (если это имущество не подлежит передаче в соответствующие учреждения или уничтожению).

В связи с ратификацией Федеральным законом от 26 апреля 2004 года № 26-ФЗ Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности от 15 ноября 2000 года (вступила в силу с 29 сентября 2003 года), пунктом 1 статьи 12 которой признается возможность конфискации имущества, оборудования или других средств, использовавшихся или предназначавшихся для использования при совершении преступлений, федеральный законодатель, обеспечивая выполнение Россией принятых на себя международно-правовых обязательств, аналогичным образом конкретизировал возможные объекты конфискации как в Уголовном кодексе Российской Федерации (Федеральный закон от 27 июля 2006 года № 153-ФЗ), так и в Уголовно-процессуальном кодексе Российской Федерации (Федеральный закон от 31 декабря 2014 года № 530-ФЗ). Поскольку более широкое понятие «средства совершения преступления», включающее и орудия преступления, вошло в понятийный аппарат института конфискации в указанных отраслях законодательства в период вынесения судами различных инстанций решений, связанных с последствиями прекращения уголовного дела заявителя в связи с истечением срока давности уголовного преследования, Конституционный Суд Российской Федерации полагает возможным осуществить проверку конституционности пункта 1 части третьей статьи 81 УПК Российской Федерации в ныне действующей редакции.

Статья 401.6 УПК Российской Федерации, по мнению заявителя, не соответствует статьям 15 (часть 4), 17 (часть 1), 19 (часть 1) и 35 (часть 1) Конституции Российской Федерации в той мере, в какой содержащаяся в ней норма вследствие своей неопределенности не позволяет выработать единообразный подход к вопросу, допускается ли пересмотр в кассационном порядке вступившего в законную силу судебного решения о возвращении законному владельцу, в отношении которого уголовное дело прекращено, его имущества по основаниям, связанным с признанием такого имущества в качестве орудия преступления вещественным доказательством, по истечении годичного срока со дня вступления этого решения в силу, что ведет к нарушению принципа равенства перед законом и произвольному вмешательству в право частной собственности.

Таким образом, предметом рассмотрения Конституционного Суда Российской Федерации по настоящему делу являются пункт 1 части третьей статьи 81 УПК Российской Федерации – постольку, поскольку на его основании разрешается вопрос о конфискации имущества, принадлежащего на праве собственности лицу, уголовное дело в отношении которого прекращено в связи с истечением срока давности уголовного преследования, и признанного в качестве орудия преступления или иного средства его совершения вещественным доказательством по данному уголовному делу, и статья 401.6 данного Кодекса – постольку, поскольку на ее основании разрешается вопрос о допустимости пересмотра в кассационном порядке судебного решения о возвращении указанного имущества лицу, в отношении которого уголовное дело прекращено, за пределами срока, превышающего один год со дня вступления такого судебного решения в законную силу.

2. В соответствии со статьями 2, 17 (часть 2) и 18 Конституции Российской Федерации признание, соблюдение и защита права частной собственности, относящегося к основным, неотчуждаемым правам и свободам человека, составляют обязанность государства и обеспечиваются правосудием. Исходя из этого Конституция Российской Федерации, закрепляя право каждого иметь имущество в собственности, владеть, пользоваться и распоряжаться им как единолично, так и совместно с другими лицами (статья 35, часть 2), гарантирует, что право частной собственности охраняется законом и никто не может быть лишен своего имущества иначе как по решению суда (статья 35, части 1 и 3), и допускает возможность ограничения данного права – наряду с другими правами и свободами человека и гражданина – федеральным законом только в той мере, в какой это необходимо в целях защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства (статья 55, часть 3).

Приведенным конституционным положениям, выражающим один из основополагающих аспектов верховенства права – общепризнанный в демократических государствах принцип неприкосновенности собственности, выступающий гарантией права собственности во всех его составляющих, корреспондирует статья 1 Протокола № 1 к Конвенции о защите прав человека и основных свобод, в силу которой право каждого физического и юридического лица на уважение своей собственности и ее защиту не умаляет права государства обеспечивать выполнение таких законов, какие ему представляются необходимыми для осуществления контроля за использованием собственности в соответствии с общими интересами или для обеспечения уплаты налогов или других сборов или штрафов.

Таким образом, гарантированное Конституцией Российской Федерации и международно-правовыми актами как составной частью правовой системы России (статья 15, часть 4, Конституции Российской Федерации) право частной собственности предполагает, как неоднократно указывал Конституционный Суд Российской Федерации, не только возможность реализации собственником составляющих его правомочий владения, пользования и распоряжения имуществом в своих интересах, но и налагаемые федеральным законом ограничения, обусловленные – в силу статьи 55 (часть 3) Конституции Российской Федерации во взаимосвязи с ее статьями 8 (часть 2), 17 (часть 3), 19 (части 1 и 2) и 35 – необходимостью защиты конституционно значимых ценностей, в том числе прав и свобод других лиц, если такие ограничения вводятся на основе общеправовых принципов и конституционных критериев справедливости и соразмерности (пропорциональности), не затрагивают само существо данного конституционного права и не приводят к утрате его основного содержания (постановления от 30 октября 2003 года № 15-П, от 16 июля 2008 года № 9-П, от 28 января 2010 года № 2-П, от 14 мая 2012 года № 11-П, от 17 января 2013 года № 1-П, от 29 ноября 2016 года № 26-П и др.).

