М. Н. Марченко

Проблемы теории государства и права

Учебник

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 34(470+571)(075.8) 

ББК 67(2Рос)я73 

М30

Марченко М.Н.

Учебник включает как традиционные темы по курсу «Проблемы теории государства и права», так и целый ряд других, выходящих за рамки обычной общевузовской программы. Рассмотрены вопросы, касающиеся государства и права переходного типа, принципа разделения властей, соотношения международного и национального права и др. Особое внимание уделено проблемам классификации национальных правовых систем, критериям классификации, определению места и роли правовой системы России среди других правовых систем, соотношению светской и религиозной систем права.

Для студентов, аспирантов и преподавателей вузов.

УДК 34(470+571)(075.8) 

ББК 67(2Рос)я73

© М. Н. Марченко, 2008 

© ООО «Проспект», 2008

ВВЕДЕНИЕ

Курс лекций под названием «Проблемы теории государства и права» традиционно читался и в настоящее время читается, наряду с курсом «Теория государства и права», в целом ряде классических и вновь образованных юридических вузов. Он рассчитан на студентов старших курсов, изучивших отраслевые и иные юридические дисциплины, в том числе историко-юридические и общетеоретические, и подготовленных к творческому восприятию предлагаемого курса.

Необходимость чтения данного курса обусловливается самой логикой высшего юридического образования, заключающейся в том, что если изучением теории государства и права (в некоторых вузах — основ теории государства и права) начинается процесс познания государственно-правовой материи и собственно сам процесс юридического образования, то изучением проблем теории государства и права, равно как и других более углубленно изучаемых юридических дисциплин, как бы подводится итог данному процессу, и он фактически завершается. Об этом свидетельствует и то формальное обстоятельство, что в число экзаменов, относящихся к категории выпускных, государственных экзаменов, входит и экзамен по теории, а фактически — по проблемам теории государства и права.

Программа курса по проблемам теории государства и права в основе своей опирается на программу изучения теории государства и права, хотя в плане методики подачи материала, выбора тем исследования, а также глубины и объема исследуемой материи ее вовсе не повторяет.

Наряду с некоторыми традиционными для теории государства и права темами, касающимися, в частности, понятия государства, его форм, норм права, правоотношений, юридической ответственности, правонарушений и т.п., в курсе лекций по проблемам теории государства и права рассматривается также целый ряд других, выходящих за рамки обычной программы по теории государства и права, нетрадиционных для отечественной юриспруденции тем.

Среди таких тем в настоящем пособии освещаются, в частности, темы, касающиеся государства и права переходного типа, принципа разделения властей, соотношения международного и национального права и др.

Особое внимание в работе уделяется проблемам классификации национальных правовых систем, критериям классификации, определению места и роли правовой системы России среди других правовых систем, соотношению светской и религиозной систем права.

Необходимость введения и изучения этих и иных им подобных тем обусловливается не только стремлением к расширению традиционного юридического кругозора, ограниченного, по общему правилу, лишь кругом тех или иных национальных правовых проблем, но и вполне естественной потребностью исследователей в более глубоком и разностороннем изучении, сквозь призму других правовых систем, своей собственной правовой системы.

В связи с этим нельзя не согласиться со словами Р. Иеринга, сказанными более ста лет назад по поводу рецепции римского права: пока юридическая наука «не решается поставить принцип всеобщности наравне с принципом национальности, до тех пор она не будет в состоянии ни понять того мира, в котором она сама живет, ни обосновать научным образом уже совершившееся усвоение римского права»¹.

Нельзя также не признать справедливость утверждений наших современников относительно того, что «национальная ограниченность правовых знаний в пределах данной страны, ее замкнутость на сугубо национальном позитивистском материале, при всей его важности для каждого правоведа, являются в конечном счете губительными для правоведения как истинной науки»².

В силу сказанного оправданным и крайне необходимым представляется и углубленное рассмотрение проблем национального права, включая его понятие, формы, источники, механизм взаимосвязи и взаимодействия норм права с другими социальными нормами и т.д., не только самих по себе, но и в контексте аналогичных проблем, присущих другим правовым семьям и системам права.

С наибольшей отдачей это можно было бы осуществить в рамках курса сравнительного правоведения, который уже более 150 лет читается в зарубежных вузах и который, по логике развития юридического образования и здравому профессиональному смыслу, в недалеком будущем, не исключено, что займет достойное место и в отечественных юридических вузах. Но поскольку этого пока не случилось, то наиболее приемлемой дисциплиной, в пределах которой можно было бы обсуждать и решать круг обозначенных по сути своей сравнительно-правовых проблем, являются проблемы теории государства и права.

Автор выражает искреннюю благодарность членам кафедры теории государства и права и политологии Юридического факультета МГУ, а также официальным рецензентам за помощь, оказанную ими при подготовке настоящего учебного пособия к изданию.

ГЛАВА I.
ПРЕДМЕТ, ОБЪЕКТ И МЕТОД ТЕОРИИ ГОСУДАРСТВА И ПРАВА

§ 1. Определение предмета теории государства и права

1. Вопрос о предмете теории государства и права является исходным как при ознакомлении с этой сложившейся отраслью научных знаний, так и при изучении ее как соответствующей учебной дисциплины.

Определение предмета теории государства и права, равно как и любой иной учебной дисциплины, означает установление круга общественных и иных явлений, институтов и учреждений, которые она изучает. Наличие четко отграниченного от других, смежных дисциплин предмета свидетельствует о научной зрелости, относительной самостоятельности и потенциальной эффективности рассматриваемой отрасли знаний и академической дисциплины.

Что же изучает теория государства и права? Другими словами, что составляет предмет теории государства и права? Обратим внимание на название данной науки и учебной дисциплины. Уже оно частично отвечает на поставленный вопрос, указывая на то, что эта наука имеет дело прежде всего с государством и правом.

Однако изучением государства и права занимаются и другие науки: история государства и права, философия, политология, социология, отраслевые юридические дисциплины и пр. Каждая под своим определенным углом зрения рассматривает лишь тот или иной их аспект. А все вместе они создают цельную картину, дают разностороннее представление о государстве и праве.

Исходя из того, что вопросами государства и права занимаются и другие научные и учебные дисциплины, следует сделать вполне логичный и определенный вывод о том, что государство и право как таковые не могут выступать в качестве предмета теории государства и права. Они являются лишь той основой, базой, на которой формируется и уточняется ее предмет.

2. В научной и учебной литературе нет единого понимания и соответственно толкования предмета теории государства и права. Причем различное представление о предмете данной научной дисциплины относится не только к исследованиям разных лет, скажем, советского и постсоветского периодов. Это же касается и работ, опубликованных в последние — «перестроечные» и «постперестроечные» годы. И дело заключается не только и даже не столько в более глубокой и более откровенной политизации и идеологизации работ прежних лет по сравнению с современными деидеологизированными и деполитизированными произведениями. Это было бы слишком упрощенное объяснение причины сложившейся ситуации. Дело заключается прежде всего в огромной сложности, многоаспектности и внутренней противоречивости самой исследуемой государственно-правовой материи.

В зависимости от того, какая сторона (аспект) государственно-правовой жизни берется за исходное при определении предмета теории государства и права, также, впрочем, как и при определении самих понятий государства или права, таким будет и определение.

При сравнении попыток определения предмета теории государства и права в разные годы можно заметить, что в одних случаях, когда акцент делался прежде всего на политико-идеологической стороне государственно-правовой жизни, предмету теории государства и права придавался чрезмерно политизированный и идеологизированный характер.

Довольно типичными в этом отношении были определения предмета теории государства и права, а вместе с тем и определения ее как науки и учебной дисциплины, которые формулировались в отечественных учебниках 50—60-х годов. Марксистско-ленинская теория государства и права, констатировалось в учебнике «Теория государства и права» 1955 г., «есть наука о классовой сущности и формах государства и права, об их исторических типах, об их значении в жизни общества, наука о закономерностях возникновения и развития государства и права, о принципиальном отличии сущности, назначения и роли социалистического государства и права от любого эксплуататорского государства и права»³.

В других случаях, когда акцент перемещался с политико-идеологической стороны государственно-правовой жизни на академическую сторону, предмет теории государства и права определялся и определяется как сугубо научный, полностью освобожденный от каких бы то ни было политических и идеологических веяний феномен.

Характерным для подобного подхода к определению предмета теории государства и права стало негласное, молчаливое признание того весьма спорного и противоречивого тезиса, согласно которому любая политическая или же политико-юридическая по своей природе и характеру дисциплина, каковой, в частности, является теория государства и права, может иметь «чисто» академический, отрешенный от какого бы то ни было политического или идеологического налета предмет⁴.

Такого в жизни не бывает. Это искусственная, слегка рафинированная конструкция, порожденная в значительной мере, как представляется, искаженно понятыми, конституционно закрепленными в России и ряде других государств положениями о «политическом многообразии» и «идеологическом плюрализме».

Предмет теории государства и права по самой природе этой дисциплины и «по определению» не может не иметь политического и идеологического аспекта. Ибо в противном случае нужно было бы признать никогда и никем не признаваемое в силу объективных причин положение о том, что государство и право как явления, изучаемые данной дисциплиной, не имеют ничего общего ни с политическими, ни с идеологическими явлениями. А это, разумеется, далеко не так. Правовое, социальное, полицейское или любое иное государство, точно также как конституционное, административное право и ряд других отраслей права, носит не только ярко выраженный политический, но и соответствующий идеологический характер. Отрицать это и не учитывать при определении предмета теории государства и права означало бы противоречить реальной действительности.

Разумеется, речь не идет о реанимации широко известного в советский период, вплоть до развала СССР, принципа «партийности» предмета и самой теории государства и права, которые согласно этому принципу воспринимались исключительно с классовых, политических и идеологических позиций. Это, несомненно, была бы крайность. Речь идет лишь о том, чтобы не впадать в другую крайность — не отрывать государственно-правовую жизнь и изучающие ее научные дисциплины, включая теорию государства и права, от реальной, в значительной мере политизированной и идеологизированной на современном этапе развития общества жизни.

3. Несмотря на различные подходы к определению предмета теории государства и права и возникающие вследствие этого различные о нем представления авторов, занимающихся данной проблематикой, имеется все же больше общего в их позициях, чем особенного, больше сходства, нежели различия. При существующих различиях все определения предмета теории государства схожи, в частности, в том, что они исходят из посылки, что данная наука имеет дело с такими сторонами и процессами государственно-правовой жизни, как: общие закономерности возникновения, становления и развития государства и права; взаимосвязь государства и права; их характерные признаки, формы, сущность, содержание и черты; место и роль государства и права в жизни общества и в его политической системе; право, правосознание, законность и конституционность; законодательный процесс и его стадии; правомерное поведение, правонарушение и юридическая ответственность. Они и составляют основное содержание предмета теории государства и права.

Кроме названных существуют и другие блоки вопросов, которые непосредственно связаны с государственно-правовой жизнью и входят в содержание предмета теории государства и права. Их много, и они весьма разнообразны. Перечислять все нет никакой необходимости. К тому же, как писал французский просветитель, правовед и философ Ш. Монтескье (1689—1755), «никогда не следует исчерпывать предмет до того, что уже ничего не остается на долю читателя. Дело не в том, чтобы заставить его читать, а в том, чтобы заставить его думать»⁵.

Говоря о содержании предмета теории государства и права, следует заметить, что как содержание данной науки, так и ее предмет не являются неизменными, застывшими, а с течением времени изменяются и развиваются. Это не только затрудняет, но и делает бессмысленными попытки исчерпывающего определения предмета теории государства и права, его содержания как чего-то раз и навсегда данного, неизменного.

Например, если раньше в рамках отечественного курса теории государства и права особое внимание уделялось доктринам «государства диктатуры пролетариата», «общенародного государства и права», «государства всеобщего благоденствия», «государства ночного сторожа» и иным, считавшимся актуальными, то в настоящее время эти доктрины стали достоянием истории. Сейчас на первый план все больше выдвигаются концепции правового государства, социального государства, естественно-правовые теории прав и свобод человека и гражданина и др.

Не случайно в действующей Конституции России, отражающей официальную оценку государственно-правовых явлений, особое внимание акцентируется на том, что Российская Федерация «есть демократическое федеративное правовое государств» (ст. 1), «социальное государство, политика которого направлена на создание условий, обеспечивающих достойную жизнь и свободное развитие человека» (ст. 7).

4. Разумеется, основа предмета теории государства и права, ядро данной науки и учебной дисциплины — общие закономерности возникновения, развития и функционирования государства и права — сохраняется. Что же касается используемого при этом эмпирического материала, а также различных «частных» теорий, взглядов и представлений о государственно-правовых явлениях, институтах и учреждениях, то они видоизменяются.

Речь идет, в частности, о таких «частных» теориях, как теория происхождения государства и права, теория сущности и форм государства и права, теория системы, содержания и структуры норм права, теория механизма правового регулирования, правотворчества, применения и толкования права, теория законности и конституционности, и многих других. Именно из них, прежде всего из системы этих «частных» теорий, складывается, по справедливому замечанию А.Ф. Черданцева, относительно самостоятельная отрасль знаний и учебная дисциплина, которая называется теорией государства и права, а точнее — «общей теорией государства и права»⁶.

Однако рассматривая теорию государства и права под данным углом зрения, ее нельзя сводить только к совокупности составляющих ее частных теорий. Общая теория государства и права по своей структуре и содержанию отнюдь не исчерпывается, как представляется, лишь совокупностью частных теорий. Она имеет дело в первую очередь не с теориями, в той или иной мере адекватно отражающими государственно-правовую действительность, а с самой действительностью. В этом смысле для общей теории государства и права все частные теории, по-своему отражающие и объясняющие отдельные государственные или правовые явления, институты и учреждения, существующие и функционирующие в реальной жизни, являются вторичными феноменами, в то время как сама, непосредственная государственно-правовая жизнь является по отношению к ней первичной.

Нет сомнения в том, что частные теории помогают глубже и разностороннее осознать государственно-правовую действительность, но они не могут дать даже в своей системе, совокупности цельной и адекватной картины этой действительности. В значительной мере этого можно достичь лишь с помощью общей теории государства и права, которая имеет дело не с отдельными частями или сторонами государственно-правовой действительности и отдельными, отражающими их теориями, а со всей государственно-правовой действительностью в целом, с системой возникающих на ее основе частных теорий, а также с разрабатываемой на базе целостной государственно-правовой действительности общей теорией возникновения, становления и развития государства и права, своего рода — метатеорией.

5. Рассматривая вопрос о предмете общей теории государства и права в плане его соотношения с предметами частных теорий, следует четко и вполне определенно констатировать, что подобно тому, как общая теория государства и права не сводится ни к системе, ни к простой совокупности частных теорий, так и предмет первой, а тем более его ядро, никогда не сводился и логически не может сводиться к совокупности предметов последних.

Общие закономерности возникновения, становления и развития (функционирования) государства и права, рассматриваемые в качестве предмета теории государства и права, а точнее — в качестве его ядра, не могут рассматриваться в виде некоего «синтезированного», общего предмета частных теорий государства и права. Это является бесспорным и не вызывает каких-либо противоречивых суждений со стороны затрагивающих данный вопрос авторов.

Однако совсем по-иному обстоит дело, когда рассматриваются проблемы, касающиеся понятия, содержания и видов общих закономерностей возникновения, становления и развития государства и права. По данному вопросу над единством мнений зачастую преобладает разнобой.

Исходя, как правило, из общего философского понимания и толкования законов и закономерностей как «внутренних существенных связей явлений, обусловливающих их необходимое развитие»⁷, многие авторы, выявляющие и раскрывающие общие закономерности возникновения, становления и развития государства и права, приходят при этом к далеко не одинаковым выводам⁸.

Одни из них, например, считают, что предмет теории государства и права включает в себя пять видов закономерностей, выделяемых по таким основаниям (критериям), как: а) особенность расположения и проявления в социальном пространстве; б) исторические рамки действия (всеобщие, общие и особенные); в) степень охвата государственно-правовой материи (общие и частные); г) тип связей различных государственно-правовых явлений, институтов и учреждений (структурные, функциональные и генетические) и д) особенность форм проявления (динамические и статические)⁹.

Другие авторы выделяют в предмете теории государства и права два вида закономерностей. Причем не только общие, но и особенные («специфические») закономерности, считая при этом, что «изучение специфических закономерностей государства и права и составляет задачу общей теории государства и права»¹⁰. Эти закономерности, поясняют авторы, «являются общими, поскольку они свойственны государству и праву как целостным общественным явлениям, и в то же время они предстают как специфические по отношению к общим закономерностям общества в целом»¹¹.

Кроме названных существуют и иные классификации и представления об общих закономерностях возникновения, становления и развития государства и права как основы, или ядра, предмета теории государства и права. Например, многие авторы вполне оправданно выделяют в системе закономерностей, с одной стороны, те из них, которые в равной мере распространяются на государство и право, а с другой — те, которые свойственны только государству или же только праву. Первые рассматриваются как общие, а вторые — как особенные закономерности. При этом в качестве особенных закономерностей права наряду с традиционными закономерностями иногда рассматриваются правовые принципы, а в качестве общих закономерностей в предмет теории государства и права включаются вместе с «чистыми» закономерностями возникновения, становления и развития государства и права также оказывающие на них непосредственное влияние экономические, политические и иные «объективные социальные закономерности»¹².

Наиболее четко данная позиция была высказана В.М. Сырых при рассмотрении предмета теории государства и права, а также предмета общей теории права. По мнению ученого, предмет последней представляет собой «систему общих закономерностей права как тотального целого, а также социологических, экономических, политических и иных закономерностей, которые влияют на действие и развитие права, его закономерностей, и систему закономерностей познания предмета данной науки»¹³.

Позитивная сторона этого подхода к определению предмета теории права, равно как и самого определения, несомненно, заключается в том, что предпринимаются попытки более широко, чем это было традиционно, взглянуть на теорию права и на ее предмет, посмотреть на них не только «изнутри», но и как бы со стороны, учесть при этом не только чисто юридические факторы, формирующие теорию права, но и все иные, неюридические факторы, оказывающие на нее и на ее предмет непосредственное влияние.

Негативный момент при этом заключается в том, что при «включении» экономических, политических, социологических и иных закономерностей наряду с «чисто» юридическими в предмет общей теории права непроизвольно стирается грань между предметом общей теории права, с одной стороны, и предметами других непосредственно связанных с ней неюридических наук — с другой. Логически это ведет к утрате специфики общей теории права и ее предмета по сравнению с другими аналогичными ей теориями и их соответствующими предметами, к возможности подмены их друг другом, к размыванию граней между теми и другими.

6. При определении предмета теории государства и права важно учитывать не только статику государственно-правовой материи и формирующихся на ее основе взглядов, теорий и подходов к решению тех или иных проблем, но и их динамику. Помимо всего прочего весьма важно, как представляется, иметь в виду, в частности, то обстоятельство, что в зависимости от уровня, конкретно-исторических и иных условий развития общества, уровня развития общественного сознания, культуры и идеологии меняется также представление о самих государстве и праве, характере их взаимосвязи и взаимодействия, их месте и роли в жизни общества. Причем все возникающие в настоящее время споры о характере взаимоотношения государства и права как науки и учебной дисциплины носят не только объективный, обусловленный противоречивостью исследуемой материи, но и субъективный характер. И это вполне естественно. Помимо традиционно сложившегося и полностью себя оправдавшего представления о теории государства и права как единой науке и учебной дисциплине высказываются и другие заслуживающие внимания и обсуждения мнения. Скажем, доказывается необходимость ее деления на две самостоятельные отрасли знаний и учебные дисциплины — теорию государства и теорию права; предлагается переименовать «теорию государства и права» в «теорию права и государства», подчеркнув тем самым приоритетную роль права перед государством; высказываются суждения о целесообразности рассмотрения теории государства и права как составной части «особой науки — политологии» и введения самостоятельной дисциплины под названием «общая теория права», которая, исследуя общие закономерности становления и развития юридической надстройки, входила бы в качестве отрасли в юридическую науку и составляла ее принципиальную часть, теоретическую основу¹⁴.

Вполне очевидно, что при определении предмета теории государства и права, равно как и при рассмотрении других ее сторон, наряду с объективными факторами нельзя не учитывать и субъективных, выражающихся в стремлении не только глубже понять исследуемую материю, но и четче, доходчивее изложить полученные знания, найти им подобающее место в общей системе знаний. Но не менее очевидно и то, что в процессе познания государства и права на первом плане должны находиться объективные факторы, действительность. Это означает, что при решении вопроса о характере соотношения государства и права важно исходить из факта их объективных взаимосвязей и взаимодействия. Важно учитывать также, что государство и право не только возникают в силу одних и тех же социально-экономических условий, но и в силу изменения этих же условий постоянно изменяются и развиваются.

Чрезвычайно важно подчеркнуть, что государство и право, будучи неразрывно связанными между собой и взаимодействуя как относительно самостоятельные явления, выполняют сходные экономические и социально-политические функции, постоянно активно влияя друг на друга. Государство в лице уполномоченных на то органов создает правовые нормы, охраняет их и гарантирует их соблюдение. Иными словами, государство прямо воздействует на право. В свою очередь, право оказывает обратное воздействие на государство. Оно связывает государственные органы конституционными и иными нормами, упорядочивает деятельность этих органов, «вводит» их активность в законное русло, создает предпосылки для их эффективности.

Из всего этого следует, что государство и право не могут искусственно разрываться, а следовательно, и изучаться по-настоящему в отрыве друг от друга. Глубокое и разностороннее их познание возможно лишь в рамках единой отрасли знаний и академической дисциплины — теории государства и права.

В научной и учебной литературе по этому поводу совершенно справедливо отмечалось, что с точки зрения методики изучения «в пределах единой науки теории государства и права вполне оправданно и даже необходимо структурное выделение соответствующих разделов, специально посвященных либо государству, либо праву, которые наряду с тем, что неразрывно связаны между собой, несомненно и обладают определенной самостоятельностью». Сообразно этому, подчеркивают авторы, оправдано написание отдельных монографий или курсов лекций по теоретическим проблемам права или государства. «Однако их научная польза и практические результаты прямо связаны с нацеленностью не на искусственное разъединение, а на дальнейшее обогащение и развитие сложившейся в течение многих десятилетий единой, самостоятельной науки — теории государства и права»¹⁵.

§ 2. Объект теории государства и права и его соотношение с предметом

1. В отечественной юридической литературе вопрос об объекте теории государства и права, также как и вопрос о ее предмете, воспринимается и решается далеко не однозначно. Общность подходов при этом заключается, однако, в том, что при рассмотрении проблем, касающихся предмета теории государства и права, основные споры концентрируются исключительно вокруг его понятия и содержания. Ни у кого при этом не возникает сомнений относительно допустимости и необходимости его существования.

Что же касается объекта теории государства и права, то периодически возникающие вокруг него споры ведутся относительно не только понятия и содержания, но и необходимости его существования как такового. Спектр мнений об объекте теории государства и права колеблется от полного и открытого его признания и вплоть до столь же полного, и открытого или молчаливого его отрицания.

Кроме того, многими авторами нередко допускается неправомерное смешение объекта теории государства и права с ее предметом. Это дало повод для вполне оправданного упрека в адрес этих авторов со стороны В.М. Сырых в том, что они или недостаточно четко разделяют предмет и объект теории государства и права, или же полностью их отождествляют.

«Маститые профессора, — пишет автор, — по-прежнему уверяют своих студентов в том, что предметом теории государства и права выступают такие явления, как государство и право, основные закономерности их возникновения и развития, их сущность, назначение и функционирование в обществе». Между тем, замечает исследователь, подобное понимание предмета теории государства и права «имеет один существенный недостаток», суть которого в том, что «предмет науки берется вне соотношения с объектом и фактически поглощает его». В предмет теории государства и права при этом включаются «как его непосредственное содержание — закономерности функционирования и развития исследуемых явлений», так и компоненты, входящие в объект науки, каковой является форма проявления этих закономерностей в реальной жизни, конкретно-исторические процессы возникновения, развития и современного существования государства и права¹⁶.

Отождествление предмета и объекта науки, заключает В.М. Сырых, приводило к тому, что проблема объекта правовой науки, в том числе и теории государства и права, «не подвергалась специальному углубленному изучению, а сложная, диалектически противоречивая связь объекта и предмета науки оставалась нераскрытой»¹⁷.

2. Можно спорить или не спорить о причинах упущения из поля зрения исследователей проблем понятия и характера взаимосвязи и взаимодействия объекта и предмета теории государства и права, но бесспорным остается одно — тот факт, что если в научной и учебной литературе вопросам, касающимся определения понятия и содержания предмета данной дисциплины, традиционно уделяется довольно значительное внимание, то относительно объекта теории государства и права все обстоит как раз наоборот.

Именно в силу этого обстоятельства прежде всего многие вопросы, касающиеся как самого понятия и содержания объекта теории государства и права, так и других его сторон, остаются до сих пор открытыми, почти неисследованными.

При этом дело заключается не только и даже не столько в наличии различных взглядов, неодинаковом понимании и толковании терминов и понятий «объект» теории государства и права и ее «предмет», сколько в недостаточном исследовании данной проблемы как таковой. В научной и учебной юридической литературе имеет место, по-видимому, недооценка теоретической и практической значимости вопроса о предмете и объекте теории государства и права, важного с точки зрения не только их определения и изучения, но и их четкого разграничения. Ведь от того, насколько определенно решается вопрос о предмете и объекте исследования той или иной дисциплины, включая теорию государства и права, будет зависеть и ее эффективность, теоретическая и практическая значимость, ее отдача.

Исследователями данной проблематики вполне справедливо отмечалось, что объект, «будучи самостоятельным и необходимым компонентом общей теории права, имеет важное теоретическое и методологическое значение, позволяет не только углубить представления юристов о системном строении теории, но и позитивно решить ряд других фундаментальных проблем»¹⁸.

3. Как решается вопрос о понятии и содержании объекта теории государства и права и его соотношении с предметом данной науки в настоящее время?

Обратившись к опубликованным на эту тему научным работам, можно констатировать, что в одних случаях под «объектом общей теории права и иных отраслей» понимается «единство норм права, юридической практики, а также социальной практики в той части, в которой она обусловливает формирование и развитие права»¹⁹. За основу и содержание объекта берется при этом: а) право (система норм), б) правовая практика и в) часть социальной (неюридической) практики, которая «обусловливает формирование и развитие правовых явлений и процессов»²⁰.

Не трудно заметить, что в данном случае речь идет лишь об объекте теории права, а не об объекте теории государства и права. Пользуясь аналогией, можно предположить, что под объектом теории государства и права понимались бы наряду с правом, юридической и отчасти неюридической практикой также и государство с соответствующей практикой.

В других случаях под объектом теории права понимается сама данность права, его бытие, как своего рода социальный процесс, который следует видеть таким, каков он есть на самом деле, а именно — «в движении и взаимодействии с субъектом, определяющим свою точку зрения на него, цели познания и практического использования»²¹.

Объект в данном случае рассматривается как весьма сложный феномен, состоящий из: а) правовой формы, опосредующей экономические и иные, непосредственно связанные с ней общественные отношения, б) правовых норм и институтов, на которых базируется вся юридическая практика, и в) правовой культуры, правового сознания, юридической науки. По аналогии с правом и в данном случае определяется объект исследования не только теории государства, но вместе с ним — и теории государства и права.

Наконец, в-третьих случаях под объектом теории государства и права понимается такой ее «специфический объект», который охватывает «все политико-правовые феномены (государство, право, правоотношения), а также конкретно-исторические условия их существования, реальное поведение субъектов права, а также психологию граждан, должностных лиц, их оценки своего правомерного и противоправного поведения, действующего права, деятельности государственных органов»²². Кроме того, познание объекта предполагает также «обращение и к такому понятию, как научная деятельность ученых-юристов, которая включает в себя помимо объекта такие элементы, как субъект, цель (цели), средства, конечный продукт, социальные условия, активность субъекта»²³.

Наряду с названными существуют и другие точки зрения и представления об объекте теории государства и права. Обобщая их, можно констатировать, что объект, в отличие от предмета данной науки, суть которого составляют общие закономерности возникновения, становления и развития государства и права, рассматривается в весьма широком, порой труднообозримом плане. Помимо «чистой» государственно-правовой материи он «вбирает» в себя, по мнению некоторых исследователей, также:

а) «конкретно-исторические условия» существования государства и права;

б) социальную (неюридическую) практику, оказывающую воздействие на процесс формирования и функционирования государственно-правовых институтов; 

в) психологию граждан и должностных лиц, связанную с оценкой как своего поведения, так и деятельности государственных органов и организаций;

г) научную деятельность ученых-юристов.

Однако основное отличие объекта теории государства и права от ее предмета заключается не только и даже не столько в широте и объеме охватываемых им явлений, понятий, теорий, идей, институтов и учреждений, сколько в природе и характере опосредованных им феноменов.

Основное различие данных категорий состоит, как представляется, в том, что если объект теории государства и права — это сама государственно-правовая данность, реально существующее государственно-правовое бытие, реальная государственно-правовая жизнь, то предмет данной науки по своей природе и характеру совершенно иной. А именно — это выявленные и выявляемые благодаря интеллектуальной деятельности субъекта познания и отражаемые в его сознании глубинные связи, или срезы этой жизни.

Философская категория «объект» поясняется в философской литературе: это есть категория, «отражающая то, что противостоит субъекту в его предметно-практической и познавательной деятельности». И далее: «Объективная реальность, существующая независимо от человека и его сознания, выступает как объект для познающего индивида в формах деятельности, языка и знаний, выработанных в ходе исторического развития общества»²⁴.

Используя данную философскую категорию при определении объекта теории государства и права, можно сказать, что такой объективной реальностью, существующей независимо от сознания человека и отражающей то, что «противостоит» человеку (субъекту познания) в его «предметно-практической и познавательной деятельности» и что составляет собственно ее объект, — такой объективной реальностью является государственно-правовая реальность, объективно существующая государственно-правовая жизнь.

4. Каково содержание объекта теории государства и права — реально существующей государственно-правовой жизни и как он соотносится с предметом данной научной дисциплины? Ограничивается ли понятие объекта теории государства и права только сугубо юридической материей и сферой или, же оно охватывает и другие непосредственно прилегающие к данной сфере и оказывающие на нее активное воздействие сферы?

Отвечая на эти и им подобные вопросы, следует исходить, с одной стороны, из того, что каждая сфера общественной жизни, включая государственно-правовую жизнь, каждый экономический, правовой, политический, идеологический или любой иной институт, каждое возникающее в той или иной сфере отношение или же соответствующее им учреждение имеет свои собственные, неповторимые особенности, свою специфику. В силу этого государственно-правовая жизнь, как и любая иная отдельно взятая сфера жизни, коренным образом отличается от иных сфер и ни в какой степени не отождествляется ни с какой другой сферой жизни.

Специфику объекта юридической науки, верно отмечается в связи с этим в литературе, «составляет прежде всего право как регулятор общественных отношений классового общества». Собственно, оно и составляет «основное отличие юридических наук от других частей обществознания»²⁵.

Учитывая неповторимое своеобразие и относительно самостоятельный характер государственно-правовой жизни, или сферы, по отношению к другим сферам, следует прийти к выводу о том, что данная сфера жизни общества как объект теории государства и права может, а иногда и должна изучаться самостоятельно, безотносительно к другим сферам жизни.

В этом плане безусловно правы те авторы²⁶, которые критически относятся к весьма категоричным выводам и суждениям относительно того, что «всегда необходимо исследовать политическое содержание закона, его социальное назначение, обусловленность общественными отношениями и т.д.»²⁷. Законы в большинстве случаев, также как и государство и право в целом, следует изучать сами по себе, с точки зрения их внутреннего строения, содержания, иерархии составляющих их частей, форм проявления и т.п.

С другой стороны, отвечая на вопрос о содержании государственно-правовой жизни как объекта теории государства и права, данную сферу жизни нельзя отрывать во избежание ее самоизоляции от других сфер жизни общества. Общеизвестно, что в реальной действительности нет и не может быть четких границ между различными сферами жизни общества, ибо все взаимосвязано и в значительной мере взаимообусловлено. В силу этого попытки глубокого и всестороннего изучения государственно-правовой или любой иной сферы жизни общества без учета ее взаимосвязей и взаимообусловленностей с другими, особенно сопредельными, сферами жизни не могут дать, по определению, искомого положительного результата.

В этом отношении несомненно прав В.М. Сырых, отмечая, что «теоретический анализ сущности, социального назначения права, закономерностей его функционирования и развития, т. е. основополагающих проблем правоведения, невозможен без учета связи права с другими социальными явлениями и процессами»²⁸.

Однако где та четкая и бесспорная грань, за которой заканчивается государственно-правовая жизнь, сфера и начинается экономическая, политическая или любая иная жизнь, сфера? И в связи с этим опять встает прежний, неразрывно связанный с ним вопрос: каковы границы, объем содержания объекта теории государства и права и каков критерий определения этих границ? Включает ли в себя объект теории государства и права только сугубо юридические явления, институты и учреждения или же одновременно и прилегающие к ним, непосредственно связанные с ними и оказывающие прямое воздействие на них экономические, политические и иные явления, институты и учреждения?

Вопросы не тривиальные, если учитывать их сложность, а также их методологическую и научно-практическую значимость. Дело в том, что, ограничивая объект теории государства и права лишь «чисто» юридическими феноменами, мы тем самым лишаем себя возможности рассматривать их такими, какие они есть в действительности, — в органической взаимосвязи и взаимодействии с политическими, экономическими и иными неюридическими феноменами. Искусственно изолируя государственно-правовую, а шире — всю юридическую сферу жизни общества от всех других сфер, мы тем самым непроизвольно выхолащиваем социальное содержание этой сферы, сводим все существующие в обществе государственно-правовые явления, институты и учреждения лишь к простой их форме, лишенной содержания. Это, несомненно, будет крайностью, искусственно ограничивающей возможности глубокого и всестороннего исследования государственно-правовой материи.

Однако другой, не менее пагубной для процесса ее познания крайностью будет отнесение к объекту теории государства и права наряду с «чисто» государственно-правовой, юридической материей также всей тесно связанной с ней политической, экономической и иной неюридической материи. Это неизбежно приведет к стиранию граней между различными сферами жизни общества и соответствующими существующими в их пределах институтами, утрате их специфики, к смешению юридической материи с неюридической, непроизвольной подмене одних институтов другими. Такой подход к определению объекта исследования теории государства и права и установлению его содержания, несомненно, также затрудняет глубокое и всестороннее познание государственно-правовой материи.

5. Избегая крайностей в определении объекта теории государства и права и его содержания, истину, по-видимому, следует искать, как всегда, в «золотой середине». Обобщение накопившегося материала по данной проблематике, а также сама логика исследования государства и права подводят к выводу о том, что объект теории государства и права, с одной стороны, не должен замыкаться рамками только «чисто» государственно-правовой материи, а с другой — он не должен вбирать в себя всю неюридическую материю. В содержание объекта теории государства и права может включаться наряду с государственно-правовыми явлениями, институтами и учреждениями лишь та часть политической, экономической и иной материи, которая не просто, а непосредственно, напрямую связана с юридической материей и которая оказывает непосредственное, прямое воздействие на процесс формирования и функционирования этой материи.

В целях более обстоятельного и детального исследования объекта теории государства и права было бы целесообразным рассматривать его не вообще как таковой в целом, а дифференцированно, отделяя в нем главное от неглавного, основное от неосновного.

В зависимости от выполняемой роли и значимости различных составных частей, составляющих объект теории государства и права, их можно дифференцировать следующим образом.

Во-первых, необходимо выделить основу объекта теории государства и права, его ядро. В качестве такового выступают государство как организация общества со всеми своими специфическими признаками и атрибутами и право как система норм, установленных или санкционированных государством.

Во-вторых, следует выделить в структуре и содержании объекта теории государства и права его среднее, промежуточное между основой объекта и его неюридической частью звено. В качестве среднего звена можно рассматривать все те юридические по своей природе и характеру явления, институты и учреждения, которые непосредственно связаны с государством и правом, в определенном смысле производны и зависимы от них и в повседневном существовании и функционировании оказывают прямое или косвенное воздействие на них. Речь идет, в частности, о правовой культуре, правосознании, правовой идеологии, правовых отношениях, правомерном поведении, правонарушениях и т.д.

Наконец, в-третьих, в структуре и содержании объекта теории государства и права необходимо вычленить еще одно, в юридическом отношении гораздо менее значимое, чем другие ее составные части, основное звено. В качестве формирующих его компонентов выступают все те политические, экономические и иные феномены (факторы), которые имеют непосредственную связь с государственно-правовыми и другими опосредуемыми ими явлениями, институтами и учреждениями и которые оказывают на них прямое влияние.

Не вдаваясь в подробности предметного анализа каждой из трех составных частей объекта теории государства и права, следует обратить внимание, во-первых, на то, что если первые две из них являются по своей природе и характеру юридическими, то третья, будучи органически связанной и взаимодействующей с ними, тем не менее остается неюридической.

Следует иметь в виду, что поскольку государственно-правовая жизнь исследуется не только теорией государства и права и другими юридическими науками, но и неюридическими — историческими, политическими, экономическими и другими науками, то объект исследования теории государства и права в определенной своей части может быть одновременно и объектом исследования этих наук²⁹. В зависимости от того, под углом зрения какой неюридической дисциплины рассматривается объект теории государства и права, на первый план в этом исследовании будут выступать и соответствующие — исторические, политические, экономические и другие — взаимосвязи и взаимодействия государства и права, с одной стороны, и исторических, политических, экономических и иных феноменов (факторов) — с другой.

При рассмотрении государства и права как целого, например, с позиции политологии, предметом которой являются «политические явления и процессы, закономерные взаимосвязи многочисленных политических учреждений, органов и организаций по поводу политической власти, а также политическое сознание и политическое поведение людей»³⁰, основное внимание исследователей будет фокусироваться прежде всего на политической стороне (аспекте) объекта теории государства и права, на взаимосвязях и взаимодействиях юридических феноменов, содержащихся в первых двух частях объекта теории государства и права, с политическими феноменами, содержащимися в третьей его части. Именно политические, а не какие-либо иные взаимосвязи и взаимодействия государства и права с окружающей их социальной средой выступают при этом на первый план и рассматриваются одновременно как составная часть объекта исследования и теории государства и права и политологии. Аналогично дело обстоит и с другими изучающими государственно-правовую жизнь неюридическими дисциплинами.

6. Как соотносится объект теории государства и права с ее предметом и какую роль он играет по отношению к предмету?

Отвечая на данный вопрос, необходимо иметь в виду следующие направления их взаимосвязи и взаимодействия.

Во-первых, категория «объект теории государства и права», охватывающая весьма широкий круг юридических и неюридических явлений, идей, теорий, институтов и учреждений, является первоначальной базой, исходным материалом для выработки предмета теории государства и права.

Во-вторых, объект теории государства и права, а точнее — его содержание, рассматриваемое не только в статике, но и в динамике, служит своего рода ориентиром в плане дальнейшего уточнения и развития ее предмета.

