Николай Переяслов

Под единым небом:
о поэзии и прозе Якутии, Татарстана, Башкортостана, республик Кавказа и других народов

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 821.0

ББК 83.3(2Рос)

П27

Книга известного русского писателя Николая Переяслова открывает читателю широкий спектр национальных литератур, существующих в переводе на русский язык или же изначально создаваемых на нем. С учетом того что в последние три десятилетия национальные литературы бывшего Советского Союза почти не удостаивались серьезного внимания русской критики, работа Николая Переяслова воспринимается сегодня как щедрый подарок всем, кто уважает литературу Якутии, Башкортостана, Татарстана, Грузии и других народов.

Изображение на обложке saiko3p / Shutterstock.com

УДК 821.0

ББК 83.3(2Рос)

© Переяслов Н. В., 2021

© ООО «Проспект», 2021

Наследники олонхосутов

Великолепный подарок читателям Республики Саха (Якутия) и всем поклонникам якутской литературы сделало Национальное книжное издательство «Бичик», основавшее в 2006 году серию «Писатели земли Олонхо», в которой уже успели увидеть свет книги классиков якутской литературы, являющихся настоящими наследниками народных сказителей-олонхосутов — Семёна Данилова, Платона Ойунского, Моисея Ефимова, Анемподиста Софронова-Алампа и Саввы Тарасова. В статье, посвящённой творчеству Семёна Данилова, известный калмыцкий поэт Кайсын Кулиев когда-то писал: «Его книги говорят мне, что он верен стихии и обаянию родного фольклора, а также учится у крупных мастеров всех народов. По-моему, так и положено всем нам. Якутский поэт верен облику и воздуху своей земли. Это не мешает его сердцу быть распахнутым миру. Деревья родного края, его снег, вода, рассветы и сумерки, его скромные цветы, упорство людей заснеженной тайги — всё это входит в книги поэта и дышит подлинной жизнью…» Думается, что эти глубоко прочувствованные сыном калмыцких степей слова можно с полным основанием отнести и ко всем книгам серии «Писатели земли Олонхо», потому что всё это присутствует в произведениях практически каждого из представленных в ней авторов.

А в начале 2007 года в том же издательстве «Бичик» вышла не входящая в отмеченную выше серию, но органично к ней примыкающая книга Народного писателя Якутии Николая Лугинова «Пути небесные, пути земные», в которую вошли его повести о суровой, но по-своему отзывчивой и щедрой северной природе, а также легенды о монгольских и древнетюркских вождях. Эта книга как бы пробрасывает собой мостик между писателями Якутии вчерашней и её нынешней литературной явью. Хочется надеяться, что вскоре мы увидим столь же любовно и красиво изданную «Бичиком» книгу Натальи Харлампьевой и многих других современных писателей Республики Саха (Якутия). Ведь эта холодная земля по-прежнему богата литературными талантами, которые достойны того, чтоб быть известными широкому всероссийскому читателю.

Исследование о якутской литературе

Монография Ольги Пашкевич «Литература народов Якутии и проблема национального менталитета» была издана филологическим факультетом Якутского государственного университета имени М.К. Амосова ещё в 2004 году, но, в силу своего мизерного тиража (300 экз.) и отдалённости Якутска от российской столицы, осталась до сих пор мало кому известной, хотя она заслуживает гораздо более широкого распространения. И дело здесь не в том, что автор монографии добросовестно систематизирует сведения о (будем говорить честно!) недостаточно хорошо знакомой российскому читателю якутской литературе. Основная заслуга книги Ольги Пашкевич в том, что она выводит анализ особенностей литературы якутских писателей за рамки одних только социально-психологических факторов и рассматривает её сквозь призму уникального национального менталитета. «На протяжении длительного времени в философии преобладал принцип антропологического рационализма, согласно которому человек, мотивы его поведения и само бытие рассматривались только как проявление сознательной жизни, — пишет она во введении. — Но, начиная с нового времени, в философской антропологии всё большее место занимает проблема бессознательного», — то есть «процессов, не осознающихся человеком», в основе которых лежит и которыми зачастую руководит «совокупность архетипов», образующая опыт предшествующих поколений, который наследуется новыми поколениями. Архетипы лежат в основе мифов, сновидений, символов художественного творчества, а также невысказанных, бессознательных, но сильно чувствуемых народом идей. «Чем непоколебимее народ содержит эти идеи, чем менее склонен изменить первоначальному чувству, чем менее склонен подчиняться различным ложным толкованиям идей, тем он могучее, крепче, счастливее».

Читаешь эти строки и понимаешь, что они имеют значение далеко не для одной только якутской литературы, ибо проецируются на историческую судьбу и историю культуры любого народа, и, прежде всего — русского. Ведь именно для того, чтобы лишить нас нашей могучести, крепости и чувства всеобщего счастья, сегодняшнее телевидение, газеты, эстрада, театр, кино и наша великая некогда литература как раз и были наводнены при помощи орды всяческих телевизионных, газетных и радиоговорящих деятелей множеством ложных толкований, лишающих наш народ его неколебимости и подталкивающих его к измене своему первоначальному чувству. Чем это в итоге оборачивается для нашей Родины сегодня хорошо видно на нашей собственной, всё более и более ухудшающейся жизни…

Три «кита» Суоруна Омоллоона

У всякого настоящего писателя есть две-три главные темы, которые красной нитью проходят практически через всё его творчество. Это — те наиболее важные для него мысли, которые беспокоят его сильней всего на свете, жгут его ум и не дают ему спокойно жить и спать, заставляя всё время возвращаться к ним в поисках наилучшего ответа на мучащие душу писателя вопросы.

На таких вот, главнейших для каждого писателя темах, словно земля на трёх китах, держится система его нравственных ценностей, его мировоззренческая, художественная и гражданская шкала координат.

Были постоянные для всей жизни темы и у Суоруна Омоллоона. Первый из трёх таких «китов», на спинах которых держались его нравственно-эстетическая и философско-мировоззренческая система, выражался в очень любимой им универсальной формуле: «Все люди — дети одной Матери-Земли», которую он постоянно старался внушить всем своим читателям и слушателям. Если бы, считал он, люди смогли положить эту формулу в основу своего существования и осознали, что все они — родные друг для друга братья и сёстры, включая даже те, как он писал, «самые малые народы, которые обитают где-то на окраине планеты, вдали от большой дороги истории», то разве стали бы они продолжать истреблять друг друга, угнетать друг друга и наносить друг другу бесконечные боли и обиды?..

Вторая «сквозная» тема творчества Дмитрия Кононовича как бы вытекала из первой и касалась сохранения (а точнее — спасения) жизни на Земле, которая из-за отсутствия в мире справедливости находится под постоянной угрозой исчезновения. «Называться человеком легко, но быть человеком трудно. Мы все верим в разум, сердце и талант людей. Но, увы, сегодня голос наживы хочет заглушить всё. И музыку, и песню, и молитву», — писал он ещё в 1960-е годы, и, читая эти слова сегодня, нельзя не признать, что высказанные сорок с лишним лет назад опасения якутского писателя оказываются абсолютно справедливыми и для наших дней. Жажда наживы и диктуемое ею пренебрежение к жизни других людей не изжиты в нашем мире ещё и поныне, из-за чего по всей планете льются кровь и слёзы, и постоянно растёт число нищих, бездомных, бесправных, больных и сирот. Как показывает история литературы, слово настоящего писателя всегда несёт в себе долю некоторого предвидения будущего (поэтов ведь не случайно уподобляют пророкам), и, как всякий литературный талант, Суорун Омоллоон видел своим пронзительным взглядом на много лет вперёд, предупреждая нас о поджидающей впереди опасности потери нравственных ориентиров. Он чувствовал, что именно жажда наживы способна заставить людей забыть о том, что все они — дети одной матери…

Ну и, наконец, третьей, не отпускавшей всю жизнь душу Суоруна Омоллоона темой, была высокая оценка им роли русских людей в становлении якутов как самостоятельного и независимого народа, а также вытекающее из этой оценки стремление к укреплению дружбы с Россией и его беззаветная любовь к русской литературе и культуре. «До прихода русских на реку Лену мы, якуты, переживали эпоху межродовых распрей, названную «веком резни» (кыргыс юйтэ), когда сильные роды грабили слабых, убивали их богатырей, чтобы вольно властвовать и умножать число рабов», — писал он, к примеру, в одной из своих последних статей уже в 2002 году, и это свидетельствует о том, что мысль о необходимости сохранения единства с Россией не покидала его до самой смерти. Подтверждение правильности своей позиции он находил и в великом якутском эпосе Олонхо, идейную сущность которого, на его взгляд, составляют именно «вековые стремления человечества к единению и братству», максимально отличающие эпос якутов от эпосов других народов.

Эти мысли великого якутского писателя о единстве народов особенно актуальны сейчас, в период, когда мир оказался максимально подвержен атаке глобализации и духовного разобщения. И если мы ещё слышим слова наших классиков, если они по-прежнему остаются для нас духовными вождями и учителями жизни, то мы — якуты, русские и все другие народы бывшего СССР — должны быть вместе, и рука об руку строить наше единое будущее. Такое, чтобы им могли гордиться и Суорун Омоллоон, и Александр Пушкин, и Муса Джалиль, и Расул Гамзатов, и все наши национальные гении, прекрасно понимавшие, что построить настоящее счастье можно только общими усилиями. И одним из главных усилий на этом пути стать возрождение переводов произведений национальных писателей на русский язык, а произведений русских писателей — на национальные языки. Трудно сказать, сумеем ли мы когда-нибудь возродить Советский Союз в его былых границах как единую государственную структуру, но восстановить его в виде некоего духовно-культурного целого мы можем уже сегодня — для этого надо всего лишь соединить достижения каждой из национальных литератур в общее для всех нас творческое пространство. К чему, собственно говоря, всю жизнь и призывал нас своими словами о дружбе Дмитрий Кононович Сивцев, наш дорогой Суорун Омоллоон.