3. По смыслу правовых позиций Конституционного Суда Российской Федерации, выраженных в том числе в постановлениях от 20 мая 1997 года № 8-П и от 16 июля 2008 года № 9-П, конституционные гарантии охраны права частной собственности законом и допустимости лишения имущества не иначе как по решению суда, выражающие принцип неприкосновенности собственности, и конституционные гарантии судебной защиты распространяются как на сферу гражданско-правовых отношений, так и на отношения государства и личности в публично-правовой сфере; при этом в силу таких фундаментальных принципов, как верховенство права и юридическое равенство, вмешательство государства в отношения собственности не должно быть произвольным и нарушать равновесие между требованиями интересов общества и необходимыми условиями защиты основных прав личности.

Возможность вторжения в право частной собственности в целях защиты публичных интересов получила нормативную конкретизацию в Гражданском кодексе Российской Федерации, который, называя в числе основных начал гражданского законодательства неприкосновенность собственности (пункт 1 статьи 1), допускает тем не менее возможность принудительного прекращения права собственности по предусмотренным законом основаниям, включая конфискацию, определяемую как безвозмездное изъятие имущества у собственника по решению суда в виде санкции за совершение преступления или иного правонарушения (подпункт 6 пункта 2 статьи 235 и пункт 1 статьи 243).

Придание конфискации статуса имущественной санкции в рамках публичного правопорядка не исключает ее институирования и в качестве наказания: так, Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях относит назначаемую судьей конфискацию орудия совершения или предмета административного правонарушения к одному из видов административных наказаний и определяет ее как принудительное безвозмездное обращение в федеральную собственность или в собственность субъекта Российской Федерации не изъятых из оборота вещей (пункт 4 части 1 статьи 3.2 и часть 1 статьи 3.7).

Констатируя в ряде своих решений принципиальную допустимость закрепления в федеральном законе в качестве способа защиты публичных интересов в сфере экономической безопасности Российской Федерации, составляющей одну из основ ее суверенитета, а также финансовой системы, которая ставится под угрозу при перемещении товаров через таможенную границу незаконным образом, конфискации имущества, явившегося орудием или иным средством совершения либо непосредственным предметом таможенного правонарушения, осуществляемой по решению суда независимо от установления собственника такого имущества, Конституционный Суд Российской Федерации подчеркивал, что осуществление прав пользования и распоряжения перемещаемым имуществом без выполнения всех необходимых обязанностей, связанных с перемещением товаров и транспортных средств через таможенную границу и выбором таможенного режима, фактически сделало бы невозможным само таможенное регулирование и достижение тех конституционно защищаемых целей, для которых оно предназначено, со всеми вытекающими последствиями, в том числе криминогенного характера (постановления от 11 марта 1998 года № 8-П, от 14 мая 1999 года № 8-П и от 27 апреля 2001 года № 7-П).

Вместе с тем конфискация имущества может рассматриваться в качестве специальной публично-правовой меры, содержание которой заключается в осуществляемом в судебном порядке принудительном лишении правонарушителя, т.е. вопреки его воле, права собственности на имущество, определенным образом связанное с совершением правонарушения, и безвозмездном его обращении в собственность государства, – в отличие от реквизиции, т.е. возмездного принудительного изъятия имущества в случаях, не связанных с противоправным поведением собственника этого имущества (статья 242 ГК Российской Федерации). Формально-юридические предпосылки для избрания подобной модели нормативного регулирования содержит статья 2 УК Российской Федерации, согласно которой для осуществления охраны прав и свобод человека и гражданина, собственности, общественного порядка и общественной безопасности, а также других перечисленных в ней задач данный Кодекс устанавливает, в частности, виды наказаний и иные меры уголовно-правового характера за совершение преступлений. Именно в качестве иной меры уголовно-правового характера, состоящей в принудительном безвозмездном обращении по решению суда в собственность государства имущества, в том числе орудий, оборудования или иных средств совершения преступления, принадлежащих обвиняемому, конфискация была возвращена в Уголовный кодекс Российской Федерации (глава 15.1, статьи 104.1 – 104.3) Федеральным законом от 27 июля 2006 года № 153-ФЗ – после ее исключения из данного Кодекса как вида наказания Федеральным законом от 8 декабря 2003 года № 162-ФЗ.

Как указал Конституционный Суд Российской Федерации в определениях от 8 июля 2004 года № 251-О и от 24 марта 2005 года № 146-О, само по себе исключение конфискации имущества как вида наказания из уголовного закона не может считаться препятствием для сохранения в уголовно-процессуальном законодательстве, которое имеет собственный предмет правового регулирования, института конфискации имущества, признанного в качестве орудия преступления вещественным доказательством по уголовному делу. Такой подход согласуется с международными стандартами в сфере обеспечения конфискации использовавшегося или предназначавшегося для использования при совершении преступлений имущества, допустимость изъятия которого у собственника закреплена в Конвенции об отмывании, выявлении, изъятии и конфискации доходов от преступной деятельности от 8 ноября 1990 года (ратифицирована Федеральным законом от 28 мая 2001 года № 62-ФЗ): согласно ее статье 1 термин «конфискация» означает не только наказание, но и меру, назначенную судом в результате судопроизводства по уголовному делу или уголовным делам и состоящую в лишении имущества (подпункт «d»); при этом под орудиями преступления понимается любое имущество, использованное или предназначенное для использования любым способом, целиком или частично, для совершения преступления или преступлений (подпункт «c»). Обязательства о принятии мер, необходимых для обеспечения в рамках внутренней правовой системы возможности конфискации имущества, оборудования или других средств, использовавшихся или предназначавшихся для использования при совершении соответствующих преступлений, вытекают также из Конвенции против транснациональной организованной преступности от 15 ноября 2000 года, для целей которой понятие «конфискация» означает окончательное лишение имущества по постановлению суда или другого компетентного органа (подпункт «g» статьи 2 и статья 12).

