Е. Х. Баринов

«ИГРЕЦКОЕ ДЕЛО» АЛЕКСАНДРА АЛЯБЬЕВА (ГРУСТНАЯ ИСТОРИЯ)

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340.6

ББК 58я73

         Б24

Автор:

Баринов Е. Х. — доктор медицинских наук, профессор кафедры судебной медицины и медицинского права ГБОУ ВПО «Московский государственный медико-стоматологический университет им. А. И. Евдокимова, профессор РАЕ, действительный член Международной академии естествознания, член Международной коллегии ученых МАН Сан-Марино, член Союза журналистов России.

Рецензент:

Сундуков Д. В. — доктор медицинских наук, профессор, заведующий кафедрой судебной медицины РУДН.

В книге рассмотрены вопросы, связанные с историей обвинения композитора А. А. Алябьева (1787—1851) в смерти коллежского советника Т. М. Времева. Освещены медицинские аспекты данного дела. Книга может быть полезна научным работникам, преподавателям кафедр судебной медицины, врачам – судебно-медицинским экспертам, а также всем, кто интересуется отечественной историей.

УДК 340.6

ББК 58я73

© Баринов Е. Х., 2016

© ООО «Проспект», 2016

Посвящается моей жене,
другу и коллеге Елене Черкалиной

ВВЕДЕНИЕ

Нередко судьба может сыграть с человеком злую шутку. Из баловня судьбы, всеобщего любимца, известного композитора он в один миг может превратиться в уголовного преступника. Такое превращение способно в корне изменить человеческую жизнь и произвести странное сплетение человеческих судеб.

Подобное превращение произошло с известным русским композитором, видным мастером вокальной лирики Александром Александровичем Алябьевым (1787–1851).

О жизни и творчестве композитора написано много книг, но мы остановимся не на разборе его музыкального наследия, оставляя это профессионалам-музыковедам, а только на одном периоде его жизни в Москве, связанном с его обвинением в совершении преступления и судом над ним. С судебно-медицинской точки зрения постараемся разобраться в тех обвинениях, которые были предъявлены композитору. Но при чем же в данном случае судебная медицина? Какое она имеет отношение к жизни А. А. Алябьева?

Ответ на эти вопросы крайне прост. Обвинение Александра Алябьева было полностью основано на результатах судебно-медицинского исследования.

Музыковеды не придавали этому факту большого значения, оставляя изучение этого вопроса специалистам в области судебной медицины. Постараемся восполнить этот пробел в истории отечественной культуры, используя достижения современной медицинской науки, в том числе судебной медицины.

В задачи судебной медицины входят изучение и разработка вопросов биологического и медицинского характера преимущественно для нужд правоохранительных органов. Заключение судебно-медицинской экспертизы является одним из источников доказательств в уголовном процессе. Поэтому судебно-медицинская экспертиза приобретает существенное значение в борьбе против преступлений, направленных против жизни, здоровья и личного достоинства граждан.

Судебная медицина преимущественно использует методы медицинских дисциплин, однако на ее состояние оказывают определенное влияние правовые науки (уголовное и гражданское право, криминалистика и др.). Наряду с этим судебная медицина разрабатывает свои теоретические основы и оригинальные методики, специально предназначенные для решения вопросов, встречающихся в экспертной и правовой практике.

В истории с Александром Алябьевым странным образом сплелись судьбы великого русского драматурга и поэта, дипломата А. С. Грибоедова, декабриста И. И. Пущина, выдающегося отечественного врача, декана медицинского факультета Московского Императорского Университета М. Я. Мудрова, видного отечественного ученого, профессора Е. О. Мухина и многих других, а также одного старого московского дома в Леонтьевском переулке.

Глава 1.
«ЖИТЕЛЬСТВО ИМЕЕТ ТВЕРСКОЙ ЧАСТИ В ДОМЕ ЗАБОРОВА…»

Многие жители Москвы мало знают историю улиц родного города и уж тем более их старые названия. За многие годы мы привыкли, что в центре Москвы находится улица Станиславского, которая раньше называлась Леонтьевским переулком. Известен этот переулок с середины XVIII века по дому кавалерии бригадира Михаила Ивановича Леонтьева. Правда, этот переулок существовал и раньше. Носил он название Шереметьевского — по дому боярина и оружейничего Шереметьева, но потом этот дом перешел к нескольким владельцам, и прежнее название постепенно забылось.