В параметрах истории и вечности

О творчестве якутской поэтессы
Елены Слепцовой-Куорсуннаах

Давно уже я не читал стихов, написанных с такой обжигающей страстностью и такой глубокой и неподдельной болью за свой народ, как у Елены Слепцовой-Куорсуннаах. Да что там — «написанных»! Скорее уж — выкрикнутых от невозможности молчать, глядя на то, как твой великий народ незаметно для всех прочих растворяется в глобалистских пучинах наступившего нового века, теряя при этом свою неповторимую самобытность, утрачивая уникальный язык своих предков и забывая о том великом историческом предназначении, которое было продиктовано ему ещё на заре его национального становления. «Нам дал повеление сам Чингис-хан — вести сквозь столетья родов караван!» — так, перекликаясь с идеей знаменитого романа Народного писателя Якутии Николая Лугинова «По велению Чингис-хана», поэтесса формулирует своё понимание бытия народа Саха в параметрах истории и вечности. Стихотворение, из которого взяты эти строки, называется «Родословная народа Саха» — это, на мой взгляд, одно из самых её жёстких и даже отчасти жестоковатых стихотворений, которое, вместе с тем, как никакое другое, раскрывает перед нами душу поэтессы и помогает понять глубинные истоки той боли за якутский народ, которая является едва ли не основным творческим импульсом её творчества. С такой болью за народ сегодня пишет, пожалуй, только Валентин Распутин, но его рассказы и повести посвящены проблемам сохранения русского народа, а стихи Елены Слепцовой-Куорсуннаах адресованы якутам. «Я ветвь из рода боронг-саха», — конкретизирует она тот социально-родовой круг, от имени которого и для которого она ведёт свою поэтическую исповедь. «Боронг» — в переводе с якутского языка означает «тёмно-серый цвет», и этот эпитет характеризует собой не только измождённый заботами и болезнями цвет человеческого лица или блеклость выцветшей под дождями, снегами и бурями ветхой одежды, но и вообще — житейскую обездоленность, бедность и нескончаемые превратности судьбы. И это понятно, так как в образной системе практически ни одного из народов мира серый цвет не является символом успеха и процветания. Счастье, как известно, рисуется самыми яркими красками, а фейерверки и праздники не бывают серыми.

Трагизм и горечь поэзии Елены Слепцовой-Куорсуннаах оттеняется пускай и не панорамно-выпуклой, но постоянно присутствующей в её стихах проекцией сегодняшней судьбы якутов на их великое историческое прошлое, которое, точно сохраняющиеся в вечной мерзлоте тела мамонтов, дошло до нас в надёжно сберегаемом на протяжении многих веков в народной памяти поэтическом эпосе Олонхо. «Я ветвь из рода боронг-саха, чья слава прошлая — высока», — говорит поэтесса в уже упоминаемом выше стихотворении, не в силах скрыть свою боль от того обстоятельства, что о славе своего народа ей приходится говорить в прошедшем времени.

Для большинства из тех, кто живёт сегодня в европейской части России и, особенно, в Москве, жизнь в Республике Саха (Якутия) ассоциируется в первую очередь с валяющимися прямо под ногами россыпями алмазов и падающими с деревьев прямо на плечи прохожих песцами и соболями, однако, при всех реально имеющихся природных богатствах этого края, жизнь в нём, как и на территории всего бывшего СССР, полна своих довольно тяжело решаемых проблем и трудностей, на которые, в отличие от европейской части Российской Федерации, накладываются ещё и суровейшие природно-климатические условия, среди которых можно назвать такие, как шестидесятиградусные зимние морозы, наличие трёхсотметровой толщи вечного льда под ногами, а также гигантские пространства не знающей дорог тайги и такой же тундры, на которых вынуждены существовать коренные жители Якутии. Но и сюда, в эти естественно-заповедные места уже прорывается западная масскультура с её разлагающим воздействием на национальную ментальность, уже протягивает свою хищную лапу международный глобализм, стирающий всякую национальную самобытность и национальную культуру, и стремящийся превратить людей любой расы и любой национальности в безлико-однотипных потребителей соевых гамбургеров, батончиков «Сникерс» и фильмов про Терминатора.

Противостоять всему этому можно только тогда, когда в душе имеется твёрдая духовно-культурная основа, о которую, как о крепостные стены, будут разбиваться любые информационно-пропагандистские атаки глобализма. А если такой основы в народе нет? Если язык предков, который как раз и несёт в себе программу исторического бытия народа в истории и вечности, оказался почти забытым и сегодня ещё только возвращается в культуру и жизнь своего народа, если родительская вера отодвинулась на второй план, а место национальной культуры заняли всевозможные телевизионные шоу развлекательного и, в большинстве случаев, если не полупорнографического, то очень низкого по уровню своей культуры и откровенно пошлого характера?.. Тогда на помощь народу должны прийти его лучшие поэты, которые своим словом напомнят ему о тех свершениях и подвигах, которыми прославили себя в истории их предки, создавая великую национальную государственность, духовность и культуру.

Именно это и делает своими переполненными болью стихами достойная дочь якутского народа Елена Слепцова-Куорсуннаах. Её стихи необычны — они обладают такой мощнейшей внутренней энергетикой, что её пульсирующие волны прорываются даже через кальку подстрочников, диктуя переводчику свои магические ритмы и проступающие, будто видения тревожных снов, художественные образы.

И ещё одна немаловажная особенность поэзии Елены Слепцовой-Куорсуннаах. Будучи насквозь пронизанными глубокой исторической образностью и деталями прошлого, её стихи в то же время являются необычайно остросовременными и близкими именно сегодняшнему читателю, жителю Республики Саха (Якутия) XXI века и всем нам — гражданам огромной Российской Федерации, на протяжении многих столетий объединяемых великим русским языком и сотворяемой с его помощью поэзией. Сегодня в это животворящее море российской поэзии вливаются также стихи якутской поэтессы Елены Слепцовой-Куорсуннаах — и этот ручеёк, как мне кажется, вполне способен обогатить своим незамутнённым и ломящим холодом зубы потоком застоявшиеся воды российской поэзии.

Мистический гимн Якутии

О романе Владимира Фёдорова
«Сезон зверя»¹

Романы, которые не содержат в себе достаточно мощного мифологического, идейного или символического подтекста, забываются фактически на следующий же день после их прочтения, не оставляя в душе читателя ничего, кроме сожаления о впустую потраченном на их перелистывание времени. Не случайно Господь разговаривал со Своими учениками при помощи художественных притч, вынуждая слушающих самостоятельно распутывать содержащиеся в них метафоры и, таким образом, как можно дольше носить в своём сознании сказанные Им слова, постигая их глубинные, упрятанные друг в друге, точно русские куколки-матрёшки, смыслы.

Именно так происходит и после прочтения романа известного якутского поэта и журналиста Владимира Фёдорова «Сезон зверя», который ещё долго не отпускает от себя сознание, заставляя вновь и вновь перебирать в уме наслоённые на его страницах потаённые образы и символы. И это при том, что, на первый взгляд, «Сезон зверя» кажется вполне традиционным для сибирской литературной школы произведением на тему геологических будней, перекликающимся с такими широко известными образцами этого жанра как роман Олега Куваева «Территория» или повесть Георгия Федосеева «Злой дух Ямбуя», разве что — в угоду существующей ныне литературной моде — слегка приукрашенным мистическими мотивами в духе знаменитого американского «короля ужасов» Стивена Кинга.

Но Владимир Фёдоров если немного и Кинг, то всё-таки — наш, якутский Кинг, а потому, при всей ориентированности его романа на пришедшие к нам с Запада новомодные тенденции, рассказанная в «Сезоне зверя» история получилась не просто механистической калькой с заокеанских бестселлеров, но стопроцентно нашим, отечественным романом, насквозь пронизанным мотивами национальной якутской мифологии, сохранившейся в древних сказаниях жителей этого сурового края. Я бы даже сказал, что роман Владимира Фёдорова — это мистический гимн Якутии, в котором хоть и нет прямых отсылок к Олонхо, но явственно могучее дыхание этого эпоса.

Несмотря на то, что в романе с большим мастерством и психологической убедительностью выведен достаточно широкий круг персонажей в образах работников геологической партии, студентов, охотников и целого ряда людей других категорий, главными его «героями» являются всё-таки не они, а, как ни парадоксально это прозвучит, поставленные автором в центр повествования три медведя — образ которых сразу же накладывается в сознании современного читателя на широкий спектр российской символики, начиная от одноимённой сказки Л.Н. Толстого и вплоть до этикеток на шоколадных конфетах, пивных бутылках и другой продукции. Потому что изначально хозяевами нашей планеты были именно они — четвероногие косматые обитатели девственных лесов и гор, в среду обитания которых мы, точно Маша в лесную избушку медвежьего семейства, непрошено вторглись, блуждая по запутанным тропам эволюции, и всё им там нарушили и сломали.

Самый реалистичный медвежий образ в романе — это тот, с которым мы встречаемся на его первой странице и прощаемся на последней — образ обычного бурого медведя, проживающего на наших глазах свою непростую, полную испытаний и трагизма жизнь. В русской традиции было не принято упоминать имени медведя вслух, и чаще всего его старались называть как-нибудь по-другому: «он», «сам», «хозяин», «дедушко», «мельник», «зверь», «косматый», «овсяник», «бортник», «старик», «бурмило» и другими намёками и псевдонимами. Точно так же к нему относятся в русских народных сказках и фольклоре, называя какими-нибудь уважительными личными именами: Миша, Михайло Иваныч, Потапыч, Топтыгин и ещё в таком духе.