Европейский Суд по правам человека, учитывая сложившуюся в Российской Федерации длительную судебную практику, допускающую конфискацию по делам о контрабанде предметов, незаконно перемещаемых через таможенную границу, пришел к выводу, что данная мера в отношении перемещаемых денежных средств, приобщенных к уголовному делу о контрабанде в качестве вещественного доказательства, не противоречит критерию законности вмешательства в осуществление права собственности, закрепленному в статье 1 Протокола № 1 к Конвенции о защите прав человека и основных свобод, если она основана на национальном праве, применение которого в его содержательном истолковании компетентными судебными органами достаточно предсказуемо (постановление от 6 ноября 2008 года по делу «Исмаилов против России»).

Таким образом, отсутствие конфискации в перечне уголовных наказаний, установленных ныне действующим Уголовным кодексом Российской Федерации, само по себе не исключает возможность принудительного прекращения по судебному решению права собственности на имущество в форме конфискации принадлежащих обвиняемому на праве собственности орудий преступления, иных средств его совершения, предметов, незаконно перемещаемых через таможенную границу (предметов преступления), что не освобождает федерального законодателя от обязанности соблюдать конституционные критерии допустимости такого ограничения права собственности, основанные на общеправовых принципах справедливости и соразмерности (пропорциональности).

4. Реализуя свои полномочия по регулированию отношений в сфере уголовного и уголовно-процессуального законодательства, вытекающие из статьи 71 (пункт «о») Конституции Российской Федерации, федеральный законодатель – в силу ее статей 19 (части 1 и 2), 45, 46, 49 и 55 (часть 3) – правомочен как устанавливать ответственность за правонарушения, так и устранять ее, а также определять, какие меры государственного принуждения подлежат использованию в качестве средств реагирования на те или иные противоправные деяния и при каких условиях возможен отказ от их применения, обеспечивая тем самым как дифференциацию уголовной ответственности, так и восстановление прав и свобод лица, незаконно или необоснованно подвергнутого уголовному преследованию (Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 14 июля 2011 года № 16-П).

Завершение производства по уголовному делу в отношении конкретного лица – посредством вынесения приговора (обвинительного или оправдательного) либо определения или постановления о прекращении уголовного дела (как по реабилитирующим, так и по нереабилитирующим основаниям) – обязывает к окончательному определению в соответствующем итоговом решении и юридической судьбы вещественных доказательств, которые хранились до завершения производства по делу и не были ранее уничтожены, реализованы или возвращены законному владельцу. Этот вопрос, согласно части третьей статьи 81 УПК Российской Федерации, разрешается следующим образом: орудия, оборудование или иные средства совершения преступления, принадлежащие обвиняемому, подлежат конфискации, или передаются в соответствующие учреждения, или уничтожаются (пункт 1); предметы, запрещенные к обращению, подлежат передаче в соответствующие учреждения или уничтожаются (пункт 2); изъятые из незаконного оборота товары подлежат уничтожению (пункт 2.1); предметы, не представляющие ценности и не истребованные стороной, подлежат уничтожению, а в случае ходатайства заинтересованных лиц или учреждений могут быть переданы им (пункт 3); деньги, ценности и иное имущество, полученные в результате совершения преступления, и доходы от этого имущества подлежат возвращению законному владельцу (пункт 4); деньги, ценности и иное имущество, указанные в пунктах «а» – «в» части первой статьи 104.1 УК Российской Федерации, подлежат конфискации в порядке, установленном Правительством Российской Федерации, за исключением случаев, предусмотренных пунктом 4 данной части (пункт 4.1); документы, являющиеся вещественными доказательствами, остаются при уголовном деле в течение всего срока хранения последнего либо передаются заинтересованным лицам по их ходатайству (пункт 5); остальные предметы передаются законным владельцам, а при неустановлении последних переходят в собственность государства; споры о принадлежности вещественных доказательств разрешаются в порядке гражданского судопроизводства (пункт 6).

Уголовный кодекс Российской Федерации, часть первая его статьи 104.1 в ныне действующей редакции, определяет конфискацию как принудительное безвозмездное изъятие и обращение в собственность государства имущества, указанного в данной статье, на основании обвинительного приговора. Что касается конфискации вещественных доказательств, то, по смыслу части третьей статьи 81 УПК Российской Федерации во взаимосвязи с положениями статьи 104.1 УК Российской Федерации, такие имущественные объекты, как орудия или иные средства совершения преступления, которые в качестве вещественных доказательств обеспечивают выявление имеющих значение для уголовного дела обстоятельств, после завершения производства по данному делу, по существу, утрачивают свое процессуальное качество, но могут сохранять значимость как объекты вещного права (если только они не запрещены к обращению и не изъяты из незаконного оборота) и как таковые подлежать конфискации, которая в этих случаях, имея целью удержание самого правонарушителя и других лиц от противозаконного использования принадлежащего им имущества, выступает юридическим последствием инкриминируемого лицу уголовно наказуемого деяния.

Следовательно, конфискация орудий и иных средств совершения преступления представляет собой – в контексте действующего уголовного законодательства – публично-правовую санкцию, структурно обособленную (и, как следствие, автономную) от наказания; как мера уголовно-правового характера, выражающаяся в возложении на обвиняемого (осужденного) обязанности претерпеть дополнительные (по отношению к наказанию) правоограничения уголовно-превентивного свойства, она по своей конституционно-правовой природе соотносима по некоторым признакам с наказанием, но не тождественна ему (как это имеет место в Кодексе Российской Федерации об административных правонарушениях), а потому может применяться не только в качестве сопровождающей наказание вспомогательной меры при постановлении обвинительного приговора, но и при освобождении от наказания.