Осенью 1824 года в Леонтьевском переулке поселился кавалер орденов Святой Анны III степени и Святого Владимира с бантом III степени, а также медали за участие в кампании 1812 года, подполковник в отставке Александр Алябьев.

По тем временам это было очень престижное место жительства. В воспоминаниях московской старожилки Елизаветы Петровны Яньковой, урожденной Римской-Корсаковой, связанной родством и знакомством с лучшими дворянскими родами России, упоминается Леонтьевский переулок. Мало кто не читал вышедшей в конце прошлого века книги «Рассказы бабушки. Из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком Д. Благово». Елизавета Петровна Римская-Корсакова, в замужестве Янькова, родилась в царствование Екатерины II, а завершила свой жизненный путь в год отмены крепостного права. Дочь екатерининского офицера Петра Римского-Корсакова и княжны Пелагеи Щербатовой, правнучка российского историка Василия Татищева, она гордилась древностью и знатностью своего рода и прекрасно знала всю Москву. Она была страшно недовольна теми, кто, по ее мнению, мало беспокоился о своем достоинстве.

Родне своего мужа Яньковым, вернувшимся в Москву после пожара 1812 года и поселившимся где-то «на краю света, в глухом переулке», она высказывала свое неудовольствие. «Заплатите немного подороже, где-нибудь в центре города, где мы все живем, говорю я им, тогда и антре будет у вас хорошее…»

«Где мы живем» — это Тверская, Большая Никитская и окрестные улицы и переулки: Воздвиженка, Чернышевский, Леонтьевский и другие.

Так что с выбором места жительства у Александра Алябьева не возникло никаких сомнений. Он родился в Москве. Происходил из старинного дворянского рода. Отец его долгое время служил сенатором по московскому департаменту и стоял во главе берг-коллегии и межевой канцелярии. Накануне рождения сына был направлен губернатором в Тобольск, где Александр провел детские годы. Здесь, в Тобольске, в течение семи месяцев у Алябьевых жил известный писатель А. Н. Радищев.

Знал ли дворянский недоросль Александр Алябьев, что вернется когда-либо в Тобольск, но уже не в качестве губернаторского сына? Думается, что не знал.

Родители, обладая достаточными средствами, дали детям хорошее домашнее образование. В детстве Александр Алябьев учился игре на фортепиано. В 1796 году семья переехала в Петербург, где в 14 лет Александр был зачислен на службу по горному ведомству.

В 1812 году, с началом Отечественной войны, был зачислен корнетом в Третий Украинский казачий полк. Сюда же был определен и граф Матвей Юрьевич Виельгорский, будущий меценат, музыкант, с которым Алябьева впоследствии связывали узы дружбы.

Время войны движется медленно. В Казани заканчивается формирование Московского гусарского полка. В полк вступают молодые люди из известных дворянских фамилий, комплектуется офицерский состав. Из Третьего Украинского казачьего полка переводится корнет Александр Алябьев, молодой музыкант и к тому же еще лихой офицер. Александр тяготится пребыванием в резерве и рвется в действующую армию. В полку он знакомится с корнетом Александром Грибоедовым, находящимся там с начала войны, и они становятся настоящими друзьями.

Александр Грибоедов — одаренный молодой человек, кандидат Московского университета. С Алябьевым его сближают не только музыка и литература. Они оба — горячие патриоты. Для долгих бесед у них много общих интересных тем. Но главная тема — это освобождение России от Наполеона. Молодые офицеры рвутся в бой. Но их военные дороги расходятся. Грибоедов заболевает и остается в кавалерийском резерве адъютантом генерала Кологривова, а мечтам Алябьева суждено сбыться.

Александр Алябьев принимал участие во многих сражениях, в том числе и под Лейпцигом, в «битве народов». Был ранен, награжден за храбрость и отвагу. В послужном списке Алябьева значилось: «Будучи употреблен в самых опаснейших местах, везде отлично исполнял данные поручения».

После войны Алябьев поселился в Петербурге и сблизился с литературно-музыкальным кружком А. Верстовского. Он начал углубленно заниматься музыкой под руководством И. Миллера, к числу знаменитых учеников которого принадлежали М. Виельгорский, А. Верстовский, А. Грибоедов, М. Глинка. Одно время Алябьев жил вместе с Грибоедовым, пока тот не ушел в отставку и не перешел на гражданскую службу.

Музыку Алябьев начал писать еще до поступления в армию, но после войны наступили самые плодотворные для музыкального творчества годы.

В 1823 году в Петербурге была поставлена его первая опера «Лунная ночь, или Домовые», которую одобрительно встретили зрители и критики.