И, в-третьих, объект теории государства и права, его четкое и последовательное разграничение с предметом, как справедливо замечает В.М. Сырых, «дает объективные критерии для признания той или иной совокупности научных знаний в качестве самостоятельной отрасли правоведения»³¹. Речь идет, в частности, о неправомерности и необоснованности, по мнению ученого, разделения «единого предмета общей теории права на три самостоятельные или относительно самостоятельные юридические науки», такие как общая теория права, философия права и социология права.

Подобное разделение, аргументирует свое мнение В.М. Сырых, неизбежно ведет к дублированию данных наук и их предметов и создает иллюзию «возможности решения глубинных проблем правоведения априорным путем, за счет дедуктивного применения тех или иных философских принципов, категорий»³².

Философия права, общая теория права и социология права, напоминает автор, как отрасли правоведения были выделены еще 150 лет назад, «когда общая теория права еще должна была отвоевать себе место под солнцем у весьма почтенной по возрасту и положению философии права». Борьба завершилась в пользу общей теории права. Уже в конце XIX в. известные российские ученые, такие, например, как Н.М. Коркунов, убедительно доказали «искусственность деления единого предмета на две дисциплины и целесообразность их объединения в рамках общей теории права». Объединение этих наук «позитивно сказалось и на конечных результатах, способствовало успешному развитию общей теории права, углублению знаний о праве и его закономерностях³³.

Высказанное мнение является довольно убедительным и, несомненно, заслуживает особого внимания. Однако в современной научной литературе существуют и иные, не совпадающие с данной позицией, достаточно аргументированные и также требующие к себе внимания точки зрения³⁴. Но дело сейчас не в них, а в том, что выделению и развитию этих юридических наук, независимо от оценок природы и характера их взаимоотношений, способствовало решение проблем соотношения объекта и предмета общей теории права вообще (на ранних стадиях развития правоведения) и теории государства и права в частности.

§ 3. Метод и методология теории государства и права

1. Среди множества проблем, возникающих на пути исследования государства и права, значительное место занимают проблемы, связанные с определением наиболее адекватного и эффективного метода (методов исследования), а также соответствующей методологии познания государства и права. Данные проблемы не являются символичными, временными, а имеют хронический, непреходящий характер.

Еще в начале XX в. известный немецкий ученый-юрист Г. Еллинек писал по этому поводу в своей работе «Общее учение о государстве»: «Всякий, приступающий к исследованию основных социальных проблем, не может не почувствовать с первых же шагов отсутствия глубоко продуманной методологии. В литературе учения о государстве господствует в этом отношении величайшая путаница»³⁵.

Вплоть до настоящего времени, продолжал автор, любое, даже «бессмысленное измышление из области учения о государстве», если только оно преподносилось «с должным апломбом», обращало на себя внимание и серьезно обсуждалось. При этом «утверждения заменяли факты, убеждения — доказательства, неясность сходила за глубокомыслие, произвольные умствования — за высшее познание». В силу главным образом этих причин, сетовал ученый, в исследованиях о государстве, а вместе с тем и о праве «образовался столь значительный пробел, что в течение последних десятилетий ни один систематический труд не сумел привлечь к себе хотя бы некоторого внимания». Старые, «ненадежные методы или точнее — прежнее отсутствие методов не совместимы более с требованиями современной научной мысли. Новые же методы еще только нарождаются». Поэтому многие исследователи стараются, констатировал автор, «как-нибудь наскоро коснувшись основных понятий, затем уже сосредоточить преимущественное внимание на исследовании деталей»³⁶.

Всякое исследование основных явлений государственной и правовой жизни, делал окончательный вывод Г. Еллинек, для того чтобы стать плодотворным, должно начинаться с установления методологических принципов на основе результатов новейших изысканий в области теории познания и логики»³⁷.

Слова маститого ученого, высказанные более ста лет назад, сохраняют свою актуальность и поныне. Общепризнанным в настоящее время является тот факт, что любое плодотворное самостоятельное исследование, включая теорию государства и права, с неизбежностью предполагает опору на основательно разработанные методы познания и соответствующую им методологию.

2. Естественно, что, как и каждая отрасль знаний и учебная дисциплина, теория государства и права имеет не только свой предмет, но и свой метод. Предмет теории государства и права дает ответ на вопрос, что, какую область общественно-политической и правовой жизни изучает данная наука и дисциплина. Метод указывает на то, как, каким образом она это делает.

Безотносительно к конкретной отрасли знаний и учебной дисциплине метод есть прием или способ изучения действительности и получения о ней объективных знаний.

Метод, говорится в отечественном философском словаре, «в самом общем значении» понимается как «способ достижения цели, определенным образом упорядоченная деятельность». Метод же, рассматриваемый «в специально философском значении», определяется как «способ познания» и как «способ воспроизведения в мышлении изучаемого предмета»³⁸.

Аналогичным образом, хотя и с некоторыми нюансами, метод определяется и в зарубежной литературе. В широко известном на Западе словаре Вебстэра, например, метод определяется как «путь достижения какой-либо цели»; как «средство; процесс; процедура» разрешения какого-либо вопроса и т.п.³⁹.

Говоря о методе теории государства и права, равно как и других наук, следует иметь в виду, что в реальной действительности ни одна научная или учебная дисциплина не ограничивается и не может ограничиться применением только одного какого-либо, пусть даже такого «широко охватывающего» или «всеохватывающего» метода, как его нередко именуют, каким является диалектический метод. Наряду с ним и помимо него в процессе познания широко используются и многие другие — общие, частные, специальные и иные методы.

В силу этого названия типа «метод теории государства и права» или метод любой иной научной дисциплины необходимо рассматривать как в известной мере условные, обобщающие процесс использования различных приемов и способов познания в рамках данной дисциплины и вместе с тем указывающие на то, что в системе методов, применяемых в процессе познания государственно-правовой или иной материи, один из них непременно выступает на первый план как основной, ведущий метод.

Исходя из того, что в теории государства и права, равно как и в рамках любой иной научной дисциплины, применяется не один, а несколько методов познания исследуемой материи, более логичным было бы, как представляется, говорить не о методе той или иной науки в единичном плане, а о совокупности методов, их системе — о методологии.

В научной литературе методология как философское понятие и категория определяется по-разному. Но общий смысл ее сводится к тому, что методология — это: а) совокупность методов, «приемов исследования, применяемых в какой-либо науке»; б) учение «о методе познания и преобразования мира»; в) специальный раздел логики и философии⁴⁰.

Как конкретные методы, так и методология в целом обусловливаются в решающей мере предметом самой науки. Это объективный фактор. Однако важную роль играют и субъективные факторы. Они заключаются в возможности и способности исследователя вырабатывать новые или же использовать по своему выбору старые, наиболее эффективные методы изучения материи.

Методология теории государства и права представляет собой систему особых приемов, принципов и способов изучения общих закономерностей возникновения, становления и развития государственно-правовых явлений. Подчеркнем не один какой-либо прием, принцип, способ исследования государства и права, а именно их систему, совокупность. Многие из них широко используются и в иных науках — философии, истории, социологии и др.

Разумеется, государство и право могут изучаться во всем мире с самых различных философских, мировоззренческих и идеологических позиций. Это вполне понятно и естественно. Конституция России, равно как и конституции ряда других стран, признает и закрепляет «идеологическое многообразие». В Конституции Российской Федерации (ст. 13) особо декларируется, что «никакая идеология не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной» и что «в Российской Федерации признаются политическое многообразие, многопартийность».

3. Однако политическое и идеологическое многообразие, различные философские и мировоззренческие позиции и подходы к изучению государства и права вовсе не исключают, а, наоборот, предполагают, что для получения объективных знаний, полноценной научной информации об исследуемой материи требуется использование ряда общих для всех юридических наук и дисциплин приемов, принципов, способов познания. В частности, среди принципов познания выделяются следующие.

Во-первых, принцип всесторонности исследования государства и права. Основной смысл его заключается в том, чтобы изучать государственно-правовые явления не сами по себе, а во взаимосвязи и взаимодействии с другими соотносящимися с ними явлениями. Полнота и всесторонность исследования предполагают также рассмотрение государства и права не в одном каком-либо аспекте, а во всех аспектах, дающих общее их видение.

Во-вторых, принцип историзма в исследовании государства и права. Он означает рассмотрение существующих государственно-правовых явлений не только под углом зрения их настоящего, но и с позиций их прошлого и будущего. Весьма важны здесь ответы на вопросы, касающиеся причин возникновения государства и права, условий их становления и развития в настоящем и в прошлом, основных перспектив и тенденций их эволюции в будущем.

Рассматривая историю развития государственно-правовых и иных явлений «в двояком смысле» — как «движение во времени, процесс» и как познание этого процесса, известный русский историк профессор Московского университета В. Ключевский считал настоятельным обусловленное многими причинами именно такое многоплановое исследование данного процесса.

В одной из своих начальных лекций, составляющих курс русской истории, он говорил, что вполне понятен «практический интерес, побуждающий нас изучать историю России особо, выделяя ее из состава всеобщей истории: ведь это история нашего Отечества». Но, подчеркивал автор, «этот воспитательный, т.е. практический, интерес не исключает научного, напротив, должен только придавать ему более дидактической силы». Итак, спрашивал В. Ключевский, начиная особый курс русской истории: какую научную цель может иметь «специальное изучение истории одной какой-либо страны, какого-либо отдельного народа?». И тут же пояснял: «Эта цель должна быть выведена из общих задач исторического изучения», т.е. из задач изучения общей истории человечества»⁴¹. Эта цель заключается в глубоком и всестороннем познании конкретного государства и права или любого иного явления, института и учреждения, а также в использовании исторического опыта для их развития и совершенствования.

В-третьих, принцип комплексности в изучении государства и права. Содержание этого принципа заключается в том, чтобы исследовать их не только с юридической точки зрения, но и с философской, социологической, политэкономической, политологической. Важно рассматривать все стороны и элементы государства и права не только в статике, но и в динамике: как возникли, как развивались и какими стали теперь.

При этом в процессе познания государственно-правовых явлений используются категории и понятия как юридические («право», «законность», «правоотношение», «правотворчество», «правоприменение»), так и из арсенала других наук. Прежде всего это отправные, исходные философские категории и понятия, такие, как «сущность», «форма», «содержание», «структура», «функция», «система», «элемент», «компонент».

В юридической литературе в связи с широким использованием философских категорий и понятий справедливо указывалось на то, что не нужно бояться «философизации» или «социологизации» государственно-правовой науки. Ведь понятийный и категориальный аппарат, выработанный философией, является адекватным отражением всех открытых и познанных свойств материи, всех существующих в действительности явлений, включая и такие сложные, многогранные, как государство и право. Только полагаясь и опираясь на этот аппарат, на философские понятия и категории, можно идти от более общего, первоначального представления о государственно-правовой материи к менее общему, углубленному представлению о ней.

Однако важно не подменять юридическое исследование философским, социологическим или любым другим исследованием, не смешивать юридический подход к познанию государства и права с философским или любым иным подходом.

Признавая методологическую роль философских категорий и понятий и справедливость слов о том, что стремление низвести научную абстракцию до уровня обыденного сознания ничего, кроме вреда, не принесет, нельзя не заметить, что переоценка их методологического потенциала, увлечение абстрактными построениями и рассуждениями, граничащими с отрывом от живой повседневной практики, может привести к не менее пагубным последствиям в процессе изучения государства и права и выработки их теории. Это касается всех без исключения философских категорий и понятий, но в первую очередь таких, как «общее и особенное», «необходимое и случайное», «конкретное и абстрактное», «возможное и действительное», «форма и содержание», «причина и следствие».

В-четвертых, вся сложившаяся в процессе функционирования государственно-правовых явлений практика, весь накопленный при этом опыт, все свойственные практике особенности и черты должны быть учтены и соответствующим образом отражены в используемых категориях и понятиях. Только в этом случае они наполняются конкретным содержанием и приобретают вполне определенный социальный смысл. Только в этом случае можно говорить об их методологической значимости и эффективности как средстве познания государства и права.

Аксиомой является то, что изучение различных сторон государства и права на теоретическом уровне и разработка их концепций не могут успешно вестись без накопления соответствующего материала и его первичной обработки на эмпирическом уровне, без обстоятельного анализа и последующего синтеза эмпирических знаний, без глубокого изучения и обобщения сложившихся между ними взаимоотношений.

Можно по-разному относиться к научному и идейному наследию В.И. Ленина, но нельзя не признать правоту его слов о том, что «практика выше (теоретического) познания, ибо она имеет не только достоинство всеобщности, но и непосредственной действительности»⁴².

Постоянное изучение и обобщение практики функционирования государства и права разных стран способствуют общественно-политической и материальной деятельности людей и их организаций, направленной на укрепление и совершенствование этих институтов. Анализ практики, кроме того, дает возможность свести к минимуму или полностью устранить всякого рода негативные моменты, мешающие нормальному развитию государства и права, препятствующие тому, чтобы глубже понять и использовать механизмы их взаимодействия с экономикой, обществом.

Анализ практики позволяет также углубленно разрабатывать основные положения теории государства и права, усовершенствовать ее понятийный аппарат, выявлять тенденции и закономерности развития этой науки.

4. Наряду с принципами познания большое методологическое значение для исследования государства и права имеют методы познания. В научной и учебной литературе их принято делить на следующие группы.

A. Общие методы. Они используются не только в теории государства и права, но и в других науках. Среди них — методы сравнения, анализа и синтеза, абстрагирования, системного и структурного подходов, подведения менее общего понятия под более общее, восхождения от абстрактного к конкретному.

Разумеется, не все эти методы имеют одинаковое по частоте и эффективности применение. Например, метод анализа и синтеза используется в повседневной научной работе гораздо чаще, чем, скажем, системный метод. Однако все они разрабатываются в рамках специальных наук и широко используются для изучения государства и права. К специальным методам обычно относят математические, статистические, психологические, кибернетические, конкретно-социологические и многие другие.

Практическая значимость этих методов заключается в том, что они вместе с другими методами позволяют подойти к государству и праву с позиций наук, которые не являются государственно-правовыми, тем самым помогая создать более полное представление о государстве и праве.

B. Частные методы. Главная их особенность заключается в том, что они вырабатываются самой теорией государства и права и другими юридическими науками и используются только в этих науках. Назовем, в частности, сравнительно-правовой метод, методы выработки правовых решений, толкования норм права.

Среди частных методов сравнительно-правовой метод необходимо выделить особо. Сравнение в форме сопоставления или же противопоставления давно и весьма активно используется в различных отраслях знаний и учебных дисциплинах. Что же касается сравнительно-правового метода, то он стал широко применяться не так давно. Наиболее активно и продуктивно он стал использоваться во многих странах в послевоенный период.

И это не случайно. В бурно развивающемся послевоенном мире, в условиях быстрого налаживания международных связей особенно остро стала ощущаться необходимость исследования государственно-правовых систем не только самих по себе, изолированно друг от друга, но и в сравнении, в тесной взаимосвязи и тесном взаимодействии.

Отражая эту усиливавшуюся тенденцию сравнительного исследования государственно-правовых систем, известный французский ученый Р. Давид писал в середине 60-х годов: «Пытаться ограничить юридическую науку пределами одного государства и излагать или развивать эту науку без учета идей и опыта науки других стран — это значит ограничить свои возможности познания и деятельности». Автор был прав, утверждая, что правоведение, как и любая иная общественная наука, не может изучаться «надлежащим образом только в чисто национальном плане» и что «юридический национализм — это провинциализм», несовместимый с настоящей наукой, обедняющий и создающий опасность для развития и применения самого национального права⁴³.

Сравнительное исследование государственно-правовых систем дает возможность глубже и разностороннее анализировать прежде всего сами национальные системы, выявлять и изучать их позитивные и негативные особенности и черты. Этому же способствует применение и ряда других методов познания государства и права.

§ 4. Диалектика как методология научного познания государства и права

1. Согласно издавна сложившемуся и ныне устоявшемуся представлению о диалектике она является системой научных взглядов и учений о наиболее общих законах развития природы, общества и мышления. Имея универсальный характер, диалектика, естественно, самым непосредственным образом распространяется на все стороны государственной и правовой жизни, а также на государство и право в целом.

В научной литературе с целью более глубокого изучения диалектики как методологии познания государства и права весь процесс ее зарождения и совершенствования подразделяют на несколько стадий, или этапов⁴⁴. Называя эти стадии «глобальными научными революциями в методологии теории государства и права» и персонифицируя их по именам ученых, сыгравших в их осуществлении наиболее заметную роль, некоторые авторы дифференцируют всю историю развития диалектики следующим образом.

Период «первой глобальной научной революции» в познании государства и права охватывает, по их мнению, V—IV вв. до н.э. Исторический смысл этой «революции» заключается в том, что научное познание исследователи стали отличать от других форм изучения государства и права, а также в том, что были заложены основы создания новых норм и образцов построения политического и правового знания. Этот период условно называют аристотелевским, поскольку именно в трудах Аристотеля наука о государстве и праве в этот период была выражена наиболее ярким образом. В своем известном произведении под названием «Политика» Аристотель писал, что государство есть «продукт естественного развития» и что возникает оно «ради потребностей жизни, но существует оно ради достижения благой жизни»⁴⁵.

Вторым этапом в развитии диалектики — периодом «второй глобальной революции» в методологии познания государства и права считается период с XVII по XVIII в. Суть произошедших кардинальных изменений в данный исторический отрезок времени в процессе познания государства и права заключается в переходе от метафизической модели представления о государстве и праве к диалектической. Рассматриваемый период вполне оправданно называют гегелевским, поскольку именно благодаря трудам Гегеля, и прежде всего его «Философии права», диалектический метод в его идеалистическом варианте (диалектико-идеалистический метод) в процессе познания государства и права выступает на первый план.

В праве, писал в связи с этим Гегель, «человек должен найти свой разум, должен, следовательно, рассматривать разумность права, и этим занимается наша наука в отличие от позитивной юриспруденции, которая часто имеет дело лишь с противоречиями»⁴⁶.

Наконец, третий период развития диалектики — «третья глобальная научная революция» в методологии познания государства и права.⁴⁷ Он охватывает исторический отрезок времени начиная с конца XIX в. и вплоть до наших дней. Этот период по праву называется марксистским, поскольку основной вклад в совершенствование диалектики на данном этапе был внесен научными трудами К. Маркса и Ф. Энгельса. Суть радикальных изменений, произошедших в этот период в методологии познания государства и права, сводится к разработке нового, диалектико-материалистического метода и к замене им прежнего диалектико-идеалистического метода.

Данный метод был безраздельно господствующим в методологии исследования государства и права в советский период и частично — в постсоветский период. Однако по мере нарастания изменений в постсоциалистическом обществе, государстве и праве, а также по мере радикализации проводимой новым правящим сообществом политики, означавшей резкий поворот от марксизма и диалектического материализма к антикоммунизму и антисоветизму, у ряда исследователей государства и права в весьма ускоренном темпе произошло методологическое прозрение.

Спектр мнений при этом распространялся от полного неприятия марксизма и диалектического материализма до его прежнего, безраздельного восприятия и использования. Своего рода промежуточным вариантом между этими двумя крайними подходами стал развиваемый некоторыми авторами так называемый «методологический плюрализм», или «методологический универсализм правовой науки»⁴⁸.

Характеризуя его, И.П. Малинова отмечает, что «методологический плюрализм — это по-своему целостное, внутренне связное явление. У него есть свои закономерности, обобщение которых требует инвариантной по отношению к любым методологическим интерпретациям системы представлений, некоторого универсального языка»⁴⁹.

Следует заметить, что далеко не все авторы, в особенности те, которые стоят на позициях диалектического материализма, разделяют позиции сторонников «методологического плюрализма», или некоего «методологического универсализма», в исследовании государства и права. И это разнообразие взглядов и подходов вполне естественно и понятно, ибо переходный период в развитии постсоциалистического общества, государства и права не может не отразиться соответствующим образом как на представлении о них самих, так и на методологии их познания.

Главное сейчас состоит не в критике или самокритике методологических взглядов и подходов, а в том, чтобы в поисках «новой» методологии познания государства и права в очередной раз не допускать политической конъюнктуры и обусловленных ею методологических крайностей.

Весьма важным при этом представляется, чтобы в процессе поиска новой либеральной или иной методологии под флагом борьбы с прежним застоем и господством «непререкаемых догм» в советской и постсоветской юриспруденции не было утрачено то ценное, позитивное, что было накоплено столетиями в процессе становления и совершенствования диалектики как науки об общих законах развития природы, общества и мышления, чтобы не начинать все вновь, с «чистого листа».

2. Разумеется, речь в первую очередь идет о тех основных принципах, категориях и законах, которые собственно и составляют суть самой диалектики вообще⁵⁰ и ее содержания применительно к процессу познания государства и права в частности.

Имеются в виду, например, такие основные принципы диалектики, как саморазвитие и имманентность развития государства и права, принципы внутренней противоречивости и целостности их развития, повторяемости и поступательности развития, преемственности в развитии государства и права и др.

В современной философской или же околофилософской литературе их называют иногда принципами «неореформистской диалектики», имея в виду предопределенность изменений в постсоветский и постсоциалистический период как диалектики в целом, так и ее отдельных законов, категорий и принципов. Практика реформирования социализма в России, отмечается в связи с этим исследователями, «дает богатый материал для дальнейшей разработки фундаментальных проблем неореформизма, включая неореформистскую диалектику, которая действительно выступает как всеобщая теория развития и духовное оружие реформирования современного мира»⁵¹.

3. Особую значимость в процессе познания государства и права на всех этапах развития любого — советского или постсоветского, реформированного или неореформированного — общества играют принципы всеобщей связи и развития данных явлений и порожденных ими институтов и учреждений.

Можно по-разному относиться (и это будет естественно для разных слоев общества и их представителей) к теоретическому и политико-практическому наследию тех, кого называют классиками марксизма-ленинизма, но при этом непререкаемым остается тот факт, что они вполне сознательно и оправданно уделяли принципам всеобщей связи и развития особое внимание.

Усматривая в принципах всеобщей связи и развития огромный методологический и познавательный потенциал, классики марксизма-ленинизма определяли даже саму развиваемую ими материалистическую диалектику не иначе как «науку о связях» и «наиболее общих законах всякого движения», как науку о «всеобщих законах движения и развития»⁵². «Марксизм учит нас, — подчеркивал В.И. Ленин, — рассматривать всякое явление в его развитии и не довольствоваться одним поверхностным очертанием»⁵³. Для того чтобы действительно знать предмет, указывал он, «надо охватить, изучить все его стороны, все связи и «опосредования». Мы никогда не достигнем этого полностью, но требование всесторонности предостережет нас от ошибок и от омертвения. Это во-первых. Во-вторых, диалектическая логика требует, чтобы брать предмет в его развитии, «самодвижении» (как говорит иногда Гегель), изменении»⁵⁴. У диалектики, резюмировал В.И. Ленин, есть две взаимосвязанные стороны или части — это учение о связях⁵⁵ и учение «о развитии в его наиболее полном, глубоком и свободном от односторонности виде»⁵⁶.

4. Принципы всеобщей связи и развития явлений не существуют изолированно друг от друга, также как и от других принципов и законов диалектики. Они находятся между собой в постоянном единстве и взаимодействии⁵⁷, органически сочетаются друг с другом и взаимно дополняют друг друга. Без учета методологических возможностей хотя бы одного из них невозможно создать полное представление о тех или иных рассматриваемых явлениях вообще и о государстве и праве как целостном явлении в частности. Каждый из этих принципов помогает раскрыть государство и право под определенным углом зрения, принцип всеобщей связи позволяет исследовать государство и право на различных этапах их эволюции в их относительно неизменном состоянии, под углом зрения статики, в то время как принцип развития дает возможность всесторонне изучать их в динамике. Вместе же данные принципы позволяют создать цельную, адекватно отражающую исследуемый объект — государственно-правовую жизнь — картину.

Взаимосвязь и взаимодействие принципов всеобщей связи и развития свидетельствуют о том, что между ними как методологическими средствами познания много общего, сближающего их друг с другом, и в то же время много особенного, отличающего их друг от друга. Общность данных принципов применительно к процессу познания государства и права проявляется в следующем.

Во-первых, в наличии у них свойств и признаков универсальности, широкой применимости к исследуемой материи. Чтобы убедиться в этом, достаточно сказать, что принципы всеобщей связи и развития играют большую методологическую роль не только в процессе познания внешних сторон государства и права — формы их существования, системы их связей с другими социальными системами и подсистемами, но и в процессе познания их глубинных связей, особенностей и черт, касающихся их сущности, содержания, закономерностей их возникновения и развития.

Во-вторых, в направленности принципов всеобщей связи и развития на один и тот же объект, на процесс познания одной и той же материи — государственно-правовой жизни. Создавая общий методологический фон в процессе исследования государства и права, данные принципы не только взаимно обусловливаются и оказывают в процессе их применения обоюдное воздействие друг на друга, но и предполагают существование друг друга. Это детерминируется прежде всего самой логикой процесса познания исследуемого объекта — государственно-правовой жизни, полное и всестороннее изучение которой с необходимостью предполагает, с одной стороны, рассмотрение ее в статике, т.е. с широким использованием методологических возможностей принципа всеобщей связи, а с другой — исследование ее в динамике, с применением всего методологического потенциала принципа развития явлений.

В-третьих, в общности тех весьма важных методологических, логических, гносеологических, мировоззренческих, прогностических и иных функций, которые принципы всеобщей связи и развития выполняют вследствие других принципов. В силу огромной методологической и социально-политической значимости данных принципов отнюдь не случайным представляется тот факт, что в научной литературе при рассмотрении вопросов понятия и содержания методологии все чаще делался акцент на том, что данные, равно как и все другие принципы диалектики, являются ведущими средствами в процессе познания государства и права⁵⁸.

В-четвертых, в обоюдном воздействии принципов всеобщей связи и развития явлений не только на процесс познания исследуемой материи — государственно-правовой жизни, но и на процесс формирования ее научной теории. Касаясь вопроса о методологической роли философских принципов, категорий в решении ряда теоретических проблем, некоторые авторы не без основания, на наш взгляд, отмечают, что они «способны помочь ориентироваться в том бесконечном обилии материала, который грозит скрыть от исследователя не только перспективу, но и вообще весь мир, оставив перед его взором необозримую гору практических знаний и теорий, касающихся одной, иногда довольно узкой проблемы»⁵⁹.

Методологическая роль принципов всеобщей связи и развития явлений в процессе выработки и совершенствования теории государства и права сводится в основном к тому, что они: а) способствуют наряду с другими принципами и категориями диалектики накоплению и приведению в единую систему эмпирического материала; б) указывают на основные пути и направления формирования и совершенствования теории государства и права; в) определяют общефилософское содержание этой теории и ее научный аппарат; г) выступают в качестве методологической основы «философской интерпретации материала на любом уровне социологического исследования, тем более на уровне общесоциологической теории»⁶⁰; д) способствуют реализации познавательных и прогностических функций теории государства и права⁶¹.

В-пятых, в объективном характере существования и функционирования принципов всеобщей связи и развития явлений. Будучи важнейшими составными частями сущности и содержания диалектико-материалистического метода, а также ряда общих и частных методов, данные принципы никогда не выступают как нечто субъективное, оторванное от реальной действительности, не «заложенное» в ней самой. также как и метод (методы) научного познания государства и права или любого иного явления, они постоянно находятся в неразрывной связи с субъектом и объектом познания и выступают, по выражению Гегеля, «как орудие, как некоторое стоящее на субъективной стороне средство, через которое она соотносится с объектом»⁶².

Отмечая объективный характер принципов всеобщей связи и развития, В.И. Ленин называл гениальной, выражающей суть материалистической диалектики идею о «всемирной всесторонней, живой связи всего со всем»⁶³, также как и идею о вечности движения и развития материи, положение о том, что «борьба взаимоисключающих противоположностей абсолютна, как абсолютно развитие, движение»⁶⁴.

5. Наряду с общими чертами и проявлениями методологической роли и назначения принципов всеобщей связи и развития явлений у каждого из них применительно к процессу познания государственно-правовой жизни есть также свои особенности и черты.

Относительно, например, принципа всеобщей связи явлений можно сказать, что его методологические особенности и черты, как это следует уже из названия данного принципа, в общем и целом обусловлены тем, что данный принцип ориентирует исследователя на познание государства и права прежде всего сквозь призму опосредуемых ею связей и отношений. В качестве методологических исходных положений при этом могут выступать следующие теоретические посылки: а) природа, сущность, содержание, основные свойства и черты государства и права в целом, равно как и иных явлений, не возникают и не создаются из их отношения к другим вещам или явлениям, а «лишь обнаруживаются в таком отношении», б) совокупность связей и отношений, опосредуемых государством и правом и их различными элементами, практически неотделима от их материальных носителей; в) все рассматриваемые связи и отношения имеют строго определенный, конкретно-исторический характер. Они зависят от условий, места, времени, этапов (фаз, периодов) развития государства и права, обладают известной относительной самостоятельностью и выступают в качестве носителей относительно самостоятельной объективной тенденции (тенденций) развития политических, нравственных и иных отношений; г) всеобщая связь и зависимость явлений обнаруживает себя в рамках государственно-правовой жизни общества как наиболее общая закономерность существования и функционирования последней, как результат взаимодействия составляющих ее структурных элементов, как выражение внутреннего единства и бесконечности связей и отношений государства и права с другими явлениями.

Использование принципов всеобщей связи и развития вместе с другими принципами диалектики в процессе познания государства и права, несомненно, создаст прочную методологическую основу для более глубокого и разностороннего познания исследуемой материи.

ГЛАВА II.
ВЗАИМОСВЯЗЬ И ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ТЕОРИИ ГОСУДАРСТВА И ПРАВА
С ДРУГИМИ НАУЧНЫМИ ДИСЦИПЛИНАМИ

§ 1. Проблемы классификации юридических наук и определения характера взаимоотношений теории государства и права с ними

1. В научной и учебной литературе существует несколько вариантов классификации юридических наук. Традиционно, например, в зависимости от предмета исследования и сферы научного познания все юридические науки и учебные дисциплины подразделяются на три основные группы: историко- и теоретико-правовые, отраслевые и специальные (прикладные) юридические науки и дисциплины.

К историко- и теоретико-правовым дисциплинам относятся история отечественного государства и права, история государства и права зарубежных стран, история политических и правовых учений, теория государства и права, философия права, социология права и сравнительное право, или сравнительное правоведение. К этой же группе юридических наук следует отнести также все более проявляющуюся как самостоятельная отрасль знаний и дисциплина юридическую конфликтологию.

К отраслевым юридическим наукам и учебным дисциплинам относятся конституционное право, административное право, гражданское право, финансовое право, коммерческое право, уголовное право, уголовно-процессуальное право, трудовое, земельное, экологическое и другие юридические науки, имеющие в качестве объекта изучения различные отрасли права.

К специальным (прикладным) юридическим наукам и учебным дисциплинам относятся криминалистика, криминология, судебная медицина, судебная психиатрия, судебная статистика и др.

Особое место в системе юридических наук занимает международное право⁶⁵.

Наряду с данной классификацией юридических наук существует также более дробная их классификация. В отдельные их разновидности и группы выделяются, в частности: а) теория государства и права как «общетеоретическая отрасль юридической науки»; б) историко-правовые науки, к которым относятся история государства и права России, зарубежных стран, история политических и правовых учений; в) специальные отраслевые юридические науки: государственное (конституционное) право, административное право, трудовое право, гражданское право, экологическое право, уголовное право, гражданский процесс, уголовный процесс и др.; г) юридические науки, тесно связанные со специальными отраслевыми, но вместе с тем имеющие свой самостоятельный предмет изучения, такие, как правоохранительные органы, организация самоуправления, право социального обеспечения, криминология и др.; д) технико-прикладные юридические науки, широко пользующиеся данными других наук, в том числе математики, статистики, химии, медицины, психологии, кибернетики. Это криминалистика, бухгалтерский учет и экспертиза, судебная статистика, судебная медицина, судебная психиатрия, судебная психология; е) международное право, подразделяемое на международное публичное право и международное частное право⁶⁶.

Существуют и другие, в определенной мере отличающиеся друг от друга варианты классификации юридических наук. Однако отличие их друг от друга не является принципиальным. По сути оно и не может быть таковым, поскольку за основу классификации берутся фактически одни и те же критерии.

2. Периодически возникающие при этом споры по поводу классификации юридических наук и до конца не решенные проблемы касаются в основном относительно частных, локальных тем.

Например, наиболее часто возникают споры в рамках теории государства и права и отраслевых наук по поводу правомерности или наоборот, неправомерности рассмотрения той или иной системы норм в качестве самостоятельной отрасли или подотрасли права. Соответственно — и по поводу правомерности или неправомерности выделения совокупности научных знаний, касающихся данной системы норм, в самостоятельную отрасль юридической науки.

Некоторыми авторами при этом оспариваются одновременно и общепризнанные за последние годы сами основы (критерии) выделения тех или иных отраслей права: предмет правового регулирования и метод. Акцентируя внимание на том, что данный подход к определению отраслей права, равно как и сами критерии их выделения, является фактически результатом выполнения «своего рода научной директивы», выработанной еще в 1938 г. Всесоюзным совещанием советских юристов и получившей свое дальнейшее развитие в послевоенные годы, В.Д. Сорокин считает⁶⁷, например, что необходимо коренным образом пересмотреть прежний подход и критерии решения данной отраслевой и «системной» (касающейся содержания системы права) проблемы.

События последнего десятилетия в нашей стране, констатирует автор, кардинально изменившие экономическую, политическую и социальную структуру общества, «тем не менее, как это ни странно, в принципе не повлияли на существо упомянутой концепции», выработанной еще в 1938 г. «сохранившейся, так сказать, в первозданном виде»⁶⁸.

Суть нового подхода к решению рассматриваемых проблем В.Д. Сорокин видит в том, чтобы «перенести» предмет и метод правового регулирования как критерии выделения отраслей и институтов права на всю систему права. Наличие единого предмета правового регулирования «для всей системы права в целом, — убеждает ученый, — факт, не вызывающий сомнений, если, конечно, право рассматривать как целостность, объединяющую соответствующие элементы всех уровней ее структуры». Но в таком случае, делается вполне логичный вывод, «приходится признать и существование единого метода правового регулирования, обслуживающего названный предмет»⁶⁹.

Данное мнение, первоначально высказанное автором еще в 70-е годы⁷⁰, несомненно, заслуживает, также как и любая иная научная идея, всяческого к себе внимания и тщательного рассмотрения. Это бесспорно.

Однако вопрос заключается в том, насколько изжила себя прежняя «научная директива» классификации и упорядочения поистине безбрежного правового массива, накопившегося в нашей стране за все прошедшие и нынешние годы, и изжила ли она себя как таковая вообще. И конкретнее — каковы ее реальные, а не навеянные очередной политической или иной конъюнктурой плюсы и минусы? Ведь если исходить только из того, что с данной «своего рода научной директивой» нужно распрощаться только лишь потому, что в ней просматривается начиная с 1938 г. налет сталинизма или иного «изма». Это будет одна постановка вопроса. Если же это необходимо сделать в силу сугубо научных или иных объективных причин, то будет иметь место совсем иной подход.

Разумеется, при рассмотрении проблем классификации юридических наук, равно как и при решении иных государственно-правовых проблем, нельзя не учитывать тех изменений, которые произошли в нашей стране и других бывших социалистических странах за последние годы. Однако при этом не следует упускать из вида и факт сохранения глубокой преемственности, особенно в области науки, менталитета, культуры, образования и пр.

Не следует, в частности, игнорировать то обстоятельство, что в структуре и содержании системы российского права наряду с традиционными отраслями и институтами права за последние годы стали особо выделяться коммерческое, банковское, налоговое, муниципальное и другие отрасли и подотрасли права и что больше внимания в теории государства и права стало уделяться, также как и в других «рыночных» странах, наряду с подразделением правового массива на институты, отрасли и подотрасли права, рассмотрению публичного и частного права⁷¹.

Не исключено, что перенесение методологии исследования и упорядочения права путем использования таких критериев, как предмет и метод, с отраслевого уровня на уровень системы права — «сложившейся целостности» даст возможность получить новые знания о праве и его системе. Проблема, однако, требует специального изучения и предварительного ответа по крайней мере на два «лежащих на поверхности» вопроса. Суть первого заключается в том, не будет ли механистическим подход к определению предмета системы права в целом, если его рассматривать, как предлагается в литературе, в качестве «единого предмета правового регулирования, системными элементами которого как раз и являются уже известные предметы отраслей, образующих систему российского права»?⁷²

Смысл второго вопроса сводится к тому, не подменяется ли при перенесении предмета с отраслевого уровня на уровень системы права в целом предмет системы (если таковой существует вообще) ее объектом?

Кроме названных возникают и другие вопросы, которые ставят под сомнение, но отнюдь не решают, а тем более «не снимают с повестки дня» теории государства и права проблемы предмета и объекта системы российского, равно как и любого иного права.

3. Касаясь других проблем и споров, возникающих в связи с классификацией юридических наук, следует обратить внимание также на то, что они имеют место чаще всего при определении характера и отнесении той или иной дисциплины к определенной группе юридических наук (общетеоретические, теоретические, прикладные и т.п.); при подразделении отраслей права на фундаментальные (главные), к которым относят такие отрасли права, как конституционное, административное, гражданское, уголовное и др., и специальные (неглавные) отрасли права, такие, как природоресурсное, природохранительное, уголовно-исполнительное и др.

Большинство возникающих в процессе классификации юридических наук проблем, имея частный характер, являются перманентными, обусловленными самой динамикой государственно-правовой жизни и периодически разрешаемыми.

Совершенно правы те исследователи данных проблем, которые утверждают, что в силу их множественности, локальности и частой сменяемости нет необходимости давать их исчерпывающий перечень и приводить по каждой из них различные точки зрения. Ясно одно, справедливо отмечается в литературе, что «никакие детальные подразделения юридических наук не смогут адекватно отразить быстро меняющуюся, динамичную картину современно жизни», для которой характерно не только выделение научных направлений, но и становление отраслей, подотраслей права, комплексных отраслевых образований и вместе с тем одновременное отпадение и «самоликвидация других направлений отраслевой юридической науки»⁷³.

4. В связи с классификацией юридических наук и подразделением их, согласно устоявшейся в теории государства и права схеме, на историко- и теоретико-правовые, отраслевые и специальные (прикладные) юридические науки и учебные дисциплины встает вопрос о том, каков характер отношений теории государства и права как юридической науки с другими юридическими науками. Какое место в системе юридических наук она занимает и какую роль при этом играет?

Чтобы ответить на эти и им подобные вопросы, необходимо соотнести ее с каждой из названных групп наук, а также с некоторыми отдельно взятыми научными и учебными дисциплинами.

Обратимся сначала к историко- и теоретико-правовым наукам и дисциплинам. В данной группе наук и дисциплин объективно существуют две подгруппы — историко-правовые и теоретико-правовые дисциплины. Входя во вторую подгруппу, теория государства и права с каждой из них соотносится по-разному.

С историко-правовыми науками взаимосвязь и взаимодействие теории государства проявляются, с одной стороны, в том, что при выявлении общих закономерностей возникновения, становления и развития государственно-правового механизма, равно как и при проведении других теоретических исследований, представители теории государства и права не могут обойтись без конкретного исторического материала. Они не могут обойтись также без знания основных исторических событий и процессов, без понимания того, что процесс развития государства и права изучается в рамках историко-правовых дисциплин под иным (по сравнению с теорией государства и права) углом зрения и в хронологическом порядке.