5. Как неоднократно подчеркивал Конституционный Суд Российской Федерации, правосудие по самой своей сути может признаваться таковым лишь при условии, что оно отвечает требованиям справедливости и обеспечивает эффективное восстановление в правах; в рамках уголовного судопроизводства это предполагает, по меньшей мере, установление на основе исследованных доказательств обстоятельств дела и их правильную правовую оценку; в целях обеспечения прав и законных интересов таких участников процесса, как обвиняемый и потерпевший, им должна быть предоставлена возможность довести до сведения суда свою позицию по существу дела и те доводы, которые они считают необходимыми для ее обоснования (постановления от 2 февраля 1996 года № 4-П, от 17 июля 2002 года № 13-П, от 8 декабря 2003 года № 18-П, от 2 июля 2013 года № 16-П и др.).

Исходя из приведенной правовой позиции, основанной в том числе на статье 13 Конвенции о защите прав человека и основных свобод, в соответствии с которой каждый человек, чьи права и свободы нарушены, должен иметь право на эффективные средства правовой защиты в государственном органе, даже если это нарушение было совершено лицами, действовавшими в официальном качестве, решение суда о конфискации имущества, в том числе признанного по уголовному делу вещественным доказательством, не может иметь формальный характер – оно должно основываться на непосредственном исследовании судом, а также сторонами, которые действуют на условиях полного равноправия, доказательств и фактических обстоятельств дела, что составляет содержание справедливого судебного разбирательства; такое решение, как правило, подлежит включению в итоговый судебный акт в качестве его составной части.

5.1. Обращаясь к вопросу о правовой природе прекращения уголовного преследования по нереабилитирующим основаниям, гарантиях прав и законных интересов лиц, в отношении которых принимается такое решение, Конституционный Суд Российской Федерации в ряде своих решений (постановления от 3 мая 1995 года № 4-П, от 28 октября 1996 года № 18-П, от 15 января 1999 года № 1-П, от 24 апреля 2003 года № 7-П, от 20 декабря 2010 года № 21-П, от 14 июля 2011 года № 16-П и др.) пришел к следующим выводам:

решение о прекращении уголовного дела не подменяет собой приговор суда и, следовательно, не является актом, которым устанавливается виновность обвиняемого в том смысле, как это предусмотрено статьей 49 Конституции Российской Федерации. При выявлении такого рода оснований к прекращению уголовного дела лицо, в отношении которого уголовное дело подлежит прекращению, вправе настаивать на продолжении расследования и рассмотрении дела в судебном заседании, а в случае вынесения решения о прекращении уголовного дела – обжаловать его в установленном процессуальным законом судебном порядке, благодаря чему лицам, заинтересованным в исходе дела, обеспечивается судебная защита их прав и законных интересов в рамках уголовного судопроизводства;

прекращение уголовного дела по нереабилитирующему основанию возможно лишь в том случае, если будут обеспечены гарантируемые Конституцией Российской Федерации права участников уголовного судопроизводства, что предполагает, в частности, отсутствие возражений обвиняемого (подсудимого) против прекращения уголовного дела: в силу принципа состязательности, на основе которого осуществляется уголовное судопроизводство (статья 123, часть 3, Конституции Российской Федерации), предполагается, что стороны самостоятельно и по собственному усмотрению определяют свою позицию по делу, в том числе в связи с вопросом об уголовной ответственности, а значит, если обвиняемый (подсудимый) не возражает против прекращения уголовного преследования, нет оснований считать его права и законные интересы нарушенными решением о прекращении уголовного дела (при условии его достаточной обоснованности);

если лицо, в отношении которого ведется уголовное преследование, возражает против прекращения уголовного судопроизводства по нереабилитирующему основанию, ему должна предоставляться возможность (в рамках предусмотренных статьями 49 и 123 Конституции Российской Федерации гарантий) судебной защиты его прав, в том числе права на возможную реабилитацию. Исходя из этого действующее законодательство не допускает прекращение уголовного преследования в связи с истечением срока давности, если подозреваемый или обвиняемый против этого возражает, – в таком случае, как следует из части второй статьи 27 УПК Российской Федерации, производство по уголовному делу продолжается в обычном порядке. Такой подход согласуется с обязанностью государства охранять достоинство личности (статья 21, часть 1, Конституции Российской Федерации), которое выступает основой всех прав и свобод человека и необходимым условием их существования и соблюдения.

Вместе с тем, как неоднократно указывал Конституционный Суд Российской Федерации, из права каждого на судебную защиту его прав и свобод не вытекает возможность выбора гражданином по своему усмотрению способов и процедур судебной защиты, особенности которых применительно к отдельным видам судопроизводства и категориям дел определяются, исходя из Конституции Российской Федерации, федеральными законами. Поскольку прекращение уголовного дела представляет собой целостный правовой институт, т.е. систему норм, регулирующих как основания, условия и процессуальный порядок прекращения уголовного дела, права и обязанности участников соответствующих правоотношений, так и его юридические последствия, в том числе определение судьбы вещественных доказательств в виде орудий, оборудования или иных средств совершения преступления, выраженное обвиняемым (подсудимым) несогласие с возможным прекращением его права собственности на признанные вещественными доказательствами имущественные объекты как последствием прекращения уголовного дела – учитывая системный характер, неразрывную взаимосвязь и взаимообусловленность складывающихся при этом правоотношений – равнозначно несогласию с применением к нему института прекращения уголовного дела в целом.