Вот и Владимир Фёдоров даёт своему мохнатому «герою» сначала (когда тот был ещё маленьким медвежонком) имя — Зверёныш, а позже (когда он вырос и превратился в большого взрослого медведя) — Зверь. Пожалуй, это самый печальный образ в романе, судьба которого на протяжении повествования несколько раз пересекается с жестокими действиями двуногих существ, сначала убивающих прямо на его глазах, в развороченной берлоге, мать-медведицу, а в конце романа — и его самого. Единственные светлые моменты в судьбе Зверя — это воспоминания о множестве белых бабочек, которых он с матерью однажды ловил и ел в июньской тайге, да ещё — о белых сладких камушках, которыми его угостила однажды чья-то маленькая добрая лапка, высунувшаяся из брезентового домика в лагере геологов. (Эти камушки были кусочками обычного сахара, к которым студентка-геолог Верка приучила собаку Найду. Вот и в тот раз, думая, что у входа в палатку топчется, выпрашивая лакомство, её хитрая любимица, она, не вставая, два раза высунула на улицу руку с сахаром, слыша, как «тёплый мягкий язык слизнул рафинад и благодарно прошёлся по пальцам». И только когда за палаткой поднялся шум и началась стрельба, Верка узнала, что она угощала с ладони не подкормленную ею Найду, а забравшегося ради своего чрезмерного любопытства в геологический лагерь медведя. И до конца своих дней Зверь хранил потом в памяти «медовый вкус белых камушков, а ещё необычный, по-человечьи отталкивающий, но в то же время какой-то доверительный и сладковатый запах гладкой крошечной лапы».)

Другой появляющийся в романе медвежий образ порождён фольклором — это оборотень Степан Хмуров, он же Тамерлан, раз в месяц под воздействием неукротимых мистических сил сбрасывающий с себя человеческий облик и превращающийся в свирепого медведя-вампира, жаждущего напиться живой крови. Этот страшный образ уже давно существует в русских народных сказках, где он наделён умением говорить по-человечьи и действует с намерением навредить людям. Причиной невольного перевоплощения человека в медведя бывает проклятие родителей или других лиц, а также нарушение им Божественных законов.

В романе Владимира Фёдорова превращение человека в оборотня начинается с того, что отец Степана Хмурова — Порфирий, убив однажды объявившегося в окрестностях деревни медведя-людоеда, раскапывавшего людские могилы и поедавшего трупы похороненных в них крестьян, не смог преодолеть своей жадности и вопреки отговорам и предупреждениям односельчан и просьбами своей жены Марфы не есть плоть людоеда некоторое время и сам питался мясом этого монстра, и кормил им своего малолетнего сынишку Стеньку. Это обстоятельство, да ещё сидевший глубоко внутри Порфирия нечеловеческий гонор, а также совершённый им в молодости грех предательства, погубившего его земляков — братьев Федотовых, плюс наложившееся на всё это проклятие бабки Пелагеи и привели к тому, что Господь попустил совершиться страшному наказанию, и на каждое полнолуние человеческая сущность начала подавляться в Порфирии образом жуткого медведя-оборотня, подчиняющего себе на эту ночь его тело и душу и нестерпимо жаждущего горячей человеческой крови. И эта страшная, нечеловеческая беда впоследствии перешла и на его сына Степана, также унаследовавшего оборотническую сущность и во время оккупации удовлетворявшего свою вампирскую потребность службой полицаем в немецком концлагере, где он мог безнаказанно пить кровь содержавшихся там советских узников, а после войны перебравшегося в далёкую Якутию и затерявшегося там под именем Тамерлана.

Третья медвежья ипостась в романе — это Транскрил-278, гражданин далёкой планеты Лемар, сосланный на нашу Землю для того, чтобы отбывать здесь в образе медведя пятилетнее наказание за нарушение моральных норм, выразившееся в проявлении им чувства привязанности к своим лемарским жене и ребёнку, которых его лишили по прошествии обусловленного законами их планеты срока. И этот образ тоже находит своё соответствие в мировоззрении целого ряда народов России, у которых распространено представление о том, что медведь когда-то был небесным существом, наделённым божественными качествами, но позже оказался спущен Богом на землю за ослушание Творца (у хантов), попытку испугать своего Создателя (у бурят) или же просто для того, чтобы карать на Земле грешников (в ряде традиций считалось, что задранный медведем человек — грешник). Нередко Бог и сам мог принимать образ медведя, когда хотел показаться людям на Земле (об этом говорится в поволжских легендах о Керемете). Вот и сосланный на нашу планету Транскрил оказывается таким низвергнутым небожителем — не случайно он видится Верке в одном из снов в образе ангела. Но в отличие от оборотня Тамерлана, который в каждую ночь полнолуния превращается из человека в хищника, ему, по решению суда планеты Лемар, наоборот, всего лишь раз в месяц разрешено выходить из медвежьего тела и становиться человеком. Но и этого единственного раза в месяц ему оказывается достаточно, чтобы встретить студентку Верку и в неё влюбиться…

В мифологическом маскараде этих превращений и раскручивается необычайно увлекательная и напряжённая пружина романного сюжета, ведущая то к трагедии, то к подлости, то к любви, то к геройству, то к смерти. Жизнь небольшого отряда геологов — это отдельный «роман в романе» со своими, тщательно выписанными психологическими и сюжетными линиями, богатством и сложностью человеческих взаимоотношений, пестротой и разнообразием характеров персонажей.

Но главное в романе Фёдорова — это даже и не сам его сюжет (хотя от него практически невозможно оторваться), а то, что незримо стоит за его захватывающими перипетиями — те мысли, которые порождают созданные автором ситуации, те психологические узлы и драматические коллизии, в которых так непросто разобраться даже находящемуся по эту сторону книжных страниц читателю, а каково же распутывать их самим героям романа? Ведь им со всеми этими проблемами надо как-то жить… Справедливо ли, что несчастный Стенька Хмуров должен всю свою жизнь страдать в шкуре ненавистного оборотня единственно за то, что обуянный гордыней отец накормил его ещё в детстве мясом убитого медведя-людоеда? Ведь он тогда был всего лишь ребёнком и ничего в этой жизни не понимал… А в итоге — ни любви, ни семьи, ни нормальных человеческих отношений. Только неудержимый зов полной луны да пьяняще-терпкий вкус крови на губах. Не мука ли это? И не потому ли, подойдя к погибшему Тамерлану, Верка вдруг увидела, что лицо его после смерти «было блаженно спокойным, даже как будто довольным» тем, что, наконец-то, он освободился от своей ужасной и невыносимой ноши — убивать людей, пить их кровь и быть среди всех изгоем. Воля Божья для человека бывает порою нестерпимо тяжела, почти неподъёмна — вспомним-ка описанные Булгаковым двухтысячелетние мучения Пилата…

Сопереживать положительным и симпатичным героям легко и просто, гораздо труднее понять тех, кто нам мерзок, страшен и неприятен, хотя они тоже — люди, тоже по-своему мучатся и хотят быть счастливыми. Как разглядеть тот грех, который сделал для них Божье прощение — невозможным? И как самому не совершить тот страшный шаг, что разделяет жизнь на две неравноценные половины: человеческую и — звериную, переводящую в стан оборотня?..

Читая роман Владимира Фёдорова, нельзя не заметить, что образ каждого из трёх выведенных им в повествовании медведей соответствует одному из трёх миров якутской мифологии. К примеру, Транскрил-278, прибывший на Землю с далёкой планеты Лемар, олицетворяет собой Верхний мир, который населяют высшие существа — боги. Обыкновенный бурый мишка Зверёныш или Зверь — это символ Среднего мира, в котором обитают люди, животные и покровительствующие им добрые духи. И, наконец, оборотень Тамерлан выступает в качестве символа Нижнего мира, который заселяют злые духи — абаасы, обладающие человеческими страстями и потребностями, но откровенно враждебные человеку. Здесь же находятся различные сказочные существа и чудовища.

Все три мира пронзает и соединяет собой образ Мирового Древа, и именно на дереве находит Транскрил (представитель Верхнего мира) спасающуюся от привидевшегося ей в тайге оборотня (посланника Нижнего мира) студентку-красавицу Верку (представительницу Среднего мира), с которой у него начинается в буквальном смысле межпланетный любовный роман. Таким образом, Мировое древо (оно же — шаманский жезл, имеющий откровенно фаллическую символику) символизирует собой не что иное как любовь, и именно любовь оказывается выше всего на свете — страха, проклятия, суда, суеверий и даже смерти. И тот факт, что за убитым (в образе медведя) Транскрилом прилетает космический корабль, и его высокоразвитые соплеменники возвращают его к жизни, даёт основание надеяться, что роман на этом не закончен и когда-то будет написана его вторая часть, в которой любовь уже окончательно восторжествует над смертью. Тем более, что и оборотень Тамерлан погиб не от серебряной пули, а от рваной раны, нанесённой ему другим медведем, так что у него тоже ещё есть шанс, чтобы воскреснуть и покаяться ради спасения души в своём оборотничестве. Да и с бедного бурого мишки, задыхающегося в старой берлоге, тоже ещё можно успеть снять проволочную петлю, в которую он угодил на лесной тропинке. Ведь так хочется, чтобы подаренные нам Богом миры наполнились, наконец-то, и человеческим, и звериным счастьем — и Верхний, и Средний, и даже Нижний…

Post scriptum

Роман Владимира Фёдорова — это не просто сочинённая для увлекательного времяпровождения фантастика, но метафорическая модель нашего раздрызганного сегодняшнего Отечества, в котором смешались и добродушные, доверчивые представители Среднего мира, и перепутавшие небо и Землю высокоинтеллектуальные и романтические представители мира Верхнего, и рыщущие в поисках человеческой крови выходцы из бесовских глубин мира Нижнего. Кто из них окажется сильнее и активнее, тот на Земле свой мир и утвердит. И во многом это будет зависеть от того — на чьей стороне будем мы с вами.