Гусарская служба мешала музыке, и Алябьев начал ей тяготиться. В 1823 году он был уволен из армии за нарушение воинской дисциплины (появился в театре во фраке и навеселе).

К этому году появились его первые романсы, которые принесли автору популярность. Среди них — вершина творчества композитора «Соловей» на слова барона А. Дельвига и несколько новых водевилей, многие — в соавторстве с композитором А. Верстовским. Из них дошел до сегодняшнего дня водевиль, поставленный в 1824 году, — «Хлопотун, или Дело мастера боится».

Переезд Александра Алябьева в Москву, вероятнее всего, был связан со смертью отца. Тут он и поселился — в Леонтьевском переулке, в доме Заборова.

Этот адрес Алябьева известен в краеведческой литературе. «С осени 1824 года Алябьев жил в доме № 18 (не сохранился) в Леонтьевском переулке (улица Станиславского)», — писал в вышедшей в 1959 году книге «Памятные места Москвы» Борис Сергеевич Земенков. Это же утверждение о несохранившемся доме повторила вслед за Б. С. Земенковым в книге «Московский Парнас» А. Д. Сконечная.

Но вот утверждение автора обстоятельной монографии об А. А. Алябьеве Б. С. Штейнпресса: «Осенью 1824 года Александр Александрович и его сестра Екатерина Александровна поселились в доме купчихи И. А. Заборовой в Леонтьевском переулке… Квартира, расположенная на двух этажах, находилась, по всей вероятности, в главном особняке, несколько в глубине двора. Это то самое здание, где после Октябрьской революции помещался Московский комитет РКП (б), а теперь его занимает постоянное представительство Совета Министров Украинской ССР при Совете Министров СССР».

Так кто же прав — Земенков или Штейнпресс?

Дело в том, что, рассказывая о переезде Алябьева в Леонтьевский переулок, авторы книг имеют в виду разные дома! Земенков говорит о доме, который стоял по красной линии переулка, а в книге музыковеда Штейнпресса «Страницы из жизни А. А. Алябьева» речь идет о доме, который и тогда, и сейчас стоит в глубине двора. Дом этот был наиболее благоустроенным на усадьбе, удобно располагался в глубине двора, так что, по-видимому, более прав в своем утверждении Б. С. Штейнпресс.

Торговый клан Заборовых был в те годы довольно распространен в Москве. Купчиха Ирина Заборова числится по Леонтьевскому переулку в «Адресной книге» за 1818 и за 1826 годы.

Что же за владения были у Заборовой в 3-м квартале Тверской части?

Дело № 231, хранящееся в архиве ГлавАПУ, открывается «геометрическим планом дому, состоящему Тверской части в Третьем квартале под номером 251 купецкой жены Ирины Андреевой Заборовой поизмерений, в натуре сочинено в количестве, учрежденном по высочайшему повелению уравнений городских повинностей землемером Вахниным августа 31 дня 1802 года». В «Экспликации» усадьбы, общая площадь которой составляла 11 2⁴¹/⁴ сажени, землемер Вахнин под номером 1 указал жилой каменный корпус в два этажа и под номером 2 — каменное двухэтажное строение, «в верхнем жилые помещения, а внизу погреба».

Указаны также другие постройки: жилое деревянное строение и два нежилых — каменное и деревянное. В общем, обычная городская усадьба того времени, где все было под рукой: и погреба, и конюшни, и летний флигель.

Любопытная подробность: владелица усадьбы премудростями чтения и письма не владела. А посему «за неумением ея грамоте по ея приказанию сын ея Михайло Заборов при обмере был и руку приложил».

Широкую торговлю вели в Москве купцы Заборовы и сколотили приличный капитал.

К началу XIX столетия в Леонтьевском переулке уже появляются именитые домовладельцы. Не обученная грамоте Ирина Заборова соседствует теперь с князем Юсуповым, князьями Шаховскими и Прозоровскими, с популярным московским архитектором Леграном.

К этим владениям московской знати полностью относятся слова Виссариона Белинского, когда писал он об аристократических улицах: состоят они «преимущественно из “господских” домов. И тут вы видите больше удобства, чем огромности или изящества. Во всем или на всем печать семейственности: и удобный дом, и обширный, но тем не менее для одного семейства, широкий двор, а у ворот в летние вечера многочисленная дворня».