Соответственно, для прекращения уголовного дела по такому нереабилитирующему основанию, как истечение срока давности уголовного преследования, требуется отсутствие возражений обвиняемого (подсудимого) против применения данного основания с учетом юридических последствий относительно принадлежащего ему имущества, признанного в качестве орудия преступления или иного средства его совершения вещественным доказательством. При этом – в силу общих принципов уголовного процесса, основанных на вытекающих из статей 19 (части 1 и 2), 49 и 55 (часть 3) Конституции Российской Федерации принципах равенства и справедливости и нашедших отражение в том числе в части третьей статьи 78 УК Российской Федерации, – предполагается, что обвиняемый (подсудимый) не препятствует осуществлению законного уголовного преследования и не уклоняется от следствия или суда.

5.2. Конфискация как лишение собственника его имущества в смысле статьи 35 (часть 3) Конституции Российской Федерации предполагает только принудительное, т.е. вопреки воле собственника, его изъятие по решению суда. Если же собственник выражает свое согласие на изъятие принадлежащего ему имущества, то конфискация в значительной мере утрачивает свойство принудительности и, как следствие, свои сущностные признаки во всей их полноте, превращаясь в исполнение заключенного между обвиняемым (подсудимым) и государством публично-правового соглашения sui generis, соотносимого по своему характеру с применяемыми в рамках института освобождения от уголовной ответственности альтернативами уголовному преследованию (судебному разбирательству), в частности нашедшими отражение в Рекомендации Комитета Министров Совета Европы от 17 сентября 1987 года R (87) 18 «Относительно упрощения процедуры уголовного правосудия». В этом случае конституционное право собственности не нарушается.

В целях соблюдения принципов состязательности и равноправия сторон судопроизводства (статья 123, часть 3, Конституции Российской Федерации) и справедливого судебного разбирательства (статья 6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод) последствия прекращения уголовного дела, включая предусмотренную частью третьей статьи 81 УПК Российской Федерации конфискацию принадлежащего обвиняемому (подсудимому) имущества, признанного в качестве орудия или иного средства совершения преступления вещественным доказательством, должны быть ему предварительно разъяснены.

Соответственно, процедура прекращения уголовного дела судом по такому нереабилитирующему основанию, как истечение срока давности уголовного преследования, влекущего конфискацию принадлежащего обвиняемому (подсудимому) орудия или иных средств совершения преступления и тем самым – прекращение права собственности на них, а следовательно, лишение собственника его имущества, с необходимостью предполагает надлежащее информирование обвиняемого (подсудимого) о последствиях принятия такого решения, что позволит ему осознанно – в рамках гарантий, закрепленных уголовно-процессуальным законодательством, – определить свою позицию по данному вопросу, равно как и в целом в отношении прекращения уголовного дела. Если после надлежащих разъяснений обвиняемый (подсудимый) выразит свое несогласие с прекращением его права собственности на указанное имущество, что означает невозможность прекращения уголовного дела, производство по данному делу должно продолжиться в общем порядке. В таком случае судебное разбирательство, в ходе которого уголовное дело разрешается по существу, может быть окончено вынесением обвинительного приговора с освобождением осужденного от наказания (часть восьмая статьи 302 УПК Российской Федерации), при постановлении которого, согласно пункту 12 части первой статьи 299 УПК Российской Федерации, судом разрешается и вопрос о судьбе вещественных доказательств, в том числе о конфискации орудий, оборудования и иных средств совершения преступления.

Данные требования распространяются и на случаи прекращения судом уголовных дел о преступлениях, связанных с незаконным перемещением через таможенную границу предметов искусства и других культурных ценностей, представляющих собой – в силу своего значения для развития и сохранения национальной культуры – особый объект правового, в том числе международно-правового, регулирования. В частности, исходя из обязанности каждого государства охранять свое культурное достояние от опасностей криминального оборота, Конвенция о мерах, направленных на запрещение и предупреждение незаконного ввоза, вывоза и передачи права собственности на культурные ценности, от 14 ноября 1970 года предусматривает ряд мер противодействия подобной практике, включая контроль за вывозом и ввозом культурных ценностей, пресечение их незаконного перемещения и передачи права собственности, а также установление уголовного или административного наказания для лиц, ответственных за нарушение предусмотренных данной Конвенцией запрещений. Соответственно, в контексте статей 35 (часть 3) и 55 (часть 3) Конституции Российской Федерации обращенное к лицам, пересекающим таможенную границу, требование о предъявлении достоверной таможенной декларации направлено на предупреждение скрытых ввоза и вывоза культурных ценностей, а конфискационная мера как возможное следствие неисполнения этой обязанности является частью регулятивной системы, призванной бороться с подобными правонарушениями и отвечающей – в международно-правовом аспекте – общему интересу.

5.3. Таким образом, пункт 1 части третьей статьи 81 УПК Российской Федерации – по своему конституционно-правовому смыслу в системе действующего правового регулирования – предполагает, что лишение обвиняемого (подсудимого), в отношении которого решается вопрос о прекращении уголовного дела в связи с истечением срока давности уголовного преследования, принадлежащего ему на законных основаниях имущества, признанного в качестве орудия преступления или иного средства его совершения вещественным доказательством, и, соответственно, прекращение права собственности обвиняемого (подсудимого) на это имущество могут производиться при отсутствии возражения обвиняемого (подсудимого) против прекращения уголовного дела по данному основанию и при условии разъяснения ему юридических последствий такого прекращения, включая конфискацию, а если такого согласия с его стороны, в том числе в части прекращения права собственности на указанное имущество, не получено – при вынесении обвинительного приговора с освобождением осужденного от наказания.

6. Раскрывая конституционное содержание права на судебную защиту, Конституционный Суд Российской Федерации пришел к выводу, что отсутствие возможности пересмотреть ошибочный судебный акт не согласуется с универсальным требованием эффективного восстановления в правах посредством правосудия, отвечающего критериям справедливости (постановления от 2 февраля 1996 года № 4-П, от 6 июля 1998 года № 21-П, от 14 февраля 2000 года № 2-П, от 11 мая 2005 года № 5-П, от 5 февраля 2007 года № 2-П, от 25 марта 2014 года № 8-П и др.).