Мы говорим: «Китай», имеем в виду: «Россия»

О понимании философии Востока в прозе
Николая Лугинова и Виктора Пелевина

Восточная тема сегодня в России откровенно в моде, и не в последнюю очередь — благодаря творчеству популярного у молодёжи прозаика Виктора Пелевина, который практически в каждом своём произведении неустанно популяризирует упрощённые и выхолощенные им до уровня уличного анекдота идеи дзен-буддизма, по крайней мере, ту из них, которая говорит о тождественности формы и пустоты. Весь мир, уверяет он устами своих обкуренных, нанюхавшихся кокаина или наевшихся мухоморов героев, это не более, как чьё-то представление об этом мире или разыгравшееся воображение, которым Творец тешит Себя, чтобы не было так скучно коротать Вечность. Причём, для того, чтобы достигнуть желанного состояния сатори — то есть высшего просветления, помогающего постичь истинную природу человека, персонажам пелевинских книг не требуется ни постоянной медитативной практики, ни вообще какой-либо внутренней работы — им достаточно довести себя до состояния глубокого алкогольного или наркотического опьянения, вот и готовое «просветление». Дёшево и сердито, и безо всякого душевного напряга.

Вольно или невольно, против такого крайне примитивного и вульгаризованного понимания основ восточной философии выступает в своих повестях последнего времени известный якутский прозаик Николай Лугинов, получивший широкую известность, благодаря опубликованному на рубеже нынешнего тысячелетия роману «По велению Чингисхана», вызвавшему широкие отклики читателей и критики. Одна из его новых книг называется «Хуннские повести» (Якутск: издательство «Бичик», 2011), она посвящена истории древнего Китая, и в частности — теме верности тому пути служения, к которому каждый из нас в этой жизни призван. Мир — един, поэтому не важно, где ты несёшь своё служение, в столице или на дальней границе, и душа человека в равной мере ответственна за грех и за подвиг, где бы мы их не совершали — на глазах у тысяч свидетелей или же в абсолютно безлюдном и пустом месте, потому что пустоты действительно не существует, но не потому, что её заполняет чьё-то воображение, как об этом пишет Пелевин, а потому что в этом мире ничто никогда и никуда не исчезает, а только переходит в иные, не видимые нашему глазу формы, так что, если мы никого не видим в комнате, это вовсе не значит, что в ней и на самом деле никого нет. Именно это и понимает герой повестей Николая Лугинова генерал Инь Си, когда великий Лао Цзы совершает над ним обряд благословения:

«Он слышал, как его Учитель произносил над ним шёпотом слова какой-то долгой молитвы. Она была на ином, непонятном ему языке, но он ясно понимал, что в ней было истовое благожелание, благословение ему, обращение к высшим духовным иерархам с просьбой о покровительстве его чаду, о содействии при прохождении им трудного предстоящего пути… И знал, что восхождение молитвы ввысь совершалось через главного посредника — через огонь, теперь уже в полную силу возбуждённо полыхавший и пляшущий, как некое живое существо, в камине, озарявший трепетными сполохами всю комнату… не пустую, нет.

В ней, комнате, кроме Учителя, его самого и торжествующего огня, было много-много лиц и глаз, неявных, но ясно ощущаемых им и, кажется, угадываемых, родных… Инь Си даже чувствовал на себе их взгляды — у кого-то любопытные, а у кого-то и восторженные, любящие. Нет, любящих больше, и он то ли представил себе, то ли наяву увидел мать, молодую, в нарядном голубом, подстать её глазам, платье — и она смотрела на него и вся светилась радостью и гордостью за сына. Да, он явственно видел её, с улыбкой, такой редкой при жизни, полной тревог и печалей, слышал даже шёлковый шелест платья, которого у неё никогда не было, а рядом с нею отца, молодого и задорного, братьев и сестёр, их счастливые встречей с ним лица, и многих других, знакомых и вовсе ему неизвестных… Да, это всё была родня, род его, предки и потомки — то самое «Мы, родовым именем которого клянутся, за чью честь и жизнь кладут головы…

И он шагнул к ним, вошёл в их любящий круг, будто обнявшись со всеми разом, и стало так хорошо, что на глаза навернулась влага. Но они, слёзы благодарности роду и любви к нему, не наружу, не по щекам покатились, а словно бы внутрь, в некую пустоту, в нём доселе пребывавшую, от которой было порой не по себе. И она, наконец, наполнилась великим, благодатным для него смыслом…

— Теперь же открой глаза и посмотри вокруг, — сказал Учитель ровным, даже будто усталым голосом. — Отныне ты посвящён в таинство служения высшим истинам, которое даже и внешне не похоже на службу с её сроками, целями и смыслом. Это служение бессрочное, с отречением от мирского блага, с полным подчинением высшим ценностям духа. Если даже твою, в должной мере суровую, полную лишений службу можно с возрастом оставить и выйти на покой, то из служения духу нет возврата, а есть только трудный путь ввысь, каждый раз к новым перевалам совершенствования, к вершинам инобытия… Я, Лао Цзы, благословил тебя на великие деяния… Служи!..»

Читая слова Николая Лугинова о слезах, которые катятся не по щекам, а падают внутрь человека, заполняя имевшуюся в нём душевную пустоту великим новым смыслом, я невольно вспомнил переведённое мною несколько лет назад на русский язык стихотворение Народного поэта Татарстана Рената Хариса «Мужские слёзы», в котором встречается практически тот же самый образ:

Между камней, из трещинок и пор,

сочатся воды каплями из гор

и падают со скал, точно со щёк,

на непросохший каменный лужок.

Словно вселилось в гору навсегда

большое горе в виде глыбы льда

и, избывая боль или позор,

который год уж плачет до сих пор…

— Коль приглядеться, — усмехнулась гид, —

у этих слёз — сугубо женский вид.

И, правду молвить, так уже давно

мужчинам нашим плакать не дано.

— Ты делать вывод, дочка, не спеши, —

сказал старик — и гордый, и солидный. —

Мужские слёзы льются внутрь души

и потому их никому не видно.

Но к мужу ночью тихо припади —

и ты услышишь, как в его груди,

словно цунами иль ночные грозы,

стучатся в рёбра потайные слёзы…

Надо полагать, это не просто случайное совпадение художественных образов у якутского прозаика и татарского поэта, а одинаковое понимание представителями восточных культур сути становления мужчины, выражающееся не во внешнем проявлении тех или иных чувств, а во внутренней реакции человека на моменты взросления его души. Столь любимая Виктором Пелевиным философия дзен-буддизма хоть и основывается на методе созерцательности, но эта созерцательность направлена не вовне, а внутрь человека, не на рассматривание деталей окружающего мира, а на вглядывание в себя самого. И суть этой философии заключается не в страусином упрятывании себя от бед и скорбей мира, а, скорее, наоборот — в акте слиянии себя со всем миром, с душами всех тех, кого ты любишь и помнишь, и кто любит и помнит тебя, что и происходит с генералом Инь Си во время обряда благословения.

На мой взгляд, коренное отличие понимания сути восточной философии у Лугинова и Пелевина как раз в том и заключается, что постмодернистские персонажи пелевинских романов, пребывая физически в гуще того же мира, что окружает сегодня и нас с вами, в духовном плане отстоят от него и его проблем на тысячи и тысячи вёрст, тогда как находящийся на самом дальнем пограничье империи генерал Инь Си, будучи отрезан от своей страны горами и вёрстами, оказывается неразрывно слит душою со всем своим родом, а через него — и со всем своим народом.

Николай Лугинов и Виктор Пелевин очень непохожие друг от друга и далёкие один от другого писатели, и я бы никогда не стал проецировать творчество одного из них на творчество другого, если бы не это общее для них обоих обращение к Востоку. Но общие оси координат волей-неволей заставляют сравнить результат труда тех, кто работает в их системе. И, странное дело, казалось бы, в книгах пишущего о нашем времени Пелевина, даже если он и не задавался целью быть полезным своему современнику, всё равно процент «пересечений» с нашей реальной жизнью должен быть несравненно выше, чем у пишущего о древнем Китае Лугинова, а на деле всё получается как раз наоборот. Говоря о вечном, Лугинов говорит о нашем обжигающем сегодня, а, говоря, казалось бы, именно про наше сегодня, Пелевин тонет, как в древнем болоте, в каком-то несуществующем и неузнаваемом абстрактном времени, где ничего не перекликается с жизнью сегодняшнего читателя и не задевает его душу. Интересно сконструировано? Безусловно! Узнаваемо современниками? Отчасти… Задевает душу? Я бы этого не сказал… А вот статичные, на первый взгляд, и написанные как бы без всякой выдумки повести Николая Лугинова, ещё долго после их прочтения заставляют возвращаться к себе и думать над вроде бы понятными вещами. Да и конкретных совпадений с реалиями нашего сегодняшнего времени в них намного больше, чем в самых что ни на есть современных романах Пелевина!.. Вот, например, беглое описание того, как проходила служба молодого ещё генерала Инь Си на дальней погранзаставе:

«Бывало и так, что кое-кто из-за излишнего рвения или нетерпения пытался переменить зачерствевшие, на взгляд со стороны, обычаи, ускорить время и сократить расстояние до чаемых целей, выиграть в совершенно незначительных делах, выгадать на кратковременных успехах. И тогда командующий пограничным округом генерал Инь Си, несмотря на свою относительную молодость, довольно жёстко пресекал такие попытки горе-преобразователей и торопыг. Служба должна идти размеренно, по старым, хорошо отработанным канонам, испытанным традициям. Именно в этом заключалась надёжность всего механизма, отлаженного веками, доведённого до высокого совершенства, а скоропалительными нововведениями можно лишь разрушить выработанные связи, устоявшиеся отношения, что нередко и случалось у незадачливых командиров-торопыг…»

Думается, что у многих при чтении этого не очень длинного абзаца всплывут в памяти моменты реформирования как всего нашего многострадального государства, так и отдельных его отраслей (взять хотя бы максимально близкие по теме к повести Лугинова армейские реформы, которые так «эффективно» проводил в последние годы бывший министр обороны РФ Анатолий Сердюков!..) Хотя, Бог с ним, речь-то сейчас идёт совсем не о нём. Речь — о той силе, которой обладает по-настоящему глубокая и серьёзная литература, и о том её мистическом совпадении с любым временем на дворе, которое делает вечно живой не только нашу классику, но также и книги крупных сегодняшних писателей-современников. Вот и в повестях Николая Лугинова очень многое хочется выписать и процитировать, сказав — смотрите же, разве это о древнем Китае? Это ведь о России с её революциями, перегибами, перестройками, реформами и другими постоянными обновлениями, будь они неладны… Ну сами прочитайте:

«Да, много раз возвращались мы вновь в этот постылый, порядком надоевший и древний, как самое время, мир. Столько раз перерождались, что, кажется, совсем запутались в своих жизненных круговоротах. И многое ныне переменилось, и каждый из нас стал далеко не тем, кем был на самом деле. И слишком многие слабовольные, ещё не полностью освободившись от старых грехов, обрели новые. И это, наверное, веление судьбы, кармы. Когда всё течёт вокруг тебя, всё меняется, то и сам не останешься на месте, как бы этого ни хотел. И, оглянувшись назад, видишь, что всё было тогда в ином облике, ином воплощении, в ином измерении даже…

И кто знает смысл всего этого? А никто ничего и не знает… И всё бы ничего, если бы мы с этим незнанием своим смиренно согласились. Но нет же. И ничего не знающий скрывает это, выдаёт себя за знающего нечто. (Ну не про Пелевина ли? — Н.П.) И этим вводит многих в заблуждение. Сам слепой, он навязывается в поводыри к другим несчастным слепцам и ведёт их в никуда. (А это прямо-таки как про лидеров Болотной площади! — Н.П.) Ныне время слепых поводырей — но когда, скажите, оно было другим?..»

Судя по нашей отечественной истории, никогда. Но это, наверное, потому, что мы предпочитаем доверять поводырям земным, таким же слепцам, как мы сами, хотя истину, как известно, надо искать на небесах…

Литература — стихия непредсказуемая и полная неожиданных парадоксов. Можно писать повести о древнем Китае, а они окажутся созвучными сегодняшней России. А можно писать, казалось бы, о самой что ни на есть сегодняшней России, а получится, что это написано для древних китайцев. Это зависит от того, чем для пишущего является литература — игрой или высшим служением? Если игрой, то это даже не заслуживает и разговора. А если служением, то тут как раз пример верного своей службе Инь Си будет необходим как воздух. Да и разве это касается только одних писателей? Это важно для каждого нормального человека, сохраняющего верность своей Родине, роду, родне, своему призванию и вере, потому что, как сказал великий Лао Цзы, «из служения духу нет возврата, а есть только трудный путь ввысь, каждый раз к новым перевалам совершенствования, к вершинам инобытия…» Спасибо Николаю Лугинову, что он не дал этим глубоким словам затеряться во времени.

Дружба — это основной ресурс государства

Если с потрясшим весь мир финансовым кризисом Россия, по уверениям наших экономистов, вроде бы благополучно справилась, то о кризисе межнациональных отношений в нашей стране такого пока сказать нельзя. И другого результата в этой области, похоже, быть и не могло, потому что, если для сохранения финансовой стабильности и спасения ведущих российских банков в федеральном бюджете был выделен специальный многомиллиардный антикризисный резерв, то для улучшения межнациональной атмосферы в стране, похоже, не было пока предпринято никаких реально осязаемых шагов, способных оказать хоть какое-то существенное влияние на изменение тревожной ситуации. И принципиальному изменению этого положения не в состоянии помочь даже данное Президентом страны поручение органам правопорядка максимально жёстко пресекать любые попытки проявления межнациональной розни. Потому что ужесточение не зря рифмуется с ожесточением, и ни к чему другому, кроме нового роста напряжённости в стране, эти жёсткие меры сами по себе привести не могут.

Сила действия, как известно, порождает силу противодействия, а, значит, рекомендуемые Президентом в качестве панацеи жёсткие меры — это, как ни печально, не более как шаг к очередной Кондопоге или Манежной площади. Если, конечно, эти меры не будут подкреплены самыми серьёзными социальными, экономическими и культурными программами.

* * *

Анализируя межнациональную проблему в сегодняшней России, нельзя не обратить внимания на один весьма очевидный парадокс. Практически все, говорящие о нынешнем росте напряжённости в отношениях между гражданами разных национальностей и конфессий, вольно или невольно вспоминают об уникальном опыте решения вопросов межнационального сотрудничества, накопленном в СССР, и той реально существовавшей дружбе между народами, которая при всех издержках эпохи социализма была характерна для многонационального советского сообщества. Но вместо того, чтобы, как за спасательный круг, ухватиться за этот уникальный межнациональный опыт, нынешняя российская власть словно бы наоборот — старается дистанцироваться от него как можно дальше, не используя ни крупицы из тех бесценных наработок, которые в течение семи десятилетий позволяли руководству ЦК КПСС сплавлять многонациональный и многоконфессиональный советский народ в единый идейно-культурный конгломерат, способный к тесному мирному сосуществованию и плодотворному творческому сотрудничеству.

По сути дела, именно творческое сотрудничество как раз и явилось той универсальной основой, которая помогла сцементировать республики Советского Союза в дружную семью народов. Имена Коста Хетагурова, Расула Гамзатова, Нодара Думбадзе, Мустая Карима, Мыколы Бажана, Мухтара Ауэзова, Петруся Бровки, Эдуардаса Межелайтиса и целого ряда других национальных авторов были известны за пределами их родных республик не меньше, чем внутри них, это были поистине полпреды своей национальной культуры на территории всего Советского Союза и одновременно — авторитетнейшие проводники идей межнационального сотрудничества в своих республиках. На протяжении всего своего существования Советский Союз был откровенно литературоцентричной страной, в которой писательское слово имело одно из первостепенных значений. Понимая это, руководство советского государства делало всё возможное, чтобы литература с наивысшей эффективностью работала на укрепление и единение страны, сближая проживающие в ней нации и народности. Книги советских писателей издавались на 65 языках народов СССР, каждый год в какой-нибудь из республик проводились дни одной из национальных литератур, новые произведения национальных авторов с максимальной быстротой переводились и издавались на русском языке, делаясь достоянием общероссийского читателя и становясь, таким образом, частью единой общероссийской культуры. Именно литература (а уже потом такие общие дела, как подъём целины, перекрытие Енисея или строительство Байкало-Амурской магистрали) способствовала росту понимания между представителями различных вер и национальных культур, помогала нам узнать и полюбить друг друга, учила жить по законам дружбы и взаимопомощи. И если на бытовом уровне иногда и случались конфликты с участием лиц различных национальностей, то носили они отнюдь не такой массовый характер, как на Манежной площади, и на следующее утро вчерашние драчуны уже опять вместе пили пиво, работали в одном забое или слушали лекции в одной аудитории…

* * *

Сегодня, когда российские издательства практически напрочь вычеркнули из своих планов печатание стихов и прозы национальных авторов и штампуют почти одни только детективы, фэнтези и другие коммерческие «проекты», единственной почвой для соприкосновения с национальными менталитетами осталась полная неустройства бытовая среда, где представители каждой нации видят только то, что разнит их с другими народами, и где нет абсолютно никакой почвы для позитивного творческого взаимодействия. Наверное, поэтому результаты проводимых в стране опросов показывают, что 25% респондентов испытывают раздражение и неприязнь по отношению к представителям той или иной национальности.

Улучшить ситуацию могло бы осуществление некой глобальной общенациональной идеи типа строительства Байкало-Амурской магистрали, что, помимо прямой экономической выгоды, во-первых, открыло бы тысячи рабочих мест и уменьшило бы тем самым миграцию узбекских, таджикских и других гастарбайтеров в Москву, во-вторых, вдохнуло бы жизнь в новые осваиваемые регионы, а, в-третьих, стало бы такой же школой совместной работы и вытекающей из неё межнациональной дружбы, какими в своё время были Братск, Тайшет, подъём целины и другие великие дела и стройки минувшего века. Но проектов общенационального характера на горизонте пока не видно, а решать межнациональные проблемы единственно ужесточением действий ОМОНа или роспуском организаций типа ДПНИ — это абсолютная утопия, так как эти меры направлены, прежде всего, на то, чтобы развести враждующие стороны как можно дальше друг от друга, тогда как стоящая сегодня перед властью задача носит прямо противоположный характер — сблизить их. А значит, власть должна срочно заняться поиском такой общей для всех народов сферы деятельности, которая заменила бы собой глобальную национальную идею, сцементировав всех в единую дружную семью. И такой сферой могло бы стать создание единого для всех народов России и СНГ литературного пространства, что давало превосходные результаты на протяжении всех семи десятилетий советской истории.

Говоря конкретно, сегодня нужно в первую очередь модернизировать не науку, не производство, не правоохранительные органы и даже не предельно важный для любой державы оборонный сектор, а — межнациональные отношения в стране, придав этому статус первостепенной государственной программы, равнозначной антикризисной. Без этого страна будет оставаться огромной взрывоопасной Кондопогой, таящей до поры до времени вызревающие в её недрах конфликты. Можно ли рассчитывать на успешное развитие державы, внутри которой, словно огненная лава под островом Хонсю, кипят межнациональные страсти? Известно ведь, что «всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет, и дом, разделившийся сам в себе, падёт…» (Лк. 11, 17).

По сути дела, от Президента сегодня требуется провести ещё одну операцию по принуждению, только на этот раз — по принуждению к дружбе. Понятно, что непосредственно сами конфликтующие стороны никакой силой дружить не заставишь, а вот тех, от кого зависит создание в стране среды, способствующей максимальному сближению представителей разных вер и культур, принудить к этому не так уж и сложно. Первое, что сейчас требуется от руководства государства — это принять отчётливую и понятную всем концепцию развития межнациональной и межрелигиозной политики, осевой линией в которой было бы не наказание за рознь, вражду и противостояние, а — поощрение за общность, дружбу и сотрудничество. Умение дружить с другими народами должно стать для всех экономически и политически выгодным, межнациональная дружба и сотрудничество должны поощряться со стороны государства наградами, премиями и налоговыми льготами, открывать двери к славе, почёту и карьерному росту; дружба должна стать в наши дни в высшей степени модной, её нужно поставить выше всякой наживы и обогащения. По сути дела, сегодня, когда осваиваемый государством новый общественно-экономический строй ещё не может обеспечить всем слоям населения в равной мере достойного уровня жизни, межнациональная дружба могла бы стать главным козырем власти, хотя бы отчасти перекрывающим собой те очевидные недостатки, что существуют сегодня в области решения вопросов социальной сферы, борьбы с коррупцией и целом ряде других жизненно важных направлений государственной работы.