Пожар Москвы в 1812 году не пощадил и Тверской части. Всего лишь несколько домов уцелели в Леонтьевском переулке. Уцелел и дом № 18, принадлежавший Заборовой. Все же пожар владений купчихи Заборовой не пощадил: с 1812 по 1817 годы они числятся обгоревшими и незаселенными. Впоследствии купеческая усадьба была отремонтирована.

В 1823 году один из домов в усадьбе Заборовых был сдан внаем.

Вот краткая история дома, где поселился Александр Алябьев.

Вместе с Александром Александровичем Алябьевым и его сестрой в доме поселился также отставной майор Николай Яковлевич Давыдов, старый сослуживец Алябьева. Позже, в своих показаниях на следствии в 1825 году, он сообщил следующее: «Третий год приехал в Москву, по увольнении из полка вместе с отставным подполковником Алябьевым, знакомым ему со времени бывшей французской кампании, и жительство имеет Тверской части в доме Заборова в квартире Алябьева, не имея своей прислуги, а пользуется таковою от Алябьева».

В Москве Александр Алябьев возобновляет начавшуюся еще в годы военной службы дружбу с Александром Грибоедовым, продолжает дружить с Александром Бестужевым («Встреча с Алябьевым» — отмечено в бестужевском дневнике), знакомится с поэтом В. К. Кюхельбекером, лицейским другом А. С. Пушкина и А. А. Дельвига. Бестужев и Кюхельбекер — будущие декабристы.

Популярный Алябьев становится постоянным гостем музыкальных вечеров, которые часто устраивались тогда во многих домах Москвы. На этих вечерах Грибоедов любил импровизировать на фортепьяно. Много позже в воспоминаниях современников встречались суждения, что некоторые темы грибоедовских импровизаций проскальзывали в романсах Алябьева.

К открытию Большого театра в 1825 году Алябьев вместе с А. Верстовским и Ф. Шольцем написал музыку пролога «Торжество муз».

«С рукоплесканиями приняла публика музыку любимцев своих: Алябьева и Верстовского», — писал об этом случае князь Владимир Федорович Одоевский.

Однако не только музыкальные вечера и работа занимали время молодого композитора. Освобожденный от строгостей военной службы, Алябьев с головой окунается в светские удовольствия. Кружок молодых людей, в который вошел Александр Алябьев, был поистине неистощим на дерзкие выдумки и шутки, жертвой которых не однажды оказывался тогдашний московский полицмейстер, полковник Александр Павлович Ровинский.

«Кто не знал полковников Ровинского и Обрезкова? — писал в своих воспоминаниях «Полвека русской жизни» двоюродный брат поэта Антона Антоновича Дельвига инженер Андрей Иванович Дельвиг. — Про первого ходила бездна анекдотов, расскажу некоторые. Говорили, что он требовал, чтобы пожарные команды выезжали из дворов, в которых они помещаются, за четверть часа до пожара; что при разъездах из театров он пробирался через публику, толкая всех своими плечами и приговаривая: “по должности”; …что с воцарением Николая Павловича он заявлял, что гордился при покойном императоре Александре своим именем Александра Павловича, просил переименовать его в Николая Павловича…»

Ну как было упустить такую возможность — лишний раз не поддразнить главного московского полицмейстера? И друзья не упускали такой возможности.

Биограф А. С. Грибоедова М. Н. Лонгинов приводит такую историю: «В бытность Грибоедова в Москве, в 1824 году, он сидел как-то в театре с известным композитором Алябьевым, и оба очень громко аплодировали и вызывали актеров. В партере и в райке зрители вторили им усердно, а некоторые стали шикать, и из этого вышел ужасный шум. Более всех обратили на себя внимание Грибоедов и Алябьев, сидевшие на виду у всех, а потому полиция сочла их виновниками происшествия. Когда в антракте они вышли в коридор, к ним подошел полицмейстер Ровинский в сопровождении квартального, и тут произошел между Ровинским и Грибоедовым следующий разговор:

Ровинский: Как ваша фамилия?

Грибоедов: А вам на что?

Ровинский: Мне нужно это знать.

Грибоедов: Я Грибоедов.

Ровинский (квартальному): Кузьмин, запиши.

Грибоедов: Ну, а как ваша фамилия?

Ровинский: Это что за вопрос?

Грибоедов: Я хочу знать, кто вы такой.

Ровинский: Я полицмейстер Ровинский.

Грибоедов (Алябьеву): Алябьев, запиши…»

Наверно, и Алябьев, и Грибоедов на другой же день забыли об этой курьезной сценке, вдоволь посмеявшись над недалеким полицмейстером. Однако Ровинский этой встречи в театре не забыл и припомнил ее Алябьеву, как только представилась такая возможность. Злопамятность всегда была отличительной чертой ограниченных людей.