С другой стороны, эта взаимосвязь и взаимодействие проявляются в том, что история государства и права в процессе познания тех или иных глобальных по своему характеру исторических явлений и событий не может зачастую обойтись без выводов и обобщений, сделанных в рамках теории государства и права. Речь идет, в частности, о выводах и обобщениях, касающихся форм правления и форм государственного устройства, государственного режима, аппарата государства, системы права и источников права, понятия и содержания рецепции права и др.

Затрагивая проблему соотношения теории государства и права, с одной стороны, и истории государства и права — с другой, многие авторы вполне резонно замечают, что если теория государства и права, имея дело с общими закономерностями развития государственно-правовой материи, отражает исторический процесс лишь в абстрактной форме, «освобожденной от всех исторических случайностей», и только с помощью логического метода, то в отношении истории государства и права дело обстоит иным образом.

А именно — имея предметом своего изучения «исторические процессы развития сложной системы государственных и юридических учреждений», история государства и права исследует их не «вообще», в абстрактной форме, а в строго «определенной конкретно-исторической обстановке, в хронологической последовательности», на основе выявления как общеисторических закономерностей этих процессов, так и закономерностей, проявляющихся в пределах тех исторических эпох, которые являются важнейшими ступенями в развитии конкретных общественных систем⁷⁴.

При всем объективно существующем различии в подходах и приемах (методах) изучения государственно-правовых явлений, институтов и учреждений у теории и истории государства и права довольно много общего. Общность их проявляется, во-первых, в том, что они, акцентируя внимание на прошлом в развитии государства и права, не упускают из поля зрения и их настоящее. Во-вторых, в том, что, уделяя значительное внимание причинам и условиям зарождения государства и права, они в то же время центральное место в своих исследованиях отводят закономерностям их развития. И, в-третьих, что, рассматривая процесс возникновения, становления и развития государства и права в целом, они одновременно держат в поле зрения и процесс развития государства и права отдельных стран. При этом исследователи всегда исходят из тезиса, что «конкретная история не только многообразна, но и сугубо индивидуализирована. Реальная история отдельных стран, народов и государств уникальна, события, происходящие в той или иной стране, нигде и никогда потом в точности не повторяются»⁷⁵.

Глубокие связи теории государства и права прослеживаются также и с теоретико-правовыми науками — философией права, социологией права, сравнительным правоведением, юридической конфликтологией. И с учетом не только общности объектов и близости предметов их изучения, но и сходства методов их исследования это вполне понятно.

Следует, однако, заметить, что далеко не все ученые разделяют данную точку зрения в отношении философии права и социологии права и относят их к системе юридических наук. Многие профессиональные философы и социологи издавна были склонны рассматривать их не иначе как в качестве составных частей философии и социологии⁷⁶. Это тоже вполне понятно с позиции цеховых, корпоративных научных интересов.

Еще Гегель в своем известном произведении «Философия права» отмечал, что «наука о праве — это часть философии. Она должна поэтому развить идею, представляющую собою разум предмета, из понятия или, что то же самое, наблюдать собственное имманентное развитие самого предмета».

«Сословие юристов, — сетовал мыслитель по поводу философии права, — которое обладает особым знанием законов, считает часто это своей монополией, и кто к сословию не принадлежит, не должен иметь тут голос». Но, опрометчиво восклицал автор, как нет необходимости быть сапожником, чтобы знать, «хорошими приходятся ему сапоги, так не надо принадлежать к цеху, чтобы иметь знание таких предметов, которые затрагивают общие интересы».

Весьма спорное утверждение. На него Г.Ф. Шершеневич, имея поддержку со стороны других своих коллег, вполне резонно отвечал: «Конечно, всякий может чувствовать, что сапог жмет, но всякий ли способен указать, как нужно сделать сапоги, чтобы они не жали ногу? Ощущение непригодности государственного устройства или правового порядка доступно каждому гражданину, но разве это есть понимание непригодности исторической формы, основанное на знании сущности государства и права?»

И в заключение: «Философы превратили философию права в придаток практической философии, и вместо того, чтобы строить представление о праве и государстве, исходя из явлений действительности, открывающейся при изучении государственного устройства и государственного управления, содержания норм права и их осуществления при применении, философы хотят навязать правоведению свои представления, построенные вне всякого соприкосновения с данными действительной государственной и правовой жизни»⁷⁷.

В настоящее время острота спора о принадлежности философии права, также как и социологии права, уменьшилась. Этими науками и дисциплинами занимаются в основном юристы. Однако для ряда философов и социологов вопрос остается все еще открытым.

Говоря о соотношении теории государства и права и философии права, следует заметить, что они органически сочетаются друг с другом, взаимно дополняют друг друга, но вместе с тем они не взаимозаменяют друг друга. Ибо, если теория государства и права занимается выявлением и изучением общих закономерностей развития государства и права, то философия права, согласно сложившемуся о ней представлению, имеет дело в основном с процессом познания и объяснения сути правовой материи, с процессом изучения и философского объяснения правового бытия.

Предмет философии права, отмечает в связи с этим Д.А. Керимов, можно охарактеризовать как разработку логики, диалектики и теории познания правового бытия⁷⁸. Философию права, подтверждает данное видение предмета этой дисциплины Ю.Г. Ершов, следует рассматривать как науку о познавательных ценностных и социальных основах права⁷⁹. Философия права, вторит им С.С. Алексеев, выступает как научная дисциплина, призванная «дать мировоззренческое объяснение права, его смысла и предназначения, обосновать его под углом зрения сути человеческого бытия, существующей в ней системы ценностей»⁸⁰.

Теория государства и права находится в тесной связи со сравнительным правоведением. В отечественной юриспруденции сравнительное правоведение длительное время находилось, да и сейчас еще находится на далекой периферии научных исследований и юридического образования. В западноевропейских университетах эта дисциплина изучается и преподается уже более ста пятидесяти лет.

Объектом исследования сравнительного права (правоведения) являются правовые системы разных стран и народов. Предметом изучения данной отрасли знаний и учебной дисциплины является «общее и особенное в различных правовых массивах и системах, сферы и аспекты их динамичного соотношения между собой»⁸¹.

Появление и развитие сравнительного права — явление такое же естественное и неизбежное на определенной стадии развития общества и государства, как и зарождение национального права. Оно обусловлено многими факторами, по наиболее важными из них являются те, которые ассоциируются с расширением и углублением между различными странами и народами экономических, торговых и иных связей, требующих профессионального знания правовой системы не только своей страны, но и других стран, а также унификации механизмов правового регулирования.

Жизнь народов, писал Р. Иеринг во второй половине XIX в., в период интенсивного развития связей между разными странами «не есть изолированное стояние друг подле друга». Как и «жизнь отдельных личностей в государстве», она «есть общение, система взаимных соприкосновений и влияний — дружественных и враждебных, отдача и присвоение, заимствование и сообщение, короче — громадный обмен, охватывающий все стороны человеческого бытия». И это касается не только материального мира, но и духовного, правового⁸².

В процессе такого общения и информации возникает реальная возможность не только оценить преимущества и недостатки правовых систем других стран, но и сквозь призму этих систем по-новому взглянуть на свою собственную правовую систему, увидеть все ее плюсы и минусы, перенять все лучшее, что есть в правовых системах других стран.

Преуспевание любого народа, подмечал Иеринг, точно также как и преуспевание «единичной личности», во многом связано с непрерывным заимствованием извне». Его язык, его искусство, его правы, вся его культура, одним словом, «его индивидуальность или национальность является, как и телесный и душевный организм единичной личности, продуктом бесчисленных влияний и заимствований из внешнего мира»⁸³.

Если в древности, продолжал автор, в силу слабых связей и раздробленности народов, каждый из которых «развивался сам по себе и для себя, независимо от других», не было и не могло быть общей науки права или истории права, а существовала лишь история права отдельных народов, то в новое время, в новом мире все обстоит иначе.

В новом мире «история права получает высший полет; здесь возносится она поистине до истории права». В силу постоянной взаимосвязи и взаимодействия различных народов друг с другом «нити отдельных прав», отдельно развивавшиеся правовые системы «не бегут более рядом, не соприкасаясь друг с другом, но перекрещиваются, соединяются в одну ткань».

В результате такого взаимодействия, «соединения практики и науки самых разных народностей для общности действий», наряду с кооперацией у юристов разных стран появилось одновременно и своеобразное разделение труда. То, что думал юрист в Испании, констатировал в связи с этим Иеринг, избавляло от аналогичного труда ученого в Германии, «голландец строил на основании, которое положил француз, практика итальянских судов оказывала определенное влияние на судоговорение всех прочих земель»⁸⁴.

В настоящее время потребность в кооперировании усилий юристов разных стран, необходимость в интеграции и унификации законодательства, а следовательно, и в развитии сравнительного правоведения не только не уменьшается, а, наоборот, еще больше возрастает. Это связано как с порождаемыми самой жизнью теоретическими проблемами, так и с практическими потребностями в развитии сравнительного государствоведения и правоведения.

Соотнося последнее с теорией государства и права, необходимо отметить, что в одних случаях сравнительное право рассматривается как составная часть теории государства и права. Предполагается, что у них общий понятийный аппарат в виде таких категорий и понятий, как «право», «система права», «норма права», «правовые традиции», «правовая культура», «правосознание» и пр. Имеется в виду, что у них также общие цели и предмет. Сравнительное правоведение ставит своей целью, писал еще Г.Ф. Шершеневич, путем сравнения права разных народов «на разных ступенях культуры выяснить общие законы развития права»⁸⁵.

Спустя почти столетие аналогичные мысли развивались и развиваются некоторыми современными авторами. Например, в весьма характерном по названию («Как компаративисты, свободно ориентируясь в правовой географии мира, уже 100 лет плутают в трех соснах») разделе книги «Логические основания общей теории права», написанной В.М. Сырых, категорически утверждается, что «никакой компаративистики как самостоятельной отрасли правоведения нет и быть не может, поскольку она не имеет самостоятельного, отличного от других юридических наук предмета — системы изучаемых только этой наукой закономерностей»⁸⁶. И тут же добавляется: «Никаких новых открытий на уровне закономерного и необходимого» в проводимых в рамках сравнительного правоведения исследований нет. «Предмет сравнительного правоведения, — утверждает автор, — на самом деле представляет собой перечень проблем, исследуемых на эмпирическом уровне всеми юристами-компаративистами». Что же касается классификации правовых систем современности, проводимой компаративистами, то она «целиком и полностью входит в предмет общей теории права, призванной осуществлять типологию права как в историческом, так и в современном, ставшем состоянии. Равно как и в предмет данной науки входят методологические проблемы сравнительного правоведения»⁸⁷.

Не вдаваясь в дискуссию по данному вопросу, в особенности по поводу категоричности заявлений типа «нет и не может быть» сравнительного правоведения как относительно самостоятельной отрасли (подотрасли) знаний, хотелось бы лишь заметить, что иметь в науке свое мнение — это всегда хорошо, но еще лучше, чтобы оно было не только и даже не столько категоричным, сколько в такой же мере аргументированным.

В других случаях сравнительное право представляется в виде самостоятельной отрасли знаний и учебной дисциплины. В связи с этим Ю.А. Тихомиров вполне справедливо говорит «об особой связи сравнительного правоведения с общей теорией государства и права», имея в виду относительную самостоятельность первой дисциплины по отношению ко второй.

Многим исследователям и практикующим юристам, пишет автор, до сего дня кажется возможным полностью охватить проблематику сравнительного правоведения рамками общей теории государства и права. «Да, такое поглощение возможно, но лишь в ограниченных пределах». Для общей теории государства и права важна иная, более высокая мера абстракции «нормативной концентрации», когда в отношении общего и особенного доминирующим является первый элемент в этой паре. Все правовое разнообразие трудно охватить подобным образом, и оно неминуемо требует своего «правового поля»⁸⁸.

Это означает, что сравнительное право как самостоятельная дисциплина имеет свой, отличный от теории государства и права, предмет, свой метод (сравнительный) и свой понятийный аппарат. Что же касается «особых связей» с теорией государства и права, то суть их выражается в том, что обе эти дисциплины действуют в одной и той же сфере — правовой, пользуются общими, выработанными в рамках теории государства и права понятиями, преследуют, по сути дела, одни и те же цели и решают весьма сходные между собой теоретически и практически значимые задачи.

Наряду с традиционными теоретико-правовыми дисциплинами теория государства и права имеет тесные связи и с нетрадиционными, вновь формирующимися дисциплинами, такими, например, как юридическая конфликтология. Под этой дисциплиной понимается раздел или направление общей конфликтологии, предметом которого является изучение конфликтов, которые возникают, развиваются и разрешаются как в рамках внутригосударственного (национального), так и международного права⁸⁹.

Юридическая конфликтология, будучи смежной, «стыковой» отраслью знаний, имеет непосредственные связи с такими дисциплинами, как социология, психология, социальная психология, отраслевые юридические науки. Тесные, обоюдные связи у нее прослеживаются и с теорией государства и права.

Конкретное выражение они находят, с одной стороны, в том, что юридическая конфликтология использует весь необходимый для ее нормального функционирования арсенал теоретических и методологических средств, вырабатываемых в рамках теории государства и права. Это касается, в частности, определения понятия интереса в праве и механизмов его реализации, определения принципа разделения властей и выработки согласительных процедур для разрешения конфликтов между различными ветвями власти, установления наиболее оптимальных условий гармонизации и унификации законодательства и устранения возникающих при этом конфликтов и др.⁹⁰

С другой стороны, конкретное выражение связей конфликтологии с теорией государства и права проявляется в том, что последняя, в свою очередь, может активно использовать положения и выводы, вырабатываемые в рамках последней⁹¹.

5. Наряду с теоретико- и историко-правовыми дисциплинами теория государства и права имеет глубокие и многосторонние связи с отраслевыми юридическими науками и дисциплинами. По отношению к каждой из них теория государства и права выступает в качестве своеобразной синтезирующей конкретный юридический материал и обобщающей науки. Она способствует приведению в некую логическую систему все накопившиеся в течение веков знания о государстве и праве, помогает упорядочению всей сложившейся в мире государственно-правовой информации, содействует выработке определенного взгляда и подхода к анализу государственно-правовых явлений, институтов и учреждений.

Говоря о необходимости такой обобщающей, «гармонизирующей» разнообразные юридические знания науке, И.В. Михайловский писал в начале XX в., что при первом взгляде на правовую жизнь, на отдельные науки, изучающие эту жизнь, «может получиться впечатление хаоса». Однако более внимательное наблюдение наводит на мысль, что здесь мы «имеем дело с областью явлений однородных, связанных с общими началами, представляющих одно гармоническое целое».

Отсюда, делал вывод автор, возникает «логическая неизбежность такой науки, которая ставила бы себе задачей изучение не какой-нибудь одной части явлений правовой жизни, а всей совокупности этих явлений в их органическом единстве, которая стремилась бы найти гармонию в кажущемся хаосе разрозненных специальных наук»⁹².

Обобщающий и синтезирующий характер теории государства и права по отношению к отраслевым юридическим наукам проявляется в следующем. Во-первых, в том, что в отличие от них, обстоятельно занимающихся лишь отдельными составными частями, сторонами государственной и правовой жизни, теория государства и права имеет дело со всей, «синтезированной» государственно-правовой материей.

Во-вторых, в том, что теория государства и права в отличие от отраслевых юридических дисциплин, занимающихся разработкой своего специального понятийного аппарата, вырабатывает общие для них всех категории и понятия. Последние в подавляющем большинстве своем служат исходной базой, основой для выработки менее общих, специальных понятий в рамках отраслевых юридических дисциплин.

В качестве примера можно сослаться на общее понятие правоотношения, которое вырабатывается теорией государства и права, применительно к отдельным отраслям права конкретизируется и детализируется соответствующими отраслевыми юридическими дисциплинами. В результате этого мы имеем дело не только с общим понятием правоотношения, но и с более конкретными — уголовно-правовыми, гражданско-правовыми, административно-правовыми, трудовыми и иными правоотношениями.

Аналогично обстоит дело и с другими общими для всех отраслей права и вырабатываемыми на их основе в рамках отдельных отраслевых дисциплин более конкретными понятиями, такими, как норма права, правонарушение, правоприменение, юридическая ответственность и др.

И, в-третьих, в том, что теория государства и права вырабатывает общие для всех отраслевых юридических наук и дисциплин методы и принципы научного познания. Она служит методологической основой познания государственно-правовой материи. На этой основе в рамках каждой отдельной отраслевой науки и учебной дисциплины вырабатываются свои собственные, отраслевые принципы и методы познания и реализации норм права.

Так, в рамках гражданского права России вырабатываются и реализуются такие принципы, имеющие огромное теоретико-методологическое и практическое значение, как принцип дозволительной направленности гражданско-правового регулирования, принцип равенства правового режима для всех субъектов гражданского права, принцип недопустимости произвольного вмешательства в частные дела, принцип свободы договора, принцип свободного перемещения товаров, услуг и финансовых средств на всей территории Российской Федерации⁹³.

Трудовое право России вырабатывает и использует такие отраслевые принципы, как принцип запрещения принудительного труда, принцип свободы труда, принцип свободы трудового договора, принцип равенства возможностей субъектов трудовых отношений (равной трудовой правосубъектности) и др.⁹⁴

Теория государства и права имеет с отраслевыми юридическими науками не только прямые, но и обратные связи. Это означает, что не только теория государства и права оказывает влияние на эти отрасли знаний, но и сама, в свою очередь, подвергается с их стороны определенному влиянию. Достигается это в основном благодаря разработке и накоплению отраслевыми юридическими науками того огромного эмпирического материала, который используется теорией государства и права при определении ею общих категорий и понятий, а также при выработке общей методологии.

Без использования этого материала и без опоры на отраслевые юридические науки теория государства и права неизбежно утратила бы свои академические и методологические позиции, выхолостилась бы как самостоятельная отрасль знаний и учебная дисциплина, и в конечном счете ее существование и функционирование потеряло бы всякий смысл.

6. Теория государства и права имеет определенные связи со специальными (прикладными) юридическими науками и учебными дисциплинами. Однако по сравнению с отраслевыми юридическими науками эти связи, как правило, являются менее интенсивными и по преимуществу не прямыми, а косвенными. Объясняется это прежде всего тем, что специальные науки хотя и относятся к разряду юридических, но в своем содержании они имеют весьма широкий спектр естественных, технических и ряда других наук.

§ 2. Теория государства и права как политико-юридическая наука

1. Относя в процессе классификации юридических наук теорию государства и права к теоретико-правовым наукам, следует иметь в виду, что она традиционно рассматривается также и как политико-правовая, политико-юридическая наука.

Теория государства и права, говорилось в связи с этим еще в 80-е годы, в частности в учебнике с одноименным названием под редакцией известного ученого А.И. Денисова, «представляет собой такую политико-юридическую науку, которая тесно связана, с одной стороны, с философией диалектического и исторического материализма, политической экономией и научным социализмом, а с другой — с различными отраслевыми и прикладными юридическими науками. Она находится в контакте даже с естествознанием и техническими науками»⁹⁵.

Следует заметить, что положение о теоретико-правовом и политико-юридическом характере теории государства и права сохраняет свою силу и поныне. Это не только дань прошлому, но это и настоящее.

2. Общеизвестно, что название каждой научной отрасли знаний и учебной дисциплины отражает не только особенности их предмета, но и особенности их характера и содержания. Это касается как естественных, технических, так и гуманитарных, общественных наук.

Теория государства и права в этом отношении не является исключением. Характер ее и содержание, находясь в органической связи и будучи обусловленными предметом этой науки, в значительной мере отражаются в ее названии.

О чем говорит название рассматриваемой отрасли знаний и учебной дисциплины? Во-первых, о том, что это — «теория». А теория понимается как «система обобщенного знания», объяснения различных сторон исследуемого явления. Она воспринимается также как «форма научного знания, дающая целостное представление о закономерностях и существенных связях действительности»⁹⁶.

Во-вторых, что это не абстрактная теория, а «система обобщенного знания» о конкретных явлениях, в качестве каковых выступают государство и право. В-третьих, что это не изолированные друг от друга явления и соответствующие им институты и учреждения, а взаимосвязанные между собой, взаимозависимые друг от друга и взаимодополняющие друг друга феномены. И, в-четвертых, что рассматриваемые феномены в виде государства и права по своему происхождению являются не естественными, техническими или природными, а сугубо общественными, социальными явлениями.

Исходя из того, что государство как социальное явление общепринято (а priori) считать одновременно и политическим явлением, а право, естественно, — юридическим явлением, то в результате приходим к логическому выводу о том, что рассматриваемая отрасль знаний и учебная дисциплина под названием «Теория государства и права», имеющая дело с данными феноменами, должна рассматриваться не иначе как одновременно в качестве политической и юридической отрасли знаний и дисциплины. Политико-правовой характер теории государства и права отражается, таким образом, в ее названии.

Однако, допуская возможность определения характера теории государства и права, равно как и любой иной дисциплины, по названию, следует обратить внимание вместе с тем на известную условность и даже поверхностность такого подхода и «метода» определения.

Дело заключается прежде всего в том, что данная отрасль знаний и учебная дисциплина не везде и не всегда именовалась и именуется теорией государства и права, или общей теорией государства и права, как она сейчас иногда называется⁹⁷.

В ряде случаев она ассоциируется, например, с тем, что раньше называлось энциклопедией права. Раскрывая характер и содержание данной довольно древней дисциплины, в которую, по словам Г.Ф. Шершеневича, в конце XVIII — начале XIX в. ворвался «новый философский дух», автор говорит о том, что в этот период энциклопедия права представляла собой «соединение элементов юридического, философского и исторического». В ее содержании в данный, как и в последующие, период, выделялись две основные тенденции. С одной стороны, стал заметно сокращаться традиционный для данной дисциплины «обзор различных частей положительного права». А с другой — «стал выдвигаться очерк основных понятий о праве. Энциклопедия права начала приближаться к философии права»⁹⁸.

Несмотря на то что в российских и западноевропейских университетах данной дисциплине первоначально уделялось значительное внимание, что ее нередко называли «наукой наук» и считали, что она «служит необходимым введением в изучение специальных юридических наук»⁹⁹, все же состоятельность энциклопедии права как самостоятельной отрасли знаний и учебной дисциплины подвергалась со стороны ряда известных в тот период ученых-юристов сомнению¹⁰⁰. Со временем в России энциклопедия права по своему названию и содержанию постепенно «перешла в теорию права»¹⁰¹, а на Западе наряду с ней и под ее определенным влиянием набрала силу такая дисциплина, как современная юриспруденция.

Нужно отметить, что юриспруденция как наука и учебная дисциплина возникла задолго до появления энциклопедии права. Юриспруденция, писал в связи с этим Л. Петражицкий, — это «весьма древняя наука и ученая профессия». Существование и «обильное развитие этой ученой профессии» является «характерным спутником правовой жизни» уже на таких ступенях развития культуры, когда о появлении и развитии научно-теоретического знания и исследования, «о добывании и разработке научного света ради него самого, ради знания и объяснения явлений, еще нет и не может быть речи»¹⁰². В настоящее время, также как это было и раньше, среди авторов, занимающихся проблемами юриспруденции, нет единого мнения ни о предмете, ни о методе, ни о характере этой весьма важной юридической отрасли знаний и дисциплины.

Отмечая это обстоятельство и подчеркивая «неопределенность» даже самого термина и названия этой науки и дисциплины, американские юристы считают, например, что юриспруденция представляет собой: а) систему знаний и «умений» в области права; б) науку, изучающую «писаные и неписаные права человека как таковые»; в) «систему права и самое право»¹⁰³. Канадские ученые определяют юриспруденцию как «науку о праве, которая исследует принципы позитивного и реально существующего права, а также правовые отношения». Основными ее задачами являются: установление принципов, на основе которых создаются и реализуются нормы права; классификация этих принципов и установление их субординации; выделение в каждом из принципов наиболее важных, существенных элементов и отделение их от несущественных и др.¹⁰⁴

Японские исследователи рассматривают юриспруденцию в качестве научной и учебной дисциплины, занимающейся «изучением природы права, причин и условий его возникновения и развития». К основным направлениям ее исследования они относят: проблемы методологии права; изучение причин и условий возникновения и развития права; историю развития политической и социальной мысли; теорию государства и права с особым выделением демократических и тоталитарных доктрин; основные принципы организации и деятельности органов юстиции и др.¹⁰⁵

Наконец, отечественные ученые-юристы, отождествляя юриспруденцию с правоведением и юридической наукой, рассматривают ее как «общественную науку, изучающую право как особую систему социальных норм», правовые формы организации и деятельности государства и политической системы общества¹⁰⁶. Сравнивая различные сложившиеся в юридическом мире представления о юриспруденции как о науке и учебной дисциплине с содержанием теории государства и права, не трудно заметить, что между ними существуют значительные черты сходства. Речь идет, разумеется, о содержании теории государства и права и юриспруденции, а не об их названиях. Аналогично дело обстоит и с энциклопедией права, у которой сходное с теорией государства и права содержание, но, как видим, разные названия.

Из этого следует, что, несмотря на то что по общему правилу название той или иной отрасли знаний и дисциплины, включая теорию государства и права, адекватно отражает ее содержание, из этого правила имеются и нередкие исключения. Поэтому при определении характера теории государства и права как самостоятельной отрасли знаний и учебной дисциплины гораздо важнее и надежнее использовать не ее название, а предмет и содержание.

3. Отвечая на вопрос, каков характер теории государства и права и что она собой в социальном плане представляет, следует обращать внимание прежде всего не на ее название, а на то, чем она занимается, какие стороны или аспекты государства как политического феномена и права как юридического явления она изучает, что составляет ее предмет и содержание.

Кроме того, важно исходить также из того, какие по характеру цели стоят перед теорией государства и права и какие по характеру задачи она решает. Ведь от того, на что направлено изучение охватываемого ее предметом материала, для решения каких по своему характеру (политических, юридических, сугубо научных, образовательных и пр.) задач используются получаемые при исследовании государства и права с позиций данной дисциплины научные знания, также в значительной степени зависит характер теории государства и права.

Разумеется, в реальной жизни четкое деление задач или целей, которые преследуются в процессе научных исследований и при изучении теории государства и права, на «чисто» политические, академические и другие далеко не всегда представляется возможным, ибо зачастую они переплетаются друг с другом и взаимно дополняют друг друга.

Такое деление является весьма условным и относительным, но тем не менее оно имеет полный смысл. Дело в том, что выделение даже смешанных (политических с юридическими, академических с политическими и т.д.) целей и задач, которые решаются в рамках теории государства и права, помогает, наряду с ее предметом и содержанием, лучше понять характер данной дисциплины.

Какие же задачи по своему характеру решает теория государства и права и какие цели она при этом преследует? Отвечая на данный вопрос, еще в начале XX в. в отношении теории права известный русский ученый И. Михайловский писал, что общая теория права ставит перед исследователем по крайней мере две академические задачи. Первая из них заключается в том, чтобы построить «логически законченную систему понятий, лежащих в основе всех специальных юридических наук и обобщить все результаты этих наук в одно гармоническое целое, проникнутое не только внешним, но и внутренним единством». А вторая задача состоит в том, чтобы «изучить методы, при помощи которых разрабатываются специальные науки». При этом, пояснял автор, то, что «эта последняя задача не входит в область ни одной из специальных наук, совершенно очевидно: вопросы методологии являются общими для всех наук»¹⁰⁷.

Аналогичные академические, точнее — методологические по своему характеру задачи решала раньше и теория государства. На ранних стадиях развития общества, когда, с одной стороны, не проводилось деления между государством и политикой, когда, по выражению Г. Еллинека, «под влиянием античных воззрений» практиковалось употребление терминов «наука о государстве» и «политика» в качестве «равнозначащих»¹⁰⁸, а с другой — не прослеживалась достаточно четкая и последовательная взаимосвязь и взаимозависимость между государством и правом, задачи теории государства и задачи теории права ставились и решались обособленно.

Наука о государстве классической древности, констатировал в связи с этим Г. Еллинек, «не различала строго учений о государстве и о праве», тем более что для нее «все вообще человеческое общежитие имело государственный характер». Прогрессирующая специализация, пояснял автор, обязанная своим происхождением развитию науки о праве у римлян, возвысила общее правоведение, в рамках которого стали изучать не только вопросы государства, но и вопросы права, «на степень самостоятельной области знания»¹⁰⁹. В более поздний период развития общества и государства, включая современный, когда наряду с продолжавшейся и продолжающейся дифференциацией юридических наук и систем права на новые отрасли, подотрасли и институты, возникла одновременно потребность в «обобщающей» науке, каковой логически стала Теория государства и права. Задачи теории государства и задачи теории права приобрели известную общность и стали решаться не обособленно друг от друга, а вместе.

Поскольку в реальной жизни и в теории, отражающей эту жизнь, «науки о государстве и о праве находятся в тесной систематической связи», писал еще в XIX в. Г. Еллинек, то существуют дисциплины, которые должны быть отнесены к той и другой, именно дисциплины, изучающие «юридические свойства и отношения» как самого государства, так и права. «Они являются науками как о государстве, так и о праве»¹¹⁰. Одной из таких наук наряду с историей государства и права, историей политических и правовых учений и др. является теория государства и права.

Решая общие для теории государства и для теории права методологические задачи, она тем самым решает и политико-юридические задачи. Ибо также как нет методологии в «чистом», социально- или классово-нейтральном виде, так нет и соответствующих социально- или классово-«чистых» методологических задач.

Например, решая такой методологически важный вопрос, как вопрос о понятии и определении права — этого «высшего и основного понятия» в юридической науке, по представлению Г.Ф. Шершеневича¹¹¹, или же решая аналогичный вопрос о понятии и определении государства, мы тем самым решаем одновременно и соответствующие политико-юридические вопросы. А именно — вопросы о том, чьи социальные, а точнее — социально-политические и правовые ценности и интересы данные понятия и определения отражают; по каким социально-политическим и юридическим представлениям (чертежам) создаются те или иные государственно-правовые конструкции; наконец, в чьих политических и иных интересах они функционируют, чьи интересы и ценности они при этом выражают и защищают.

Наряду с методологическим задачами теория государства и права одновременно решает и мировоззренческие вопросы. Мировоззрение, согласно сложившемуся о нем представлению, выступает как «система обобщенных взглядов на объективный мир и место человека в нем, на отношение людей к окружающей их действительности и самим себе, а также обусловленные этими взглядами их убеждения, идеалы, принципы познания и деятельности»¹¹².

Мировоззрение в широком смысле слова включает в себя совокупность всех самых разнообразных взглядов человека на окружающий мир. Это — и философские, и политические, и правовые, и этические, и все иные взгляды и представления. В решающей мере мировоззрение формируется под влиянием окружающего человека материального и духовного бытия, а также под воздействием получаемой им в процессе жизнедеятельности многообразной информации и различных знаний.

Немаловажную роль среди последних играют знания, формирующиеся в рамках теории государства и права и получаемые в процессе ее изучения.

Будучи научными по своей природе, объективно отражающими окружающий человека государственно-правовой мир, они тем не менее выражают вполне определенное (философское, политическое, этическое и пр.) видение государственно-правовых явлений, институтов и учреждений.

В советской юридической литературе такое видение именовалось классовым подходом к рассмотрению проблем государства и права, объективным восприятием их сквозь призму классовых интересов, ценностей и отношений. Нередко оно сопровождалось ссылками на в принципе правильное, многократно подтвержденное самой жизнью, но несколько одностороннее ввиду своей ориентации только на классовое восприятие положение В.И. Ленина о том, что «люди всегда были и всегда будут глупенькими жертвами обмана и самообмана в политике, пока они не научатся за любыми нравственными, религиозными, политическими, социальными фразами, заявлениями, обещаниями разыскивать интересы тех или иных классов»¹¹³.

Односторонность такого ориентированного только на классовые интересы и ценности утверждения и подхода к оценке и восприятию государственно-правовых явлений, институтов и учреждений заключается в том, что при этом не учитываются все иные (групповые, индивидуальные, национальные и пр.) интересы и ценности. Это, несомненно, является крайностью.

Однако другой не менее ярко проявляющейся особенно в настоящее, постсоветское время крайностью является представление о государстве, праве, законности, конституционности и пр. как о неких «свободных» от каких бы то ни было интересов и ценностей, кроме «общемировых», «общечеловеческих» и пр. феноменах¹¹⁴. За такими утверждениями на бытовом прагматическом уровне чаще всего скрывается невежество или же лукавство, а на политическом и идеологическом уровнях — элементы фарисейства и демагогии. Дело в том, что в мире не было и нет ни «чисто» классовых, ни «чисто» надклассовых, «общечеловеческих» ценностей и интересов. А соответственно — и отражающих их представлений и понятий о государственно-правовых явлениях, институтах и учреждениях. Все они взаимосвязаны и взаимозависимы. И все они в той или иной мере отражаются в их понятиях и определениях.

Теория государства и права, вырабатывая эти понятия и формулируя их определения, с неизбежностью (хотя и в разной степени) учитывает, во избежание их явной субъективности и общественной неприемлемости, все эти социальные ценности и интересы, создает тем самым объективно необходимые предпосылки для формирования как отдельных политико-правовых взглядов граждан, так и всего их мировоззрения. В этом также, помимо ранее названных факторов, проявляется политико-юридический характер данной отрасли знаний и учебной дисциплины.

4. Наряду с указанными факторами политико-юридический характер теории государства и права находит свое проявление также и в функциях данной отрасли знаний и учебной дисциплины.

В научной и учебной литературе существуют разные мнения по поводу содержания (качества) и количества выполняемых теорией государства и права функций. Однако независимо от подходов и взглядов на понятие, содержание и виды функций, выполняемых теорией государства и права, большинство исследователей данной проблемы сходятся на том, что данная научная дисциплина выполняет по крайней мере три функции.

Во-первых, методологическую функцию, связанную с разработкой методов исследования, принципов и понятий, которые широко используются в отраслевых и иных юридических дисциплинах, находят в них свою локализацию и конкретизацию. Теория государства и права, как не раз подтверждалось самой жизнью, «служит для отраслевых дисциплин той основой, которая позволяет им успешно решать свои отраслевые познавательные и иные задачи»¹¹⁵.

Во-вторых, эвристическую функцию, указывающую на возможность и способность теории государства и права не только познавать наличное «государственно-правовое бытие», но и открывать новые законы и закономерности в становлении и развитии государства и права: «эвристика» по-гречески означает «отыскивать», «открывать».

И, в-третьих, прогностическую функцию, в теоретическом и практическом плане означающую возможность и способность теории государства и права на основе анализа эмпирического материала, взятого из самой государственно-правовой жизни, а также выводов и обобщений, сделанных в пределах различных юридических и неюридических наук, определять основные тенденции и направления развития государства и права в обозримом будущем, разрабатывать и обосновывать в связи с этим соответствующие гипотезы, предугадывать в ближайшем и отдаленном развитии государства и права наиболее вероятные и наиболее оптимальные пути.

Кроме названных, широко признанных функций теория государства и права, по мнению некоторых ученых, выполняет и другие функции, такие, в частности, как онтологическая функция, политическая и идеологическая функции, а также организаторская, или практически-организаторская функция¹¹⁶.

Исходя из характера и многообразия функций теории государства и права, а также решаемых ею задач, в научной и учебной юридической литературе ее не случайно называют иногда не только общетеоретической или политико-правовой (политико-юридической) дисциплиной, но и просто общественной наукой, наукой «философского (методологического) характера», а также «революционной, творчески-преобразующей наукой»¹¹⁷.

§ 3. Взаимосвязь и взаимодействие теории государства и права
с гуманитарными науками

1. Будучи по своему характеру теоретико-правовой и политико-юридической научной и учебной дисциплиной, теория государства и права имеет тесные связи не только с другими юридическими дисциплинами, но и с неюридическими гуманитарными науками.

В основе такой связи, а точнее — взаимосвязи и взаимодействия лежит их общий объект — реально существующие государство и право, которые исследуются вместе с возникающими на их базе явлениями, институтами и учреждениями, как было отмечено раньше, не только под углом зрения теории государства и права, но и с позиций других, в том числе гуманитарных, наук¹¹⁸.

Среди них в первую очередь следует назвать такие дисциплины, как философия, политология, экономические науки, социология и социальная психология.

В процессе исследования государства и права вполне естественно и неизбежно возникает вопрос о соотношении их друг с другом, а также с теорией государства и права.

2. Как соотносится, например, теория государства и права с философией, имеющей также отчасти дело с государственно-правовой материей? Отвечая на данный вопрос, следует сказать прежде всего, что философия является наукой о всеобщих закономерностях, которым подчиняется как бытие человека (природа и общество), так и человеческое мышление, процесс познания. С теорией государства и права у нее весьма глубокая и многогранная связь. Она прослеживается по разным направлениям.

Теория государства и права широко использует, в частности, философские категории и всеобщие понятия, выработанные в течение многих столетий представителями этой науки. В свою очередь, философия в процессе своего развития и совершенствования постоянно опирается на тот материал, который вырабатывается теорией государства и права вместе с другими юридическими науками и который помогает ей формулировать общие принципы государственно-правового развития общества.

Среди философских категорий и понятий, которые активно используются в теории государства и права, в качестве примеров можно назвать такие, как «отношение», «функция», «прогресс», свобода», «развитие», «эволюция», «связь», целое» и др. Широкое использование философских категорий и понятий в рамках теории государства и права имеет не только сугубо теоретическое, но и огромное методологическое значение.

Большое значение для развития теории государства и права имеет также широкое использование ею философских законов и закономерностей, а кроме того, огромную важность для нее представляет философский, мировоззренческий аспект. Ведь не следует забывать, что философия является одной из важнейших форм общественного сознания, направленной на выработку определенного мировоззрения как отдельного человека, так и всего общества, на формирование системы идей, взглядов и представлений об окружающем мире и о месте в нем человека. И от того, на каких мировоззренческих позициях стоит исследователь, в значительной мере будут зависеть и результаты его исследований.

В учебной и научной литературе совершенно справедливо в связи с этим указывается на то, что «обращение к передовым достижениям философии при изучении проблем государства и права» позволяет исследователям избегать мировоззренческих ошибок, способствует правильной постановке новых проблем и более осознанному решению «вечных» вопросов государства и права¹¹⁹.

Прямая и остро ощутимая зависимость государственно-правовых теорий и взглядов от тех или иных философских воззрений прослеживается на всех этапах развития человеческого общества.

Идеалистические основы мировоззрения зачастую способствовали выработке и насаждению антидемократических государственно-правовых теорий и идей. Например, идеалистическая по своему характеру философская система Гегеля объективно способствовала распространению консервативно-реакционных взглядов на государство и право. Рассматривая государство как идею разума, свободы и права, а его существование и функционирование — как «шествие бога в мире», Гегель предлагал в качестве образца такой «идеи разума» считать конституционную монархию. Развивая свои взгляды в далеко не демократических условиях прусской монархии, Гегель рьяно отстаивал суверенитет наследственного конституционного монарха, отвергал демократическую идею народного суверенитета, восхвалял чиновничество как главную опору государства «в отношении законности и интеллигентности».