На сегодняшний день в России насчитывается порядка 6000 зарегистрированных издательств, и если бы каждое из них хотя бы раз в год выпускало по одной книге стихов или прозы национальных авторов в переводе на русский язык (а национальные издательства в свою очередь — выпускали бы у себя книги русских писателей в переводе на местные языки), то уже через год мы бы не смотрели друг на друга, как враги на поле боя, а встречались, как это было в советские годы, с вином, улыбками и распростёртыми объятьями. А если бы этому сопутствовало возрождение дней национальных литератур в республиках и регионах России, учреждение большого количества солидных литературных премий за переводы национальных авторов, тогда процесс взаимного узнавания и сближения происходил бы между нами ещё быстрее и эффективнее. Единственное, что для этого требуется — президентский указ, дающий существенное снижение налогов на доходы тех издательств, банков, фондов и предприятий, которые своей деятельностью способствуют развитию культурного сотрудничества между национальными республиками. То есть — сделать так, чтобы издательствам было максимально выгодно выпускать книги национальных поэтов, банкам — учреждать премии за переводы национальных стихов, а фондам и союзам — организовывать и проводить семинары переводчиков, дни национальных литератур и другие общенациональные мероприятия.

СПОСОБНОСТЬ К МЕЖНАЦИОНАЛЬНОЙ ДРУЖБЕ ДОЛЖНА В РОССИИ ОЦЕНИВАТЬСЯ ВЫШЕ ВСЯКОЙ МОДЫ, ГОСУДАРСТВУ СЛЕДУЕТ ПООЩРЯТЬ ЕЁ КАК ГЛАВНУЮ ЗАСЛУГУ ПЕРЕД ОТЕЧЕСТВОМ!

Самое страшное из того, что образовалось в результате развала Советского Союза — это глубокий ров между национальными культурами, который за два последних десятилетия сделал нас чужими друг другу, лишил понимания присущих каждому из нас менталитетов, наполнил жизнь насторожённостью и недоверием, и пока этот ров не будет засыпан, никакие другие проекты в стране будут невозможны. Потому что нельзя строить дом для жизни на жерле кипящего вулкана.

Так неужели же издание книги стихов грузинского, татарского, армянского, белорусского или азербайджанского поэта — это такая уж непомерная цена за мир и межнациональное согласие в стране? За отсутствие взрывов в метро и аэропортах? За спокойно мчащийся по рельсам «Невский экспресс»? За детский смех в Кондопоге и на Манежной площади?.. Ведь для этого всего-то и надо, чтобы каждое из 6000 российских издательств хотя бы раз в году выпустило по одной небольшой книжечке стихов национальных поэтов. Но чтобы каждая из этих книжек — была как яркий цветок в венке нашей межнациональной дружбы…

Книги-зеркалá

Удмуртский литературовед и критик Вячеслав Васильевич Захаров — серьёзный и вполне уже состоявшийся писатель, исследователь удмуртской литературы, искусствовед и биограф, выпустивший такие книги как «Олег Поскрёбышев. Художественный мир поэта» (Ижевск, 1993) и иллюстрированный альбом-монографию «Мир Игоря Бабайлова» (Ижевск, 2001). Особенно интересной представляется вторая книга, хотя она написана без каких-либо особенных изысков и просто рассказывает о жизни и творчестве молодого русского художника, родившегося в удмуртском городе Глазове, учившегося в Москве в художественной школе при Академии художеств СССР и институте имени Сурикова, служившего в Советской Армии, и обосновавшегося, в конце концов, из-за своей невостребованности на Родине — в Канаде. Сегодня Игорь Бабайлов — известный во всём мире художник, за спиной которого персональные выставки (Монреаль), преподавание в Флорентийской Академии художеств, получение «Гран-При» на международном конкурсе портретистов в городе Монтгомери (штат Алабама), победа на конкурсе реалистов в городе Паркерсбурге (Западная Вирджиния), обладание другими наградами. Он писал портреты Михаила Калашникова и Хиллари Клинтон, президента Национального банка Канады А. Берарда и индейского вождя Андрю Мэрэкла, президента корпорации «Контранс» С. Данфорда и легенды канадского хоккея Бобби Халла, а также уголки Флоренции, Венеции, Монреаля, Коломны…

С одной стороны, интересу книге придают сама необычность судьбы русского живописца и присутствующие в альбоме репродукции его картин, свидетельствующие о неувядающей силе реалистического искусства. С другой, нельзя не отметить живого повествовательного стиля Вячеслава Захарова, рассказывающего о своём герое с необыкновенной теплотой и увлечением, и это увлечение не может не передаваться читателю.

Другая книга посвящена анализу творческого пути поэта Олега Поскрёбышева. В ней автор обращает особое внимание на то обстоятельство, это именно «русский поэт, родившийся и живущий в Удмуртии». Исследуя истоки его творчества, автор отмечает, что они крепко связаны с крестьянским мировосприятием, и что это именно «деревня дала поэту богатый материал, во многом определивший его художественное зрение, вкусы, пристрастия».

В отличие от работ других литературных критиков (а о творчестве Поскрёбышева писали З. Богомолова, А. Урбан, А. Алдан-Семёнов, Н. Кузин, Л. Быков, А. Бобров и другие), исследовавших отдельные стороны и периоды его творчества, книга Вячеслава Захарова представляет собой «попытку целостного осмысления многогранного творчества Народного поэта Удмуртии Олега Поскрёбышева», и эта попытка, как мне кажется, удалась. Перед нами встаёт образ живого поэта, а анализ его поэзии представляет собой не столько скучный филологический доклад, сколько прогулку по живому поэтическому лесу, наполненному голосами птиц и запахами цветов и трав: «Малиновая рань, / мани меня и рань; / приваживай мой взгляд, / оранжевый закат!» Обращает он внимание и на нравственно-воспитательную значимость поэзии Поскрёбышева, цитируя, к примеру, такие строчки, как в стихотворении «Грачи»: «Дни в лучах и ручьях — ах, пора горяча! / Дни журчат и кричат: не ленись, не сомлей! / Труден хлеб у грача, но он рад и грачат / с малых чад приучать к хлебородной земле. // Пахарёнкам-грачонкам совет да любовь / да отцово гнездо на берёзе родной, / а берёза стоит посредине хлебов, / а хлеба — посредине Отчизны родной».

Думается, что уже в том, какие строчки критик выбирает для цитирования, проявляется его собственный эстетический вкус, его идейные пристрастия и его понимание роли искусства в нашей жизни.

Во вступительном слове к своей книге о жизни и творчестве Игоря Бабайлова Вячеслав Захаров говорит следующее: «Игорь Бабайлов часто использует зеркало для проверки правильности пропорций рисунка. В книге есть тоже своего рода зеркальная композиция: с одной стороны, художник отражает весь мир в своей душе, в своём творчестве, а с другой стороны, и сам отражается в зеркалах-воспоминаниях, в душах людей, которые знают его, дружат с ним, помнят и любят».

То же самое можно сказать и о книгах самого Вячеслава Захарова. Представляя собой своеобразные портреты-отражения поэтов и художников, о которых пишет автор, они отражают также его собственный внутренний мир и его собственную душу, ибо уже сам выбор угла зрения на чужое творчество говорит о симпатиях и идейных убеждениях пишущего.

Слово настоящего поэта

Размышления над книгой М. Закирова
«Родной дом»²

Поэзия — это не игра и не развлечение, иначе бы поэтов не убивали на дуэлях и не ссылали на каторгу. Поэзия наполняет мир подлинной красотой и гармонией, делает людей чище, лучше, смелее, и люди вдруг видят, что они не враги друг другу, а братья по духу, и что отравляют этот мир и натравливают их друг на друга некие циники и лицемеры из числа тех, которые не любят и не понимают поэзию. Это они говорят, что стихи ещё никому не помогли стать богаче, а стало быть, их не стоит ни читать, не издавать. (Не такие ли циники запрещали когда-то Батыраю петь его песни, забирая за каждую новую его песню живность из его стада?..) А если стихи заслуживают права на жизнь, говорят они, то только такие, мол, как у Бродского — чтоб никакой политики, никакой социальности, а один только голый синтаксис.

Но человеческое сердце не привыкло сопереживать синтаксису как таковому, оно отзывается на живые человеческие чувства, на боль и страдания, любовь и горе, на наличие (или отсутствие) у автора совести и человечности! Бродский интересен читателям только тем, чем он отличается от тысяч других поэтов, но эти тысячи могут быть интересны читателю только тем, чем они отличаются от Бродского. Тысячи Бродских — это катастрофа для любой национальной культуры! Как, наверное, и тысяча Пушкиных. Потому что поэзия — это, прежде всего, свой собственный путь.

Вот уже пятнадцать лет обозревая литературные процессы в российской глубинке и национальных республиках, я не мог не заметить того, что отличает эти процессы от развития литературы в Москве и центральных регионах России. А именно. Если литература российских столиц, в силу их более тесных контактов с культурой Запада и более сильным влиянием на столичных писателей законов книжного рынка, акцентирована, главным образом, на поисках новых литературных форм и обновлении художественных средств, то литература российской глубинки и национальных республик говорит, в первую очередь, о проблемах реальной жизни человека, о том, что действительно близко нашим современникам, и о чём у людей сегодня болит душа. Новая художественная форма — это прекрасно, но если она не несёт в себе глубоко народного содержания, то эта форма будет таким же точно обманом, как заполонившая наши прилавки соевая колбаса — красивая на вид, но совершенно бесполезная и ненужная организму.