В своих воспоминаниях, описывая данный эпизод, М. Н. Лонгинов назвал Александра Алябьева «известным композитором». Данные воспоминания написаны Лонгиновым через много лет после описываемых событий. Но это не взгляд мемуариста издалека — это оценка творчества Алябьева уже его современниками. Еще в 1823 году М. И. Муравьев — Апостол в письме к сестре среди лучших музыкантов московских и композиторов одним из первых назвал Александра Алябьева.

Год с небольшим, прожитый Алябьевым в Леонтьевском переулке, оказался для него весьма плодотворным. Здесь было создано несколько опер — водевилей, сразу же ставших очень популярными.

Е. П. Соковнина, племянница Степана Бегичева, самого близкого друга А. С. Грибоедова, оставила воспоминания, в которых описывает встречи в московском доме своего дяди. Здесь тот же круг лиц, что собирался в гостиной у Алябьева, и по этим живо написанным строкам мы можем представить и вечера в Леонтьевском переулке, куда охотно приходили «князь Владимир Федорович Одоевский, очень еще тогда молодой, почти юноша и товарищ его по изданию сборника “Мнемозина” Кюхельбекер… Часто оживлял общество весельчак Алексей Николаевич Верстовский, который тогда написал знаменитый свой романс “Черная шаль” и певал его с особым выражением, своим небольшим баритоном, аккомпанируемый Грибоедовым. Остроумный и словоохотливый Денис Васильевич Давыдов сыпал острыми шутками и рассказами о былом».

Вместе с Грибоедовым и Денисом Давыдовым Алябьев усердно посещает домашние музыкальные вечера в доме Марии Ивановны Римской-Корсаковой на Страстной площади. Многолетняя молва называла его «домом Фамусова», уверяя, что именно здесь происходило действие бессмертной комедии Грибоедова «Горе от ума».

«Мария Ивановна Римская-Корсакова должна иметь почетное место в преданиях хлебосольной и гостеприимной Москвы», — писал князь Петр Андреевич Вяземский.

А Елизавета Петровна Янькова, урожденная Римская-Корсакова, так отзывалась о своей близкой родственнице: «Мария Ивановна была хороша собой, умна, ласкова, приветлива и великая мастерица устраивать пиры и праздники».

Здесь у Марии Ивановны Римской-Корсаковой бывала вся Москва. Здесь устраивали маскарады, здесь желанный гость и завидный жених Александр Грибоедов мог видеть не только будущих своих Фамусова, Скалозуба и старуху Хлестову, но и Лизу, служанку Софьи, ибо, как свидетельствуют современники, горничная Дуняша «обыкновенно пила с барыней утренний чай, говорила по-французски, ездила с красавицей Сашей Корсаковой кататься в кабриолете и верхом…»

Красавицей Сашей будет увлечен А. С. Пушкин. «Важный вопрос, и сделай милость, отвечай: где Мария Ивановна Корсакова, что живет или жила против — какого монастыря (Страстного, что ли), жива ли она, где она: если умерла, чего боже упаси, то где ее дочери, замужем ли и за кем, девствуют или вдовствуют и проч. — мне до них дела нет, но я обещал обо всем узнать подробно», — писал А. С. Пушкин своему другу князю П. А. Вяземскому в апреле 1823 года, из Кишинева в Москву.

Через три года он появится в Москве, и хозяйка дома на Страстной площади устроит большой званый вечер по этому поводу. Приехал А. С. Пушкин, и «когда он взошел, все они устремились к нему и окружили его…», напишет одна из участниц этого вечера. И он вновь увидит Александру Римскую-Корсакову, вновь вспыхнут прежние чувства… По свидетельству князя П. А. Вяземского, ей, Александре Римской-Корсаковой, посвящены строки из «Евгения Онегина»:

«У ночи много звезд прелестных,
Красавиц много на Москве,
Но ярче всех подруг небесных
Луна в воздушной синеве,
Но та, которую не смею
Тревожить лирою моею,
Как величавая луна,
Средь жен и дев блестит одна…»

Все это будет позже, а пока еще А. С. Пушкин находится в изгнании, и красавицы — близнецы Александра и Екатерина, до которых поэту будто бы и «дела нет», блистают на московских балах и в доме своей матери. В доме на Страстной площади им читает свои стихи Денис Давыдов, виртуозно музицирует Александр Грибоедов, и влюблен, безумно влюблен в Екатерину Римскую-Корсакову Александр Алябьев.