Поскольку, как указал Конституционный Суд Российской Федерации, подобная проверка применительно к производству по пересмотру вступивших в законную силу судебных решений по уголовным делам как имеющему резервное значение дополнительному способу обеспечения их законности означает, по существу, возможность преодоления окончательности судебных актов, вступивших в законную силу, федеральный законодатель, располагающий при осуществлении правового регулирования в сфере уголовного судопроизводства на основе предписаний статей 2, 46 – 53 и 71 (пункт «о») Конституции Российской Федерации и соответствующих международно-правовых обязательств России достаточно широкой дискрецией в выборе конкретных мер по обеспечению прав всех участников уголовного процесса, призван соблюдать баланс публичных и частных интересов и конституционно значимых ценностей, учитывая при этом международно-правовое требование неопровержимости окончательных судебных решений в качестве общего правила, и устанавливать такие институциональные и процедурные условия их пересмотра, которые, исключая возможность необоснованного возобновления судебного разбирательства, использовались бы лишь в случаях, когда ошибка, допущенная в ходе предыдущего разбирательства, предопределила исход дела, и тем самым обеспечивали бы справедливость судебного решения и вместе с тем правовую определенность.

Следовательно, при определении сроков, в пределах которых допускается обжалование судебных актов, вступивших в законную силу, федеральному законодателю надлежит исходить из того, что участники правоотношений должны иметь возможность в разумных пределах предвидеть последствия своего поведения и быть уверенными в неизменности своего официально признанного статуса, приобретенных прав и обязанностей; соответственно, пересмотр и отмена окончательного приговора, если это влечет ухудшение положения осужденного, должны быть обусловлены достаточно кратким сроком, с тем чтобы исключить долговременную угрозу пересмотра приговора (постановления от 17 июля 2002 года № 13-П, от 11 мая 2005 года № 5-П и от 5 февраля 2007 года № 2-П).

6.1. Регламентируя производство по уголовному делу в суде кассационной инстанции, Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации устанавливает следующие требования: основаниями отмены или изменения приговора, определения или постановления суда при рассмотрении уголовного дела в кассационном порядке являются существенные нарушения уголовного и (или) уголовно-процессуального закона, повлиявшие на исход дела (часть первая статьи 401.15); пересмотр в кассационном порядке приговора, определения, постановления суда по основаниям, влекущим ухудшение положения осужденного, оправданного, лица, в отношении которого уголовное дело прекращено, допускается в срок, не превышающий одного года со дня вступления их в законную силу, если в ходе судебного разбирательства были допущены повлиявшие на исход дела нарушения закона, искажающие саму суть правосудия и смысл судебного решения как акта правосудия (статья 401.6).

Пленум Верховного Суда Российской Федерации в постановлении от 28 января 2014 года № 2 «О применении норм главы 47.1 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, регулирующих производство в суде кассационной инстанции» обратил внимание судов на то, что круг оснований для отмены или изменения судебного решения в кассационном порядке ввиду существенного нарушения уголовного закона (неправильного его применения) и (или) существенного нарушения уголовно-процессуального закона в отличие от производства в апелляционной инстанции ограничен лишь такими нарушениями, которые повлияли на исход уголовного дела, т.е. на правильность его разрешения по существу, в частности на вывод о виновности, на юридическую оценку содеянного, назначение судом наказания или применение иных мер уголовно-правового характера и на решение по гражданскому иску (пункт 20).

6.2. В развитие закрепленного статьей 46 (часть 1) Конституции Российской Федерации права каждого на судебную защиту его прав и свобод часть первая статьи 6 УПК Российской Федерации предусматривает, что уголовное судопроизводство имеет своим назначением защиту прав и законных интересов лиц и организаций, потерпевших от преступлений (пункт 1), защиту личности от незаконного и необоснованного обвинения, осуждения, ограничения ее прав и свобод (пункт 2).

По смыслу приведенных конституционных и уголовно-процессуальных положений, существо уголовного судопроизводства заключается в функционировании правового механизма (процессуальной формы) реализации материально-правовых норм как уголовного, так и – в пределах, установленных уголовно-процессуальным законом, – гражданского и других отраслей права, а существо уголовного дела – не только в квалификации судом преступления, назначении вида и меры наказания, но и в принятии им всех обусловленных начатым уголовным преследованием решений материально-правового характера, которые суд выносит в совещательной комнате при постановлении приговора. Соответственно, понятие исхода уголовного дела охватывает и решение судом вопроса о конфискации принадлежащего обвиняемому (подсудимому) имущества, признанного по делу вещественным доказательством.

При таких обстоятельствах признание кассационной инстанцией правильным и оставление без изменения постановления суда первой инстанции о прекращении уголовного дела и конфискации принадлежащего обвиняемому (подсудимому) имущества как орудия или иного средства совершения преступления после того, как оно было изменено в апелляционной инстанции, предписавшей передать данное имущество его законному владельцу, фактически означает возврат к санкции, наложенной судом первой инстанции, но впоследствии отмененной в пользу обвиняемого (подсудимого) апелляционной инстанцией, и, следовательно, может считаться объективно ухудшающим его положение по сравнению с тем, как оно было определено вступившим в законную силу решением апелляционной инстанции, а следовательно, подпадающим под действие установленного статьей 401.6 УПК Российской Федерации предельного (по существу, пресекательного) срока в один год для пересмотра приговора, определения, постановления суда по основаниям, влекущим ухудшение положения осужденного, оправданного или лица, в отношении которого уголовное дело прекращено.