Материалистические основы мировоззрения, в отличие от идеалистических, чаще всего способствовали возникновению и развитию прогрессивных, демократических государственно-правовых теорий и идей. В качестве примера можно сослаться на материалистические основы мировоззрения Дж. Локка, способствовавшие выработке представления о государстве как о «социальном институте», призванном обслуживать интересы не отдельных лиц, а всех слоев общества, о неотчуждаемости человеком «ни при каких обстоятельствах» ряда естественных прав и свобод (право на жизнь, право владения имуществом и др.), о необходимости и важности установления и реализации принципа разделения властей и др.

Справедливости ради следует отметить, однако, что не всегда идеализм в философии приводил к появлению консервативных, антидемократических теорий и идей в сфере государственной и правовой жизни, и наоборот. Материалистические философские воззрения не всегда выступали в качестве надежной основы для выработки и реализации прогрессивных, демократических государственно-правовых теорий и идей.

В подтверждение сказанного можно сослаться на идеалистические основы мировоззрения Т. Мора, сочетавшиеся с его твердыми религиозными убеждениями, которые не только не привели его, как это можно было ожидать, исходя из его мировоззрения и социального положения (известный государственный деятель, канцлер Англии в 1529—1532 гг.), к оправданию существовавшего в то время в Англии антидемократического по своей природе монархического строя, но, наоборот, подтолкнули его к завуалированной критике этого строя, к описанию им в своей знаменитой «Утопии» некоего идеально-демократического, фантастического по своему духу государственного строя.

В отличие от других стран, повествовал автор устами своего героя Гитлодея, где «повсюду говорящие об общественном благополучии заботятся только о своем собственном», при данном, единственном в своем роде общественном строе, «где нет никакой частной собственности, они фактически занимаются общественными делами». Далее. В других странах каждый знает, что, «как бы общество ни процветало, он все равно умрет с голоду, если не позаботится о себе лично». Поэтому в силу необходимости он «должен предпочитать собственные интересы интересам народа».

Что же касается данного общественного строя, то здесь, «где все принадлежит всем, наоборот, никто не сомневается в том, что ни один частный человек не будет ни в чем терпеть нужды, стоит только позаботиться о том, чтобы общественные магазины были полны». Тут не надо тревожиться, продолжал автор, насчет своего пропитания; «не приходится страдать от жалобных требований жены, опасаться бедности для сына, беспокоиться о приданом дочери». Каждый может быть спокоен «насчет пропитания и благополучия как своего, так и всех своих близких»¹²⁰.

Говоря о роли философского мировоззрения в разработке государственно-правовых теорий и идей, нельзя забывать о том, что оно способствует не только развитию научных исследований, но и лучшему усвоению изучаемого в курсе теории государства и права материала.

3. Наряду с философией теория государства и права имеет тесные связи и с политологией. Политология — это наука, занимающаяся изучением всего многообразия политологического мира, именуемого политикой. В поле зрения исследователей-политологов находятся общие законы развития политических явлений, институтов и учреждений, вопросы политической власти, политической системы, политической идеологии, политического режима, политических отношений и др.¹²¹

Используя политологические данные, теория государства и права рассматривает государственно-правовые явления не только с точки зрения их внутреннего строения, формы, сущности и содержания, но и под углом зрения их места и роли в системе других политических по своему характеру явлений, институтов и учреждений. Это дает возможность исследовать их не только сами по себе, но и в контексте их связей с окружающей политической средой. В результате такого подхода, например, к исследованию государства или его отдельных органов появляется возможность видения государства и его связей с политической системой общества или же с ее отдельными элементами, такими, как политические партии, общественно-политические организации, союзы и пр.

Между теорией государства и права и политологией существуют не только прямые, но и обратные связи. Это означает, что не только политология оказывает влияние своими занятиями на развитие теории государства и права, но и наоборот. Последнее проявляется, в частности, в том, что в процессе проведения политологических исследований и изучения курса политологии широко используются наряду с собственно политологическим материалом также положения и выводы, сделанные специалистами в области теории государства и права. Это касается, например, вопросов понимания государства и государственного механизма, проблем определения политической власти, соотношения политического и государственного режимов, форм и функций государства, соотношения государства, политических партий и регулирующих их деятельность норм права.

4. Неразрывная связь существует также между теорией государства и права и экономическими науками. Последние, выступая в качестве важнейшей составной части общественных наук, включают в себя политическую экономию, историю экономической мысли, экономическую статистику, экономику труда, экономику отдельных отраслей хозяйства, финансы и кредит и др. Теоретическую и методологическую основу экономической науки составляет политэкономия.

Экономические науки, занимаясь изучением различных средств и способов производства, форм собственности, методов управления экономикой, характера производительных сил и производственных отношений, проблем труда и заработной платы и т.п., решают тем самым не только сугубо экономические, но и социально-политические вопросы.

Ведь от того, например, как, на какой основе решаются проблемы производства, накопления и распределения материальных и иных благ, вопросы соотношения производственных и распределительных отношений, во многом зависит не только состояние экономики, но и состояние самого общества, а вместе с ним и государства.

Не случайно поэтому данным вопросам в экономических науках традиционно уделялось повышенное внимание. А проблему определения законов, которые «управляют» процессами производства и распределения, известный английский экономист XVIII в. Д. Рикардо считал «главной задачей политической экономии».

Продукт земли, писал он, «все, что получается с ее поверхности путем соединенного положения труда, машин и капитала», делится между тремя классами общества, а именно: владельцами земли, собственниками денег или капитала, необходимого для ее обработки, и рабочими, трудом которых она обрабатывается.

Но доли всего продукта земли, продолжал автор, достающиеся каждому из этих классов под именем «ренты», «прибегли» и «заработной платы», весьма различны на разных стадиях общественного развития, «в зависимости главным образом от уровня плодородия почвы, накопления капитала и роста населения, от квалификации и изобретательности работников и от орудий, применяемых в земледелии. Определить законы, которые управляют этим распределением, — главная задача политической экономии»¹²².

Опираясь на основные выводы и положения, сформулированные экономическими науками, теория государства и права исходит из предпосылки, что экономика, материальный базис общества оказывает в конечном счете решающее воздействие на процесс формирования и развития соответствующей ему надстройки, одной из составных частей которой является государство и право.

Многовековой опыт существования общества показывает, что каждому типу или разновидности экономики (рабовладельческого, феодального или иного общества) должен соответствовать вполне определенный тип государственной и правовой системы. В этом смысле допустимо, с известными оговорками о несовпадении в мелочах, деталях, говорить об экономической обусловленности и даже об экономической заданности государственно-правовых явлений, институтов и учреждений.

Из этого следует, что, не преувеличивая, а тем более не абсолютизируя характер прямой связи и обусловленности государственно-правовой материи экономической материей, тем не менее его не следует и преуменьшать. Опыт России и многих других стран со всей убедительностью показал, что даже в рамках одного и того же типа экономики и государственно-правовой системы учет характера этой связи и обусловленности имеет огромное не только теоретическое, но и практическое значение.

Это означает, помимо всего прочего, что успешное проведение радикальных политических или государственно-правовых преобразований в той или иной стране с неизбежностью предполагает одновременное проведение и соответствующих экономических преобразований. И наоборот.

Теория государства и права исходит также из того, что не только экономика, а вместе с ней экономические науки влияют на государство и право, а следовательно, и на юридические науки, но и, в свою очередь последние оказывают значительное влияние на первые. В юридической литературе правильно указывалось на этот счет, что стихийное, не опосредствованное государственно-правовым регулированием развитие экономических процессов может привести к расстройству и упадку всей системы материального производства. Мировой опыт показывает, что политическая власть, не принимающая необходимых мер для целенаправленного развития экономики, может причинить экономическому развитию величайший вред, подорвать и попусту разбазарить экономический потенциал страны. Результаты такого пагубного воздействия, например, российской государственной власти на экономику бывшего СССР и нынешней России «стали очевидным и безрадостным фактом»¹²³, подтверждающим справедливость данного положения.

5. Большое академическое и политико-практическое значение имеют постоянные связи теории государства и права с социологией. Согласно сложившемуся в научном мире представлению, социология является одной из гуманитарных дисциплин, занимающейся изучением общества как целостной системы, а также его отдельных составных частей и институтов, различных социальных слоев и групп. В центре внимания социологов неизменно находятся вопросы организации и управления обществом, закономерности и тенденции развития и функционирования различных социальных систем.

Понятие социологии — это «обобщенное», точнее — общеродовое понятие, которым охватывается целый ряд ее отраслей, включая такие, например, как социология политики, социология отдельных составных частей экономики (промышленность, сельское хозяйство и т.п.), социология образования, социология права и др.¹²⁴

Теория государства и права опирается в своем развитии как на общую социологическую теорию и методологию, изучающую закономерности функционирования всего общества, так и на частные социологические теории, имеющие дело с закономерностями развития отдельных сфер жизни общества.

С теоретической точки зрения весьма важное значение имеет использование в процессе изучения государственно-правовых явлений, институтов и учреждений выводов и обобщений, сделанных в рамках социологии политики и социологии права. Особую значимость при этом приобретают даже те весьма спорные и противоречивые суждения и понятия, которым за пределами социологии, вне социологического контекста и фона уделялось бы гораздо меньше внимания. В качестве примера можно сослаться на довольно спорное и одностороннее рассмотрение (в социологическом плане) государства и права как исключительно «силовых», «принудительных институтов».

Современное государство, доказывал еще в начале XX в. известный немецкий социологии М. Вебер, есть «то человеческое сообщество, которое внутри определенной области» претендует на «монополию легитимного физического насилия». Ибо для нашей эпохи характерно то, что «право на физическое насилие приписывается всем другим союзам или отдельным лицам» лишь настолько, насколько государство допускает со своей стороны это насилие: единственным источником «права» на насилие считается государство.

И далее. Государство, равно как и другие политические союзы, исторически ему предшествующие, есть «отношение господства людей над людьми», опирающееся на легитимное (во всяком случае, считающееся легитимным) насилие как средство. «Таким образом, чтобы оно существовало, люди, находящиеся под господством, должны подчиняться авторитету, на который претендуют те, кто теперь господствует»¹²⁵.

Подход к государству, а соответственно и к исходящему от него позитивному праву как к институтам (средствам) господства и подчинения, насилия и принуждения в определенной мере адекватно отражает реальную действительность.

Однако при этом не учитываются другие стороны государства и права. В частности, вне поля зрения исследователей остаются охранительные, протекционистские, защитительные, воспитательные и иные функции государства и права. Не учитывается, в частности, тот факт, что государство в повседневной жизни и многообразных отношениях может выступать не только в качестве суверена, устанавливающего общеобязательные для всех «своих» граждан и организаций — физических и юридических лиц правила поведения. Во многих отношениях с ними оно может выступать также в качестве равноправного партнера.

Это относится в первую очередь к гражданско-правовым отношениям. Согласно, например, ст. 124 Гражданского кодекса России «Российская Федерация, субъекты Российской Федерации: республики, края, области, города федерального значения, автономная область, автономные округа, а также городские, сельские поселения и другие муниципальные образования выступают в отношениях, регулируемых гражданским законодательством, на равных началах с иными участниками этих отношений — гражданами и юридическими лицами»¹²⁶. К государству в целом, равно как и к другим связанным с ним субъектам гражданско-правовых отношений, согласно действующему законодательству, применяются нормы, определяющие участие юридических лиц в отношениях, регулируемых гражданским законодательством, «если иное на вытекает из закона или особенностей данных субъектов»¹²⁷.

Рассмотрение государства и права с социологических позиций помогает глубже и разностороннее понять их и с других позиций, в частности с точки зрения теории государства и права.

Этому же способствует и широкое использование теоретиками государства и права конкретных социологических исследований жизнедеятельности государственно-правовых институтов. Помимо академической важности они имеют определенную и практическую значимость. Данные социологических исследований позволяют успешно решать, например, проблемы совершенствования государственного аппарата, дальнейшего развития форм и содержания (функций) государства, повышения эффективности права.

6. Постоянная и последовательная связь теории государства и права прослеживается с социальной психологией.

Сформировавшись как самостоятельная отрасль знаний (отрасль психологии) и самостоятельная дисциплина в начале века, социальная психология представляет собой науку, занимающуюся выявлением и изучением закономерностей поведения людей, обусловленных фактом их принадлежности к определенным социальным слоям и группам, а также изучением психологических характеристик отдельных человеческих сообществ и групп.

Имея предметом своего изучения общие закономерности возникновения, становления и развития государства и права, теория государства и права не может решать свои задачи без учета достижений социальной психологии, без знания социально-психологических особенностей отдельных социальных групп (властных и прочих структур) и всего общества в целом. Определение уровня правового сознания общества, степени развития правовой культуры населения, эффективности правотворчества и правоприменения в той или иной стране — все это и многое другое можно успешно решить лишь при условии широкого использования достижений социальной психологии.

При рассмотрении проблем возникновения, становления и развития государства и права весьма важно иметь в виду также, что это не формальные, социально индиферентные или социально выхолощенные процессы, протекающие сами собой, вне поля зрения и участия в них отдельных слоев или всего общества. Это социально обусловленные, общественные процессы, протекающие в рамках как отдельно взятых стран, так и всего мирового сообщества.

От состояния социальной психологии, выражающейся в социально-политической активности или, наоборот, в перманентной пассивности населения в душевной приподнятости и целенаправленности народа и нации или, наоборот, их психологической подавленности, социальной апатии и безразличии к судьбе общества и государства; в историческом оптимизме народа и нации или же в их неверии в будущее существующей общественной и государственно-правовой системы, историческом пессимизме; в уверенности перед грядущим будущим или в страхе за будущее своей страны, государства и общества; в полном доверии и уважении к властям предержащим или же, наоборот, в полном неверии в их способности управлять страной и их общественном презрении — от всего этого и многого другого в значительной степени зависит не только стабильность и эффективность существующего государства и права, но и реальные перспективы их существования и развития. От этого же зависит их жизнеспособность и конкурентоспособность на мировой арене.

Современный опыт России, также как и многих других стран, со всей очевидностью доказывает, что наряду с системой иных факторов именно психологическое состояние общества оказывает весьма важное воздействие на процесс становления и развития, а также на характер (демократический, псевдодемократический, олигархический и т.п.) вновь возникающего государственно-правового и общественного строя.

Известный французский социолог, психолог и историк Гюстав Лебон, живший на рубеже XIX—XX в., вместе с рядом других авторов считал даже, что на процесс возникновения, становления и развития государственно-правовых и общественных институтов решающее влияние оказывают не только временно возникающие и исчезающие социально-психологические факторы, но и постоянно существующий у каждого народа, расы и нации свой душевный настрой, своя душа.

Наиболее яркое впечатление, вынесенное мною из продолжительных путешествий по разным странам, писал автор в своей знаменитой работе «Психология народов и масс», — это то, что «каждый народ обладает своим душевным строем столь же устойчивым, как и его анатомические особенности, и от него-то и происходят его чувства и его искусства»¹²⁸.

Многие мыслители древности и современности, продолжал автор, «думали найти в учреждениях народов причину их развития. Я же убежден в противном и надеюсь доказать», что учреждения имеют на развитие цивилизации крайне слабое влияние. «Они чаще всего являются следствиями, но очень редко бывают причинами»¹²⁹.

Без сомнения, подытоживал Г. Лебон, история народов определяется очень различными факторами. Она полна особенными событиями, случайностями, которые были, но могли и не быть. Однако рядом с этими случайностями, с этими побочными обстоятельствами существуют «великие неизменные законы», управляющие общим ходом каждой цивилизации. Эти неизменные, самые общие и самые основные законы вытекают из душевного строя народов и рас. Жизнь народа, его учреждения, его верования и искусства суть только видимые продукты его невидимой души. «Для того чтобы какой-нибудь народ преобразовал свои учреждения, свои верования и свое искусство, он должен сначала переделать свою душу. Для того, чтобы он мог передать другому свою цивилизацию, нужно, чтобы он был в состоянии передать также свою душу»¹³⁰.

Говоря о влиянии душевного настроя народов и рас на процесс возникновения, становления и развития государственно-правовых и общественных институтов, Г. Лебон повествует также и о значительном (зачастую в негативном плане) воздействии на данный процесс толпы.

Под термином «толпа» автором понимается «собрание индивидов», отличающееся по своим специфическим признакам и особенностям, с одной стороны, от народа, который под действием ряда факторов иногда становится толпой, а с другой — от каждого из отдельных индивидов, формирующих эту толпу.

В собрании индивидов, именуемом толпой, поясняет ученый, сознательная личность исчезает, причем чувства и идеи всех отдельных лиц, образующих толпу, «принимают одно и то же направление». Образуется «коллективная душа», хотя и имеющая временный характер, но вместе с тем приобретающая «очень определенные черты». Собрание индивидов в таких случаях, считает Г. Лебон, становится тем, что называется «организованной толпой или толпой одухотворенной, составляющей единое существо и подчиняющейся закону духовного единства толпы»¹³¹.

Характерными признаками толпы, оказывающими хотя и кратковременное, но вместе с тем нередко весьма ощутимое воздействие на государственно-правовую и общественную жизнь, согласно учению Г. Лебона, являются следующие.

1. Прежде всего, это психологическое подавление индивида и полное его подчинение разбушевавшейся в своих страстях толпе. Поразительный факт, замечает в связи с этим автор, заключается в том, что, каковы бы ни были индивиды, составляющие толпу, каков бы ни был их образ жизни, занятия, их характер или ум, одного их превращения в толпу достаточно для того, чтобы «у них образовался род коллективной души, заставляющей их чувствовать, думать и действовать совершенно иначе, чем думал бы, действовал и чувствовал каждый из них в отдельности»¹³².

2. Преобладание в толпе бессознательного над сознательным. Сознательная жизнь ума в этих условиях, по наблюдению Г. Лебона, «составляет лишь очень малую часть по сравнению с его бессознательной жизнью». В толпе индивид «перестает быть самим собой и становится автоматом, у которого своей воли не существует». Его состояние «очень напоминает состояние загипнотизированного субъекта». Такой субъект вследствие «парализованности своей сознательной мозговой жизни становится роботом бессознательной деятельности своего спинного мозга, которой гипнотизер управляет по своему произволу». Сознательная личность у загипнотизированного совершенно исчезает, также как воля и рассудок, и все чувства и мысли направляются волей гипнотизера¹³³. Исчезновение в толпе любых выдающихся, незаурядных качеств индивида и доминирование общих для всех самых заурядных качеств — такое «соединение заурядных качеств в толпе» и объясняет нам, по мнению автора, почему толпа никогда не может выполнить действия, требующие возвышенного ума. Решения, касающиеся общих интересов, принятые собранием даже знаменитых людей в области разных специальностей, мало чем отличаются «от решений, принятых собранием глупцов», так как и в том, и в другом случае «соединяются не какие-нибудь выдающиеся качества, а только заурядные, встречающиеся у всех. В толпе может происходить накопление только глупости, а не ума»¹³⁴.

3. Чрезмерная легковерность толпы и податливость ее внушению. Всегда блуждая на границе бессознательного, толпа, «лишенная всяких критических возможностей», является весьма склонной к восприятию всякого рода легенд, «самых неправдоподобных рассказов», небылиц, а также к «коллективным галлюцинациям».

Не нужно даже, чтобы прошли столетия после смерти героев, писал Г. Лебон, для того чтобы «воображение толпы видоизменило их легенду». Превращение легенды совершается иногда в несколько лет¹³⁵. Так, например, при Бурбонах Наполеон изображался каким-то идиллическим филантропом и либералом, другом униженных. Тридцать лет спустя добродушный герой превратился в кровожадного деспота, который, завладев властью и свободой, погубил три миллиона человек единственно только для удовлетворения своего тщеславия. Теперь мы присутствуем при новом превращении этой легенды. Когда пройдет еще несколько десятков столетий, ученые будущего ввиду таких противоречивых повествований о герое, быть может, вообще подвергнут сомнению само его существование.

4. Явная склонность толпы к впадению в крайности, преувеличениям происходящих событий, к «односторонности чувств» и восприятия.

Односторонность и преувеличение чувств толпы ведут к тому, что она не ведает ни сомнений, ни колебаний. «Как женщина, толпа всегда впадает в крайности». Высказанное подозрение тотчас же превращается в неоспоримую очевидность. Чувство антипатии и неодобрения, едва зарождающееся в отдельном индивиде, «в толпе тотчас же превращается у него в самую свирепую ненависть»¹³⁶.

В толпе «индивид приближается к примитивным существам». В толпе «дурак, невежда и завистник освобождаются от сознания своего ничтожества и бессилия, заменяющегося у них сознанием грубой силы, преходящей, но безмерной»¹³⁷. Кроме названных черт и особенностей толпы, оказывающих определенное влияние на социально-правовую сферу жизни общества, следует указать также на такие свойственные ей признаки, как «заразительность» толпы всякого рода митинговыми лозунгами и призывами, осознание ею чувства некой неодолимой силы, импульсивность, раздражительность, изменчивость в настроениях и мнениях, консерватизм и нетерпимость¹³⁸.

Кроме того, по мнению Г. Лебона и других представителей социальной психологии, толпу отличает такой признак, как «авторитарность в своих суждениях». Это означает, с одной стороны, что толпа не терпит каких бы то ни было возражений и «прекословий». Индивид «может перенести противоречие и оспаривание, толпа же никогда их не переносит». Малейшее публичное прекословие «немедленно вызывает яростные крики и бурные ругательства в толпе, за которыми следуют действия и изгнание оратора»¹³⁹.

А с другой стороны, это означает, что толпа сама бывает весьма податливой и восприимчивой по отношению к таким «определенным чувствам», как авторитарность и нетерпимость, «как только они будут ей навязаны».

Массы, поясняет в связи с этим Г. Лебон, «уважают только силу, и доброта их мало трогает», ибо они смотрят на нее как на одну из форм слабости.

И далее. «Симпатии толпы всегда были на стороне тиранов, подчиняющих ее себе, а не на стороне добрых властителей». Самые высокие статуи толпа всегда воздвигает первым, а не последним. Если толпа охотно топчет подвергнутого деспота, то это происходит лишь от того, что, «потеряв силу, деспот этот уже попадает в категорию слабых, которых презирают, потому что их не боятся»¹⁴⁰.

Из всего сказанного о специфических признаках и особенностях толпы, равно как и о других социальных феноменах, рассматриваемых в рамках социальной психологии, можно прийти к выводу, что для теории государства и права они имеют не только академическое, но и прикладное, политико-практическое значение. Они помогают глубже понять содержание и тенденции развития государственно-правовой и общественной жизни, суть происходящих в той или иной стране общественно-политических процессов, технологию управления государством и обществом, приемы манипулирования общественным мнением и сознанием.

В теоретическом плане они заставляют задуматься и попытаться осмыслить тот множество раз подтвержденный самой жизнью факт, что в судьбах страны, общества и государства, в особенности при проведении всевозможных реформ и революций, в разрушении старых, неугодных стремящимся к власти слоям и классам общественно-политических и государственных структур огромное значение имеет не только сознательное участие масс в этих процессах, но и их неосознанное, зачастую подогреваемое и манипулируемое извне участие.

Огромную теоретическую и политико-практическую важность для глубокого понимания сути государства и права, а также проведения четкого различия между демократическим и псевдодемократическим государством, между «демократией» и «массократией» или, что одно и то же, — «толпократией», имеет осознание тезиса, развиваемого Г. Лебоном и другими учеными, о том, что «целый народ под воздействием известных влияний иногда становится толпой». В качестве «известных влияний» могут выступать массированное воздействие на сознание масс со стороны официальной идеологии и пропаганды, оболванивание населения средствами массовой информации, зомбирование его с помощью других находящихся в распоряжении правящих кругов средств.

ГЛАВА III.
ОТРАЖЕНИЕ ПРОЦЕССА ПРОИСХОЖДЕНИЯ ГОСУДАРСТВА И ПРАВА
В РАЗЛИЧНЫХ УЧЕНИЯХ И ТЕОРИЯХ

§ 1. Теоретическая и политико-практическая значимость изучения процесса возникновения государства и права

1. Исследуя проблему первоначального возникновения права, а вместе с ним и государства, известный русский ученый-юрист И.В. Михайловский писал в начале XX в.: «Вопрос о происхождении права, т.е. вопрос о том, каким образом возникло право в человечестве, до сих пор не решен наукой удовлетворительно. Предложен ряд гипотез, из которых ни одна не может быть принята без серьезных оговорок». И далее: «При исследовании этой проблемы мы должны исходить из того факта, что, как бы глубоко наш взор ни проникал в серую древность, мы везде застаем человека уже в общежитии, хотя бы самом рудиментарном»¹⁴¹.

В настоящее время проблема происхождения государства и права, несмотря на появление за истекший после высказываний И.В. Михайловского о неразработанности данной темы период целого ряда по-своему объясняющих процесс возникновения государства и права учений и теорий, по-прежнему остается не только актуальной, но и весьма значимой и слабоисследованной.

При этом следует особо отметить, что изучение процесса происхождения государства и права имеет не только чисто познавательный, академический, но и политико-практический характер. Оно позволяет глубже понять социальную природу государства и права, их особенности и черты, дает возможность проанализировать причины и условия их возникновения и развития, позволяет четче определить все свойственные им функции — основные направления их деятельности, точнее установить их место и роль в жизни общества и политической системе.

Среди теоретиков государства и права никогда не было раньше и в настоящее время нет не только единства, но даже общности взглядов в отношении процесса происхождения государства и права. При рассмотрении данного вопроса никто, как правило, не подвергает сомнению такие, например, общеизвестные исторические факты, что первыми государственно-правовыми системами в Древней Греции, Египте, Риме и других странах были рабовладельческие государство и право. Никто не оспаривает того факта, что на территории нынешней России, Польши, Германии и ряда других стран никогда не было рабства. Исторически первыми здесь возникли не рабовладельческие, а феодальные государство и право.

Не оспариваются и многие другие исторические факты, касающиеся происхождения государства и права. Однако во взглядах на причины, условия, природу и характер происхождения государства и права существует разнобой. Помимо общепризнанных мнений и суждений в вопросах происхождения государства и права нередко имеют место прямые искажения данного процесса, сознательное игнорирование ряда весьма существенных для его глубокого и всестороннего понимания фактов. «Если понятие государства, — писал в связи с этим еще в начале XX в. видный государствовед Л. Гумплович, — часто сводилось к выражению политических тенденций, к изображению политической программы и служило знамением для политических стремлений, — то не меньшему извращению должен был подвергаться и чисто исторический акт происхождения государств. Его часто искажали и сознательно игнорировали в пользу так называемых «высших идей»¹⁴². «Чисто исторический акт происхождения государств, — продолжал автор, — строили на идее, выводили из известных потребностей или, иначе говоря, из определенных рационалистических и нравственных мотивов, полагали, что для поддержания морали и человеческого достоинства обязательно нужно скрыть действительный, естественный способ возникновения государств и выставить вместо него какую-нибудь «легальную» и гуманную формулу»¹⁴³.

Дело, однако, заключалось не только и даже не столько в преднамеренном сокрытии «действительного, естественного способа» возникновения государства и права, сколько в различном понимании сути и самой значимости этого способа. Ведь один подход к пониманию естественного способа возникновения государства и права может быть связан, скажем, с естественным развитием экономики и общества, на базе или в рамках которых возникают государство и право.

Кроме этого, при рассмотрении проблем возникновения государства и права важно учитывать и то, что сам процесс появления государства и права далеко не однозначен. С одной стороны, необходимо различать процесс первоначального возникновения государства и права на общественной арене. Это процесс формирования государственно-правовых явлений, институтов и учреждений на основе разложившихся по мере развития общества догосударственных и соответственно доправовых явлений, институтов и учреждений.

С другой стороны, необходимо выделять процесс зарождения и развития новых государственно-правовых явлений, институтов и учреждений на базе ранее существовавших, но по каким-то причинам ушедших с общественно-политической сцены государственно-правовых явлений, институтов и учреждений.

Отмечая неоднозначный, двойственный характер процесса возникновения государства и права, известный российский правовед Г.Ф. Шершеневич писал еще в 1910 г., что этот процесс непременно нужно исследовать, как минимум, в двух плоскостях. Важно исследовать, каким образом впервые в недрах общества зародилось государство. Это одна плоскость, одно восприятие процесса возникновения государства и права. И совсем иначе ставится вопрос, каким образом в настоящее время, когда почти все человечество живет в государственном состоянии, возможны новые государственные образования¹⁴⁴.

2. Необходимость такого дифференцированного подхода к исследованию процесса возникновения государства и права обусловливается тем, что в том и другом случае существуют разные условия возникновения и развития данного процесса, далеко не одинаковые причины возникновения этого явления, значительно отличающиеся друг от друга закономерности их становления и последующего развития.

Если, например, на ранних стадиях развития общества, как отмечается многими отечественными и зарубежными авторами, решающую роль играли объективные, естественные факторы, то на последующих стадиях развития государственно-правовой материи, при смене одних отживших свой век государств и правовых систем другими вновь возникающими государствами и правовыми системами, наряду с объективными факторами трудно переоценимую роль стали играть и субъективные факторы.

Не случайно поэтому при рассмотрении процесса возникновения одних государств и правовых систем на месте других по мере созревания общества все чаще стали обращать внимание не только на такую преимущественно естественную форму развития государственно-правовой материи, как эволюция, но и на такую содержащую в себе значительный субъективный заряд форму, как революция.

Отнюдь не случайно также в многочисленных научных и художественных изданиях наряду с различными объективными факторами, предопределяющими процесс замены одних государств и правовых систем другими, все больше внимания стали уделять и субъективным факторам. В равной мере это относится как к древнему миру — первоначальному периоду смены одних государственно-правовых систем другими, так и к средневековью и, разумеется, к настоящему времени.

Отвечая на вопрос, скольких видов бывают государства и как они приобретаются, известный философ, мыслитель эпохи Возрождения Н. Макиавелли писал, что государства могут быть «либо унаследованными — если род государя правил долгое время, либо новыми». Новым может быть государство в целом либо его часть, присоединенная к унаследованному государству вследствие завоевания. Новые государства, продолжал автор, разделяются на те, где подданные привыкли повиноваться государям, и те, где они испокон веков жили свободно. Государства приобретаются «либо своим, либо чужим оружием, либо милостью судьбы, либо доблестью»¹⁴⁵.

Способ приобретения государств или, иными словами, форма их возникновения имеет важное значение с точки зрения не только политической, а точнее — государственно-правовой теории, но и прагматической с позиции практики.

Этот способ имеет важное значение, во-первых, для удержания правящими элитами или отдельными лицами (царем, монархом, князем) вновь приобретенной государственной власти.

Трудно удержать власть новому государю, рассуждал Н. Макиавелли. И даже наследному государю, присоединившему новое владение, трудно удержать над ним власть прежде всего вследствие «той же естественной причины, какая вызывает перевороты во всех новых государствах». А именно: люди, веря, что новый правитель окажется лучше, охотно восстают против старого. Однако вскоре они на опыте убеждаются, что обманулись, «ибо новый правитель всегда оказывается хуже старого. Что опять-таки естественно и закономерно, так как завоеватель притесняет новых подданных, налагает на них разного рода повинности и обременяет их постоями войска, как это неизбежно бывает при завоевании».

Таким образом, делает вывод автор, новый правитель наживает себе врагов среди тех, кого притесняет, и теряет дружбу тех, кто способствовал завоеванию. Причина заключается в том, что он не может вознаградить их в той степени, в какой они от него ожидали. С другой стороны, он не может применить к ним крутые меры, поскольку он обязан им приобретением своей новой власти¹⁴⁶.

Каков же выход, по Макиавелли, из создавшегося положения? Какие меры необходимо предпринять, чтобы удержать «приобретенные» государство и государственную власть? Ответ на эти вопросы следует в зависимости от того, в каких условиях возникали новое государство и соответственно, государственная власть.

Если они возникали в условиях забитости населения, не знавшего раньше никаких прав и свобод, а также в пределах территории одной страны и одного языкового пространства, то в этом случае новому правителю для удержания государственной власти требуется предпринять, согласно довольно циничному замечанию Макиавелли, по крайней мере следующие «предосторожности». Прежде всего — искоренить род прежнего государя, «ибо при общности обычаев и сохранении старых порядков ни от чего другого не может произойти беспокойства». А кроме того, необходимо предпринять меры для сохранения прежних законов и податей, которые будут способствовать тому, чтобы вновь образованное государство и все завоеванные земли слились «в одно целое с исконным государством завоевателя»¹⁴⁷.

В том же случае, когда государство и государственная власть возникают путем завоевания в чужой по языку и обычаям стране, правителю этого государства следует предпринять несколько иные меры. А именно — «учредить в одном-двух местах колонии, связующие новые земли с государствами завоевателя»; «сделаться главой и защитником более слабых соседей»; постараться ослабить сильных, а кроме того, следить за тем, чтобы в страну «как-нибудь не проник чужеземный правитель, не уступающий ему силой»¹⁴⁸.

Ссылаясь при этом на исторический опыт своих предшественников, Макиавелли пишет, что римляне, завоевывая страну и создавая новое государство, соблюдали все названные правила, в том числе «учреждали колонии, покровительствовали слабым, не давая им, однако, войти в силу; обуздывали сильных и принимали меры к тому, чтобы в страну не проникло влияние могущественных чужеземцев»¹⁴⁹.

Во-вторых, способ или форма возникновения новых государств и правовых систем на месте старых имеет важное значение в морально-политическом и социальном плане как основа для формирования новых законов и их добровольного соблюдения.

В зависимости от того, как, каким образом формируется новое государство — создается ли оно, скажем, путем завоевания одних народов другими, образуется ли оно в результате освобождения народов и стран от колониальной зависимости, от этого в момент образования оно приобретает далеко не одинаковую социальную и морально-политическую основу для своего существования и функционирования, а значит, соответственно, и далеко не равнозначную базу для своей правотворческой и правоприменительной деятельности.

3. Из многовекового опыта существования и функционирования вновь возникающих государств на базе старых со всей очевидностью следует, что и морально-политический потенциал, а следовательно, и их легитимность существования и функционирования находятся в прямой зависимости от легитимности способов их возникновения и от степени их поддержки со стороны народных масс. В прямой зависимости от этого находится также легитимность процесса правотворчества и правоприменения со стороны общества.

Спрашивается, писал по этому поводу Е.Н. Трубецкой, в силу каких причин законы, издаваемые вновь возникшим или давно существующим государством, должны признаваться правом и добровольно соблюдаться? Очевидно, отвечал сам себе автор, в силу того, что они изданы властью, которая имеет право их издавать, которая «имеет право на повиновение подданных». Но спрашивается, вторил автор, почему же власть имеет право на повиновение подданных? Не потому ли, что она обладает силою удерживать их в повиновении? Но мы знаем из исторического опыта, что сила сама по себе не создается и не может создавать права.

По отношению к власти, вполне обоснованно утверждал Трубецокй, которая господствует одной только голой силой, «подданные не связаны ни правовыми, ни вообще какими бы то ни было обязательствами». Власть имеет несомненное право господствовать лишь постольку, поскольку она действительно представляет собою то общество, над которым она господствует в том смысле, что служит его благу, выражает его волю, «соответствует господствующим в данной среде интересам и воззрениям».

Так или иначе, делал вывод исследователь, право власти сводится к праву того народа или общества, от имени которого она господствует и повелевает. Если мы обязаны повиноваться ей, то только потому и лишь постольку, поскольку она олицетворяет собою авторитет той или иной окружающей нас экономической, социальной, политической и иной общественной среды¹⁵⁰.

В-третьих, способ или форма возникновения новых государств, а с ними и правовых систем, наряду с существующими или на месте некоторых ранее существовавших государственно-правовых систем, имеет огромное значение для их дальнейшего укрепления и развития в плане поддержания их высокого жизненного тонуса, усиления их социально-политической сбалансированности и живучести.

Из опыта формирования и функционирования в различных частях мира многочисленных государств следует, что государства, возникающие путем широкой опоры на массы, всегда имеют больше шансов на выживание и развитие, нежели государства, не имеющие такой широкой социальной опоры.

Основываясь на примере возникновения в период средневековья «не в силу злодеяний и беззаконий, а в силу благоволения сограждан» новых государств и единовластных политических систем, Макиавелли не без оснований считал, что «государю надлежит быть в дружбе с народом, иначе в трудное время он будет свергнут».

Новые государства и единовластие в них, рассуждал автор, учреждаются либо знатью, либо народом, «в зависимости от того, кому первому представится удобный случай». Знать, видя, что она не может противостоять народу, возвышает кого-нибудь из своих и провозглашает его государем, чтобы за его спиной утолить свои вожделения. также как и народ, видя, что не может сопротивляться знати, возвышает кого-нибудь одного, чтобы в его власти обрести для себя защиту. Тому, кто приходит к власти с помощью знати, «труднее удержать власть, чем тому, кого привел к власти народ, так как если государь окружен знатью, которая почитает себя ему равной, он не может ни приказывать, ни иметь независимый образ действий. Тогда как тот, кого привел к власти народ, правит один и вокруг него нет никого или почти никого, кто не пожелал бы ему повиноваться»¹⁵¹.

Кроме того, пояснял исследователь, нельзя честно, не ущемляя других, удовлетворить притязания знати, но можно удовлетворить требования народа, так как «у народа более честная цель, чем у знати: знать желает угнетать народ, а народ не желает быть угнетенным». Сверх того, с враждебным народом нельзя ничего поделать, ибо он многочисленен, а со знатью — можно, ибо она малочисленна. Народ, на худой конец, отвернется от государя, тогда как от враждебной знати можно ждать не только того, что она отвернется от государя, но и того, что она даже пойдет против него, ибо она «дальновидней, хитрее, загодя ищет путей к спасению и заискивает перед тем, кто сильнее».

Таким образом, делал вывод Н. Макиавелли, если государь пришел к власти с помощью народа, то он «должен держать его дружбу, что совсем не трудно», ибо народ требует только того, чтобы его не угнетали. Но если государя привела к власти знать наперекор народу, то первый его долг — заручиться дружбой народа, что опять-таки нетрудно сделать, если взять народ под свою защиту. Люди по своей природе таковы, что, видя добро со стороны тех, от кого ждали зла, особенно привязываются к благодетелям, поэтому народ еще больше расположится к государю, чем если бы сам привел его к власти¹⁵².

4. Широкая поддержка народных масс в процессе возникновения государства имеет решающее значение не только для укрепления власти и поддержания в последующем высокого жизненного тонуса государства, но и для успешного преодоления возникающих при этом кризисов.

Речь при этом идет не только о кризисах становления и роста государственного механизма, когда еще молодое государство самоутверждается, укрепляет свою власть и нередко является ареной ожесточенной борьбы за завоевание власти, но и о кризисах «зрелого возраста», возникающих на более поздних этапах развития общества и государства, когда, по словам известного французского правоведа М. Ориу, «зрелое государство стремится осуществить внутри себя политическую свободу и, в то же самое время, социальную справедливость»¹⁵³. Такого рода кризисами, по справедливому утверждению автора, являются политические и социальные кризисы современной нам эпохи, начало которым положила английская революция 1688 г. и французская революция 1789 г. и которые были вызваны «негармоничным развитием некоторых идей или принципов» и породили не только революционный дух, но и дух реакции как противодействие ему. Борьба между ними все шире развертывается на наших глазах¹⁵⁴.