Дом в Леонтьевском переулке и особняк на Страстной площади были связаны друг с другом многими узами.

С большой долей вероятности можно назвать среди посетителей алябьевского дома Григория Александровича Римского-Корсакова — сына Марии Ивановны. «Прекрасный человек», — говорил о нем Денис Давыдов. «Замечательный человек по многим нравственным качествам», — это отзыв о нем князя П. А. Вяземского. По мнению Б. С. Штейнпресса, знакомство Алябьева и Римского-Корсакова началось, по-видимому, еще до начала Отечественной войны 1812 года и переросло в более близкие отношения в те времена, когда Алябьев поселился в Леонтьевском переулке.

Был Григорий Александрович Римский-Корсаков человеком прямолинейным, с начальством ладить не умел, за что имел многие неприятности по службе. Видно, что характером он пошел в свою мать. По свидетельству современников, Мария Ивановна тоже не стеснялась сказать правду в глаза и мало беспокоилась о том, что по этому поводу будут говорить в обществе. Ее саму пуще огня боялись в дворянских домах, и уж тут-то у сына полное сходство с матерью. «Все знали его и все боялись», — свидетельствует о нем Наталья Алексеевна Тучкова-Огарева.

О супруге Марии Ивановны, камергере Александре Римском-Корсакове, Елизавета Петровна Янькова была несколько другого мнения: «… человек очень богатый, но, сколько я о нем слыхала, не из очень умных».

Среди посетителей дома в Леонтьевском переулке были и братья Исленьевы.

Владимир Михайлович Исленьев был женат на сестре Алябьева, второй брат, Александр Михайлович, — служил в одном полку с Григорием Римским-Корсаковым. По делу декабристов находился под следствием и сидел в крепости. Потом поселился в деревне (рядом с имением зятя Алябьева — Шатилова), но часто бывал в Москве. Родственные связи с семьей Алябьева и дружба с Римским-Корсаковым дают основание причислить братьев Исленьевых к числу частых гостей Александра Александровича.

Александр Михайлович Исленьев был дедом Софьи Андреевны Берс, будущей графини Толстой, жены Л. Н. Толстого. Он был давним другом графа Николая Ильича Толстого — отца писателя. Многие черты А. М. Исленьева Лев Николаевич Толстой взял для образа отца Николеньки Иртеньева, героя повести «Детство». Есть в повести такие строки: «Он любил музыку, певал, аккомпанируя себе на фортепьяно, романсы приятеля своего А…»

«Приятель А», как утверждают литературоведы, — Александр Александрович Алябьев; о нем Лев Николаевич Толстой, конечно же, мог много раз слышал и от Исленьевых, и от своего отца.

В Москве дом Александра Алябьева посещали и многие сослуживцы его по гусарскому полку. Друзья продолжали устраивать веселые пирушки, посещали балы, были приняты в лучших дворянских домах Москвы.

Время летело незаметно. Заканчивался 1824 год.

Начавшийся 1825 год не предвещал беды, а сулил только радости.

Александр Алябьев встретил новый год, полный творческих планов. Как много хотелось сделать. Все, и он в том числе, наслаждались жизнью, еще не зная, что до беды остаются не годы, не месяцы, а дни.

Глава 2.
ТРАГЕДИЯ В ЛЕОНТЬЕВСКОМ ПЕРЕУЛКЕ

Беда пришла в дом в Леонтьевском переулке 24 февраля 1825 года. Произошедшие события круто и безвозвратно изменяют русло жизни Александра Алябьева.

В этот злосчастный день дом в Леонтьевском переулке навестил давний приятель и бывший сослуживец Алябьева — приехавший в Москву из своего воронежского имения по делам Опекунского совета отставной полковник, а ныне коллежский советник Тимофей Миронович Времев.

После обильного по сему случаю застолья сели за карточный стол. В игре приняли участие отставной майор Николай Яковлевич Давыдов, коллежский советник Тимофей Миронович Времев, зять Алябьева, титулярный советник Николай Шатилов и отставной майор Иван Глебов, давнишний приятель Алябьева.

Следует отметить, что все люди, находившиеся в доме Алябьева, были хорошо знакомы между собой. Большинство гостей были бывшими сослуживцами Алябьева по гусарскому полку, участники Отечественной войны 1812 года и заграничных походов, награжденные за храбрость орденами. Эта карточная игра была не первой совместной игрой в их жизни. Отставные гусарские офицеры вспомнили боевую молодость, гусарские пирушки, воспетые их общим знакомым Денисом Давыдовым.