Эти мои наблюдения подтвердила и книга стихов башкирского поэта Мухамата Закирова «Родной дом», вышедшая в издательстве «Китап» с вступительным словом лауреата премии имени Салавата Юлаева Хасана Назара, который в своё время давал автору рекомендацию для вступления в Союз писателей. Эта книга являет собой своеобразный поэтический итог всей (надеюсь, только на данный момент) творческой жизни поэта. Это его первый солидный сборник, изданный к 60-летию и включающий в себя все лучшее, что прошло испытание временем и читателями.

Я читал эту книгу по подстрочникам, но и они не смогли снизить того поэтического и гражданского накала, который заключён в стихотворениях автора. Более того — стихи Закирова настолько активно прорывались ко мне сквозь плоть своего родного языка, что я буквально во время чтения начал переводить некоторые из них на русский язык, так что все дальнейшие цитаты приводятся здесь в моём переводе.

Надо сказать, что путь автора в поэзию был не простым и не быстрым. Были на нём и потеря единственного родного человека — матери, и служба в танковых войсках, и заочная учёба на филологическом факультете БГУ, и беспокойная журналистская работа — сначала в районной, а потом в республиканской прессе, на радио и телевидении, были также и бытовые неудобства, бездомность… И хотя он начал писать стихи ещё в 4-м классе, его поэтический дар открылся в полную силу только к 30-ти годам, когда он навсегда приехал в литературную столицу Башкортостана — Уфу, куда стремился всю свою жизнь. Наверное, поэтому каждое стихотворение поэта видится выстраданным, и ни одна строка не фальшивит.

О чем бы ни писал Мухамат Закиров, ему чужд легковесный набор рифмованных строк. По его собственному признанию, ему близко высказывание известного русского поэта Анатолия Жигулина, который ещё в юности прошёл через сталинские лагеря и однажды сказал, что писать надо честно, как перед расстрелом, и жизнь сама оправдает честные слова…

Поэт бывает наивен, как ребёнок, и одновременно мудр, как аксакал. Он восхищается светлыми капельками долгожданного дождя, и одновременно размышляет о прошлом и будущем, о тайнах Вселенной и судьбах целых поколений, и даже всего мира. В этом аспекте понятие «Родного дома», с которым связано все самое сокровенное для человека, приобретает глобальный масштаб, суть и смысл жизни. А что, если мы вдруг потеряем родной дом, нашу прекрасную Землю в ядерном апокалипсисе?

Книга разделена на четыре части. В первой — более 70 стихотворений о родном крае, его людях, о матери. Программным стихотворением этого цикла можно назвать «В трудный час не обманет», в котором поэт вспоминает об одной странной привычке своей матери. На какое бы торжество или пиршество ни пригласили её к столу соседи, она первым делом доставала и клала на стол свой хлеб. «Ну зачем ты! — удивлялись гостеприимные соседи. — Ведь не голодное время, есть у нас хлеб, вот он». Но мать была непреклонна. И поэт, говоря сегодня о своём творчестве, тоже вслед за ней пишет: на общий стол ставлю свои стихи, свой хлеб. Может быть, когда жизнь улыбается, они и не так уж будут заметны, необходимы, но в трудную минуту им не будет цены.

В стихотворении «В родном краю идёт осенний дождь» даны образы родных полей и давно умершей матери, которые в неразрывном и печальном единстве соединяются в воображении поэта:

Осенний дождь стекает на поля,

В природе длится умиранья драма.

Излишней влагой хлюпает земля,

Словно под нею — тихо плачет мама…

Поэтический мир, а тем более стихи о любви — это зеркало творчества всякого настоящего поэта. Поэтому, наверное, жёсткое деление поэзии по темам, как в продуктовом магазине делят по категориям товары («мясо», «рыба», «молоко» и т.д.), носит весьма условный характер. Тема любви так или иначе присутствует во всём творчестве Мухамата Закирова. Пишет ли он о родном крае, о службе в армии или о любых других жизненных явлениях, ставших объектом его поэтического осмысления и творческого исследования — и мы становимся свидетелями этого чувства. Например, в коротком стихотворении «Тревога» присутствует такая деталь: у солдата сон так короток, что любимая девушка не успевает ему присниться. Вот и решай, о любви это стихотворение или о службе?..

Тем не менее, второй отдел книги «Родной дом» посвящён сугубо стихам о любви. Сразу видно, открывающее этот отдел четверостишие написано не молодым, а уже прошедшим жизненные испытания человеком. Тот ли я ещё теперь, спрашивает он свою молодость, чтобы снова к тебе возвратиться? И потом всё-таки решается, несмотря на все жизненные преграды, снова отправиться в путь к своей юности:

Может, вьюги, что в будущем будут

Своим жаром очистят мне кровь?..

Ах, вдохнуть бы хоть раз полной грудью

Воздух юности радостной вновь!

Тоска по молодости свойственна всем людям, но тема возвращения в неё, наверное, продиктована ещё и недовольством окружающей действительностью и желанием хоть что-нибудь изменить в ней к лучшему — сделать так, как было в молодые годы, когда мир казался прекрасным и переполненным ожиданием счастья.

Если судить по стихотворению без названия, начинающемуся строкой «Как будто счастлив я с тобою», то может показаться, что у поэта в этом плане, даже несмотря на случающиеся в жизни неурядицы, полная гармония:

Бегут года, судьбу итожа,

А в небе — те же облака.

И с каждым годом мне дороже

Минута, что с тобой я прожил,

Хотя она порой — горька…

Как бы ни был ухожен островок любви, на нём незаметно присутствуют и еле уловимая тоска, и неосознанная глубокая печаль. Поэт как будто чувствует наперёд, что его хрупкий мир счастья может вот-вот разрушится. Потому что:

Как будто счастлив я с тобою,

Но это — лишь на первый взгляд.

Единство наше — поле боя,

Вино в бокале голубое,

В котором вместе — страсть и яд…

Мечты об идеальной любви разбиваются о камни суровой действительности. Но и здесь поэт остаётся самим собой:

Жизнь без тебя — страшней бурана,

Когда всё снегом замело…

С тобою — вдвое тяжело.

И ухожу я, как подранок,

Влача подбитое крыло.

Не зная, где уснуть придётся,

Бреду я в ночь от дома прочь.

Никто не может мне помочь.

Лишь, несмышлёная, смеётся

В дверях единственная дочь…

Однако, несмотря ни на какие житейские передряги, в душе поэта всегда живёт надежда на то, что настоящая любовь не может исчезнуть навсегда, не оставив никакого следа в судьбе и в сердце:

И даже если догорает

Костром в душе твоей любовь,

Она навек не умирает,

А просто переходит — в боль.

Самая объёмная часть единого поэтического целого это, конечно, третья, основная часть книги «Родной дом». Об этом красноречиво говорит лаконичное, но очень ёмкое двустишие, которым открывается эта часть книги:

В душе живёт — тоска о небе…

И дума — о насущном хлебе.

Поглядим же внимательнее на то, чем притягивает к себе поэта высокое и романтическое небо, переходящее в безграничную Вселенную. В которой кружат созвездия, таятся чёрные дыры, летают кометы и умирают брошенные нами среди звёзд искусственные спутники. Вот перед нами стихотворение «Лайка» и предшествующая ему вырезка из газеты «АиФ» (№ 33 за 2008 год): «Космонавт Владислав Волков на орбите услышал собачий лай и узнал Лайку. Лайка — первооткрыватель космоса, была оставлена там на гибель». И вот как заканчивает посвящённое этой трагической истории стихотворение Мухамат Закиров:

…Но что же наше будущее? Что нас

Ждёт на задворках стынущих небес,

Где в чёрной бездне лишь собачий голос

Звенит, тревожа Космос, будто лес,

Стуча набатом марсианам в уши,

И разрывая болью наши души…

В последние десятилетия мы и сами в какой-то мере начали походить на эту несчастную Лайку, брошенную за ненадобностью в холодной космической вечности. С каждым днём мы становимся всё более чужими друг другу, глухими к боли ближних. Нас всё меньше и меньше трогает чужая беда, хотя мы и пытаемся это тщательно скрывать, и пока что это у нас успешно получается. Но человек всё больше теряет веру в человека и, хочет он этого или нет, а, живя в обществе, он становится всё более изолированным от общества. Сосед не здоровается с соседом, отец не понимает сына… Выйти из дома ночью становится так же страшно, как оказаться одному в чёрной бездне Вселенной. И, говоря о Космосе, поэт явно пытается предупредить нас о какой-то глобальной опасности, грозящей нам ещё здесь, на давно уже обжитой нами Земле:

А я иду. Куда, зачем иду?

Мороз крепчает, завывает вьюга.

Где я ночлег спасительный найду?

Смогу ль за деньги обрести я друга,

Чтоб он помог мне отвести беду?..

Враждебно смотрит чёрная округа.

За золото — не купишь рай в аду…

Всё более ширящееся отчуждение между людьми единой вчера ещё державы, всё отчётливее углубляющееся непонимание между носителями разных вер и культур неодолимыми рвами разделяет братские народы, наполняя мир духом одиночества и разъединённости. Откуда в наших городах стало столько бездомных, ведь каждый человек рождается под крышей, пишет Мухамат Закиров, пытаясь взглянуть на данную проблему изнутри этой бесчеловечной ситуации:

И даже солнце, всем сияя свыше,

Не согревает в жилах моих кровь.

Лишённый жизнью даже ветхой крыши,

Как славу жизни пропою я вновь?..

Прочитывая строки, в которых видна не риторическая, не плакатная, а реально выстраданная и выношенная в сердце правда жизни, нельзя остаться безучастным, не прореагировать на них своей собственной болью. Тем более, что большинство из описанного в стихах Закирова оказывается хорошо узнаваемо и для читателей, многие из которых пережили похожие истории.