Слова эти были сказаны М. Ориу больше ста лет назад. Во многом они сохраняют свою актуальность и поныне. Речь, разумеется, идет не только о борьбе сугубо революционного и реакционного духа. Вопрос ставится шире. Речь, как это было всегда, идет о периодически обостряющихся и ослабляющихся противоречиях и конфликтах между власть имущими в различных странах и остальной массой населения, а также между отжившими свой век государствами и политическими режимами, с одной стороны, и вновь нарождающимися — с другой. Это бесконечный, никогда не прекращающийся и никакие страны не избегающий, как и сама многообразная и весьма противоречивая жизнь, процесс.

Рано или поздно он затрагивает в той или иной мере все без исключения государства и политические режимы. Распад Римской империи и образование на ее основе ряда самостоятельных государств, распад Британской империи, развал СССР и образование на их основе новых, самостоятельных государств и многие другие примеры из глубокой истории и современности свидетельствуют именно об этом. Бывшие сверхдержавы или обычные рядовые государства под влиянием происходящих в обществе и в окружающем мире процессов претерпевали и претерпевают существенные изменения, а со временем и уходят с мировой арены.

Этот процесс неизбежно коснется и всех ныне существующих, даже, казалось бы, самых сильных в промышленном, военном и некоторых других отношениях государств: США, Канады, Англии, Франции и др. Эволюционные или радикальные, революционные изменения их предопределены самой их социально-политической природой, а также непрерывно происходящими изменениями в мировой экономике, политике, идеологии, науке, культуре.

5. Чтобы глубоко и всесторонне понять сущность и особенности существующих ныне государств и правовых систем, а также попытаться выявить исторические тенденции их развития в будущем, необходимо прежде всего изучить, как эти государства и государственные образования возникают, какой путь они проходят и чем они становятся сейчас. В.И. Ленин, несомненно, был прав, когда писал, что если рассматривать какое угодно общественное явление, включая государство, под углом зрения его возникновения и развития, то в нем, несомненно, окажутся остатки прошлого, основы настоящего и зачатки будущего¹⁵⁵.

Таким образом, акцентируя внимание на изучении проблем возникновения и развития государства в настоящем, мы тем самым перебрасываем мост в его прошлое и создаем предпосылки для понимания основных тенденций его развития в будущем.

Рассматривая проблему взаимосвязи и взаимодействия настоящего с прошлым и будущим на примере эволюции общества, Н.М. Коркунов писал, что рядом с настоящим для общества и государства имеет важное значение и прошлое. Каждое поколение имеет известное влияние на развитие общественной жизни в будущем, с одной стороны, и каждое поколение получает богатое наследство от отцов и дедов из прошлого, с другой стороны.

Жизнь и склад общества, подчеркивал ученый, в большей степени определяются прошлым, чем больше это прошлое богато историческими событиями. Слабое общество в настоящем может, однако, продолжать существовать, если оно богато прошлым. Примером может служить Римская империя, существовавшая в течение долгого времени после того, как настоящие условия несомненно вели ее к падению. Ее прошлое было так богато, что даже варвары, разрушившие ее политическое могущество, не могли не преклоняться перед величием ее цивилизации.

Однако рядом с прошлой исторической жизнью, продолжал Н.М. Коркунов, определяющей склад всей общественной жизни, и рядом с настоящими благоприятными или неблагоприятными условиями находится еще третий элемент, составляющий важную отличительную черту общественных явлений. В силу того, что человек одарен сознанием и памятью, он переносится от прошедшего к будущему. Память и желание — две стороны одного и того же явления. Все то, что человек накопил в опыте прошлого, он так или иначе переносит в будущее. Каждый человек способен благодаря создаваемым им идеалам иметь свое собственное представление о будущем. «Существование этих идеалов или отсутствие их, их характер, все это чрезвычайно важные моменты, определяющие общественную жизнь».

Таким образом, делал вывод автор, общество определяется тремя моментами: «настоящими условиями жизни, прошедшими и теми идеалами, которые образуются на основании прошедшего опыта»¹⁵⁶.

Сказанное в полной мере относится не только к общественной, но и к государственной жизни, к государству. Возникновение и становление любого из его типов в настоящем всегда имеет свои корни в виде причин, условий, материальной, социальной, политической и иной основы данного процесса в прошлом. Одновременно с этим процессом закладываются материальные и иные предпосылки для поддержания его высокого жизненного тонуса, для его укрепления и развития в будущем. Исходным моментом во всем этом движении государственно-правовой материи является процесс возникновения государства и права со всеми свойственными ему признаками и особенностями в виде его различных способов и форм проявления, разных условий и причин формирования государства и права, разнообразных обычаев и традиций, содействующих или препятствующих их зарождению.

§ 2. Многообразие теорий происхождения государства и права
и его основные причины

1. В научной литературе вполне оправданно обращается внимание на то, что при рассмотрении проблем происхождения государства и права не следует смешивать два весьма сходных между собой, но в то же время не идентичных вопроса, а именно — вопрос о закономерностях образования государства и права с вопросом о причинах их возникновения¹⁵⁷.

Закономерность, отражая внутренние, глубинные связи государства и права с окружающей их материальной, социальной и иной средой, обусловливающей процесс их зарождения, становления и дальнейшего развития, свидетельствует об объективной данности исторической предопределенности рассматриваемого процесса в любом зарождающемся и развивающемся обществе. В то же время причинность (причины) возникновения государства и права указывает на те конкретные материальные, социальные и иные объективные факторы-условия, которые непосредственно порождают или же обусловливают в прямой или косвенной форме данный процесс.

На основе анализа условий, вызывающих необходимость возникновения государства и права и фактически порождающих их, разрабатываются различные учения о происхождении государства и права, а также создаются соответствующие теории.

Исследуя вопрос об учениях, касающихся государства и права, известный немецкий теоретик государства и права Георг Еллинек писал на рубеже XIX—XX в. о том, что «теоретическая наука» разработала общее и особенное учение о государстве. Первое стремится выяснить основы всего учения о государстве, подвергая научному исследованию явление государства вообще и основные его определения. Свои выводы оно извлекает из исследования не отдельных государственных образований, а всей совокупности исторических и социальных форм проявления государства.

Что же касается «особенного учения о государстве», то оно «занимается либо сравнением отдельных учреждений государств вообще или определенной группы государств или — еще уже — определенной группы государств на протяжении известной эпохи, имея при этом целью конструировать и объяснить типы этих учреждений, или же особенное учение о государстве есть просто познание учреждений конкретного государства в их историческом развитии или в их современной форме»¹⁵⁸.

Подводя итог своим суждениям, автор заключает, что «особенности учения о государстве есть, таким образом, либо учение об отдельных учреждениях государства вообще, либо учение об учреждениях отдельного государства. В первом значении его можно назвать специальным, во втором — индивидуальном учением о государстве»¹⁵⁹.

Следует заметить, что в своем научном труде Г. Еллинек говорит, во-первых, не о государстве и праве, вместе взятых, а только о государстве. Право при этом, судя по логике рассуждений автора, несомненно, подразумевается. А во-вторых, речь идет не об учениях о происхождении государства и права, а об учениях о государстве вообще. Учение о происхождении права рассматривается при этом как неотъемлемая часть всего учения о государстве.

В последующие годы, включая марксистский период в России и других странах, многие отечественные и зарубежные авторы все учение о государстве и праве, включая учение об их происхождении, структурно подразделяли на такие составные части, как: а) учение о государстве и праве как таковых. Применительно к процессу происхождения государства и права рассматриваются причины и условия их первоначального возникновения на Земле независимо от того, где и как они впервые зародились; б) учение о государстве и праве отдельных типов, включая рабовладельческое, феодальное и другие типы государства и права. При цивилизованном подходе к классификации государств и правовых систем это учение о государстве и праве, принадлежащим к тем или иным отдельно взятым цивилизациям; и в) учение о государстве и праве, возникающих на базе того или иного отдельно взятого общества, в той или иной стране.

В подобном дифференцированном подходе к учению о государстве и праве вообще и к процессу их первоначального зарождения в частности, несомненно, есть свой методический (в учебном плане) и методологический (в научном отношении) резон. Он позволяет, не теряя из виду общие для всех изначально возникающих государств и правовых систем, выделить причины и условия их появления, в то же время глубоко и всесторонне исследовать и менее общие, а точнее — типовые (общие для каждого типа государства и права) и конкретные («индивидуальные») причины, обусловливающие появление на мировой арене того или иного отдельно взятого государственно-правового феномена.

2. Наряду с учениями, представляющими собой систему воззрений ученых-юристов о государстве и праве или же их совокупности, разработанными ими теоретическими положениями о государстве и праве как таковых вообще, в отечественной и зарубежной юридической литературе существует множество теорий, касающихся различных сторон данных явлений, включая процесс их возникновения и развития. И это вполне естественно и понятно. Ибо каждая из них отражает или различные взгляды и суждения различных групп, слоев, классов, наций и других социальных общностей на данный процесс, или взгляды и суждения одной и той же социальной общности на различные аспекты данного процесса возникновения и развития государства и права. В основе этих взглядов и суждений всегда находились и находятся различные экономические, финансовые, политические и иные интересы.

Речь идет не только о классовых интересах и связанных с ними противоречиях, как это длительное время утверждалось в нашей отечественной и отчасти в зарубежной литературе. Вопрос ставится гораздо шире. Имеется в виду весь спектр существующих в обществе интересов и противоречий, оказывающих прямое или косвенное влияние на процесс возникновения, становления и развития государства и права.

За время существования юридической, философской и политической науки были созданы десятки самых различных теорий и доктрин. Высказаны сотни, если не тысячи самых различных предположений. Вместе с тем споры о природе государства и права, причинах, истоках и условиях их возникновения продолжаются и по сей день.

Причины их и порождаемых ими многочисленных теорий заключаются в следующем. Во-первых, в сложности и многосторонности самого процесса происхождения государства и права и объективно существующих при этом трудностях его адекватного восприятия. Во-вторых, в неизбежности различного субъективного восприятия данного процесса со стороны исследователей, обусловленного их несовпадающими, а порою противоречивыми экономическими, политическими и иными взглядами и интересами. В-третьих, в преднамеренном искажении процесса первоначального или последующего (на основе ранее существовавшего государства) возникновения государственно-правовой системы в силу конъюнктурных или иных соображений. И, в-четвертых, в преднамеренном или непреднамеренном допущении смешения в ряде случаев процесса возникновения государства и права с другими сопредельными соотносящимися с ним процессами.

Обращая внимание на последнее обстоятельство, Г.Ф. Шершеневич не без оснований сетовал, в частности, по поводу того, что вопрос о происхождении государства часто смешивается с вопросом «об обосновании государства». Конечно, рассуждал он, логически эти два вопроса совершенно различны, но «психологически они сходятся общими корнями». Вопрос о том, почему нужно повиноваться государственной власти, в таком представлении логически связывается с вопросом, каково происхождение ее.

Таким образом, в строго теоретическую проблему о происхождении государства вносится чисто политический момент. Не то важно, каково было в действительности государство, а как найти такое происхождение, которое способно было бы оправдать заранее предвзятый вывод¹⁶⁰. В этом, по мнению автора, заключается основная цель смешения названных явлений и отражающих их понятий. В этом одна из причин множественности и неоднозначности произрастающих на данной основе теорий.

3. Различного рода теории возникают не только в связи с неправомерным смешением процесса возникновения государства с другими взаимосвязанными с ним процессами. Аналогичная картина наблюдается и в отношении процесса зарождения и становления права, его первоначального возникновения. При этом нередко имеет место неправомерное смешение происхождения права с его развитием.

На это особое внимание обращал, в частности, Н.М. Коркунов. Объяснение происхождения права, писал он, не может ограничиваться и подменяться указанием на то, как развивается право. Главный и самый трудный вопрос заключается в объяснении первоначального возникновения права, в объяснении того, каким образом впервые появляется «самое сознание о праве».

В современном быту, размышлял он, мы знаем, что право творится и развивается сознательной деятельностью и при этом «отправляются от сознания недостатков или неполноты уже существующего права. Но откуда же взялось первоначальное сознание о праве?». Разрешение вопроса тем труднее, заключал автор, что сознание людей всегда предполагает уже готовый объект, готовое содержание. Обыкновенно объект одного акта сознания дается предшествующим ему, также сознательным актом. Но когда речь идет о первоначальном возникновении сознания относительно права или государства, то такое объяснение неприменимо. Остается предположить или врожденность правосознания, или же что «первоначально объект правосознания дается бессознательным актом»¹⁶¹.

Не имея возможности или не умея вполне определенно и аргументированно ответить на данный вопрос, исследователи зачастую обращаются к проблемам развития права вместо изучения проблем его первоначального возникновения. Такая подмена близких, но не равнозначных явлений и отражающих их понятий нередко уводит в сторону от познания процесса возникновения государства и права, создает благоприятную основу для появления самых различных, порой весьма противоречивых суждений и теорий.

Кроме того, оставляя вопрос о происхождении государства и права весьма запутанным и нерешенным, не умея, как отмечал Н.М. Коркунов, естественным путем объяснить их происхождение, исследователи в них начали усматривать «божественное установление». Государство и право получает, таким образом, в глазах людей значение некоего объективного порядка, «независящего от человеческой воли, стоящего выше человеческого произвола»¹⁶².

И это действительно так. Как показывает опыт решения проблем происхождения государства и права, особая роль в решении этих вопросов на протяжении всей истории развития человечества отводилась религии. Еще в Древнем Египте, Вавилоне и Иудее выдвигались идеи божественного происхождения государства и права. «Закон дал нам Моисей, наследие обществу Иакова», — читаем мы в Библии.

Но особенно широкое распространение данные идеи получили на стадии перехода многих народов к феодализму и в феодальный период. На рубеже XII—XIII в. в Западной Европе развивается, например, теория «двух мечей». Она исходит из того, что основатели церкви имели два меча. Один они вложили в ножны и оставили при себе. Ибо не пристало церкви самой использовать меч. А второй они вручили государям для того, чтобы те могли вершить земные дела. Государь, по мнению богословов, наделяется церковью правом повелевать людьми и является слугой церкви. Основной смысл данной теории в том, чтобы утвердить приоритет духовной организации (церкви) над светской (государством) и доказать, что нет государства и власти «не от бога».

Примерно в тот же период появляется и развивается учение широко известного в просвещенном мире ученого-богослова Фомы Аквинского (1225—1274). Он утверждал, что процесс возникновения и развития государства и права аналогичен процессу сотворения богом мира. Сам божественный разум, согласно учению Ф. Аквинского, управляет всем миром. Он лежит в основе всей природы, общества, мирового порядка, каждого отдельного государства.

Автор выступал за активное проникновение богословской идеологии в науку и философию, за неразрывную взаимосвязь светских и религиозных институтов. Религия, по логике Ф. Аквинского, должна обосновывать необходимость возникновения и существования государства. В свою очередь, последнее обязано защищать религию.

Призывая светские власти беспощадно бороться с еретиками, Ф. Аквинский писал, что «извращать религию, от которой зависит жизнь вечная, гораздо более тяжкое преступление, чем подделывать монету, которая служит для удовлетворения потребностей временной жизни. Следовательно, если фальшивомонетчиков, как и других злодеев, светские государи справедливо наказывают смертью, еще справедливее казнить еретиков».

Религиозные учения о происхождении государства и права имеют хождение и поныне. Наряду с ними продолжают существовать идеи, высказанные еще в Древнем Риме, о том, что на возникновение и развитие государства и права, а также на закат отдельных государств и правовых систем решающее влияние оказали человеческие слабости и страсти. Среди них жажда денег и власти, алчность, честолюбие, высокомерие, жестокость и другие отрицательные человеческие черты и страсти. «Что послужило главной причиной упадка Римского государства? — спрашивает, например, римский историк I в. до н.э. Гай Саллюстий Крисп в известной его работе «Заговор Кателины». И тут же отвечает — «упадки правов, стяжательство, страсть к распутству, обжорству и прочим излишествам».

После того, пишет Саллюстий, когда «трудом и справедливостью» возросло Римское государство, когда силою оружия были укрощены великие цари и смирились дикие племена, когда исчез с лица земли Карфаген — соперник Римской державы и «все моря, все земли открылись перед нами, судьба начала свирепствовать и все перевернула вверх дном». Римляне, которые с легкостью и достоинством переносили лишения, опасности и трудности, не выдержали испытания досугом и богатством.

Сперва, подмечает Саллюстий, развилась жажда денег, за нею — жажда власти, и обе стали как бы общим корнем всех бедствий. Так случилось потому, что корыстолюбие сгубило верность, честность и остальные добрые качества. Вместо них «оно выучило высокомерию и жестокости, выучило презирать богов и все полагать продажным». Честолюбие многих сделало лжецами. Заставило «в сердце таить одно», а вслух говорить другое. Дружбу и вражду оценивать «не по сути вещей, а в согласии с выгодой. О пристойной наружности заботиться больше, чем о внутреннем достоинстве».

Начиналось все с малого, продолжает Саллюстий. Иногда встречало отпор. Но затем зараза расползлась, точно чума, народ переменился в целом, и римская власть из самой справедливой и самой лучшей превратилась в жестокую и нестерпимую.

С той поры, заключает историк, как богатство стало вызывать почтение, как спутниками его сделались слава, власть, могущество, так с этой самой поры и начала вянуть доблесть, бедность считаться позором и бескорыстие — недоброжелательством.

Особенно сильно падение нравов отразилось на молодежи. Ее легко было подтолкнуть на преступление, лжесвидетельство и мошенничество. В ней легко было воспитать презрение к верности. По вине богатства «на юность напала роскошь и алчность, а с ними и наглость: хватают, расточают, свое не ставят ни во что, жаждут чужого, стыд и скромность, человеческое и божественное — все нипочем, их ничто не смутит и ничто не остановит».

Все сказанное о падении нравов населения окончательно подорвало моральные основы Римского государства, и оно было обречено. Так может случиться с любым государством. правы — положительные и отрицательные, добрые и злые — несомненно, играли и играют значительную роль в процессе возникновения и развития государства и права. Важную, но не решающую. Они являются скорее следствием, но не первопричиной. Хотя и выступают иногда, как в случае с Римской империей, на первый план.

Как показывает исторический опыт, главные причины возникновения и развития государства и права лежат вовсе не в сфере морали или религии. Они коренятся в области экономики и в социальной сфере жизни людей.

4. Научные исследования и выводы свидетельствуют о том, что государственная организация приходит на смену родоплеменной организации, право — на смену обычаям. И происходит это не в силу самого по себе изменения общественных правов, религиозных воззрений и взглядов, а в силу коренных изменений в экономической сфере и в самом первобытном обществе. Именно они привели к разложению первобытнообщинного строя и к утрате способности первобытными обычаями регулировать общественные отношения в новых условиях.

Известные во всемирной истории крупнейшие разделения труда, связанные с отделением скотоводства от земледелия, ремесла от земледелия и с появлением торговли и обмена, привели к быстрому росту производительных сил, к способности человека производить больше средств к существованию, чем это было нужно для поддержания жизни. Становится экономически выгодным использовать чужой труд. Военнопленных, которых раньше убивали или принимали на равных в свой род, стали превращать в рабов, заставляли работать на себя. Производимый ими остаточный (сверх необходимого для прокормления) продукт присваивали.

В обществе сначала наметилось, а затем по мере разделения труда быстро усилилось имущественное расслоение, появились богатые и бедные. В целях получения остаточного продукта стал широко использоваться труд не только военнопленных, но и своих сородичей. Имущественное неравенство повлекло за собой социальное неравенство. Общество постепенно, в течение многих тысячелетий расслаивалось на различные, со своими собственными интересами и своим собственным, далеко не одинаковым статусом, устойчивые группы, классы, социальные прослойки.

Во всей Галии, писал по этому поводу еще в глубокой древности Гай Юлий Цезарь (100—44 гг. до н.э.), «существуют вообще только два класса людей, которые пользуются известным значением и почетом, ибо простой народ там держат на положении рабов: сам по себе он ни на что не решается и не допускается ни на какое собрание. Большинство, страдая от долгов, больших налогов и обид со стороны сильных, добровольно отдается в рабство знатным, которые имели над ними все права господ над рабами».

Об аналогичной ситуации, складывающейся между различными классами и слоями населения в связи с имущественным неравенством, во все последующие столетия писали многие авторы. Но особое значение данному фактору, оказавшему огромное влияние на процесс возникновения государства и права, уделялось в период становления капитализма и в последовавшие за этим годы. В частности, всемирно известный английский экономист Д. Рикардо (1772—1823) обращал внимание на то, что «продукт земли — все, что получается с ее поверхности путем соединенного приложения труда, машины и капитала, — делится между тремя классами общества, а именно, землевладельцами, собственниками денег или капитала, необходимого для ее обработки, и рабочими, трудом которых она обрабатывается»¹⁶³.

К. Маркс и Ф. Энгельс исходили из того, что с возникновением и существованием классов неразрывно связано возникновение и существование государства и права. Государство, писал Энгельс, существует «не извечно. Были общества, которые обходились без него, которые понятия не имели о государстве и государственной власти. На определенной ступени экономического развития, которая необходимо связана была с расколом общества на классы, государство стало в силу этого раскола необходимостью»¹⁶⁴.

В.И. Ленин рассматривал государство как «продукт и появление непримиримости классовых противоречий». Государство, писал он в работе «Государство и революция», возникает там, тогда и постольку, где, когда и поскольку классовые противоречия объективно не могут быть примирены¹⁶⁵.

В отличие от многих буржуазных авторов, считавших, что государство и право существуют на всех стадиях развития человеческого общества, пролетарские ученые и идеологи придерживались иного мнения. С их точки зрения, государство и право имманентны лишь классовому обществу. Что же касается доклассового, первобытного общества, то в нем существуют лишь зачатки государства и права. «Доклассовое общество без государства и классовое общество с государством», — заключал Ленин¹⁶⁶.

При первобытном строе начавшееся расслоение общества первоначально ведет к тому, что из общей массы членов рода выделяется знать — обособленная группа вождей, военачальников, жрецов. Используя свое общественное положение, эти люди присваивали себе большую часть военной добычи, лучшие участки земли, приобретали огромное количество скота, ремесленных изделий, орудий труда. Свою власть, ставшую со временем наследственной, они использовали для защиты не столько общественных интересов, сколько личных, для удержания в повиновении рабов и неимущих соплеменников. Появились и другие признаки разложения первобытнообщинного строя и соответствующей ему родоплеменной организации, которая постепенно стала вытесняться государственной организацией.

В новых общественно-экономических условиях прежняя система организации власти — родоплеменная организация, рассчитанная на управление обществом, не знавшим имущественного разделения и социального неравенства, оказалась бессильной перед растущими изменениями в сфере экономики и социальной жизни, усиливающимися противоречиями в общественном развитии, перед углубляющимся неравенством. «Родовой строй, — писал Ф. Энгельс в работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства», — отжил свой век. Он был взорван разделением труда и его последствием — расколом общества на классы. Он был заменен государством»¹⁶⁷. Государственные органы и организации частично появились в результате преобладания органов и организаций, сложившихся в рамках первобытнообщинного строя. Частично — путем полного вытеснения последних.

5. О появлении признаков государства в любой стране свидетельствует прежде всего выделение из общества особого слоя людей, не производящих материальных или духовных благ, а занятых лишь управленческими делами. Об этом же свидетельствуют наделение данного слоя людей особыми правами и властными полномочиями; введение различных налогов и всевозможных податей, займов; подразделение членов общества не по кровнородственному признаку, как это было при первобытнообщинном строе, а по административно-территориальному признаку; появление на постоянной основе особых отрядов вооруженных людей, дружин, призванных, с одной стороны, защищать территорию и общество от нападения извне, а с другой — вести самим новые территориальные завоевания.

О появлении признаков государственной организации общества и вытеснении ею первобытнообщинной организации свидетельствуют и другие факторы. Помимо всего прочего они указывают на то, что государство не навязывается обществу извне. Оно возникает на его основе естественным путем. Вместе с ним оно развивается и совершенствуется. «Все древнейшие государственные организации, — писал в середине XIX в. немецкий историк Г. Ландау, — возникли не из человеческого произвола, не благодаря организационным эдиктам. Как раз наоборот. Они выросли, словно растение из зерна, брошенного в землю, в силу объективной необходимости, в силу неизменных, самой природой данных законов»¹⁶⁸.

Аналогично обстоит дело и с государственной (или публичной) властью, являющейся признаком государства. Право в силу тех же причин, что и государство, появляется в мире и под воздействием тех же экономических, социальных и политических процессов изменяется.

До появления имущественного разделения населения и социального неравенства общество не нуждалось в праве. Оно вполне могло обходиться и обходилось с помощью обычаев, опиравшихся на власть авторитета советов старейшин и регулировавших все общественные отношения. Однако положение коренным образом изменилось, когда появились группы, слои и классы со своими собственными противоречащими друг другу и противоборствующими интересами.

Прежние обычаи, рассчитанные на полное равенство членов общества и на добровольное соблюдение содержащихся в них правил, в новых условиях оказались бессильными. Появилась жизненная необходимость в новых правилах — регуляторах общественных отношений, которые учитывали бы коренные изменения в обществе и обеспечивались не только силой общественного воздействия, но и государственным принуждением. Таким регулятором стало право.

Важнейшими признаками, свидетельствовавшими о его появлении, стали, по мнению исследователей, следующие: социальное и имущественное расслоение в обществе, появление классов-антагонистов — бедных и богатых, угнетенных и угнетателей; постепенное сосредоточение частной собственности и права на нее в одних руках и полное их отсутствие в других; появление наряду с имущественными семейно-брачных и иных правоотношений; придание действующим социальным нормам общеобязательного характера, обеспечиваемого принудительной силой со стороны возникающих государственных органов, и др.

Первоначально право складывалось как совокупность новых обычаев, к соблюдению которых обязывали зарождающиеся государственные органы, и прежде всего суды. Позднее правовые нормы (правила поведения) устанавливались актами князей, королей и просто наделенных такими полномочиями чиновников.

Разумеется, богатеющая родовая знать, правящая верхушка всегда стремилась закрепить в этих актах и обычаях прежде всего свои собственные имущественные и иные интересы, усилить с помощью зарождающегося права свою власть. Ей это в значительной степени всегда удавалось, о чем можно судить по характеру и содержанию дошедших до нас правовых и литературных памятников той эпохи, и в особенности Древней Греции, Древнего Рима, Древнего Египта, Вавилона.

Так, в хорошо известных каждому образованному правоведу «Институциях» римского юриста II в. н.э. Гая прямо закреплялось имущественное и социальное неравенство людей словами: «Главное разделение лиц состоит в том, что все люди — или свободные, или рабы». Далее уточнялось: «Из свободных людей одни — свободорожденные, другие вольноотпущенные. Свободорожденные суть те, которые родились свободными, вольноотпущенные — это те, которые отпущены на волю из законного рабства».

В этих же «Институциях», имевших юридическую силу и выступавших одновременно в качестве учебника по римскому праву, закреплялась власть правящих кругов, одной части общества над другою, одних членов семьи над другими.

Итак, говорится в данном акте, «под властью господ состоят рабы; эта власть над рабами — есть институт общенародного права; ибо у всех вообще народов мы можем заметить, что господа имеют над рабами право жизни и смерти и что все, что приобретается рабом, приобретается господину».

Далее в «Институциях» Гая закрепляется деление в праве лиц на «самовластных», т.е. обладающих широкой властью по отношению к другим лицам и подвластных. «Из подвластных одни находятся под властью отца, другие — под властью мужа, третьи — в неограниченной власти (mancipio) от другого».

Аналогичное закрепление в праве экономического и социального неравенства, наличие права собственности у одних и отсутствие его у других, официальное закрепление власти господствующих слоев и классов имеет место не только у римского народа, но и у других народов. В этом заключается одна из важнейших отличительных особенностей права и правовых обычаев от прежних регулировавших общественные отношения в условиях первобытного строя неправовых обычаев.

Рассматривая процесс, а вместе с ним теории возникновения государства и права, остановимся на раскрытии лишь некоторых, наиболее известных и распространенных из них.

§ 3. Особенности естественно-правовой теории

1. Естественно-правовая теория происхождения государства и права, или теория естественного права, как ее нередко называют в научной литературе, является одной из старейших и в то же время одной из наиболее распространенных правовых доктрин.

Вопрос о естественном праве и его теории, писал еще в начале XX в. известный российский юрист Е.Н. Трубецкой, «есть центральный, жизненный вопрос философии права, о котором философы и ученые спорят с самого момента его зарождения»¹⁶⁹. Таким же в значительной мере этот вопрос остается и поныне.

Нескончаемые споры, в частности, велись и ведутся вокруг самого понятия и содержания естественного права, его реальности или надуманности, его практической значимости и применимости. Если одни авторы исходят из того, что естественное право как таковое и его отдельные институты в реальной жизни не существуют, что они и их понятия есть результат свойственных человеческому уму «априорных заблуждений»¹⁷⁰, то другие исследователи придерживаются противоположных взглядов, считая, что естественное право как порождение самой природы и разума — это такая же реальность, как и положительное право — результат нормотворческой деятельности государства и его отдельных органов.

Последнее особенно отчетливо излагалось в работах российского дореволюционного исследователя Н.М. Коркунова, утверждавшего, что «естественное право не есть предмет только научных гипотез. Это не книжная теория, чуждая действительной практической жизни. Напротив, идея естественного права играла и в практической жизни играет едва ли не большую роль, чем в научной теории права»¹⁷¹.

Для того чтобы сознательно разбираться во всех этих разноречивых суждениях, глубоко и всесторонне понимать суть естественного права и его теории, важно хотя бы вкратце проследить их эволюцию, основные этапы или стадии их становления и развития. Необходимость этого обусловливается тем, что в разные исторические периоды, на разных этапах развития общества и государства взгляды на естественное право и его теорию, представление о них имели свои особенности. В чем они заключались и как они выражались?

2. Отвечая на этот вопрос, обратимся к первоначальной стадии становления и развития теории естественного права. В качестве таковой выступает теория естественного права в Древней Греции и Древнем Риме.

Отдельные положения этой теории развивались, в частности, еще в V—IV в. до н.э. софистами Древней Греции. «Люди, собравшиеся здесь! — обращался к своим собеседникам один из них (Гиппий 460—400 гг. до н.э.). — Я считаю, что вы все тут родственники, свойственники и сограждане по природе, а не по закону: ведь подобное родственно подобному по природе. Закон же, властвуя над людьми, принуждает ко многому, что противно природе».

Характерными и для этого периода развития государственно-правовой мысли вообще в Древней Греции являлись споры относительно того, коренится ли право как таковое, безотносительно его видов и характера, в самой природе вещей, «в вечном, неизменном порядке мироздания», или же оно выступает как результат добровольного соглашения людей, как «человеческое установление», возникшее на определенном отрезке времени.

Софисты в своих учениях исходили из того, что в основе образования права нет ничего вечного, неизменного. Все, что называется «правом или правдой», составляет результат соглашения людей, искусственное изобретение человеческого ума. Люди, по их мнению, первоначально жившие врозь и не придерживавшиеся во взаимных отношениях никаких правил, позднее вынуждены были в интересах безопасности всех и каждого объединиться между собой и «установить законы — нормы права и правды», которыми они устраняли царивший беспредел, защищали слабых и «сковывали произвол сильных»¹⁷².

Против подобного рода учений и взглядов софистов решительно выступали величайшие мыслители античности, греческие философы Сократ, Платон и Аристотель. Общая позиция, которая разделялась и отстаивалась ими, заключалась в том, что не все законы и не все право являются «искусственным изобретением людей». Наряду с письменными законами, порожденными людьми, существуют вечные, неписаные законы, «вложенные в сердца людей самим божественным разумом». Иными словами, наряду с законами, зависящими от воли людей и порождаемыми людьми через создаваемое ими государство, существуют также законы, не зависящие от воли людей и составляющие естественное право. В основе этих законов лежит вечный, незыблемый божественный порядок, который господствует не только в человеческих отношениях, но и «во всем строе мироздания»¹⁷³.

Подобные взгляды особенно четко прослеживались в учении Аристотеля. Все право он рассматривал как право политическое, означающее невозможность его существования в неполитических (деспотических — по автору) формах правления, и делил его на две составные части, а именно — на естественное и условное (волеустановленное) право. «Что касается права политического, — писал мыслитель, — то оно частью естественное, частью условное. Естественное право-то, которое везде имеет одинаковое значение и не зависит от признания или непризнания его. Условное право — то, которое первоначально могло быть без существенного различия таким или иным, но раз оно определено (это безразличие прекращается)».

Согласно учению Аристотеля, проявлением вечного, незыблемого божественного порядка, положенного в основу естественного права, является, в частности, разделение людей на рожденных повелевать и рожденных повиноваться, на свободных господ и рабов. В своем знаменитом трактате «Политика» — главном произведении мыслителя, Аристотель рассуждал так: раб — это «некая одушевленная собственность», это — средство для выполнения различных работ. Из тех, кто «по природе принадлежит не самому себе, а другому и при этом все-таки человек, тот по своей природе раб». Господином называют «не за знания, а за природные свойства; точно также обстоит дело с рабом и свободным».

И далее. Если бы каждое орудие могло выполнять свойственную ему работу само, если бы ткацкие челноки сами ткали, а плектры сами играли на кифаре, тогда и зодчие не нуждались бы в работниках, а господам не нужны были бы рабы.

Сама природа предназначила одних людей быть свободными, а других — рабами. Она же определила и физическое состояние, «физическую организацию» тех и других. «Природа желает, — писал Аристотель, — чтобы и физическая организация свободных людей отличалась от физической организации рабов: у последних тело мощное, пригодное для выполнения необходимых физических трудов; свободные же люди держатся прямо и не способны к выполнению подобного рода работ, зато они пригодны для политической жизни, а эта последняя разделяется у них на деятельность в военное и мирное время. Очевидно, во всяком случае, что одни люди по природе свободны, другие — рабы, и этим последним быть рабами и полезно, и справедливо».

Точно также полезно и справедливо рабу и его господину всегда находиться в дружеских отношениях, «раз их взаимоотношения покоятся на естественных началах»¹⁷⁴.

Природным характером, естественными началами Аристотелем и многими его учениками и последователями объяснялись и оправдывались не только отношения по поводу рабства или властного подчинения одних людей другими, но и иные, отнюдь не естественные, а социальные, точнее — социально-классовые по своей природе и характеру отношения.

При этом место и роль естественного права в общей системе права, как и его понятие, определялись неодинаково. Одними авторами естественное право рассматривалось как неотъемлемая, причем равнозначная, составная часть всего права. В то же время другими оно воспринималось как основа положительного права или как стоящее над ним и вступающее в силу лишь по временам право. В этом случае считалось, что естественное право вступает в силу только тогда, когда молчит в своем бездействии установленное людьми положительное право.

Таким же разноречивым, довольно неопределенным и неустойчивым было представление о естественном праве не только у древнегреческих, но и у древнеримских юристов и философов. Под именем естественного права у последних, писал Г.Ф. Шершеневич в начале XX в., понимаются то законы в научном смысле, например брачное сожительство, произведение потомства, то ядро положительного права, неизменно встречающееся в праве каждого народа, то, наконец, естественное право противополагается общепризнанному положительному праву, например в вопросе о рабстве, которое, согласно воззрениям ряда римских авторов, противоречило природе, хотя и закреплялось всюду законами. Во всяком случае, заключает автор, едва ли верно, что одаренные практическим чутьем римляне смотрели на естественное право (jus naturale) только как на идеальное и не придавали ему действующей (юридической) силы¹⁷⁵.

Это мнение разделялось и другими российскими авторами, такими, например, как Н.М. Коркунов, который на основе изучения и анализа огромного эмпирического материала считал, что римляне признавали естественное право не только в качестве некоего идеализированного права, существующего лишь в умах людей, но и в качестве института, действующего «совместно и одинаково с положительным правом». Естественное право они относили «к сфере конкретных явлений». Его действию придавалось такое же реальное значение, как и положительному праву¹⁷⁶.

Среди римских юристов чрезвычайно широко было распространено мнение, согласно которому в римском праве наряду с положительным правом, состоящим из jus sivile (исконно древнеримским правом, регулировавшим отношения исключительно между римскими гражданами) и jus gentum (правом, регулировавшим имущественные отношения, возникавшие между римскими гражданами и перегринами), существует jus naturale — естественное право. также как и у древних греков, положительное право относилось к области подвижного, изменчивого права, создаваемого людьми, а естественное — к области неподвижного, вечного права, порождаемого самой природой и коренящегося в отношениях, возникающих между людьми.

На всех этапах развития римского права над единством мнений юристов по поводу сущности естественного права — jus naturale и его соотношения с правом общим для всех народов — jus gentum неизменно преобладал разнобой. В большинстве случаев, как было отмечено, их различали друг от друга. Нередко их отождествляли друг с другом, еще чаще рассматривали естественное право как идеал, к которому должно стремиться положительное, действующее право; иногда видели в первом часть последнего.

Однако почти всегда римские юристы и философы, в отличие от многих древнегреческих юристов и философов, обращали особое внимание на то, что в ряде случаев положительное право почти неизбежно вступает в противоречие с естественным правом. Одно из таких противоречий проявляется, например, в том, что естественное право исходит из свободы и равенства всех людей, из того, что среди них нет и не может быть различия по классовому и другим социальным признакам, нет и не может быть рабов и господ, а положительное право как раз и базируется на таких различиях.

Разнобой во мнениях римских юристов по поводу сущности и характера естественного права был связан также с разным пониманием и толкованием «природы», лежащей в основе естественного права. Согласно множеству указаний римских юристов наличие юридических норм, якобы не зависящих от воли человека и порожденных самой природой, последняя трактовалась далеко не одинаково. В одних случаях она воспринимается как природа самого человека. В других — как природа вещей, служащих объектом его прав. В-третьих же случаях она трактуется как природа возникающих в обществе правовых отношений.

Применительно к каждому из этих случаев понимания «природы» вырабатывались свои соответствующие нормы, формировались свои соответствующие естественно-правовые отношения.

Например, основываясь на природе человека, римские юристы указывали на необходимость выработки норм права, признающих недействительными обязательства несовершеннолетних, а также на необходимость установления над ними опеки или попечительства.

Со ссылкой на природу вещей доказывалась необходимость общего пользования проточной водой, воздухом, морем. Последовательно проводилась мысль о важности использования «природы вещей» как источника права и отдельных юридических положений.