Веселые, довольные, разгоряченные вином, друзья принялись за игру. Карта сначала шла гостю, но потом удача его покинула, что довольно часто случается за карточным столом.

Игра продолжалась, за столом накалялись страсти. Азарт игроков возрастал. Довольно быстро образовалась значительная сумма проигрыша. Тимофей Миронович Времев все хотел отыграться, но из этого ничего не вышло, а долг его возрастал.

Неудачливому коллежскому советнику предстояло отдавать карточный долг. Однако этого он делать не собирался. Роковую изменчивость в игре Тимофей Миронович Времев объяснил известным шулерским приемом и деньги платить отказался. Карточный долг — долг чести, но шулерская игра — это позор для дворянина и офицера! Разгоряченный вином, игрой и проигрышем, Тимофей Миронович Времев назвал дом Алябьева притоном шулеров и воров.

Александр Алябьев в игре участия не принимал, был посторонним наблюдателем. Вначале его забавлял тот азарт, который охватил друзей во время карточной игры. Но вскоре веселое настроение его быстро исчезло, он стал понимать, что дружеская игра перерастает в конфликт.

Заявление Тимофея Мироновича Времева о шулерской игре в его доме он воспринял как личное оскорбление. Особенно задело его то, что его дом был назван воровским притоном. Сам азартный игрок, он не мог перенести подобных заявлений, даже если они исходили от бывшего сослуживца. Оскорбленный Александр Алябьев нанес Тимофею Мироновичу Времеву несколько увесистых пощечин.

Подобное оскорбление для офицера и дворянина требовало немедленной сатисфакции. Как благородный человек Александр Александрович Алябьев готов был смыть нанесенный ему позор кровью на дуэли, хотя они и были запрещены указом императора. Дуэли он не боялся, так же, как и запретов на них. Он уже находился в отставке, так что суд офицерской чести ему не грозил, хотя Алябьев очень высоко ценил свою офицерскую честь. Что касается гражданского и церковного судов, то тут как благородный человек и гражданин он готов был принять любое наказание за содеянное. Но сначала надо было смыть позор кровью обидчика!

Дворянское воспитание, гусарская молодость, военный опыт делали Александра Алябьева опытным противником. Надо отметить и то, что оскорбление делало его опасным противником, так как оскорбленный Алябьев не мог представить свой дом притоном воров и шулеров. Всех своих гостей он знал давно, любил и всем бесконечно доверял.

Отстаивать же свою честь его готовили с детства, это было частью его дворянского воспитания и начального образования. Опыт совершенствовался с годами. Особенно много дала молодому Алябьеву служба в гусарском полку. Находясь в резерве, он постоянно тренировался в стрельбе из пистолета и владении саблей. Многие из его друзей, знакомых, сослуживцев участвовали в дуэлях. Чего только стоит так называемая дуэль четырех — затянувшаяся дуэль Александра Грибоедова с Александром Якубовичем, будущим декабристом. После выстрела Якубовича в руку Грибоедова тот уже никогда не мог играть на фортепьяно так, как играл раньше. Именно по этой обезображенной руке и было опознано его изуродованное тело в Тегеране.

Бесконечные дуэли графа Федора Петровича Толстого-Американца были на устах не только в первопрестольной Москве, но и во всей России. Литературоведы неоднократно описывали дуэли А. С. Пушкина и отражение его впечатлений от них в его произведениях.

Дворянская молодежь начинала готовиться к дуэлям с самого детства. Поединки М. Ю. Лермонтова, произошедшие позже описываемых событий, также нашли свое отражение в его творчестве.

Следует отметить и тот момент, что Тимофей Миронович Времев особенного благородства в сложившейся ситуации не проявил. На дуэль Алябьева он не вызвал.

Посчитав себя незаслуженно оскорбленным, он быстро покинул дом Алябьева в Леонтьевском переулке. Даже секундантов к нему в дом на следующий день не прислал.

Все это также характеризует коллежского советника Т. М. Времева как человека вспыльчивого, но очень рассудительного и осторожного. Правда, эта характеристика больше касается настоящего времени, когда корысть превышает все. Для XIX столетия положение Т. М. Времева было двусмысленным.

Обвинив своих знакомых в непристойном поведении, то есть в махинации во время карточной игры, коллежский советник Т. М. Времев обязан был доказать свою правоту.