6.3. Таким образом, статья 401.6 УПК Российской Федерации не противоречит Конституции Российской Федерации, поскольку по своему конституционно-правовому смыслу в системе действующего правового регулирования она не предполагает пересмотра (отмены или изменения) в кассационном порядке вступившего в законную силу судебного решения, в соответствии с которым имущество, принадлежащее на законных основаниях обвиняемому (подсудимому), уголовное дело в отношении которого было прекращено в связи с истечением срока давности уголовного преследования, и признанное в качестве орудия или иного средства совершения преступления вещественным доказательством, не подлежит конфискации, по прошествии одного года со дня вступления такого судебного решения в законную силу.

Исходя из изложенного и руководствуясь статьями 6, 71, 72, 74, 75, 78, 79, 87 и 100 Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации», Конституционный Суд Российской Федерации

постановил:

1. Признать пункт 1 части третьей статьи 81 УПК Российской Федерации не противоречащим Конституции Российской Федерации, поскольку содержащиеся в нем положения – по своему конституционно-правовому смыслу в системе действующего правового регулирования – предполагают, что лишение обвиняемого (подсудимого), в отношении которого решается вопрос о прекращении уголовного дела в связи с истечением срока давности уголовного преследования, принадлежащего ему на законных основаниях имущества, признанного в качестве орудия преступления или иного средства его совершения вещественным доказательством, и, соответственно, прекращение права собственности обвиняемого (подсудимого) на это имущество могут производиться при отсутствии возражения обвиняемого (подсудимого) против прекращения уголовного дела по данному основанию и при условии разъяснения ему юридических последствий такого прекращения, включая конфискацию, а если такого согласия с его стороны, в том числе в части прекращения права собственности на указанное имущество, не получено – при вынесении обвинительного приговора с освобождением осужденного от наказания.

2. Признать статью 401.6 УПК Российской Федерации не противоречащей Конституции Российской Федерации, поскольку – по своему конституционно-правовому смыслу в системе действующего правового регулирования – она не предполагает пересмотра (отмены или изменения) в кассационном порядке вступившего в законную силу судебного решения, в соответствии с которым имущество, принадлежащее на законных основаниях обвиняемому (подсудимому), уголовное дело в отношении которого было прекращено в связи с истечением срока давности уголовного преследования, и признанное в качестве орудия или иного средства совершения преступления вещественным доказательством, не подлежит конфискации, по прошествии одного года со дня вступления такого судебного решения в законную силу.

3. Конституционно-правовой смысл пункта 1 части третьей статьи 81 и статьи 401.6 УПК Российской Федерации, выявленный в настоящем Постановлении, является общеобязательным, что исключает любое иное их истолкование в правоприменительной, включая судебную, практике.

4. Судебные решения, вынесенные в отношении гражданина Певзнера Александра Евсеевича на основании пункта 1 части третьей статьи 81 и статьи 401.6 УПК Российской Федерации в истолковании, расходящемся с их конституционно-правовым смыслом, выявленным в настоящем Постановлении, подлежат пересмотру в установленном порядке, если для этого нет иных препятствий.

5. Настоящее Постановление окончательно, не подлежит обжалованию, вступает в силу немедленно после провозглашения, действует непосредственно и не требует подтверждения другими органами и должностными лицами.

6. Настоящее Постановление подлежит незамедлительному опубликованию в «Российской газете», «Собрании законодательства Российской Федерации» и на «Официальном интернет-портале правовой информации» (www.pravo.gov.ru). Постановление должно быть опубликовано также в «Вестнике Конституционного Суда Российской Федерации».

Конституционный Суд
Российской Федерации

Особое мнение судьи Конституционного Суда Российской Федерации С.М. Казанцева

1. Разделяя и поддерживая большую часть аргументов, приведенных в мотивировочной части данного Постановления в обоснование недостатков действующего правового регулирования конфискации имущества, принадлежащего на праве собственности лицу, уголовное дело в отношении которого прекращено в связи с истечением срока давности уголовного преследования, и признанного в качестве орудия преступления или иного средства его совершения вещественным доказательством по данному уголовному делу, и допустимости пересмотра в кассационном порядке судебного решения о возвращении указанного имущества лицу, в отношении которого уголовное дело прекращено, за пределами срока, превышающего один год со дня вступления такого судебного решения в законную силу, не могу согласиться с итоговыми выводами, содержащимися в его резолютивной части в отношении как положений пункта 1 части третьей статьи 81, так и положений статьи 401.6 УПК Российской Федерации, в связи с чем излагаю свое особое мнение.

2. Согласно Конституции Российской Федерации признание, соблюдение и защита права частной собственности, относящегося к основным и неотчуждаемым правам и свободам человека и гражданина, составляет обязанность государства, обеспечиваемую правосудием (статья 2; статья 17, часть 2; статья 18). Исходя из этого статьей 35 Конституции Российской Федерации, закрепляющей право иметь имущество в собственности, владеть, пользоваться и распоряжаться им как единолично, так и совместно с другими лицами (часть 2), гарантируется, что право частной собственности охраняется законом (часть 1), никто не может быть лишен своего имущества иначе как по решению суда (часть 3).

Приведенным положениям Конституции Российской Федерации, выражающим один из основополагающих аспектов верховенства права – общепризнанный в демократических государствах принцип неприкосновенности собственности, выступающий гарантией права собственности во всех его составляющих, корреспондируют положения статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции о защите прав человека и основных свобод, в силу которой право каждого физического и юридического лица на уважение своей собственности и ее защиту не умаляет право государства обеспечивать выполнение таких законов, какие ему представляются необходимыми для осуществления контроля за использованием собственности в соответствии с общими интересами или для обеспечения уплаты налогов или других сборов или штрафов.