Наконец, апеллируя к природе отношений, римские юристы обосновывали важность и незыблемость права собственности как «наиболее абсолютного права», доказывали необходимость установления и строгого соблюдения правила, согласно которому правовые отношения прекращались бы в таком же порядке и таким способом, каким они устанавливались, и т.д.¹⁷⁷

3. Значительную эволюция теория естественного права претерпела на следующей стадии своего развития, в средние века. Сохраняя в основе своей прежние постулаты, среди которых на первом плане стояли вечность и неизменность природы человека, естественное право в то же время (особенно это проявилось в XVI—XVI в.) в значительной мере ассоциировалось не с природным, а с божественным происхождением. Среди средневековых схоластов, констатировал в связи с этим Е.Н. Трубецкой, господствовало убеждение, что существует вечное естественное право — вечные естественные законы, «которые вложены Богом в сердца людей и составляют самую природу разума»¹⁷⁸. Естественное право соотносилось, таким образом, с неким божественным правом, а место природы занимал и выполнял Бог.

Среди средневековых схоластов не было сомнения в божественном происхождении естественного права. Бесспорным для них было и то, что естественное право признавалось действующим, обязательным и стоящим выше всякого другого, положительного и обычного права. Сомнения и споры возникали лишь по поводу того, как соотносится естественное право с божественным, сливается ли оно с ним или только сопоставляется.

По мере развития средневекового общества развивалась и теория естественного права. Лучшей порой естественного права и его теории, временем их расцвета в научной юридической и философской литературе считаются XVII и XVIII столетия. В этот период теория естественного права и ее отдельные положения активно использовались в борьбе с крепостничеством и феодальной монархией. Идеи теории естественного права в это время развивались и поддерживались многими великими мыслителями и просветителями.

В Голландии это Гуго Гроций и Спиноза. В Англии — Томас Гоббс и Джон Локк. Во Франции — Жан-Жак Руссо, Поль Гольбах. В России — Александр Радищев и др.

Благодаря их усилиям сложилась целая школа естественного права, оказавшая огромное влияние на процесс дальнейшего развития как национального (в рамках отдельных стран), так и международного права. Рассматривая особенности развития школы естественного права на данном этапе, Г.Ф. Шершеневич отмечал, что политические тенденции этой школы изменялись с течением времени. В начале представители ее хотели дать разумные объяснения сложившемуся порядку между людьми, а «затем они стремились разрушить исторические основы и заменить их разумными».

За все время своего существования («исключительного господства») школа естественного права придавала термину «естественное право» далеко не всегда одинаковый смысл. На естественное право смотрят с методологических позиций, им пользуются как методологическим приемом: «естественное право — это то, что было бы, если бы не существовало государства и установленных им законов»¹⁷⁹. Иными словами, естественное право в этом случае рассматривается как некая историческая гипотеза, предположение о том, каковым должно быть право в «естественном состоянии», до возникновения государства и до перехода права в «государственное состояние».

Естественное право в этот период играет роль политического и юридического идеала. Оно рассматривается как некий образец, которому должно следовать и которым должно заменить существующее, во всех отношениях не совершенное право. Гуго Гроций (1583—1645) как один из основателей естественной школы права и его последователи вообще не считались, по словам Е.Н. Трубецкого, ни с окружающей их политической и юридической действительностью, «ни вообще с историей». Для них действительность имела право на существование лишь постольку, поскольку она вытекала из требований разума или, иными словами, поскольку она могла быть выведена и логически оправдана с точки зрения естественного права.

Исследователям, разделявшим идеи естественного права в этот период, последнее представлялось в виде целого кодекса правил, составлявших некий политический и юридический идеал, которые могут быть выведены a priori из требований разума. Причем заранее устанавливалось, что все то, что хотя бы в малейшей степени не согласуется с этим кодексом, должно быть как противное разуму соответствующим образом изменено или упразднено¹⁸⁰.

При такой постановке вопроса само собою разумеющимся является то, что теория естественного права должна была быть не только эволюционной по своему характеру, прошедшей огромный исторический путь своего развития, но и революционной по своим социально-политическим и юридическим устремлениям теорией. Именно таковой она и была в рассматриваемый период.

В частности, как отмечали исследователи, учение о естественном праве послужило «оправданием и лозунгом французской революции», восставшей против королевского деспотизма и против феодально-аристократического строя во имя прирожденных прав человека»¹⁸¹.

Теоретической основой и идеологическим обоснованием революционного движения во Франции послужили некоторые размышления и мысли Жан-Жака Руссо (1712—1778), который довел учение естественной школы до его логического конца, до его самых крайних пределов. Сопоставляя провозглашаемый теорией естественного права идеал с окружающей его действительностью, Руссо пришел к полному и всестороннему осуждению последней.

По природе своей, писал он, человек рождается свободным, а между тем мы видим его повсюду в оковах. До тех пор, рассуждал Руссо, пока люди довольствовались своими убогими хижинами, пока они были заняты лишь таким трудом, который под силу одному человеку, и только такими промыслами, которые не требовали участия многих рук, они жили свободные, здоровые, добрые и счастливые, насколько они могли быть такими по своей природе, и продолжали в отношениях между собою наслаждаться радостями общения, не нарушавшими их независимость. Но с той минуты, как один человек стал нуждаться в помощи другого, как только люди заметили, что одному полезно иметь запас пищи на двоих, — исчезло равенство, появилась собственность, труд стал необходимостью. Обширные леса, заключает автор, превратились в радующие глаз нивы, которые надо было орошать человеческим потом и на которых вскоре были посеяны и выросли вместе с урожаем рабство и нищета.

Соотнося окружающую его действительность с представлениями, которые развивались в теории естественного права, о мире и о людях, населяющих этот мир, Руссо видел их полную несовместимость, ярко выраженное противоречие между теми и другими. По природе все люди равны, отмечал он, а между тем контраст богатства и нищеты выступает как явление повсеместное. По природе все люди братья, а между тем повсюду мы можем наблюдать ожесточенную борьбу слоев, групп, классов. Причин такого вопиющего расхождения природы человека и действительности много, по наиболее важная из них, по мнению Руссо, — ненасытное честолюбие, страсть к увеличению относительных размеров своего состояния, с одной стороны, противоположность интересов — с другой, и повсюду — «скрытое желание выгадать за счет других». Все эти бедствия, заключал автор, — «первое действие собственности и неотделимая свита нарождающегося неравенства».

Чтобы устранить это неравенство и привести в полное соответствие с изначальной природой человека окружающую действительность, необходимы не столько эволюционные, сколько революционные меры. Этот вывод следует из всего учения Руссо, на базе которого сложился лозунг французской революции «Свобода, равенство и братство!» и которое еще раз подтвердило революционный характер развиваемой на этом историческом этапе теории естественного права.

Революционный характер последней проявлялся не только в полном неприятии окружающей ее творцов и сторонников юридической и социально-политической среды, но и в решительном отказе их от ряда прежних положений, развивавшихся в рамках теории естественного права. Одним из таких положений был тезис о божественной основе естественного права, о вечных естественных законах, вложенных Богом в сердца людей.

Идеи божественного происхождения государства и права, а также их отдельных институтов, таких, например, как власть монарха, не только не подтверждались и не оправдывались на новом историческом этапе, но и всячески опровергались. Вместо Божьей воли и Божьего провидения в решении этих вопросов на первый план выступала воля людей. Особенно наглядно это было показано П. Гольбахом (1723—1789) в его работе «Священная зараза или естественная история суеверия» на примере власти монарха и связанных с нею правовых норм и идей.

Выступая против широко распространенной в средние века идеи божественного происхождения власти королей, «являющихся представителями и подобием Бога на земле», Гольбах пишет, что в практическом плане эта идея служит оправданием всемогущества, бесконтрольности властей, произвола монархов и их ближайшего окружения во всех сферах жизни общества, в том числе в сфере правотворчества и правоприменения¹⁸².

«Горсть привилегированных людей, — отмечает автор, — получила в силу божественного права власть быть несправедливыми и повелевать другими людьми. Последние верят, что должны отказаться в пользу своих господ от собственного счастья, должны работать только на них, сражаться и погибать в их войнах. Они верят, что должны безусловно подчиняться желаниям самых сумасбродных и вредных царей, которых небо послало им в гневе своем».

Идея божественного происхождения права и власти монарха, констатирует Гольбах, привела во многих странах к тому, что «государь стал единственным источником милостей». Он «развращал общество и разделял его, чтобы властвовать». При таком положении вещей «нация была доведена до ничтожества; собственное неразумение сделало ее неспособной ограждать свою безопасность, сопротивляться причиняемому ей злу и вознаграждать за оказываемые ей услуги; сами граждане забыли ее и игнорировали и не признавали. В каждой стране одно центральное лицо зажигало все страсти, приводило их в действие для своей личной выгоды и награждало тех, кого считало наиболее полезным для своих целей».

Далее Гольбах замечает, что «воля монарха заняла место разума». Прихоть монарха стала законом. Милость его стала мерилом уважения, чести, общественного почета. Воля монарха «определяла право и преступление, справедливость и несправедливость. Воровство перестало быть преступлением, если было дозволено монархом». Угнетение становилось законным, если совершалось от его имени. Налоги шли только на «безумные траты монарха и на утоление аппетитов его ненасытных царедворцев».

Как же практически обстояло дело со свободой, справедливостью и с правом в тех странах, где господствовала теория божественного происхождения институтов власти и права?

Отвечая на этот вопрос, Гольбах писал, что свобода в этих странах была запрещена монархом, «так как стесняла его распущенность». И подданные «скоро поверили, что все разрешенное государем достойно и похвально».

Что же касается справедливости, то ее идея, по образному выражению автора, «угасла во всех душах». Граждане рукоплескали «собственному унижению и разорению». Служба государю отождествлялась со служением отчизне. Воин считал себя полезным своей стране, «держа ее под ярмом и заставляя склонять выю по прихоти своего господина. Взяточник объявлял себя крайне необходимым человеком». Судью, приговоры которого диктовались положением и влиянием обвиняемого, не считали обесчещенным. «Представитель нации продавал ее за деньги и торговал ею, как своей собственностью. Министр уважался смотря по тому, какие средства найдены были им для того, чтобы увеличить власть государя и разорение государства».

Итак, делал вывод в отношении идеи справедливости Гольбах, государи, «обоготворенные религией и развращенные попами», в свою очередь развращали души своих подданных, вносили «среди них борьбу интересов», уничтожали существовавшие между ними отношения, «делали людей врагами друг другу и убивали в них нравственность».

Какую же роль при этом играло право? Было ли оно одинаково справедливым ко всем? Ответ Гольбаха однозначный: «Не было». Суровость закона, пишет он, существовала лишь «для жалкого народа». Ибо «вельможи, фавориты, богачи, счастливцы не подлежали его строгому суду. Все мечтали только о чине, власти, титуле, сане и должности. Все пути к этим благам считались законными и честными. Каждый стремился быть изъятым из-под гнета, для того чтобы угнетать других». Каждый желал получить возможность безнаказанно творить зло.

Таким образом, заключает автор, законодательство, зависящее от «порочного двора», должно было лишь связывать граждан. Законы, которые должны были обеспечивать счастье всех, «служили только для защиты богачей и вельмож от покушений со стороны бедняков и серых людей, которых тирания стремилась всегда держать в унижении и нищете»¹⁸³.

Подвергая резкой критике идеи божественного происхождения власти и права, приводящие к губительным социальным последствиям, Гольбах, а вместе с ним и другие сторонники естественной теории происхождения права апеллировали, таким образом, вместо божественной воли к воле народов, наций, отдельного человека.

Если бы нации, столь униженные в своих правах и собственных глазах, заявлял в связи с этим Гольбах, «способны были обратиться к разуму, они, конечно, увидели бы, что только их воля может предоставлять кому-либо высшую власть». Они увидели бы, что те земные боги, пред которыми они падают ниц, в сущности просто люди, которым они же, народы, поручили вести их к счастью, причем эти люди стали, однако, бандитами, врагами и узурпаторами, злоупотребили властью против народа, давшего им в руки эту власть».

Да и сами государи, рассуждал далее автор, если бы они способны были «запрашивать природу и свои истинные интересы», если бы они очнулись от опьянения, в которое приводит их фимиам, «воскуриваемый им служителями суеверия», они бы поняли, что «власть, основанная на согласии народов, на их привязанности, на их настоящих интересах, гораздо прочнее власти, опирающейся на иллюзорные притязания». Они бы нашли, что истинная слава состоит в том, чтобы сделать людей счастливыми, истинное могущество — в том, чтобы объединять их желания и интересы, истинное величие — в деятельности, таланте и добродетели¹⁸⁴.

Аналогичных взглядов на природу власти и права в рассматриваемый период придерживались и другие сторонники и последователи теории естественного права.

В последующие годы и столетия эти взгляды в основе своей сохранились, хотя и претерпели, как и теория естественного права, определенные изменения.

4. В начале XIX в. в развитии естественного права наступили кризисные явления, которые были обусловлены комплексом причин как внутреннего порядка, «заложенных» в самой теории естественного права, так и внешнего плана.

Характеризуя данный период в развитии естественного права, Г.Ф. Шершеневич писал, что на данном этапе оно столкнулось с новым течением мысли в лице исторической школы, о которую оно разбилось не столько вследствие сильной критики извне, сколько вследствие ослабевшей собственной силы внутри¹⁸⁵.

В оппозицию к естественному праву в Англии встала утилитарная школа И. Бентама, положившая в свою основу не природу человека и общества, а пользу, выгоду как критерии нравственности и движущую силу всех поступков человека. При этом все природные и социальные явления рассматривались только с точки зрения их полезности (принцип оценки) и возможности быть использованными для достижения каких-либо целей.

В Германии школу естественного права стала напористо теснить появившаяся на свет историческая школа права. Тесная связь школы естественного права с революционными тенденциями XVIII века вызвала неприязнь к ней и гонения со стороны самых различных реакционных сил, поднявшихся по всей Европе в этот период на защиту старого, исторически отжившего строя.

Однако самый сильный удар по идее естественного права, по мнению исследователей, был нанесен научным духом XIX в., его исторической социологической и эволюционной точкой зрения. «Все давало основание думать, что естественное право окончательно умерло. Уже готовились ставить ему надгробный памятник, когда «совершенно неожиданно, на исходе XIX столетия, оно вдруг проявило все признаки жизни»¹⁸⁶. Это оживление обнаружилось одновременно в разных местах Западной Европы и с особенной яркостью в России.

5. С конца XIX в. и вплоть до настоящего времени теория естественного права переживает новый период в своем развитии — так называемый период возрожденного естественного права.

Чем отличается данный период развития естественного права от всех предшествующих периодов? Что у них общего и что особенного?

Отвечая на эти вопросы, следует обратить внимание прежде всего на то, что возрожденное естественное право в лице его последователей не только не отрицает своего родства с прежними этапами развития естественного права, но, наоборот, всячески подчеркивает свою генетическую связь с ними. Родство со старой теорией признается, в частности, по линии их общих основ — упование на природу и разум человека, по линии основных задач — нахождение идеального критерия, а также по линии априорного метода — упование на веру вместо доказательств реального существования норм естественного права, на общепринятость того или иного поведения, именуемого естественным, и т.д.

Отличительная особенность возрожденного естественного права по сравнению со старым естественным правом проявляется прежде всего в том, что оно не признает вечного, неизменного для всех времен и народов права. Оно исходит из того, что в мире существует естественное право только с исторически меняющимся содержанием. Сказанное не означает, однако, что возрожденное естественное право не признает абсолютного идеала или критерия.

Среди других отличительных особенностей возрожденного естественного права следует назвать множественность направлений его развития и формирующих его частных теорий. Последнее дало основание ряду авторов именовать современное естественное право с точки зрения его теории не в единственном, а во множественном числе, как «теории современного естественного права».

Это прежде всего такие частные теории, как неотомистские, экзистенциалистские, феноменологические и другие доктрины. Общим для них является то, что они возникают и развиваются в рамках естественного права и имеют под собой в виде объективного и субъективного идеализма одинаковую основу. Естественное право выводится ими из: 1) божественного порядка бытия (религиозные учения — неотомизм, неопротестантизм и др.); 2) самореализации объективного разума и объективной идеи права (неогегельянство); 3) априорных правовых субстанций и ценностей (феноменологическая концепция); 4) «природы вещей» как идеальной мыслимой формы, трактуемой с позиций методологического дуализма должного и сущего (неокантианство); 5) «существования» человека (экзистенциализм); 6) «процесса исторического правопонимания», «живого исторического языка» (герменевтика), и др. Следует заметить, что в современной теории естественного права эти различные направления и подходы нередко переплетаются между собой¹⁸⁷ и дополняют друг друга.

Важной особенностью современной теории естественного права являются ее ярко выраженные политический и идеологический аспекты.

Строго говоря, данная теория, как и любая иная государственно-правовая доктрина, всегда была не только юридической, но и политико-идеологической теорией. Это означало, что ее всегда пытались использовать не только в юридических, но и в политико-идеологических целях — для укрепления или, наоборот, расшатывания существующего строя, для усиления или, наоборот, ослабления революционного движения. Все зависело от того, в чьих руках находилась данная теория и для достижения каких целей она применялась.

Возможность использования теории естественного права в прямо противоположных политических и идеологических целях объясняется многими причинами, и прежде всего ее чрезмерной широтой, многогранностью и неопределенностью многих «заложенных» в ней понятий и положений, открывающих широкий простор для произвольного их толкования и применения.

В современных условиях развития теории естественного права ее политический и идеологический аспекты значительно возросли по сравнению с прежними этапами ее развития. Объясняется это, с одной стороны, усилением политизации и идеологизации всей общественной и государственной жизни во всех страна в XX в. А с другой — возникновением и развитием многочисленных имеющих различные политические и идеологические оттенки течений и направлений теории естественного права.

С помощью различных положений теории естественного права в 30—40-е годы XX в. в некоторых странах (Германия, Италия, Португалия и др.) сначала оправдывался, а затем, после победы над фашизмом, повсеместно осуждался фашизм и тоталитаризм. Используя теорию естественного права, официальная политика и идеология стран Запада всячески осуждала и осуждает как несоответствующий природе и характеру человека коммунизм и, наоборот, повсеместно в прямой и косвенной форме утверждала и утверждает как естественный, адекватно отражающий природу и чаяния человека капитализм.

Данный мотив достаточно четко различается и в современной российской официальной и полуофициальной политической жизни и идеологии. Вполне естественными, соответствующими природе человека в прямой или косвенной форме провозглашаются и отчасти проводятся в изнь идеи элитарности, а значит, заведомо признаваемого неравенства людей. Подспудно естественным феноменом жизни признается безработица как источник конкуренции на рынке труда и состязательности. Практической политикой в сфере экономики и социальной жизни поощряется материальное, а вместе с тем и социальное расслоение общества на имущих и неимущих, на частных работодателей и работополучателей, на собственников — владельцев огромных дворцов и состояний и нищих или полунищих.

Само собою разумеется, и это было множество раз доказано самой жизнью, что глубокое материальное и иное неравенство людей является основой и залогом реально возникающего на этой почве юридического неравенства, в различной степени реализующихся в отношении разных по материальной обеспеченности граждан конституционных прав и свобод. Чем глубже расслоение общества по материальному признаку, чем больше разрыв между богатыми и бедными в российском или любом ином обществе, тем бессмысленнее и бессодержательнее становятся конституционные положения о равенстве, равноправии, одинаковых гарантиях прав и свобод граждан и иные им подобные декларации.

В прежнем, советском государстве степень обеспеченности прав и свобод граждан во многом зависела от степени вовлеченности их в государственно-правовые или иные официальные (в особенности в высшие партийные эшелоны) структуры, а также — от имеющихся «полезных» связей в чиновном и партийном мире. В постсоветской России в дополнение к названным факторам добавляется еще финансово-экономический, материальный фактор. В ряде случаев он все чаще играет решающую роль. В особенности это касается таких конституционных прав и свобод граждан, как свобода слова и печати, право граждан на образование, реальное (качественное) медицинское и социальное обеспечение, право на труд, на отдых и др. Слабая материальная, социальная и иная обеспеченность конституционных прав и свобод граждан в значительной степени выхолащивает их смысл и содержание.

Последнее касается не только прав и свобод граждан, но и различных конституционных положений относительно неотчуждаемости и принадлежности основных прав и свобод человека от рождения, относительно их гарантированности согласно общепризнанным принципам и нормам международного права и др.¹⁸⁸

6. Означает ли все сказанное, что естественное право и его теория в настоящее время полностью утратили свое значение? Означает ли это, что они полностью потеряли свой первоначальный социальный смысл? Безусловно нет. Несмотря на то, что естественное право и его теория прошли огромный путь в своем развитии и претерпели весьма радикальные изменения, несмотря на то что в настоящее время к естественному праву и его теории в значительной мере утрачен первоначальный, весьма живой и острый интерес¹⁸⁹, они тем не менее продолжают по-прежнему привлекать к себе достаточно большое и весьма обостренное внимание, вызывать споры, разноречивые суждения и нередко политические и идеологические раздоры.

Независимо от того, какой взгляд на естественное право и его теорию доминирует в обществе, воспринимаются ли они как нечто реальное, существующее в действительности или же как нечто идеальное, существующее лишь в воображении творческого ума, то и другое играет огромную не только академическую, но и сугубо практическую, моральную и интеллектуальную роль.

В чем это выражается и как, в каких формах проявляется? Прежде всего в том, что естественное право служит и должно служить моральной основой и моральным ориентиром при формировании позитивного права. Можно спорить, соглашаться или не соглашаться с мнением Е.Н. Трубецкого о том, что позитивное, или положительное, право, как его иногда называют, «не есть единственная форма права, что над ним есть иное, высшее право» и что «эта высшая форма права, отличная от права положительного, независимо от какого бы то ни было авторитета, и есть то, что называется естественным правом». Однако одно остается бесспорным — естественное право является «первоначальной основой» любого иного права, а вместе с ним и правопорядка.¹⁹⁰

Предписания естественного права по своему содержанию и отношению к позитивному праву, писал автор, будучи «внутренним законом нашего разума», являются по своей сути нравственными предписаниями. Естественное право — то же, что правда. Оно вбирает в себя всю совокупность тех нравственных требований, в силу которых мы подчиняемся или не подчиняемся тому или иному общественному и государственному институту («авторитету»). Оно заключает в себе всю совокупность тех нравственных норм, в которых всякий авторитет, всякая человеческая власть и всякое вообще позитивное право находит себе оправдание или осуждение.

И далее. Лежащая в основе всякого правопорядка обязанность личности подчинять свои цели целям общественным есть, несомненно, обязанность нравственная, и соответствующее этой обязанности право общества господствовать над личностью есть, без всякого сомнения, по существу своему право нравственное¹⁹¹.

Таким образом, рассматривая естественное право под углом зрения его академической и практической — моральной и интеллектуальной значимости, следует констатировать, что оно может и должно быть моральной основой не только процесса формирования позитивного (положительного) права, но и различных форм его реализации, включая правоприменение.

С этих позиций, рассуждал Е.Н. Трубецкой, всякое позитивное право, может требовать повиновения не иначе как во имя нравственного права, того или иного общественного авторитета, той или другой власти. В тех случаях, когда существующий правопорядок действительно является благом для данного общества, естественное право дает ему санкцию и служит ему опорою. Однако если действующее позитивное право не соответствует требованиям добра и находится в полном с ним противоречии, «естественное право звучит как призыв к усовершенствованию». Оно играет роль движущего начала в истории, является необходимым условием всякого прогресса, развития в праве.¹⁹²

К сказанному следует добавить, что естественное право, понимаемое в данном случае как «право нравственное», выступает не только в качестве внутреннего движущего начала, стимулирующего или, наоборот, сдерживающего то или иное поведение лица, но одновременно и как внешний регулятивный фактор.

Естественное право, писал в связи с этим Е.Н. Трубецкой, есть то же, что право нравственное. Это означает, что его требования обладают, с одной стороны, характером правовым, а с другой — нравственным. Следовательно, смысл существования естественного, как и всякого иного, права выражается, с одной стороны, в предоставлении лицу известной сферы внешней свободы, а с другой — в ограничении этой сферы.

Однако, будучи правом нравственным по самой своей природе, естественное право всегда требует, чтобы внешняя свобода была предоставлена лицу именно в тех границах, которые оправдываются и требуются целями добра. Внешняя свобода, которая предоставляется лицу правом, заключается в возможности преследовать и осуществлять те или иные цели во внешнем мире. Разумеется, что такая свобода является не абсолютным, а относительным благом. Внешняя свобода отдельного лица является благом лишь постольку, поскольку она подчинена общему благу, поскольку не влечет за собой несправедливых стеснений свободы других лиц¹⁹³.

Если говорить о безграничной свободе отдельного лица или группы лиц, то такая свобода была бы не только полным отрицанием права, но и прямой противоположностью добра, ибо она могла бы выражаться в возможности убивать, насиловать и воровать. В силу этого естественное право предписывает, чтобы внешняя свобода каждого лица всегда была ограничена свободою других лиц. Причем в той мере, в какой этого требует добро. В этом, по мнению автора, и только в этом, заключается непреходящее, неизменное требование естественного права¹⁹⁴.

Данное «неизменное» требование остается таковым не только по отношению к отдельному лицу или группе лиц, но и по отношению ко всему обществу. Все остальные требования — постулаты естественного права являются исторически преходящими, переменными.

В дореволюционной и более поздней юридической литературе вполне доказательно отмечалось, что в основе своей естественное право не заключает в себе и не может заключать никаких раз и навсегда данных, неизменных юридических норм. Оно не является кодексом вечных заповедей, а представляет собой совокупность различных для каждой нации и эпохи нравственных и вместе с тем правовых требований. Как синоним нравственно должного в праве оно не выражается в виде каких-либо общих, для всех обязательных правил или законодательных шаблонов. Для каждого народа и в каждую данную эпоху оно олицетворяет собой особую, специфическую задачу, особую совокупность конкретных обязанностей. В этом заключается оправдание необходимости существования права позитивного.

Что же касается естественного права, то, пользуясь терминологией Е.Н. Трубецкого и других его последователей, можно сказать, что оправдание его существования состоит в том, что, будучи нравственной основой правотворческого и правоприменительного процессов, а также моральным регулятором поведения людей, естественное право является одновременно и моральным мерилом деятельности различных государственных органов.

Если та или иная общественная среда, рассуждали в связи с этим сторонники естественного права, руководствуется обычным правом, то без всякого сомнения, это происходит потому, что оно считает добром подчиняться авторитету отцов и дедов. Наступают, однако, времена, когда этот авторитет утрачивает силу и нормы, которые когда-то им освящались, заменяются нормами более совершенными, изданными законодателем.

Эта замена одного авторитета другим опять-таки обусловливается тем, что «общество почитает добром подчиняться авторитету законодателя. Этот авторитет, как и всякий другой, покоится на нравственном праве». Этим правом держится всякая власть. Власть же, которая перестала служить благу подданных, падает опять-таки во имя нравственного права¹⁹⁵.

Данный весьма важный по своей социальной значимости нравственный постулат наряду с другими, аналогичными ему постулатами естественного права является весьма важным основанием для оправдания необходимости его существования не только в прошлом, но и в настоящем. Он придает естественному праву и его теории независимо от того, как они воспринимаются и как понимаются, трудно переоценимый социальный и моральный вес, огромную моральную и интеллектуальную значимость.

Разумеется, естественное право, как и его теория, в любом их варианте нередко страдают не только идеализмом, но и утопизмом, во многих случаях естественное право, именуемое нравственным правом, подменяет собой этику, мораль, а соотношение позитивного и естественного (нравственного) права выступает как не что иное в современном их понимании, как соотношение права и морали.

Однако, несмотря на все это, естественное право и его теорию, имеющие своей основой нравственность и разум, нельзя сбрасывать со счетов. Рассматривая под критическим углом зрения их негативную сторону, нельзя в то же время не видеть и их позитивный, рациональный аспект.

§ 4. Основные положения договорной теории происхождения государства

1. Отдельные элементы данной теории разрабатывались еще философами Древней Греции и Древнего Рима. Однако в своем классическом виде договорная теория появилась лишь в XVII—XVIII вв.

Наиболее видными ее представителями были Г. Гроций, Д. Локк, Д. Дидро, П. Гольбах, А. Радищев, Ж.-Ж. Руссо и другие ученые энциклопедического уровня, просветители.

В работах многих отечественных и зарубежных авторов договорная теория рассматривается как естественная теория происхождения государства и права и отождествляется с ней. В таком рассмотрении договорной теории, несомненно, есть свой резон. Дело в том, что она, как и естественная теория, развивалась по общему правилу, одними и теми же авторами, содержала одни и те же или весьма сходные положения. Из теории договорного и естественного права, наконец, делались, и вполне оправданно, одни и те же выводы.

Необходимость же их отдельного рассмотрения обусловливается прежде всего тем, что при всей их общности договорная теория и теория естественного права имеют определенные различия. Первая акцентирует основное свое внимание на государстве, тогда как вторая — на праве. Отнюдь не случайно теорию естественного права называют, как правило, теорией происхождения права, тогда как договорную теорию — теорией происхождения государства.

Разумеется, имея в виду неразрывную связь государства и права, четкое разумение теории происхождения государства и теории происхождения права весьма проблематично, условно. Тем не менее оно проводится и должно проводиться, поскольку для этого есть объективные причины (необходимость их более глубокого и разностороннего исследования не только во взаимосвязи и взаимодействии, но и самих по себе) и обстоятельства. Нельзя, в частности, не учитывать тот факт, что договорная теория происхождения права возникла и развилась на основе теории естественного права. Это следует из содержания научных исследований и трактатов как отечественных, так и зарубежных авторов, в особенности А. Радищева, Дж. Локка и Ж.-Ж. Руссо.

2. Каждый из них внес свою, весьма заметную лепту в процесс становления и развития договорной теории. Каждый из них внес в нее, помимо общих, подтвержденных всеми авторами положений, также элементы своеобразия.

Оспаривая идеи божественного происхождения государства и права А. Радищев (1749—1802) считал, например, что государство возникает не как результат некоего божественного провидения, а как следствие молчаливого договора членов общества в целях совместной защиты слабых и угнетенных. Государство, по его мнению, «есть великая махина, коея цель есть блаженство граждан».

также как и другие просветители, в частности Ж.-Ж. Руссо, А. Радищев связывал образование государства с возникновением частной собственности. Он писал: «Как скоро сказал человек: сия пядь земли моя — он пригвоздил себя к земле и отверз путь зверообразному самовластию, когда человек повелевает человеком».

В работе Руссо «Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми» проводится эта же мысль, но излагается другими словами. Первый, писал мыслитель, кто, огородив участок земли, придумал заявить: «Это мое!» и нашел людей достаточно простодушных, чтобы этому поверить, был подлинным основателем гражданского общества. От скольких преступлений, войн, убийств, несчастий и ужасов уберег бы род человеческий тот, кто, выдернув колья и засыпав ров, крикнул бы себе подобным: «Остерегитесь слушать этого обманщика; вы погибли, если забудете, что плоды земли — для всех, а сама она — ничья!» Но очень похоже на то, продолжал автор, что дела пришли уже тогда в такое состояние, что не могли больше оставаться в том же положении. Ибо это понятие — «собственность», зависящее от многих понятий, ему предшествовавших, которые могли возникнуть лишь постепенно, не сразу сложилось в человеческом уме. Нужно было достигнуть немалых успехов, приобрести множество навыков и познаний, передавать и увеличивать их из поколения в поколение, прежде чем был достигнут этот последний предел естественного состояния¹⁹⁶.

Связывая возникновение государства с возникновением и развитием частной собственности, Руссо и Радищев, однако, расходятся в том, кто и для чего его создал. Согласно теории Радищева государство с самого начала создается по договору между всеми людьми и для «блаженства всех». В соответствии же с теорией Руссо государство является результатом некоего весьма хитроумного плана богатых и первоначально создается лишь в целях оправдания и защиты их интересов и их самих.

Не имея веских доводов, чтобы оправдаться, и достаточных сил, чтобы защищаться от бедных и угнетенных, богатый, учил Руссо, составил под давлением необходимости один из наиболее важных и обдуманных планов, которые когда-либо рождались в человеческом уме, а именно — обратить себе на пользу все силы тех, кто на него нападал, превратить своих противников в своих защитников, внушить им иные принципы и дать им иные установления, которые были бы для него настолько же благоприятны, сколь противоречило его интересам естественно прав. «Давайте объединимся, — сказал он им, — чтобы оградить от угнетения слабых, сдержать честолюбивых и обеспечить каждому обладание тем, что ему принадлежит. Давайте установим судебные уставы и мировые суды, с которыми все обязаны будут сообразоваться, которые будут нелицеприятны и будут отчасти исправлять превратности судьбы, подчиняя в равной степени могущественного и слабого взаимным обязательствам. Словом, вместо того чтобы обращать наши силы против самих себя, давайте соединим их в одну высшую власть, которая будет править нами согласно мудрым законам, власть, которая будет оказывать покровительство и защиту всем членам образуемой ассоциации, отражать натиск общих врагов и поддерживать среди них вечное согласие.

Таково было или должно было быть, заключает Руссо, происхождение государства, общества и законов, которые еще более увеличили неравенство и силу богатых, безвозвратно уничтожили свободу, навсегда упрочили собственность, «превратили ловкую узурпацию в незыблемое право и обрекли к выгоде нескольких честолюбцев весь род человеческий на труд, нищету и рабство»¹⁹⁷.

Таким образом, будучи созданным в результате заключения Договора между людьми, или Общественного договора, как его чаще называют, государство вначале обслуживает в первую очередь богатых, а затем уже обращает внимание на защиту интересов и охрану свободы всех.

3. Вопросы, что собою представляет Общественный договор, каковым должно быть его содержание и назначение, равно как и многие другие аналогичные им вопросы, получили наиболее яркое и основательное освещение в ряде трактатов Ж.-Ж. Руссо, и особенно в его знаменитом труде «Об общественном договоре, или принципы политического права».

Основная задача, которую призван решать Общественный договор, состоит в том, по мнению Руссо, чтобы найти такую форму ассоциации, которая защищает и ограждает всею общею силою личность и имущество каждого из членов ассоциации и благодаря которой каждый, соединяясь со всеми, подчиняется, однако, только самому себе и остается столь же свободным, как и прежде.

Основные положения и статьи Договора должны быть настолько определенны и зависимы от его природы, чтобы их малейшее видоизменение сделало бы их пустыми и недействительными. Поэтому, согласно Руссо, не будучи никогда в формальном плане отдельно выражены, они везде одинаковы, везде молчаливо допускаются и признаются. Так продолжается вплоть до момента нарушения Общественного договора. Если таковое совершается, то каждый человек «вновь вступает в свои первоначальные права и возвращает себе вновь свою естественную свободу, утратив свободу условную, для которой он отказался от первой».

Каковыми же должны быть основные условия Общественного договора? Отвечая на данный вопрос, Руссо обращал внимание прежде всего на то, что все эти условия, правильно понятые, должны сводиться и сводятся, в сущности, к одному условию, а именно — к полному отчуждению каждого члена со всеми своими правами в пользу всей общины. Целесообразность этого обусловливается тем, что если каждый отдает всего себя целиком, то это условие оказывается одинаковым для всех, а если оно одинаково для всех, то ни у кого нет интереса делать его тягостным для других.

Кроме того, рассуждал Руссо, поскольку отчуждение происходит без оговорок, то союз людей становится настолько совершенным, насколько он вообще может быть таковым. Ни у одного из членов данного союза при этом не возникает каких-либо особых требований или претензий. Ибо, если бы у отдельных личностей остались хотя бы некоторые особые права, то за отсутствием высшей власти, которая могла бы решать споры между ними и обществом, каждый, «будучи в некоторых вопросах своим собственным судьей, скоро начал бы претендовать стать судьей во всех других вопросах».

Наконец, заключал мыслитель, каждый, отдавая себя всем, не отдает себя никому. Поскольку среди членов союза нет ни одного участника, по отношению к которому остальные участники не приобретали бы такого права, какое они уступают ему по отношению к себе, то каждый снова приобретает все, что он теряет. При этом он приобретает больше силы для сохранения того, что он имеет.

Важным условием заключения и соблюдения Общественного договора, помимо полного отчуждения каждого его участника со всеми его правами в пользу создаваемого сообщества, общины, является также принятие на себя обязательства выполнять все ее требования, установления, обязанность повиноваться.

Для того чтобы общественное соглашение не оказалось пустой формальностью, предупреждал Руссо, оно должно с неизбежностью заключать в себе следующее очень важное обязательство, которое «одно только может придать силу другим обязательствам». А именно — обязательство, согласно которому если кто-то откажется повиноваться общей воле, то «он будет принужден к повиновению всем политическим организмом». Это означает, что его силой заставят выполнять обязательства, поскольку соглашение в том и заключается, что, «предоставляя каждого гражданина в распоряжение отечества, оно гарантирует его от всякой личной зависимости». Это условие, резюмирует Руссо, составляет секрет и двигательную силу политической машины, и только оно одно делает законными гражданские обязательства, которые без этого были бы нелепыми, тираническими и давали бы лишь повод к огромным злоупотреблениям¹⁹⁸.

Рассматривая государство как продукт Общественного договора, происхождение разумной воли народа, а точнее — человеческим учреждением или даже изобретением, Руссо исходил из того, что каждый человек передает в общее достояние и ставит под высшее руководство общей воли свою личность и все свои силы. В результате «для нас всех вместе каждый член превращается в нераздельную часть целого». Это коллективное целое, по мнению Руссо, есть не что иное, как юридическое лицо. Раньше оно именовалось «гражданской общиною», позднее — «республикою или Политическим организмом». Члены этого «политического организма» называют его «Государством, когда он пассивен, Сувереном, когда он активен, Державою — при сопоставлении его с ему подобными».

Государство рассматривается Руссо как «условная личность», жизнь которой заключается в союзе ее членов. Главной его заботой, наряду с самосохранением, должна быть забота об общем благе, о благе всего общества, народа. Огромную роль при этом играют издаваемые законы, право.

Руссо выдвигает и развивает идею прямого народного правления. Ибо, согласно Общественному договору, «только общая воля может управлять силами государства и в соответствии с целью его установления, каковая есть общее благо».

Народ, рассуждает мыслитель, не может лишить самого себя неотчуждаемого права издавать законы, даже если бы он этого и захотел. Законы всегда являются актами общей воли. И никто, даже государь, не может быть выше их. Законами являются лишь такие акты, которые непосредственно принимаются или утверждаются путем проведения референдума самим народом.

Закон всегда всеобщ. Под этим разумеется прежде всего, писал Руссо, что он рассматривает всех участников Общественного договора как одно целое, а их действия — «как отвлеченные». Это означает, что закон никогда «не касается ни человека как индивида, ни частного поступка». Разумеется, пояснял свою позицию автор, закон, например, может установить привилегии вообще, но он «не может дать привилегии поименно тому-то или тому-то». Или — закон может разделить граждан на несколько классов, может даже обозначить признаки, согласно которым определяется принадлежность к этим классам. Однако он не может зачислить тех или иных граждан в тот или иной класс. Наконец, закон может учредить «королевское правительство и наследственную преемственность», но он не может ни избрать короля, ни назначить династии.