Так, например, в начале 1990-х годов лирический герой Закирова лицом к лицу повстречался с волчьими нравами постучавшегося и в наши дома и души «дикого капитализма». Стихотворение «Стая» («Өйөр») повествует как раз об этом. В нём рассказывается, как на проспекте Октября (будто в насмешку над идеей пролетарской революции!) каждым зимним днём собираются безработные, надеющиеся получить хотя бы какую-то работу и заработать семье на хлеб. Среди них находится и лирический герой стихотворения (а, может быть, и сам автор). Но на этом неофициальном рынке труда образовалась стихийная стая. Какую бы работу не предложил работодатель, эта стая тут же забирает все заказы себе, силой отшвыривая прочь всех остальных — обессилевших от голода и мытарств безработных. И эта, казалось бы, в высшей степени прозаическая картинка становится под пером Мухамата Закирова самой высокой поэзией:

День прошёл. Надежды догорают,

Словно звёзды на рассветном небе.

Здесь не просто хлеб твой отбирают —

Отбирают даже мысль о хлебе!

Вот фонарь единственный включился

На углу, где хлебный магазин.

Я до дома еле довлачился —

Шум в ушах, как будто муэдзин

Призывает верных на молитву…

Завтра утро. Я опять пойду,

Чтоб вести со стаей хищной битву —

За стремленье к хлебу и труду.

Неудивительно, что у поэта Мухамата Закирова присутствует столь обострённое чувство к социальной несправедливости и унижению достоинства человека, — если ему самому довелось пройти через описанную выше ситуацию, то он знает проблемы простого человека не понаслышке. И это даёт ему право не только на исповедальность тона, но и на поэтические обобщения, сродни таким, как в цитируемом ниже стихотворении:

Мир вокруг стал иным? Ерунда!

Эти фразы — всего лишь враньё.

Всё вокруг, как и было всегда:

Бедняку — и сухарик еда,

Богачу — и вино не питьё.

Мир не будет иным никогда…

Книга Мухамата Закирова — это не абстрактные синтаксические эксперименты, не постмодернисткие игры с текстами и не пустое бряцание метафорами, она — о реальной жизни, в ней главное — смысл, узнаваемость ситуаций и попытка подсказать нам ответы на мучающие нас вопросы. Об этом и цитированные выше строки, и стихотворение «Исповедь джигита, привезённого из Чечни в цинковом гробу», этакий аналог Лермонтовского «В полдневный зной в долине Дагестана…» И это не только крик души поэта, но и, если хотите — его протест, набат и воззвание к людям, народам и правительствам, ведь автор имеет на это право: в 1973—1975 годах он служил в Каракумской пустыне вместе с чеченскими ребятами, с которыми они вместе делили тяготы армейской жизни, доверяли друг другу секреты любовной переписки и отдавали последний глоток воды из пустеющей фляжки. Наверное, уместно будет привести здесь это стихотворение полностью:

Вот, я вернулся... Так что же умолкли вы вокруг?

Вот, я вернулся… А вы танцевать перестали!

Смех оборвали. Забыл свою песню мой друг…

Я же вернулся! Чего ж вы, как мёртвые, встали?

Что ж вы застыли, увидев меня у дверей?

Ишь, тишина-то какая! Хоть впору молиться…

Пойте, прошу вас! Девчонки, танцуйте скорей!

Мне восемнадцать всего. Я хочу веселиться!

Что вы сидите так скучно, не пьёте вина?

Что же ты, мама, всё время мой гроб обнимаешь?

Я не хотел тебе горя, моя ли вина,

Что на войне, коль не славу — то гибель поймаешь?

Пойте погромче! Пусть дрожью пойдут небеса,

Слыша, как боль раздирает вам сердце на части.

Пусть оборвётся, упав, как с ресницы слеза,

Подлая власть, что лишает нас мира и счастья.

Кто мне готов объяснить, как могло так случиться,

Что моя Родина стала моим же убийцей?..

В книге Мухамата Закирова есть немало стихов, адресованных России, и не все они посвящены её красотам. Поэта терзает вопрос, почему в такой большой и богатой державе как Российская Федерация, имеющей великую и славную историю и давние традиции братской дружбы, сегодня нет социальной справедливости? Кто является хозяином страны — её финансовая элита, политики, шоумены или те, кто её строит, обихаживает и защищает?

Прекратите охи все и ахи,

Хватит грызть себя из рода в род!

Кто душа России — олигархи

Или всё же — трудовой народ?..

Выходя на публицистические высоты такого накала, поэт не может не задаться извечным вопросом: почему так происходит? Кто виноват и что надо делать, чтобы мир опять стал справедливым и добрым? На это он отвечает себе в стихотворении «Стена»:

В тишине кабинетов роскошных

Незаметно взрастает она —

Недоступная людям на ощупь,

Но реальная эта стена.

Кто за ней, тот тебя не услышит,

Под делами себя погребя,

Он куда-то звонит, шумно дышит,

Даже смотрит порой на тебя,

Но тебя — он и близко не видит!

Потому не ищи в том вины,

Если он тебя чем-то обидит —

Он не видит нас из-за стены!

Ни к чему тут напрасно стараться

Этикет и порядок блюсти.

Надо просто однажды собраться,

И сказать себе: «Хватит нам, братцы,

На себе паразитов нести!..»

И бездушную стену — снести.

Завершает книгу Мухамата Закирова раздел четверостиший, каждое из которых, несмотря на свой миниатюрный объём, может стать предметом серьёзного аналитического разговора, показав, что глубина поэзии зависит не от количества слов в стихах, а от объёма вложенных в них чувств, мыслей и примет реальной жизни.

С Мухаматом Тафтизановичем и его стихами я впервые познакомился нынешним летом на встрече в Правлении Союза писателей России, где он был в составе делегации башкирских писателей и поэтов. Прочитанные им тогда стихи не могли не обратить на себя внимание, и думаю, что они запомнились и понравились тогда не только мне одному. Да и как может не тронуть душу слово настоящего поэта, несущее в мир правду о нас и нашем времени, и тем самым помогающее преодолеть разобщённость, непонимание и другие трудности нашей непростой эпохи! И ещё я подумал, что именно такие стихи понравились бы славному сыну башкирского народа — Салавату Юлаеву. Понравились бы своей разящей прямотой и смелостью, своей душевной чистотой и лиризмом, своим самоотверженным и бесстрашным служением великому народу Башкортостана. Думаю, что такое служение в высшей степени заслуживает двух вещей. Во-первых — присуждения автору премии имени Салавата Юлаева, и, во-вторых — перевода его стихов на русский язык и издания хорошего однотомника, который бы сделал культуру Башкортостана ещё ближе России и русским читателям.

Хлыст Салавата

О новой книге Марселя Салимова
«Какое время — такой и смех»³

Читая необычайно острые, смелые, переполненные едкой сатирой и одновременно жгучей болью за всё ещё имеющую место в нашем мире несправедливость стихи известного башкирского поэта-сатирика Марселя Салимова (литературный псевдоним — Мар. Салим, что в переводе со старотюркского означает: «здоровый разгром»), невозможно не вспомнить горькую участь целого ряда талантливых стихотворцев, поплатившихся за отпущенный им свыше поэтический дар годами гонений, лишений, притеснений, а то и преждевременной смертью. Это и убитые в расцвете своих творческих сил на дуэлях Пушкин и Лермонтов, не страшившиеся обличать в своих стихах лукавых и жестоких властителей и царедворцев; и перемолотые жерновами политических репрессий Гумилёв, Ганин, Клюев, Клычков, Мандельштам, Нарбут, Орешин, Приблудный, Чаренц, Стус и другие самобытные поэты, не пожелавшие наступить на горло своим песням и славить власть вместо того, чтобы говорить о ней правду; это и гонимые режимом Шаламов, Коржавин, Галич, Чичибабин, Высоцкий и другие российские поэты второй половины XX века, правдивого слова которых боялись все те, кто использовал власть как средство своего личного обогащения и возвышения. Поэты всегда пугали чиновников и партфункционеров своим авторитетом у народа и клеймящим зло, распространяющимся по миру мимо всяких границ и таможен словом правды.

В XIX веке в горах Дагестана жил самобытный даргинский поэт-лирик Омарла Батырай, творчество которого было настолько ненавистно старейшинам его селения Урахи, что они запрещали ему петь, наказывая за каждую спетую песню штрафом в виде одного забираемого у него быка. Современники поэта рассказывают о случаях, когда люди в складчину покупали быка, чтобы иметь возможность послушать песни Батырая. Иногда же, когда ему было невмоготу сдерживать рвавшиеся из него наружу стихи и напевы, он засовывал голову внутрь огромного чана и пел их там для себя…

К плеяде таких безоглядно-отчаянных правдорубцев относится и проживающий в столице Республики Башкортостан известный далеко за её пределами поэт-сатирик Марсель Салимов, высмеивающий в своих стихах и баснях как недостатки отдельных людей, так и негативные качества такого сословия как чиновничество. Да и только ли против одних чиновников направлена хлещущая, точно бич, муза поэта? Объектом его поэтического внимания является само наше время, в котором сплетаются в единую симфонию не только мотивы величия, подвига, славы, трудолюбия, храбрости и гордости, но и нотки пошлости, подлости, трусости, корыстолюбия, стяжательства, невежества, грубости, хамства, жадности, злобы, цинизма и всего того, что омрачает собой нашу жизнь, унижает наши народы и страны, мешает людям жить счастливо, свободно и гордо.

Как известно, со своими недостатками человечество легче всего расстаётся, смеясь, и Марсель Салимов на сто процентов использует эту формулу в своём творчестве. Его стихи и басни максимально смешны и остроумны, их невозможно читать без улыбки, но это не банальное зубоскальство и обхихикиванье, а в буквальном смысле слова — лечение смехом, своеобразная поэтическая смехотерапия, помогающая читателю увидеть те или иные неприглядные явления жизни или человеческие качества без искажающего их суть камуфляжа, в их истинном свете. При этом строки его стихов бывают иногда не просто жёсткими,