Статьей 1 Конвенции об отмывании, выявлении, изъятии и конфискации доходов от преступной деятельности (заключена в городе Страсбурге 8 ноября 1990 года, ратифицирована Федеральным законом от 28 мая 2001 года № 62-ФЗ и вступила в силу для Российской Федерации 1 декабря 2001 года) установлено, что термин «конфискация» означает не только наказание, но и «меру, назначенную судом в результате судопроизводства по уголовному делу или уголовным делам и состоящую в лишении имущества» (подпункт «d»), при этом под имуществом понимается имущество любого рода, вещественное и невещественное (подпункт «b»), и «орудия», означающие любое имущество, использованное или предназначенное для использования любым способом, целиком или частично, для совершения преступления или преступлений (подпункт «c»).

Гарантированное Конституцией Российской Федерации и международно-правовыми актами как составной частью правовой системы Российской Федерации (статья 15, часть 4, Конституции Российской Федерации) право частной собственности предполагает, как неоднократно указывал Конституционный Суд Российской Федерации, не только возможность реализации собственником составляющих его правомочий владения, пользования и распоряжения имуществом в своих интересах, но и налагаемые федеральным законом ограничения, обусловленные – в силу статьи 55 (часть 3) Конституции Российской Федерации во взаимосвязи с ее статьями 8 (часть 2), 17 (часть 3), 19 (части 1 и 2) и 35 – необходимостью защиты конституционно значимых ценностей, если такие ограничения вводятся на основе общеправовых принципов и конституционных критериев справедливости и соразмерности (пропорциональности), не имеют обратной силы и не затрагивают само существо данного конституционного права таким образом, что приводят к утрате его основного содержания (постановления от 30 октября 2003 года № 15-П, от 16 июля 2008 года № 9-П, от 28 января 2010 года № 2-П, от 25 апреля 2011 года № 6-П, от 14 мая 2012 года № 11-П, от 17 января 2013 года № 1-П, от 29 ноября 2016 года № 26-П и др.).

Европейский Суд по правам человека, исходя из статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции о защите прав человека и основных свобод, предусматривающей, в частности, что «никто не может быть лишен своего имущества кроме как в интересах общества и на условиях, предусмотренных законом и общими принципами международного права», указал, что лишение собственника имущества в связи с конфискацией должно осуществляться только «на условиях, предусмотренных законом» и только при соблюдении справедливого баланса между требованиями общего публичного интереса и требованиями защиты основополагающих прав лица (постановления от 24 марта 2005 года по делу «Фризен против России», от 9 июня 2005 года по делу «Бакланов против России», от 22 января 2009 года по делу «Боржонов против России» и др.).

Таким образом, положения статьи 35 Конституции Российской Федерации и статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции о защите прав человека и основных свобод с учетом правовых позиций Конституционного Суда Российской Федерации и Европейского Суда по правам человека предопределяют основания и пределы допустимых законодательных ограничений – независимо от их отраслевых юридических характеристик и целевого предназначения – права частной собственности, если следствием их применения является лишение имущества.

Применительно к конфискации это означает, что федеральный законодатель, закрепляя условия ее применения, обязан – во исполнение предписаний статей 2, 15, 17 (часть 1), 18, 19 (части 1 и 2), 35, 49 и 55 (часть 3) Конституции Российской Федерации – исключить возможность необоснованного, несоразмерного и произвольного ограничения права собственности лица, привлеченного к уголовной ответственности.

3. Возможность вторжения в право частной собственности в целях защиты публичных интересов получила нормативную конкретизацию в Гражданском кодексе Российской Федерации, который, закрепив в числе основных начал гражданского законодательства неприкосновенность собственности (пункт 1 статьи 1), допускает вместе с тем принудительное прекращение права собственности по предусмотренным законом основаниям, одним из каковых является конфискация, т.е. безвозмездное изъятие имущества у собственника по решению суда в виде санкции за совершение преступления или иного правонарушения (подпункт 6 пункта 2 статьи 235 и пункт 1 статьи 243).

На такое же понимание конфискации имущества – как особой меры публичной ответственности за деяние, которое совершено собственником имущества, – ориентируют и нормы других отраслей права. При этом, по смыслу ранее принятых решений Конституционного Суда Российской Федерации, конституционные гарантии охраны частной собственности законом и допустимости лишения имущества не иначе как по решению суда, выражающие принцип неприкосновенности собственности, а также конституционные гарантии судебной защиты распространяются как на сферу гражданско-правовых отношений, так и на отношения государства и личности в публично-правовой сфере (постановления от 20 мая 1997 года № 8-П, от 16 июля 2008 года № 9-П, от 25 апреля 2011 года № 6-П и др.).

Так, в Кодексе Российской Федерации об административных правонарушениях конфискация определяется как вид административного наказания, т.е. установленной государством меры ответственности за совершение административного правонарушения, которая заключается в принудительном безвозмездном обращении в федеральную собственность или в собственность субъекта Российской Федерации не изъятых из оборота вещей, являющихся орудием совершения или предметом административного правонарушения; конфискация назначается судьей; конфискация орудия совершения или предмета административного правонарушения, принадлежащих на праве собственности лицу, не привлеченному к административной ответственности за данное административное правонарушение и не признанному в судебном порядке виновным в его совершении, не применяется, за исключением административных правонарушений в области таможенного дела (нарушения таможенных правил), предусмотренных главой 16 данного Кодекса (пункт 4 части 1 статьи 3.2, части 1 и 4 статьи 3.7).

В системе действующего уголовного законодательства конфискация предстает не в качестве уголовного наказания,