Из всего этого следует вывод о том, что «всякая функция, которая относится к индивидуальному объекту, не есть дело законодательной власти»¹⁹⁹. Это первое. А второе и весьма важное в практическом плане — это вывод о том, что повеления, исходящие от одного лица, кто бы это ни был (государь, правитель, монарх и т.п.), только от своего имени, не суть законы, поскольку «закон соединяет всеобщность воли с всеобщностью объекта». Даже то, что постановляет верховная власть относительно частного предмета, не является законом, а лишь декретом-актом администрации, а не суверена²⁰⁰. В качестве суверена — обладателя верховной власти, выразителя и носителя общей воли может выступать, согласно Общественному договору, только такое единое целое, как народ. Только «общая воля может управлять силами государства», доказывал Руссо, причем не произвольно, а сообразно с целью, для которой последнее учреждено и которая есть общее благо.

Следует особо отметить, что эту общую волю, как и суверенитет — выразитель и носитель общей воли, никто не может ни отчуждать, ни искусственно делить. Он неотчуждаем и неделим. Я утверждаю, писал в связи с этим Руссо, что суверенитет, будучи только осуществлением общей воли, не может никогда отчуждаться и что суверен, будучи не чем иным, как коллективным существом, может быть представлен только самим собой.

По тем же самым основаниям, по каким суверенитет неотчуждаем, он и неделим. Ибо одно из двух: или воля является всеобщей, или ее как таковой вообще нет; или это воля всего народа, или же это воля только части его. В первом случае эта объявленная всеобщая воля «есть акт суверенитета и составляет закон; во втором — это только частная воля или акт магистратуры (должностных лиц), самое большее — это декрет²⁰¹.

Согласно Общественному договору суверен, будучи наделен законодательной властью или, иными словами, правом на издание законов, сам действует не иначе как на основе и в рамках законов. Больше того, поскольку законы есть акты только общей воли и к тому же являются исключительным проявлением общей воли — воли суверена, то последний может действовать только тогда, когда весь народ собран.

Разумеется, во всем этом есть элемент утопизма и идеализма. Причем не только применительно к нашему времени, но и ко времени написания «Общественного договора». Руссо понимал это. Предвидел возможные упреки и поэтому, упреждая их, соответственно парировал. Скажут, писал он, что собранный вместе народ — химера. Да, это химера теперь, но это не было химерой две тысячи лет назад. Разве люди изменились по своей природе?²⁰²

Следует иметь в виду, что в «Общественном договоре» речь идет о времени первоначального возникновения государства на договорной основе, а не последующего его развития.

На ранних стадиях развития общества и государства ввиду немногочисленности и компактности проживания на сравнительно небольших территориях населения Руссо и другими сторонниками договорной теории по вполне понятным причинам и обстоятельствам допускалась возможность их совместного, непосредственного решения вопросов и принятия законодательных актов.

4. Что же касается более поздних периодов развития человеческого общества и государства, то здесь вместо непосредственной демократии на первый план выступают различные формы представительной демократии.

Идея представительства, отмечал Руссо, — идея современная. «Она сама по себе не отвечает природе человека. Более того, она противоречит ей. Представительство идет, по мнению автора, от феодального правления, этого несправедливого и абсурдного правления, в котором род человеческий унижен и в котором самое имя человека обесчещено». В древних республиках и даже монархиях народ никогда не имел представителей и даже это слово не было известно»²⁰³.

Какие же причины, помимо роста численности населения и других, лежащих на поверхности причин, вызвали необходимость обращения людей к столь нелестно характеризуемой автором идее представительства? Это прежде всего «охлаждение любви к отечеству, более яркое проявление частных интересов, огромные размеры государств, завоевания и злоупотребление правительства». Именно эти причины в первую очередь, по мнению Руссо и других сторонников договорной теории, вызвали к жизни институт представительства, а вместе с ним и привели к «учреждению депутатов, или представителей народа»²⁰⁴.

Строго говоря, согласно взглядам Руссо и развиваемой им теории институт представительства, как и сопутствующий ему институт депутатства, является противоестественным, вынужденно учрежденным людьми институтом. Несколько противореча себе, автор утверждает, в частности, что «народные депутаты не суть и не могут быть представителями народа, они только его комиссары». Они ничего не могут постановлять окончательно. Любой закон, который непосредственно не ратифицирован народом, является недействительным. «Это даже не закон».

Английский народ, поясняет свою мысль Руссо на примере представительной системы Великобритании, считает себя свободным. Однако «он горько ошибается, он свободен только во время выборов членов парламента; как только они выбраны, он становится рабом, он — ничто. То применение, которое он делает из своей свободы в краткие моменты пользования ею, заслуживает того, чтобы он ее терял»²⁰⁵.

Таков вердикт Руссо и других сторонников договорной теории по отношению не только к английской, но и ко всей представительной системе в целом. В центр внимания и всего конструируемого ими политического мироздания ставится при этом опять-таки суверен, собранный воедино и действующий согласпо своей общей выработанной воле народ.

Именно народу принадлежит ряд неотъемлемых естественных прав и свобод, на первом месте среди которых находится исключительное право народа на принятие законов и неотчуждаемое право на сопротивление тиранам.

Короли, писал по этому поводу Руссо, всегда «хотят быть неограниченными». Хотя им издавна твердили, что «самое лучшее средство стать таковыми — это снискать любовь своих подданных», однако это правило при дворах всегда вызывало и «будет вызывать только насмешки». Власть, возникающая из любви подданных, несомненно, наибольшая. Но она непрочна и условна. Поэтому «никогда не удовлетворяются ею государи». Личный интерес любых повелителей состоит прежде всего в том, «чтобы народ был слаб, бедствовал и никогда не мог им сопротивляться». Конечно, замечает мыслитель, если предположить, что подданные всегда будут оставаться совершенно покорными, то государь был бы тогда заинтересован в том, чтобы народ был могуществен, «дабы это могущество, будучи его собственным, сделало государя грозным для соседей». Но так как интерес народа имеет «лишь второстепенное и подчиненное значение» и так как оба предположения несовместимы, то естественно, что «государи всегда предпочитают следовать тому правилу, которое для них непосредственно выгодно».

Таким образом, у любого правителя всегда сохраняется свой собственный, отличающийся от народного, интерес и соблазн сосредоточения в своих руках как можно больше государственной власти. Последнее же приводит не только к тому, что «расстояние между государем и народом становится слишком велико и государству начинает недоставать внутренней связи», но и к тому, что в политическом режиме устанавливаются признаки открытого игнорирования прав и свобод народных масс, признаки деспотизма.

В этих условиях, как следует из Общественного договора по Руссо, народ может реализовать свое естественное право на сопротивление. При этом, заключает он, восстание, которое «приводит к убийству или свержению с престола какого-нибудь султана, это акт столь же закономерный», как и те акты, посредством которых он только что распоряжался жизнью и имуществом своих подданных. «Одной только силой он держался, одна только сила его и низвергает».

Таковы вкратце основные положения и содержание Общественного договора, легшего в основу договорной теории происхождения государства в интерпретации Руссо. Следует заметить, что теория, развиваемая Руссо, была своеобразной вершиной, пиком в развитии договорной теории. Это не означает, однако, что на данном, также как и на всех других, этапе развития договорной теории сложилась четкая, строго последовательная, логичная и внутренне непротиворечивая концепция.

5. В отношении ряда положений договорной теории все обстоит как раз наоборот. Даже по вопросу о понятии и характере естественного состояния общества, предшествующего договорному государственному образованию, над единством взглядов авторов преобладает «разнобой».

Для одних сторонников договорной теории естественное состояние — это фактически мир неограниченной личной свободы, переходящей в анархию, когда каждый «имеет право на все» (Т. Гоббс). Но когда это право в силу глубокого эгоизма человека, его природной алчности, страха, честолюбия и жадности реализуется не иначе как путем реализации принципа, согласно которому в обществе с фатальной неизбежностью идет «война всех против всех». Здесь "человек человеку — волк".

Для других же сторонников договорной теории естественное состояние отдельного человека и всего общества ассоциируется с мирной первобытной идиллией, с царством полной свободы, равенством и независимостью людей друг от друга. Естественное состояние, писал в связи с этим Дж. Локк (1632—1704), имеет закон природы, которым оно управляется и который обязателен для каждого. Этим законом является разум, который учит всех людей, «которые пожелают с ним считаться, что, поскольку все люди равны и независимы, постольку ни один из них не должен наносить ущерб жизни, здоровью, свободе или собственности другого»²⁰⁶. И далее. Состояние свободы — это не состояние своеволия. Хотя каждый человек в этом состоянии обладает неограниченной свободой распоряжаться своей личностью и собственностью, у него нет свободы уничтожать себя или хотя бы какое-либо существо, находящееся в его владении, «за исключением тех случаев, когда это необходимо для более благородного использования, чем простое его сохранение»²⁰⁷.

Расхождение взглядов авторов — сторонников договорной теории имеет место и в других случаях. Например, в отношении института абсолютной монархии, его места и роли в обществе, а также в защите позитивных и естественных прав граждан или подданных — участников договорных отношений.

Обращаясь к этому институту, Т. Гоббс, например, рассматривал его как «абсолютную власть государства» в качестве важного гаранта мира и средства реализации естественных прав. Абсолютная власть государства, по его мнению, необходима для защиты прав и свобод личности, избавления людей от страха быть постоянно незащищенными от постоянной угрозы насильственной смерти, наконец, от ужасов «войны всех против всех».

Совсем иную позицию по отношению к абсолютной монархии занимал Дж. Локк. Развивая договорную теорию вслед за Гоббсом и затрагивая вопросы места и роли абсолютной монархии в обществе, он вполне определенно и осознанно выступал против данного института. Совершенно очевидно, писал Локк, что «абсолютная монархия, которую некоторые считают единственной формой правления в мире», на самом деле несовместима с гражданским обществом и, следовательно, не может быть вообще формой гражданского правления²⁰⁸.

Чтобы обеспечить права и свободы людей, чтобы гарантировать их безопасное существование, государство должно быть не чем иным, как только добровольным объединением людей в единое «политическое общество», объединением, которое должно создаваться и функционировать не иначе как только на основе и посредством «одного лишь согласия». Именно это и есть «весь тот договор, который существует или должен существовать между личностями, вступающими в государство или его создающими».

Что же касается абсолютной монархии, как и самих монархов, то, как писал Локк, «абсолютные монархи всего лишь люди», и если государственное правление должно быть средством, избавляющим от тех зол, которые неизбежно возникают, когда люди оказываются судьями в своих собственных делах, и естественное состояние поэтому нетерпимо, то я хочу знать, что это за правление и насколько оно лучше естественного состояния, когда один человек, повелевая множеством людей, «волен быть судьей в своем собственном деле и может поступать в отношении всех своих подданных, как ему заблагорассудится». Причем никто не имеет ни малейшего права при этом ставить под сомнение его правоту или проверять тех, кто осуществляет его прихоть²⁰⁹.

6. Наряду с названными противоречиями во взглядах и разночтениями в понимании авторами — сторонниками договорной теории различных ее постулатов и положений существует немало и других расхождений. Они касаются не только природы и порядка возникновения государства, а вместе с ним и права, но и их сущности, содержания, форм организации, назначения.

Из этого следует, что договорную теорию, также как теорию естественного права и некоторые другие теории происхождения государства и права, следует рассматривать не как нечто органически целое и неделимое, а как совокупность в основе своей сходных между собой, но вместе с тем отличающихся друг от друга по ряду параметров концепций.

Касаясь самого существа и оценки характера и роли договорной теории происхождения государства, следует отметить прежде всего, что она является весьма идеалистической теорией, берущей за исходный постулат чаще всего некую первобытную идиллию, царство неограниченной свободы, первозданную по своей чистоте и невинности естественную жизнь.

Договорная теория по своей сути и характеру антиисторична и механистична. Антиисторизм ее проявляется в том, что многие постулаты свои, касающиеся государства и права, она представляет вне времени и пространства. К таковым можно отнести, в частности, положения о сущности государства как выразителе интересов и защитнике всех членов общества — и богатых, и бедных, и стоящих у власти, и униженных, и обиженных.

Механистический характер рассматриваемой теории выражается в том, что она представляется не как эволюционный, постепенно складывающийся и не зависящий от воли отдельного человека процесс, каковым он является на самом деле, а как некий разовый, субъективный акт (заключение Общественного договора), результатом которого является государство.

В период своего расцвета договорная теория выполняла многоцелевую функцию. Она была не только академически, политически и идеологически, но и практически важной доктриной. В частности, договорная теория широко использовалась восходящим классом буржуазии в борьбе с абсолютизмом и деспотизмом. Она служила политическим и идеологическим оправданием революционных выступлений и требований установления и соблюдения принципов демократии, законности, равноправия всех граждан или подданных, конституционности.

В настоящее время роль и значение договорной теории по сравнению с периодом ее наибольшего развития во много крат уменьшились. Соответственно значительно сократилась и сфера ее распространения. Из некогда весьма популярной, теоретически и практически значимой, широкораспространенной концепции она превратилась по существу лишь в исторически и академически значимую теорию.

Это, однако, не означает, что отдельные ее положения не могут выполнять и поныне определенную идеологическую и политико-практическую роль. Речь идет, в частности, о положениях, касающихся мер, принимаемых в обществе, государстве, против узурпации власти одним лицом или группой лиц; права граждан не только на сопротивление, но и на свержение насильственным путем политического режима, преступившего закон; равенства прав и свобод граждан, их реальности и гарантированности, и др.

§ 5. Отражение процесса образования государства и права в теории насилия

1. Среди наиболее распространенных на Западе теорий происхождения государства и права является теория насилия. Видными ее сторонниками являются немецкий философ и экономист Е. Дюринг (1833—1921), австрийский социолог и государствовед Л. Гумплович (1838—1909), известный «ревизионист марксизма» К. Каутский (1854—1938) и др.

Краеугольный камень теории насилия — утверждение о том, что главная причина возникновения государства и права лежит не в социально-экономическом развитии общества и возникновении классов, а в завоевании, насилии, порабощении одних племен другими.

Строго говоря, в теории насильственного происхождения государства и права выделяются две относительно самостоятельные теории²¹⁰. А именно — теория внешнего насилия, согласно которой государство возникает в результате завоевания и порабощения одних племен и народов другими, и теория внутреннего насилия, в соответствии с которой государство есть результат насилия одной части общества (класса, слоя и т.п.) над другой²¹¹. При освещении теории насилия в учебной литературе эти различия между теориями внешнего и внутреннего насилия, как правило, сглаживаются.

2. Теория насилия, как и некоторые другие теории происхождения государства и права, имеет свою довольно длительную историю. Зачатки этой теории встречаются еще в древности, в частности в сочинениях первого и второго поколений софистов. В их учениях государство рассматривается как учреждение, существующее исключительно для блага сильного, а право — как средство обуздания одних слоев общества в интересах других. Первоначально право предназначалось, по мнению софистов, для «обуздания сильного в интересах слабого». Однако сильный, вскоре распознав это, сделал все, чтобы разорвать эти «противоестественные оковы» и таким образом «восстановить господство естественного закона», согласно которому слабый по законам самой природы должен подчиняться сильному.

В сочинениях одного из наиболее одаренных и ярких мудрецов-софистов, Фрасимаха из Халкедона, постоянно проводится мысль о том, что в природе государства и права, государственной политики и законодательства, также как и в области идеологии, нравственности, господствуют воля и представления тех, в чьих руках находится сила и государственная власть. «Справедливость, — утверждал Фрасимах, — это то, что приугодно сильнейшему». «Справедливость и справедливое — в сущности это чужое благо, это нечто, устраивающее сильнейшего, правителя, а для подневольного исполнителя это чистый вред, тогда как несправедливость — наоборот: она правит, честно говоря, простоватыми, а потому и справедливыми людьми».

3. Дальнейшее развитие теория насилия получила в последующие столетия, и особенно в период средневековья. Она широко использовалась в этот период, в частности, для борьбы с теологическими теориями и взглядами на государство и право.

Анализируя роль теории насилия на данном этапе, известный немецкий государствовед и правовед Г. Еллинек (1851—1911) не без оснований утверждал, что «в новейшее время теория силы впервые возрождается в связи с борьбою против теологического миросозерцания». Уже Гоббс, писал автор, не знает для права индивида в естественном состоянии другой границы, кроме его силы, и признает государство, основанное на силе, наряду с договорным государством как «равноправные формы государства», одинаково осуществляющие принуждение по отношению к своим членам. Спиноза вообще отождествляет право и силу. Помимо всего прочего это означает, что мы не имеем никакого объективного критерия «для измерения права и неправа естественных процессов» и тот правопорядок, лишенный силы, «не может отстоять своего существования»²¹².

Особую роль в дальнейшем развитии и окончательном формировании основных положений теории насилия на рубеже XIX—XX вв. сыграл Л. Гумплович.

«История не предъявляет нам ни одного примера, — рассуждал он в своей фундаментальной работе «Общее учение о государстве», — где бы государство возникало не при помощи акта насилия, а как-нибудь иначе. Кроме того, это всегда являлось насилием одного племени над другим, оно выражалось в завоевании и порабощении более сильным чужим племенем более слабого, уже оседлого населения».

Ссылаясь на примеры образования ряда стран Европы и Азии, которые возникли, по мнению ученого, не иначе как путем насилия, Л. Гумплович делал окончательный вывод, согласно которому «вследствие подчинения одного класса людей другому образуется государство», а из потребности победителей обладать «живыми орудиями» возникла экономическая основа античной семьи, отношения властвования, существовавшие между господином и его слугою.

По мнению автора, «не из отдельных людей как атомов, не из семейств как ячеек создается государство. Не отдельные личности и не семейства являются его основными частями. Только из различных «человеческих групп, из различных племен возникает государство и из них лишь состоит». Победители образуют правящий класс, а побежденные и порабощенные — «класс рабочих и служащих».

Во внутренней и внешней вражде племен заключается все дело, а не в чем-то ином. Именно в племенах, в их взаимной борьбе, утверждает Л. Гумплович, а вместе с ним и его сподвижники, мы можем признать «главные основные части, действительные краеугольные камни государства, — в племенах, которые «мало-помалу превращаются в классы и сословия. Из этих племен создается государство. Они, и только они предшествуют государству»²¹³.

Таким образом, ни общественный договор, ни божественное провидение, ни «высшие» идеи, ни «известные потребности» или «рационалистические и нравственные мотивы», как это следует из других учений о происхождении государства и права, а лишь грубая сила, борьба, покорение одних племен другими, одним словом — прямое насилие — «вот родители и повивальная бабка государства». Насилие есть основная причина, согласно теории насилия, возникновения данных институтов.

Выявляя основную черту, кредо теории насилия, Г. Еллинек повторял вслед за другими аналитиками данной концепции, что суть этого учения состоит в том, что оно конструирует государство как господство сильного над слабым и признает такое отношение властвования данным самою природою. Государство, по этой теории, основано таким образом на независимом от человека законе природы. Таким государство по этой причине и должно признаваться индивидуумом. Последний должен подчиняться ему в силу того соображения, что оно есть неотвратимая сила природы, подобно солнечному теплу, землетрясению, приливу и отливу. Теория силы, делал вывод автор, — материалистическая противоположность теологического учения. Если последнее требует подчинения воле Божьей, то теория насилия требует подчинения слепым силам социальной эволюции²¹⁴.

При этом «слепые силы социальной эволюции», насилие рассматриваются не как некое ограниченное, локальное, а как глобальное, к тому же «естественное» явление, не только порождающее единство противостоящих друг другу «элементов» государства — победителей и побежденных, правящих и управляемых, но и имеющее далеко идущие социально-экономические последствия.

Какие последствия имеются в виду? Прежде всего те, которые ассоциируются с появлением рабства. Последнее возникает, по мнению л. Гумпловича, не в силу прежде всего внутренних причин, а затем уже внешних, как это имеет место в истории на самом деле, наоборот, исключительно в силу воздействия на общество (племя, народ, «нацию») извне, со стороны других сообществ, племен, народов, в результате войн, порабощения и закабаления одних племен или народов другими. Во всех подобных случаях, подчеркивают сторонники теории насилия, появляется военное превосходство того или иного народа (племени) над другим — «над жителями завоеванной страны». При этом ведущиеся войны, с одной стороны, производят «разрушительное действие», а с другой — в них обнаруживается и «некоторая положительная, известным образом созидающая государства сила».

Со временем войны превращаются для некоторых племен и народов в средство не только закабаления других племен и народов, но и приобретения земельных угодий, материальных благ. Там, где дикое племя жило по соседству с цивилизованным, повествует К. Каутский, где к войне за спорную область присоединялся еще и хищнический набег, предприятие приносило воинственным варварам богатую добычу. Были такие варварские племена, у которых грабеж цивилизованных соседей составлял главный способ приобретения. Быть воином при подобных обстоятельствах, продолжает автор, было очень выгодно, и это стоило очень мало. Оружие, необходимое для войны, было большею частью то же самое, какое употреблялось на охоте, бывшей в то время самой важной отраслью приобретения²¹⁵.

На определенном этапе развития общества создается экономическая основа, а вместе с тем и экономическая необходимость для некоторых племен и народов в ведении войн. «Воинское право свободного человека», которым он так гордился, пишет в связи с этим Каутский, постепенно превращается в воинскую повинность, которая ложится тяжелым бременем как на самих воинов, так и на ту часть общества (земледельцы, ремесленники и др.), которая обеспечивает их проживание²¹⁶.

Вести войны или нет — это вовсе не было предметом выбора и делом, зависящим от воли земледельцев и других оседлых племен. То огромное по тем временам благосостояние, которое благодаря упорному повседневному труду сосредоточивается в руках оседлых народов и племен, «постоянно подстрекает варварские подвижные племена к хищническим набегам». Первым из них ничего не остается делать, как на время бросать свой труд и защищать свое благосостояние и самих себя от набегов, последним же приходится вести войну прежде всего в силу экономических причин — для захвата чужого добра и приобретения дешевой рабской силы.

Все это, а именно — систематическое ведение войны и связанные с ним возникновение и развитие института рабства, по мнению сторонников теории насилия, создает реальные условия и предпосылки для образования государства.

Пока не было института рабства, пишет по этому поводу Л. Гумплович, пока не хватало этого первого условия для продолжительной жизни, до тех пор развитие государства было невозможно. О государственной жизни, о ее хозяйственных основах племя тогда лишь могло думать, когда оно приобретало необходимые для этого «живые орудия», т.е. когда оно «покоряло себе другое племя, порабощало его и эту порабощенную массу разделяло между отдельными своими членами, когда оно таким образом создало первую государственную организацию».

Сторонники теории насилия полагают, что до тех пор, пока племя состоит лишь из «сходных между собою единоплеменников», т.е. из «личностей, родившихся и воспитавшихся в одном и том же социальном обществе», между ними нет вражды, войн, а следовательно, и рабства. Когда же одно племя покоряет другое, то тут же как неизбежный спутник всех завоеваний появляются рабы, возникает и развивается институт рабства, а вслед за ним — и государство.

4. Таким образом, согласно теории насилия, войны, насилие, закабаление одних племен другими рассматриваются и в качестве основных причин рабства. Что же касается естественно-исторического процесса зарождения и развития данного института, то он или вообще игнорируется или же отодвигается на второй план.

Остается открытым также вопрос о причинах и природе закабаления. Что предшествовало чему: захватнические войны, влекущие за собой порабощение одних племен другими, или, наоборот, сложившийся в силу общественного разделения труда и социального расслоения общества институт рабства порождал захватнические войны? Ведь не следует забывать о том, что сам характер захватнических войн, порабощение одних племен и народов другими практически стали возможными лишь тогда, когда процесс развития орудий труда и производства в обществе достиг такого уровня, когда экономически стало возможным и выгодным закабалять побежденные племена и народы, эксплуатировать их, превращая в рабов.

На ранних стадиях развития общества, при низком уровне развития орудий труда и производства, когда первобытный человек не в состоянии был производить больше, чем это нужно было для поддержания его жизни, чем он потреблял, экономически не выгодным, а практически немыслимым было закабаление, превращение пленников в рабов. Их или убивали, или принимали в новое племя, «усыновляли». В силу этих же причин не могли вестись тогда и захватнические по своему характеру войны.

Другим далеко идущим социальным последствием, которое ассоциируется, по мнению сторонников теории насилия, непосредственно с завоеванием и порабощением, является возникновение частной собственности. Насилие порождает рабство, а рабство ведет к появлению частной собственности. С последней же связан, согласно теории насилия, переход племен от кочевого образа жизни и быта к оседлому, земледельческому. Зарождающаяся при этом государственная власть опирается исключительно на физическую силу. Это — государство племени. Его основа — физическое преобладание одного племени над другим.

По мере развития общества государство племени перерастает в государство класса. Основой последнего является экономическое господство власть имущих. Л. Гумплович отмечает, что одновременно с процессом превращения племен в классы и сословия, а также эволюции государства протекает процесс развития сознания. «Племенное сознание в современном государстве отчасти исчезло, отчасти же, одновременно с превращением племен в сословия и классы, сменилось сословным и классовым сознанием».

Согласно теории насилия наряду с данными процессами развития общества и государства протекает также процесс дальнейшей эволюции частной собственности. Она рассматривается Л. Гумпловичем и его последователями не иначе как некое орудие или средство в руках государственной власти.

Не оспаривая процесс эволюции общества, государства и собственности, следует обратить внимание на спорность решения вопроса о соотношении собственности и власти. Исторический опыт не подтверждает тезиса, выдвигаемого сторонниками теории насилия, о том, что государственная власть порождает частную собственность, а не наоборот. Не подтверждается тезис и о том, что собственность является орудием государственной власти. Все обстоит как раз наоборот. Собственность в конечном счете обусловливает как само появление государственной власти, так и ее характер. Собственность в основном определяет и ее служебную роль.

Можно по-разному относиться к научным исследованиям К. Маркса и Ф. Энгельса, а также к их философским обобщениям и выводам. Но не подлежит никакому сомнению многократно подтвержденный самой жизнью их вывод, сделанный на примере Англии, о том, что собственность «правит аристократией». Именно она «дает возможность купцам и фабрикантам намечать депутатов для больших, а частью и для мелких городов; собственность дает им возможность усиливать свое влияние с помощью подкупа». Почему это происходит? Потому что «народ еще не осознал ясно существо собственности, потому, что он вообще еще, — по крайней мере в деревне, — духовно мертв и потому мирится с тиранией собственности»²¹⁷. Частично данные выводы справедливы и для современной России.

5. Говоря о теории насилия вообще и об учении Л. Гумпловича в частности, следует заметить, что ее сторонники по-разному характеризуют исторически первые и современные государство и право.

По-разному они относятся и к насильственным формам образования современных государств и правовых систем и к их природе. Одни из них высказывают одобрение и оправдывают насильственные формы образования современных государств путем осуществления революций или ведения освободительных или, наоборот, захватнических войн. Считают, что они всегда приводят к прогрессивному «обновлению» общества и государства. Другие же, наоборот, выступают против каких бы то ни было силовых форм и способов формирования современных государств, считая, что эти формы и способы возникновения государств и правовых систем являются данью прошлого. Соответствующим образом характеризуют они природу и характер государства и общества, возникающих на этой основе.

Известный французский писатель-романтик Ф. Шатобриан (1768—1848) упрекал, например, Наполеона Бонапарта не только за то, что своей бурной завоевательской деятельностью он «насоздавал» целый ряд недолговечных марионеточных государств с деспотическими или полудеспотическими режимами, но и за то, что в результате его «мудрого» правления «обновленное» государство Франции «в своей территории и могуществе уменьшилось», а французское общество в значительной степени «развратилось».

Говорят, полемизировал автор по поводу возникновения «нового» французского государства, что хотя силы нашего государства стараниями Наполеона ослабли, зато слава его окрепла; что «на всех широтах французов знают и боятся, на них равняются, перед ними заискивают». Но разве обязаны мы были непременно выбирать что-то одно: бессмертие либо могущество? Александр Македонский тоже прославил свою нацию. Но это не помешало ему основать в Азии четыре мощные империи; язык и цивилизация эллинов распространились от Нила до Вавилона и от Вавилона до Инда. После смерти Александра «царство его не только не ослабло, но, напротив, укрепилось»²¹⁸.

А что осталось от Наполеона-завоевателя? — вопрошал Шатобриан. И тут же отвечал: «Триумф нашего сюзерена стоил нам каких-нибудь две или три сотни тысяч человеческих жизней в год». Мы заплатили за него тремя миллионами наших солдат. Сограждане наши отдали ему «всего-навсего пятнадцать лет, прожитых в страданиях и неволе». Говорят, что бедствия, «пережитые при республике, послужили спасению Франции, несчастья, пережитые нами при Империи, принесли пользу несравненно большую — благодаря им Бонапарт стал богом, и этого довольно».

Но мне этого «не довольно, — заявлял писатель, — и я не паду так низко, чтобы забыть ради Бонапарта всех моих соотечественников; не он породил Францию, а Франция — его». Властитель может быть-сколько угодно талантлив и могуществен, но «я никогда не соглашусь повиноваться ему», если одним словом он может лишить меня независимости, домашнего очага, друзей²¹⁹.

Аналогичную позицию занимал Шатобриан — противник насильственных методов социальных преобразований не только по отношению к «обновленному» в результате краха империи французскому государству, но и к современному ему французскому обществу.

Вот чего истинный философ никогда не простит Бонапарту, рассуждал он, так это того, что он «приучил общество к безвольному подчинению и развратил его нравственность». По его вине люди так исподличались, что невозможно сказать, когда в сердцах вновь проснутся великодушные порывы. «Наше бессилие в отечестве и за его пределами, наш нынешний упадок — следствие наполеоновского ига: у нас отняли все, кроме привычки к ярму. Бонапарт погубил даже наше будущее»²²⁰.

6. Подобные взгляды на силовые методы образования и «обновления» государственных и общественных структур, а также на их характер и природу многократно выражались раньше и выражаются поныне. Имеющиеся при этом нюансы касаются в основном последовательности или, наоборот, непоследовательности позиции авторов в этих вопросах. Одни из них, например, считают, что государство, на каком бы этапе развития общества — догосударственном или государственном, оно ни возникало, всегда зарождается или обновляется не иначе как только силовым способом, в результате борьбы; таковым же силовым по своему характеру и природе (орудием насилия, подавления) оно остается и в дальнейшем.

Другие же авторы, в том числе и Л. Гумплович, придерживаются иного мнения. Они считают, что если ранние государства, возникающие в результате войн и насилия, до конца оставались инструментами насилия, господства одних над другими, закабаления и угнетения, то более поздние и современные, в частности капиталистические, государства, не являются таковыми.

Общественное развитие, согласно, например, взглядам Гумпловича, идет по направлению все более возрастающего «равноправия низших слоев с высшими, подвластных с властвующими». Все больше смягчаются формы и методы властвования. Постепенно образуется «современное культурное государство». Складываются такие его черты и особенности, как режим парламентаризма и законности, равноправие граждан, доступ их к управлению делами общества и государства и др. Исходной причиной и условием становления такого либерального государства считается, однако, насилие.

Аналогичных взглядов на трансформацию силовых элементов в государстве придерживаются и другие авторы. Одни из них, например дореволюционный российский ученый-юрист И.В. Михайловский, не будучи сторонниками теории насилия, тем не менее считали, что даже если бы государство и возникло с помощью насилия, то в дальнейшем своем развитии оно все равно бы трансформировалось в несиловую организацию.

При рассмотрении теории насилия, по мнению И.В. Михайловского, не следует смешивать два различных вопроса: 1) вопрос о генезисе, происхождении известного факта и 2) вопрос о его сущности. «Из того, что многие государства исторически возникли путем насилия, вовсе не следует, что идея государства есть насилие». Из того, что многие современные юридические отношения «имеют своими отдаленными предками насильственные отношения», вовсе не следует, что нынешние законные обладатели соответствующих прав лишь фактически пользуются этими правами²²¹.

Вообще порядок «чисто фактический», доказывал автор, имеет тенденцию превратиться в «порядок нормальный». Дело в том, что люди сживаются с известными фактами, привыкают к ним. Вокруг этих фактов и на основании их постепенно образуются постоянные, прочные отношения. С течением времени то, что было первоначально актом насилия, незаметно превращается в право. Это означает, что с течением времени, под влиянием ряда привходящих условий, «фактическое», порожденное силовыми факторами, постепенно превращается «в нормальное», отражается в психике людей уже как явление, изменившее свою первоначальную природу, как явление правомерное²²².

Таким образом, допуская и в принципе положительно воспринимая возможность первоначального образования государства и права путем силовых способов или форм, И.В. Михайловский весьма критически воспринимает теорию насилия в последующем. В качестве основного довода при этом выступает все тот же тезис о постепенной трансформации государства и права как силовых явлений в несиловые — все та же идея о «мирной» эволюции и перерождении государства и права.

Изучение государства и права в связи с историей культуры, пишет, в частности, автор, дает весьма важную категорию фактов для критики теории силы. Эти факты свидетельствуют о постепенно нарастающем очищении и облагорожении отношений между правом и силой, «о постепенном превращении силы в служанку права». Конечно, далеко не везде и не всегда это превращение удается подметить, «но общая тенденция несомненна»²²³.

Наряду с названным аргументом о трансформации тенденции превращения силы в несилу И.В. Михайловским против теории насилия использовался и другой, «филологический» аргумент. Есть еще один источник, рассуждал автор, из которого мы можем почерпнуть материал для критики теории силы и построения теории, приближающейся к истине. Это — язык. Филология, сравнительное языкознание учит нас, что первоначальное, основное значение слова выражает собою обыкновенно сущность соответствующего понятия.

И вот, первоначальное значение слова «право» на всех языках звучит как «прямо» и «правда». Таким образом, это слово выражает собою понятие о чем-то прямом, непреклонном и неуклонном, согласном с истиной, о чем-то справедливом. Из этого следует, делал окончательный вывод автор, что вековая мудрость человечества, скрытая в языке, учит нас тому, что право как таковое вообще и отдельные юридические нормы в частности являются не чем иным, как составными частями «одного общего этического порядка, где царствует не сила, а высшие идеальные начала»²²⁴.

В основе современного государства и права лежит, таким образом, не голая физическая или иная сила, а человеческий разум, справедливость, «общий этический порядок», человеческий идеал.

Не сила есть сущность права, особо и довольно аргументированно заявлял Михайловский, а «нечто принципиально другое». Не сила есть главное основание действия права, а признание его населением, обусловленное по меньшей мере непротиворечием юридических норм субъективному правосознанию большинства населения.

Что же касается силовых элементов, свойственных любому современному праву, то они составляют лишь внешнюю сторону юридических норм, ассоциирующуюся с их государственной обеспеченностью и гарантированностью, но отнюдь не с их содержанием и внутренними мотивами их соблюдения²²⁵.

Данная позиция автора об органическом сочетании в государстве и праве силовых и несиловых элементов, а следовательно, о разумном сочетании и применении в деятельности государства и реализации права методов принуждения и убеждения, несомненно, заслуживает особого внимания. В последующих исследованиях отечественных и некоторых зарубежных авторов она была не только поддержана, но и получила свое дальнейшее развитие и обоснование. Критически воспринимая теорию насилия и ее отдельные положения, сторонники данного подхода дают, на наш взгляд, более взвешенное и аргументированное решение рассматриваемой проблемы.

7. Теория насильственного формирования государства и права в том виде, как она сформировалась и как она представлялась в научных, учебных и иных печатных изданиях в конце XIX — начале XX в., систематически подвергалась довольно напористой и небезосновательной критике не только с точки зрения ее сущности и содержания, но и под углом зрения ее социальной роли и назначения.

Особенно в этом плане следует выделить позицию Г. Еллинека. Отмечая, что «теория силы с первого взгляда в значительной мере подтверждается историческими фактами», а именно тем, что исторически процесс образования государств только в исключительных случаях не сопровождался победою превосходящей силы и «война была творцом большинства государств», а также той равно неоспоримой истиной, что «каждое государство по существу своему представляет организацию силы и властвования, ученый вместе с тем особо подчеркивает, что теория насилия имеет своей целью и предназначается не для объяснения причины и условий возникновения государства и права в прошлом, а для их обоснования в настоящем.

А это, по мнению автора, не только неблагодарная, но и невыполнимая задача. Теория силы убедительна только для тех, кто «фаталически относится к существующему как к чему-то неустранимому», но неубедительная для тех, кто решается выяснить на опыте, «не может ли существующее сложиться и как-нибудь иначе»²²⁶.

Говоря о фактической роли и назначении теории насилия, Г. Еллинек считал, что практические последствия ее сводятся даже не столько к обоснованию, сколько к «разрушению государства». Если государство, размышлял он, есть не что иное, как грубая, неразумная сила, то почему бы угнетенному этой силою слою или классу не сделать попытки сбросить ее с себя, низвергнуть тех, кем осуществляется эта сила. Или даже разрушить всю нашу «столь прославленную цивилизацию», тем более что такие деяния, как все, что происходит, не стоят вне обусловленной естественными законами необходимости.

И далее. Поскольку между господствующими и подвластными, согласно теории насилия, нет никакой этической связи, то при такой конструкции государства отпадают все этические мотивы, которые могли бы воспрепятствовать возникновению и осуществлению учений, разрушающих государство.

Теория силы, таким образом, делал вывод автор, является неконструктивной теорией. Она не только не обосновывает, а тем более «не основывает государство, а разрушает его, пролагая путь непрерывной революции».

Наряду с отмечаемыми направлениями теория насилия подвергалась и подвергается критике и с других сторон. Это свидетельствует прежде всего о несовершенстве ее как концепции и неудовлетворенности ею. Вместе с тем это говорит об известной жизнеспособности данной теории, о ее живучести, о том, что теория насилия является не только данью прошлого, но и составной частью академического потенциала настоящего.

§ 6. Патриархальная, психологическая и другие теории происхождения государства и права

1. Рассмотренные теории происхождения государства и права не исчерпывают перечень всех касающихся данной проблематики теорий. Помимо них и наряду с ними существует еще целый ряд соответствующих теорий.

Среди них в юридической литературе называются и рассматриваются такие, как ирригационная теория, суть которой сводится к тому, что главной первопричиной возникновения государства в Древнем Египте стала необходимость и жизненная важность проведения в столь засушливом регионе ирригационных работ. Наделенные организаторскими способностями, широким кругозором и умом организаторы и руководители ирригационных сооружений, охватывающих всю страну, постепенно превратились в чиновников-организаторов и проводников велений государственной власти. В силу того, что ирригационный фактор сыграл, по мнению некоторых авторов, в процессе возникновения и становления государства в Древнем Египте и прилегающих к нему стран главенствующую роль, данную теорию происхождения государства называли ирригационной теорией²²⁷.

2. В числе издавна известных теорий происхождения государства и права следует назвать патриархальную теорию, основателем которой по праву считается древнегреческий философ Аристотель. Согласно учению Аристотеля государство, являясь продуктом естественного развития, возникает в результате появления и разрастания семьи. В основе образования государства лежит естественное стремление людей к взаимному общению. Такое общение приводит к тому, что из нескольких семей складывается селение или род, а из всех селений или родов образуется государство. Государство, по Аристотелю, является высшей формой общения, обнимающей собой все другие образования и формы общения. Оно «появляется лишь тогда, когда образуется общение между семьями и родами ради благой жизни».

Другой широко известной в юридическом мире теорией происхождения государства, а вместе с ним и права является психологическая теория. Суть ее заключается в том, что основные причины возникновения государства и права она усматривает не в окружающей их экономической, социальной и иной среде, а в особенностях психики человека, в «импульсиях» и в эмоциях, которые, согласно воззрениям известного русского ученого Л.И. Петражицкого (1867—1931) — основателя этой теории, играют главную роль не только в приспособлении человека к условиям жизни общества, но и в образовании государства и права²²⁸.