Пусть он опасался открытого поединка с Алябьевым или бывшими сослуживцами, но он мог подать на них заявление в полицию Москвы или надворный суд Тверской части, в районе, где велась, по его словам, нечестная игра. Однако всего этого сделано не было, что и давало повод обвинить его в трусости и оговоре своих знакомых, с которыми он сидел за карточным столом.

На другой день после возникшего конфликта коллежский советник Т. М. Времев, очень быстро собравшись, покинул негостеприимную для него Москву.

Однако же, поразмыслив в дороге, он пришел к мысли, что хотя встреча с бывшими приятелями и сослуживцами является немалой угрозой для его жизни, чести и репутации в обществе, все же дела, которые привели его в Москву, для него не менее важны.

Переночевав на подмосковном постоялом дворе, коллежский советник Т. М. Времев вновь вернулся в Первопрестольную Москву и завершил все свои дела в Опекунском совете.

Все дела улажены, и можно отправляться в родную Воронежскую губернию. За время вторичного пребывания в Москве Т. М. Времев не виделся ни с Александром Алябьевым, ни с другими участниками дружеского ужина и карточной игры.

Закончив все свои дела и пребывая в прекрасном расположении духа, он только тогда уже окончательно решил отправиться восвояси и выехать в свое воронежское имение.

К большому сожалению, уехать далеко коллежскому советнику Т. М. Времеву даже при благодушном расположении духа было не суждено. Пусть он избежал дуэли с хозяином дома и своим старым знакомым Алябьевым и не встретился со своими старыми армейскими сослуживцами и соратниками по последней карточной игре, слух о его бесчестии еще не успел разнестись по Москве, но злой рок уже висел над ним.

В деревне Чертаново Коломенской волости с коллежским советником Т. М. Времевым случился приступ. «Его как будто прокололо в сердце», — вспоминал его попутчик. На другое утро Т. М. Времев попытался встать с постели и пройти по двору, но, сделав несколько шагов, как отмечал его попутчик, «вдруг упал и тут же помер».

По существовавшей в те годы терминологии, смерть признали от апоплексического удара, были соблюдены все необходимые медицинские формальности, в том числе судебно-медицинское исследование трупа. После проведенного вскрытия, по дозволению гражданского губернатора, тело коллежского советника Тимофея Мироновича Времева было предано земле в Симоновом монастыре.

Случай скоропостижной смерти коллежского советника Тимофея Мироновича Времева от апоплексического удара не вызвал ни у кого подозрений. Однако слухи о том, что смерти его предшествовал скандал в доме Алябьева поползли по Первопрестольной. Со временем эти слухи достигли и московского обер-полицмейстера Александра Павловича Ровинского, давнего недоброжелателя Алябьева.

Наконец-то настало его время сведения счетов с этим шутником и острословом Алябьевым. Теперь у него появился законный повод рассчитаться не только с Алябьевым, а заодно и с другими московскими вольнодумцами, нарушавшими покой в вверенном ему городе. При этом он показывал себя ревностным служителем закона, четко выполняющим свои обязанности.

Полковник Ровинский обвинил гражданского губернатора в бездействии и добился эксгумации трупа Времева для повторного освидетельствования. Подобный случай для того времени являлся большой редкостью. На этом Ровинский не успокоился и стал требовать от властей санкцию на арест Алябьева. В этом он тоже преуспел, и через две недели композитор был подвергнут домашнему аресту. В доме купеческой жены Заборовой поместили «по одному исправному и расторопному полицейскому при трех мушкетерах».

Нетрудно себе представить, сколько толков и волнений среди обитателей Леонтьевского переулка вызвало происшествие в доме купеческой жены Заборовой, как непривычно оживлен был в те дни этот обычно тихий и чопорный переулок, не имевший ни модных лавок, ни питейных заведений.

Самое обидное для Алябьева было то, что слухи и сплетни обсуждались в салоне Марии Ивановны Римской-Корсаковой и их слышала его возлюбленная Екатерина. Их дома находились близко друг от друга. Сколько раз проделывал Александр Алябьев этот путь от Леонтьевского переулка до Страстной площади. Но теперь он не мог навестить любимую девушку и объясниться с ней. Арест и следствие не давали им возможности видеться.

Следствие началось с допросов прислуги.

Глава 3.
«ОБ УМЕРШЕМ СКОРОПОСТИЖНО КОЛЛЕЖСКОМ СОВЕТНИКЕ ВРЕМЕВЕ»