3. Необходимо назвать также органическую теорию происхождения государства, приравнивающую государство к человеческому организму и приписывающую ему самостоятельные волю и сознание, отличные от воли и сознания входящих в него отдельных людей. Согласно органической теории государство является результатом действия сил природы, создающих его наряду с обществом и человеком.

Идеи сопоставимости государства с человеческим организмом развивались еще в трудах древнегреческого философа Платона. Наибольшее развитие они, а вместе с ними и органическая теория в целом, получили в конце XIX — начале XX в. Одним из наиболее видных сторонников органической теории происхождения государства был английский ученый-философ Г. Спенсер (1820—1904). В настоящее время органическая теория хотя и не пользуется прежней популярностью, но имеет хождение на Западе.

4. Аналогично обстоит дело и с расовой теорией, которая рассматривает в качестве основных предпосылок возникновения и развития государства деление общества по расовому признаку. Согласно этой теории в мире существуют «высшие» расы, которые призваны господствовать, и «низшие», которым самой природой предназначено находиться в подчинении у «высших» рас. Появление государства, по логике сторонников этой теории, необходимо для обеспечения постоянного господства одних рас над другими.

Расовая теория имеет долгую историю, но наибольшего своего развития и даже практического применения она достигла в средние века — в период расцвета колониализма и в первой половине XX в. — в период появления в Европе фашизма. Сначала «цивилизованные» страны широко использовали ее для оправдания жестокого обращения с туземцами и захвата их земель, а затем одни «цивилизованные» страны (фашистские Германия и Италия, милитаристская Япония) оправдывали с помощью расовой теории развязанную ими войну против других «цивилизованных» и «нецивилизованных» стран.

Идеи, лежавшие в основе расовой теории, широко использовались в послевоенный период в ходе ведения «холодной» войны между капиталистическими странами во главе с США и социалистическими во главе с СССР. На печально известную речь У. Черчилля в марте 1946 г. в городе Фултоне (США), положившую начало «холодной» войне, в советской прессе тут же последовала весьма примечательная реакция, подчеркивавшая богатый британский опыт использования расовой теории для оправдания колониальных войн. «Гитлер, — отмечалось в прессе, — начал дело развязывания войны с того, что провозгласил расовую теорию, объявив, что только люди, говорящие на немецком языке, представляют полноценную нацию. Г-н Черчилль начинает дело развязывания войны тоже с расовой теории, утверждая, что только нации, говорящие на английском языке, являются полноценными нациями, призванными вершить судьбы всего мира. Немецкая расовая теория привела Гитлера и его друзей к тому выводу, что немцы, как единственно полноценная нация, должны господствовать над другими нациями. Английская расовая теория приводит г. Черчилля и его друзей к тому выводу, что нации, говорящие на английском языке, как единственно полноценные, должны господствовать над остальными нациями мира»²²⁹.

Исторически расовая теория изжила себя и была полностью дискредитирована несколько десятилетий назад. Она не используется больше как официальная или даже полуофициальная идеология. Но как «научная», академическая доктрина она имеет хождение в западных странах и в настоящее время.

5. Определенную роль среди многочисленных теорий происхождения государства и права играет так называемая патримониальная теория²³⁰.

Суть этой теории сводится к тому, что за основу процесса образования государства и права берется поземельная собственность.

Исходный тезис основателей данной теории сводится к тому, что государственная власть, при которой властителем земли является государь (царь, король и т.п.), выступает как производное от первобытной власти вождей, сконцентрировавших на поздних стадиях развития первобытного общества рычаги не только управления обществом, но и распоряжения землей²³¹.

ГЛАВА IV.
ПРОБЛЕМЫ ОПРЕДЕЛЕНИЯ ПОНЯТИЯ ГОСУДАРСТВА
И УСТАНОВЛЕНИЯ ЕГО ОСНОВНЫХ ПРИЗНАКОВ

§ 1. Многогранность государства как явления и многозначность определений его понятия

1. Что собой представляет государство, каковы его природа и назначение, какова его роль в жизни общества, наконец, в чем отличие государства от негосударства? Это вечные вопросы, которые на протяжении всей истории цивилизованного человечества всегда стояли перед людьми, занимали и продолжают занимать их умы и воображение.

Рассмотрение их самих по себе, как справедливо замечал Г. Еллинек, усугубляется, помимо всего прочего, еще и тем, что рядом с «государством» в терминологическом и фактическом отношении стоят такие близкие к нему, тесно связанные с ним и в ряде случаев частично переплетающиеся с ним явления и понятия, как «держава», «общество», «нация», «народ» и др.²³² В процессе изучения государства и определения его понятия их не только следует соотносить друг с другом, но и как можно четче разграничивать.

Это позволяет не только глубже и разностороннее исследовать само государство и соотносящееся с ним позитивное право как относительно самостоятельные явления, но и точнее установить характер их взаимоотношений между собой и с другими явлениями, выявить их понятия.

2. Следует заметить, что данные теоретически и методологически важные проблемы, также как и ранее названные вопросы, в силу своей природы и характера не имеют одноразового и окончательного решения. Они каждый раз по-новому и в особом содержательном контексте вставали, встают и с неизбежностью будут вставать перед каждым новым поколением исследователей, пытающихся понять суть познаваемой ими государственно-правовой материи.

Уже древних, замечал по этому поводу известный русский ученый-юрист Б.Н. Чичерин (1828—1904), занимали подобного рода вопросы, уже древние оставили нам философское учение о государстве. Известно, писал он, что древнее государство отличалось от нового тем, что оно «в несравненно большей степени подчиняло себе личность. Древний гражданин жил для государства. Частная жизнь, обеспеченная рабством, служила ему только средством для исполнения гражданских обязанностей»²³³. Этот характер гражданского быта, проистекавший из всего миросозерцания античного мира, «в котором личность не получила еще полного своего развития», отразился и на учениях тех великих мыслителей, которые всего полнее выразили античное воззрение.

Обратным порядком, делал вывод автор, идет мышление нового времени. «Там мысль исходила от объекта и затем перешла к субъекту; здесь, напротив, она исходит от субъекта и затем переходит к объекту. Там точкой отправления было государство как объективный организм, созданный самой природой вещей; только в дальнейшем движении поглощенная им личность предъявляет свои права и постепенно разлагает этот порядок. Здесь, наоборот, точкой отправления служат субъективные требования лица, которые постепенно ведут к восстановлению необходимого для удовлетворения их общественного строя и, наконец, к идее государства как высшего единства общественной жизни»²³⁴.

Таким образом, неоднозначность восприятия государства — его сути, представления о нем, о его понятии, роли и назначении, обусловлена прежде всего самим временем, в рамках которого оно возникает и развивается, а следовательно, уровнем развития общества, общественного сознания и мышления.

3. Вместе с тем неоднозначность восприятия государства в значительной мере предопределяется также сугубо субъективными факторами — не одинаковым восприятием одних и тех же государственно-правовых явлений разными людьми, а кроме того, сложностью и многогранностью самого государства как явления.

Важно также иметь в виду, как справедливо отмечал известный австрийский юрист Г. Кельзен, что неоднозначность восприятия, а следовательно, и многозначность подходов к определению понятия государства обусловливаются и усугубляются еще и тем, что данным термином «обычно обозначаются самые разнообразные предметы и явления»²³⁵.

Так, термин «государство» иногда используется в самом широком смысле, а именно — «для обозначения общества как такового или же какой-либо особой формы общества». Нередко же он применяется и в очень узком смысле, для обозначения «какого-либо особого органа или органов общества, например, органов управления или же субъектов управления, а также — нации или территории, на которой проживает население той или иной страны». Неудовлетворительное состояние политической теории, являющейся в основе своей теорией государства, заключает автор, в значительной мере предопределяется тем фактом, что исследователи государства и права нередко используют одни и те же термины в совершенно разных значениях или же рассматривают разные явления и понятия как идентичные²³⁶.

В каких смыслах, например, по мнению Кельзена — одного из основателей теории правового нормативизма, может употребляться и употребляется понятие государства?

Во-первых, в юридическом смысле. Государство, с точки зрения автора, может рассматриваться исключительно с чисто юридических позиций. Оно может представляться как юридическое лицо, «правовой феномен», как своеобразная корпорация. От других корпораций государство отличается при этом «лишь установленным в масштабе нации или страны правовым порядком». В силу этого «с юридической точки зрения проблемы государства в значительной мере проявляются как проблемы национального правового порядка»²³⁷. Государство при этом выглядит не иначе как «такой образ действий и порядок поведения людей, который мы обычно называем правовым порядком».

При рассмотрении государства как юридического феномена предполагается, что «отношения между ним и правом должны рассматриваться по аналогии с отношениями между правом и индивидуумом»²³⁸. Это означает, по мнению Г. Кельзена, что государство, несмотря на то что оно издает или санкционирует право, должно быть, как и индивид, «в своем поведении и действиях связано правом»²³⁹.

Во-вторых, понятие государства может употребляться в социологическом смысле. В данном аспекте государство должно рассматриваться как некая «социологическая общность», социальная реальность, существующая независимо от ее правового порядка и правовой реальности.

Для государства, рассматриваемого в социологическом смысле, характерной чертой является исходное (с момента его возникновения и функционирования) рассредоточение власти по различным органам. Фактически, замечает автор, «не существует таких государств, где все акты и действия (команды, подаваемые от имени государства) исходили бы первоначально от одного правителя. В обществе всегда существовало и существует несколько командных структур. В результате их деятельности всегда возникало значительное число доминирующих в обществе отношений, а также бесчисленное количество всякого рода актов управления и подчинения, совокупность которых отражала то, что называется социологическим государством»²⁴⁰.

В-третьих, понятие государства может определяться как живой «естественный организм». В соответствии с таким подходом оно рассматривается не иначе как «форма социальной биологии».

Подобный взгляд на понятие государства до Г. Кельзена разделялся многими другими авторами, в основном сторонниками так называемой органической теории государства. Достигнув апогея в своем развитии на рубеже XIX—XX в., данная теория пыталась объяснить всю социальную жизнь биологическими закономерностями. При этом общество полностью отождествлялось с организмом, а государство считалось «единственным институтом, предназначенным для обеспечения благополучия всех как ныне живущих, так и еще не родившихся граждан»²⁴¹.

Наконец, в-четвертых, понятие государства определяется Г. Кельзеном и его сторонниками-нормативистами как «система норм», «нормативный порядок» или же как «политически организованное общество», как «государство — власть».

Государство, подчеркивает автор, имеет политический характер, проявляется как политическая организация прежде всего потому, что оно устанавливает «порядок использования силы, потому что оно обладает монополией на применение силы»²⁴².

Итак, сложность и многогранность государства как явления и понятия, с одной стороны, и субъективность его восприятия различными авторами — с другой, объективно обусловливают возможность и далее неизбежность его многовариантного понимания и не менее разнообразного его толкования.

4. Сказанным вполне объясним факт возникновения в различные периоды развития общества множества определений понятия государства и их активного использования. «Сколько существовало государствоведов и философов, — писал по этому поводу Л. Гумплович, — столько существовало и определений государства». Весьма заметно при этом сказывался субъективизм.

Осуждая политическую предвзятость, тенденциозность в определении понятия государства, особенно сильно, по мнению автора, проявившиеся в XIX столетии, Л. Гумплович сетовал на то, что в определении государства иногда «изображают не то, что представляло и представляет из себя в действительности государство, но то, чем оно должно быть по субъективному взгляду, по субъективной точке зрения, желаниям и идеалам каждого отдельного государствоведа, политика и философа»²⁴³. Всякая политическая партия, отмечал автор, имела как девиз свое собственное определение государства, — такое, в котором она закрепляла свои желания и требования и стремились «лишь к тому, чтобы согласно с ними было преобразовано данное государство»²⁴⁴.

В качестве примеров подобного определения Л. Гумплович ссылался на определения, даваемые в работах отдельных авторов XIX в. и в словарях. В частности, критическому рассмотрению им подвергается весьма идеалистическое определение государства как народного соединения, организованного для постоянной реализации «заведомо высшего закона, а также высшего блага». Или определение, согласно которому государство рассматривается как «суверенный, морально-личный, живой, свободный общественный союз народа — союз, который по конституционному закону, в свободно-конституционной организации народа, под руководством конституционного и самостоятельного правительства стремится к правовой свободе и в ее пределах к назначению, а поэтому и к счастью всех своих членов»²⁴⁵.

5. Не касаясь вопроса о преимуществах и недостатках приведенных определений, а также правомерности или неправомерности столь критического к ним отношения автора, следует отметить лишь, что «предвзятость» и «субъективизм» никогда не были в почете — ни в XIX в., ни позднее, ни в связи с определением понятия государства, ни в других отношениях. Однако это не должно означать табу, некий запрет под флагом борьбы с субъективизмом, на творческие поиски в осознании и определении государства, на выработку о нем разностороннего представления и его многовариантного определения.

Весьма важным при этом является одно непременное требование — условие, чтобы поиски эти не носили умозрительный, оторванный от жизни, от государственно-правовой действительности характер, чтобы они адекватно отражали различные стороны и аспекты государства и права. Если это условие — признак научности и объективности исследования — соблюдается, то множественность определений понятия государства является не только оправданной, но и объективно необходимой. Она открывает широкие возможности для более глубокого и разностороннего познания как самого государства, так и его понятия.

6. Как же определялось государство на различных этапах его развития?

Один из величайших мыслителей античности Аристотель (384—322 до н. э.) считал, что государство — «самодовлеющее общение граждан, ни в каком другом общении не нуждающееся и ни от кого другого не зависящее».

Выдающийся мыслитель эпохи Возрождения Никколо Макиавелли (1469—1527) определял государство через общее благо, которое должно получаться от выполнения реальных государственных интересов.

Крупный французский мыслитель XVI столетия Жан Болен (1530—1596) рассматривал государство как «правовое управление семействами и тем, что у них есть общего с верховной властью, которая должна руководствоваться вечными началами добра и справедливости. Эти начала должны давать общее благо, которое и должно составлять цель государственного устройства».

Известный английский философ XVI в. Томас Гоббс (1588—1679), сторонник абсолютистской власти государства — гаранта мира и реализации естественных прав, определял его как «единое лицо, верховного владыку, суверена, воля которого вследствие договора многих лиц считается волею всех, так что оно может употреблять силы и способности всякого для общего мира и защиты».

Создатель идейно-политической доктрины либерализма английский философ-материалист Джон Локк (1632—1704) представлял государство как «общую волю, являющуюся выражением преобладающей силы», т.е. большинства граждан, «входящих в государство». Он рассматривал государство в виде совокупности людей, соединившихся в одно целое под началом ими же установленного общего закона.

По-разному понималось государство и в более поздний период, вплоть до настоящего времени. В немецкой литературе, например, оно определялось в одних случаях как «организация совместной народной жизни на определенной территории и под одной высшей властью» (Р. Моль); в других — как «союз свободных людей на определенной территории под общей верховной властью, существующей для всестороннего пользования правовым состоянием» (Н. Аретин); в-третьих — «естественно возникшая организация властвования, предназначенная для охраны определенного правопорядка» (Л. Гумплович).

В российской литературе разных периодов тоже можно найти немало определений. Например, государство как «объективный факт нашей планеты» представляется в виде «социального явления кооперативного выполнения» за счет населения и для населения страны непременных условий проявления и развития индивидуальной жизни²⁴⁶. Государство определяется и как организованное общение людей, связанных между собою духовной солидарностью и признающих эту солидарность не только умом, но поддерживающих ее силою патриотической любви, жертвенной волей, достойными и мужественными поступками²⁴⁷. Оно рассматривается и в качестве союза «свободных людей, живущих на определенной территории и подчиняющихся принудительной и самостоятельной верховной власти»²⁴⁸, и в качестве объединения людей, «властвующих самостоятельно и исключительно в пределах территории»²⁴⁹.

Нередко, особенно в послереволюционный период (после 1917 г.), государство в России представлялось как «особая организация силы», «организация насилия для подавления какого-либо класса»²⁵⁰. В академических изданиях и в учебной литературе оно трактовалось не иначе как в строго классовом смысле, как «политическая организация классового общества, выражающая в концентрированной форме интересы и волю господствующих классов, материальным носителем политической власти которых выступает публичная власть»²⁵¹.

7. В течение последних лет, начиная с середины 80-х годов, когда на первый план в официальной политике СССР, а затем и России вместо сугубо классовых стали выступать «общечеловеческие ценности», классовая тональность в определениях государства и права стала постепенно вытесняться общесоциальной тональностью. Государство вновь пытаются определять как организацию или институт «всех и для всех».

Довольно типичным при этом является определение понятия государства, где оно рассматривается как «единая политическая организация общества, которая распространяет свою власть на всю территорию страны и ее население, располагает для этого специальным аппаратом управления, издает обязательные для всех веления и обладает суверенитетом»²⁵².

Узкоклассовый подход к определению понятия государства, а вместе с тем и к его сущности, несомненно, — крайность. Однако другой крайностью является и «общечеловеческий» подход к определению его понятия. Отказываясь от одной — «чисто» классовой крайности осознанно или неосознанно, авторы — приверженцы общечеловеческих ценностей и интересов впадают в другую, не менее искажающую реальную действительность крайность.

В реальной жизни нет ни «чисто» классовых, ни «чисто» общечеловеческих государственных институтов, а следовательно, и соответствующих им определений поведения государства. Истина, как это нередко случается, находится где-то в «золотой» середине.

Из этого следует, что при определении понятия государства важно учитывать не только его классовые элементы и соответствующие признаки, но и внеклассовые, «общечеловеческие» признаки и черты.

8. Важно учитывать также, что помимо традиционно сложившихся в отечественной и зарубежной литературе подходов к определению понятия государства, существует множество других подходов.

Так, еще в начале XX в. государство рассматривалось некоторыми авторами как формально-юридическое и фактическое, как сугубо социальное и политико-юридическое явление. Наконец, иногда оно представлялось даже как составная часть космоса.

Государство, писал по этому поводу Г. Еллинек, занимает прежде всего определенное место в совокупности мировых явлений. Оно представляется нам «частью космоса и, следовательно, частью реального в смысле объективного, вне нас находящегося» мира. Оно есть «совокупность событий, происходящих в пространстве и во времени»²⁵³.

Кроме того, Г. Еллинек рассматривал государство как «естественный» и «духовно-нравственный» организм, а также исследовал его как «состояние властвования»²⁵⁴.

Воспринимая государство как сложное и многогранное явление, Г. Еллинек, будучи признанным авторитетом в области теории государства, вполне логично и обоснованно предлагал и соответствующий подход к его изучению и определению.

С точки зрения «преимущественно-объективного бытия» государство анализируется «как факт», как «нечто фактически данное, т.е. не абстракция и не простой продукт мышления». Однако, критически рассматривая данную концепцию, Г. Еллинек отмечает, что она, несмотря на довольно широкую распространенность в «новейшей литературе», тем не менее не вносит в понятие государства и его определение «какого-либо ясного представления». Учение о реальности государства, пишет автор, «еще ничего не говорит нам о том, каковы те факты, которые называются государствами, физического они характера или психологического или того и другого, и следует ли представлять себе государство как субстанцию или явление»²⁵⁵.

Аналогичным образом оцениваются также другие концепции «преимущественно-объективного бытия», такие, как теория «государство как народ», отождествляющая государственную организацию с «составляющими ее людьми» и одновременно «смешивающую рядом стоящих индивидов с народом, который следует понимать как единое целое. Народом масса становится лишь посредством объединяющей ее организации». Теория «государство как властитель или власть» фактически сводит государство к правительству, отождествляет государство с правительством²⁵⁶.

Высказывая свое критическое отношение не только к названным, но и к ряду других теорий государства, в частности относящимся к разряду теорий «преимущественно-субъективного бытия государства» (теории «государства как духовно-нравственного организма», «государства как коллективного или союзного единства» и др.) или к разряду «юридических теорий» государства (теории «государства как объекта», «государства как субъекта», «государства как правоотношения» и др.), Г. Еллинек тем не менее вполне оправданно продолжал настаивать на том, что адекватное представление и соответствующее ему определение государства как сложного, многогранного явления можно получить лишь при одном условии. А именно — при условии разностороннего, охватывающего все важнейшие аспекты государства как объективно существующего феномена подхода²⁵⁷.

9. В настоящее время наряду с традиционными подходами к исследованию государства, отражающими его сложность и многогранность, в юридической литературе нередко используются и нетрадиционные для отечественной науки подходы. В западной юриспруденции, например, государство зачастую рассматривается не только под «законодательным» углом зрения, как «правотворец», "источник") права, но и в административном аспекте, как «административное государство». Причем некоторые авторы даже считают, что существование и усиление административного государства является чуть ли не самой «примечательной тенденцией развития государства и права в последнее столетие»²⁵⁸.

Аналогичным образом представляется некоторыми авторами развитие государства в связи с нарастающими в современном мире процессами глобализации. Нарастание данных процессов в различных сферах жизни общества, особенно в сфере экономики, политики, информатики, технологии, неизбежно ведет, по их мнению, к изменению природы и характера государства, к глобализации его функции и постепенному уменьшению его суверенитета²⁵⁹.

В современных условиях сокращения сферы влияния в различных странах идей социализма и соответственно расширения сферы влияния капитализма, отмечается в западных изданиях, «глобальные компании» (транснациональные корпорации) создают такие мощные экономические и социально-политические институты, которые по своим возможностям превосходят отдельные государства и фактически стоят «над различными нациями и государствами»²⁶⁰.

«Глобальный» подход к изучению государства и тенденций его развития является относительно новым. Хотя перекликающиеся с ним «национальные» и «надгосударственные» идеи — идеи «всемирного государства», «мирового правительства» и «наднационального права» в научной и популярной литературе далеко не новы. Как и в момент их возникновения более столетия назад, они в определенной мере отражают происходящие в мире интеграционные процессы. Тем не менее в значительной степени они рассчитаны все же на политический и идеологический эффекты, нежели на серьезный академический статус.

Однако, имея под собой определенную материальную, социальную и иную основу, «глобальный» подход к рассмотрению государства и определению его понятия заслуживает к себе особого внимания и отдельного, самостоятельного рассмотрения.

§ 2. Проблемы идентификации государства по его основным признакам

1. В течение многовекового развития наука выработала несколько путей идентификации государственно-правовых, равно как и любых иных явлений, институтов и учреждений. В сугубо академических, учебных целях традиционно используются, как показывает практика, в основном два пути. Первый путь — это познание рассматриваемых феноменов через их определение, и второй — это изучение их путем выделения и анализа характерных для них, специфических признаков и черт.

Первый путь познания, как это можно видеть на примере определения государства, далеко не всегда эффективен, а в некоторых случаях в силу огромного влияния субъективного фактора просто нерационален. К тому же следует иметь в виду трудности объективного характера, обусловленные самим фактом многогранности государства и сложности «сведения» в общее определение государства множества частных определений, отражающих лишь его отдельные стороны.

Противоречивость и разнополюсность представлений о государстве, а также его общих и частных определений во всех подобных случаях, когда акцент в познании государства делается исключительно на его дефиниции, заранее предопределены в силу названных выше причин, они неизбежны.

Это подтверждается опытом исследования государства как отечественными, так и зарубежными авторами. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на современные западные источники, где в одних случаях государство определяется как «агентство» или «институт общества, уполномоченный применять и оснащенный для применения силы «принуждения». Это — институт «осуществления принудительного контроля»²⁶¹.

В этом определении государства, как нетрудно заметить, акцент делается на силе, принуждении и «принудительном контроле». При этом особо подчеркивается, что не следует смешивать государство как институт, имеющий все необходимые средства для применения силы, и правительство как орган управления государственными делами.

В других случаях государство определяется не иначе как «политическое организованное сообщество, имеющее свой собственный аппарат управления», или же как «территория, на которой это сообщество существует и функционирует»²⁶².

Легко заметить, что акцент в данном определении государства делается уже не на силе или принудительном контроле, а на управлении, на аппарате, осуществляющем это управление, и на территории, на которой располагается и функционирует данное сообщество.

Следует отметить, что первый путь познания государства, ориентируемый на выработку и совершенствование его наиболее приемлемой дефиниции, практически невозможен без второго пути. Ибо трудно себе представить процесс выработки определения понятия государства или любого иного явления, института и учреждения в отрыве от процесса предварительного исследования тех или иных его сторон.

Однако совсем по-иному встает вопрос, когда речь идет об основных целях и приоритетах в процессе познания государства. В первом случае приоритет отдается дефиниции государства. Государство пытаются познать через определение его понятия. Во втором случае приоритет остается за основными признаками и особенностями государства. Суть и содержание государства пытаются познать, подвергая анализу его основные признаки и особенности.

Разумеется, у «дефинитивного» пути исследования государства есть свои определенные достоинства. Однако наиболее эффективным подходом к исследованию государства, как показывает практика, остается все же второй путь.

2. При таком подходе в качестве исходного было и остается положение о том, что государство как институт и организация всегда выделялось среди других окружающих его негосударственных институтов и организаций своей ключевой ролью в политической системе общества, а также своими специфическими признаками и чертами.

Констатируя данное обстоятельство, известный русский ученый-юрист Н.М. Коркунов еще в конце XIX в. писал, что среди разнообразных форм человеческого общения «первенствующее значение должно быть бесспорно признано за государством». Было время, рассуждал автор, когда государство охватывало собой все без исключения стороны человеческой жизни, так что в античном мире человек «совершенно поглощался гражданином государства». Да и в настоящее время, делал вывод Н.М. Коркунов, хотя наряду с государством существует немало других форм общественного единения людей, «государство все-таки так или иначе распространяет свое влияние на все стороны общественной жизни. Во всяком случае история человечества творится главным образом государственной деятельностью»²⁶³.

Исходя из центральной роли, которую неизменно на протяжении всей истории своего развития играло государство, оно всегда привлекало к себе самое пристальное внимание многочисленных исследователей, пытавшихся понять его специфические особенности, выявить и раскрыть его основные признаки и черты.

3. За всю историю развития человечества сложилось множество различных представлений об основных признаках государства и права. Великими мыслителями и политическими деятелями разных времен было высказано неисчислимое количество самых различных мнений и суждений о них.

Древнегреческий ученый и философ Демокрит (460—370 до н.э.) считал, например, специфической особенностью государства то, что в нем должны быть представлены всеобщее благо и справедливость. «Хорошо управляемое государство, — писал он, — есть величайший оплот: в нем все заключается и, когда оно сохраняется, все цело, а погибает оно, с ним вместе и все погибает».

Знаменитый римский оратор, государственный деятель и мыслитель Цицерон (106—43 до н.э.) рассматривал государство как дело, «достойное народа». Причем под народом им понималось «не любое соединение людей, собранных вместе каким бы то ни было образом, а соединение многих людей, связанных между собою согласием в вопросах права и общностью интересов».

Выдающийся мыслитель эпохи Возрождения Н. Макиавелли видел признак государства в политическом состоянии общества. В чем оно заключалось? Говоря кратко, в установлении и поддержании отношений между властвующими и подвластными; в наличии органов юстиции и законов; в существовании тем или иным образом организованной политической власти. «Все государства, все державы, обладавшие и обладающие властью над людьми, были и суть либо республики, либо государства, управляемые единовластно», — писал он в своем знаменитом сочинении «Государь».

4. Каковы же основные признаки, отличающие государственную организацию от догосударственной и негосударственной (политических партий, общественных организаций и пр.)?

Прежде всего, это — наличие выделенного из общества и нередко стоящего над ним аппарата власти и управления. Он состоит из особого слоя людей²⁶⁴, основным занятием которых является выполнение властных и управленческих функций. Они не производят непосредственно ни материальных, ни духовных благ, а лишь управляют. Свои должности эти люди занимают путем избрания, назначения, наследования или замещения. Основными составными частями аппарата власти и управления, т.е. аппарата государственной власти, являются органы законодательной власти, исполнительной власти, суда, прокуратуры и др.

Каждое общество надеется иметь в государственных органах, у государственного руля своих лучших представителей. Еще древнегреческий мыслитель, философ Платон (427—347 до н.э.) мечтал об идеальном государстве как справедливом правлении «лучших и благородных». Главную отличительную особенность такого государства Платон видел в том, что в нем преодолевается раскол на бедных и богатых, на безраздельно властвующих и полностью подвластных. Обычное государство он рассматривал в виде «множества государств», в которых «заключены два враждебных между собой государства: одно — бедняков, другое — богачей; и в каждом из них опять-таки множество государств».

Основным признаком государства является также наличие аппарата принуждения. Он состоит из особых отрядов вооруженных людей в виде армии, полиции, разведки, контрразведки, всякого рода принудительных учреждений (тюрьмы, лагеря и т.п.).

Аппарат власти и управления вместе с особыми отрядами вооруженных людей в литературе нередко называют публичной властью, придавая ей первостепенное значение.

Следует отметить, что в науке нет одинакового понимания и однозначного толкования публичной власти. Обычно ее рассматривают в качестве одного из основных признаков государства. Иногда — как синоним государства. Однако, несмотря на подобные расхождения, все авторы едины в том, что наличие публичной власти имеет принципиальное значение для любой государственной организации, в корне отличающей ее от догосударственной, первобытнообщинной организации.

В условиях первобытного строя власть имела общественный характер. Она целиком и полностью совпадала непосредственно с населением. В обществе не было людей, которые не занимались бы производительным трудом, а только властвовали и управляли. Непосредственно производительный труд органически сочетался и совмещался с управленческим трудом. Властные функции по управлению делами рода, племени, союза племен, фратрий и других объединений, существовавших в рамках первобытнообщинного строя, выполнялись не выделяющимися из общества и не ставящими себя над ним людьми, как это имеет место в условиях государственной организации, а самими занятыми производительным трудом взрослыми членами этого общества.

Властные функции осуществлялись как через систему органов самоуправления — советы родов, фратрий, племен и др., так и непосредственно, путем участия в собраниях родовых и иных объединений. Старейшины родов, военачальники, жрецы и другие лица, выполнявшие властные функции, были выборными и сменяемыми. Они избирались из числа самых уважаемых членов рода. Не в пример государственным чиновникам, за которыми стоит государство с его разветвленным аппаратом и принудительными органами, любой вождь, жрец или старейшина рода опирался лишь на моральный авторитет, уважение и поддержку членов этого объединения.

Общественная власть, возникшая и укрепившаяся в условиях первобытного общества, основанного на материальном и социальном равенстве всех его членов, не могла успешно функционировать на более поздних этапах, в условиях общества, расколотого по материальному и другим признакам на имущие и неимущие классы, социальные слои и группы. Общественная власть неизбежно должна была быть заменена публичной властью.

Говоря о социальной роли публичной власти, необходимо отметить, что, распространяясь и охватывая своими велениями все общество, она всегда и во всех государствах обслуживала в первую очередь интересы господствующих кругов. При этом она неизменно была яблоком раздора между противостоящими друг другу классами. «Жажда власти, — писал древнеримский историк Тацит, — с незапамятных времен присущая людям, крепла вместе с ростом Римского государства и, наконец, вырвалась на свободу. Пока римляне жили скромно и неприметно, соблюдать равенство было нетрудно. Но когда весь мир покорился римлянам, а государства и цари, соперничавшие с ним, были уничтожены, то для борьбы за власть открылся широкий простор. Вспыхнули раздоры между Сенатом и плебсом; то буйные народные трибуны, то властолюбивые консулы одерживали верх друг над другом. На форуме и на улицах Рима враждующие стороны пробовали силы для грядущей гражданской войны. Вскоре вышедший из плебейских низов Гай Марий и кровожадный аристократ Луций Корнелий Сулла оружием подавили свободу, заменив ее самовластием».

Установлением тирании закончилась борьба за власть в демократическом Риме. Так нередко заканчивалась она и в других государствах. Иногда самовластие сопровождалось такими беззакониями, самодурством и распущенностью венценосцев, что современники содрогались при одном лишь упоминании о них. Каковы были те времена, вспоминали, например, современники о четырехлетнем (37—41 гг.) правлении римского императора Калигулы, отличавшегося откровенным садизмом, произволом и жестокостью, можно судить по тому, что даже известию об убийстве Калигулы люди поверили не сразу. Подозревали, что он сам выдумал и распустил слух об убийстве, чтобы разузнать, что о нем думают в народе.

Среди основных признаков государства выделим такой, как разделение населения по территориальным единицам. В отличие от первобытного строя, где общественная власть распространялась на людей по кровно родственному признаку, в зависимости от их принадлежности к тому или иному роду, фратрии, племени или союзу племен, при государственном строе власть распространяется на них в зависимости от территории их проживания. С образованием государства жители, по меткому замечанию исследователей, «в политическом отношении превращались в простую принадлежность территории».

Независимо от кровнородственных связей они выступают на территории государства либо как граждане (в условиях республики), либо как подданные (в условиях монархии), либо как лица без гражданства или иностранцы, подпадающие под юрисдикцию государства, под действие его законов.

Территория государства — своего рода материальная база, без которой оно не может существовать. Это естественное (а не какое-либо иное, в том числе общественное) условие существования и функционирования государства.

Под территорией государства обычно понимается пространство, в пределах которого осуществляется государственная власть. Составными частями территории государства являются следующие пространства и приравненные к ним объекты. Во-первых, земля и ее недра, образующая сухопутную территорию. Во-вторых, реки, озера, искусственные водохранилища, а также морские внутренние и территориальные воды, омывающие территорию данного государства (водная территория государства). В-третьих, воздушное пространство над сухопутной и водной территорией (воздушная территория государства). В-четвертых, объекты, приравненные к территории государства (морские и воздушные суда, космические корабли и станции, действующие под флагом данного государства, и другие принадлежащие государству объекты).

Каждое государство обладает на своей территории всей полнотой власти и исключает какое бы то ни было вмешательство в дела «своего» общества и государства иностранных властей. В правовых системах различных стран, а также в международном праве общепризнанными являются принципы территориального верховенства, территориальной целостности и неприкосновенности.

Территориальное деление населения и распространение государственной власти лишь на население определенной территории неизбежно влечет за собой административно-территориальное деление. Вся территория государств разбивается на ряд административно-территориальных единиц. В разных странах они называются по-разному: округа, провинции, области, края, дистрикты, графства, районы и т.д. по их назначение и функции едины — организация государственной власти и управления на занимаемой ими территории.

Одним из основных признаков государства является суверенитет. Что он означает? Во-первых, верховенство государственной власти внутри страны. И во-вторых, независимость ее на международной арене.

Верховенство проявляется в способности государственной власти самостоятельно издавать общеобязательные для всех членов общества правила поведения, устанавливать и обеспечивать единый правопорядок, определять права и обязанности граждан, должностных лиц, государственных и партийных, общественных органов и организаций.

В суверенитете государства находит свое политическое и юридическое выражение полновластие господствующих кругов. В нем же выражается способность государства независимо от других государств формировать и проводить в жизнь свою внутреннюю и внешнюю политику.

В мире всегда существовали и существуют государства с формальным или ограниченным суверенитетом.

Формальным суверенитет государства считается тогда, когда он юридически и политически провозглашается, а фактически, в силу распространения на него влияния других государств, диктующих свою волю, не осуществляется.

Частичное ограничение суверенитета может быть принудительным и добровольным.

Принудительное ограничение суверенитета может иметь место, например, по отношению к побежденному в войне государству со стороны государств-победителей.

Добровольное ограничение суверенитета может допускаться самим государством по взаимной договоренности с другими государствами, например ради достижения определенных, общих для всех них целей. Добровольно суверенитет ограничивается и тогда, когда государства объединяются в федерацию и передают ей часть своих суверенных прав.

Известный французский теоретик государства и права М. Ориу усматривал факт самоограничения государственного суверенитета и в том, что государственная власть должна подчиняться праву, действовать в рамках права. «Все согласны, — писал он, — что самоограничение должно быть», т.е. что политическая власть должна самопроизвольно подчиняться положительному праву «и столь же самопроизвольно исполнять лежащее на ней обязательство создания положительного права с целью связывания им своей деятельности». Вопрос лишь в том, продолжал М. Ориу, следует ли рассматривать такое самоограничение как «акт или решение субъективной воли государства, или же это есть результат объективной государственной организации?»²⁶⁵.

Ответ на данный вопрос автор искал в разделении государственного суверенитета как понятия «весьма богатого», непосредственно связанного с «равновесием между правом в действии, каковым является политическая власть, и осуществившимся правом, которое есть положительное право», на юридический и политический, или «правительственный», суверенитет. Ответ он искал и в неодинаковом характере соотношения данных видов суверенитета с правом.

Наряду с государственным суверенитетом существуют суверенитет народа и суверенитет нации.

Суверенитет народа означает его верховенство в решении коренных вопросов организации своей жизни — общественного и государственного строя, основных направлений развития внутренней и внешней политики, экономических установлений и осуществления полного и всестороннего контроля за деятельностью государственных органов и всего государства.

Под суверенитетом нации понимается полновластие нации, ее возможность и способность определять характер своей жизни, осуществлять свое право на самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельного государства.

Основным признаком государства наряду с отмеченными являются займы и налоги. Первоначально они были необходимы лишь для того, чтобы содержать армию, полицию и другие принудительные органы, а также государственный аппарат. Позднее они стали использоваться и на различные осуществляемые государством образовательные, медицинские, культурные, воспитательные и иные программы.

Разумеется, получаемые за счет займов и налогов средства не всегда и не везде шли лишь на государственные нужды. Ими довольно часто власть имущие злоупотребляли и продолжают злоупотреблять, строя себе на эти средства виллы, замки, дворцы и используя на другие личные потребности и цели.

Древнеримский историк и писатель Светоний — автор широко известного сочинения «Жизнь двенадцати цезарей» — так описывает «расходование» государственных средств, получаемых за счет налогов и поборов, Нероном (37—68 гг.): он, Нерон, более всего был расточителен в постройках. Сооруженный им в центре Рима дворец поражал воображение современников. Площадь его была такова, что тройной портик по сторонам был длиной в милю. Внутри был пруд, подобный морю, окруженный строениями, «подобными городам, а затем — поля, пестреющие пашнями, пастбищами, лесами и виноградниками, и на них — множество домашней скотины и диких зверей». В покоях же все было покрыто золотом, украшено драгоценными камнями и перламутровыми раковинами. В обеденных залах потолки были штучные, «с поворотными плитами, чтобы рассыпать цветы, с отверстиями, чтобы рассеивать ароматы. Главный зал был круглый и днем и ночью вращался вслед небосводу».

На протяжении всей истории развития государства особо важное значение для его содержания имели налоги. Они всегда были главным источником пополнения казны. Под налогами обычно понимаются обязательные платежи, устанавливаемые и взимаемые государством с граждан и юридических лиц.

По способу взимания они делятся на прямые и косвенные. Прямые налоги взимаются с доходов и имущества граждан и юридических лиц прямо, непосредственно. Косвенные — опосредованно, путем включения их в стоимость производимой продукции или путем прибавления их к цене товаров.

Виды, размеры и количество налогов могут быть самыми разнообразными и зависят от типа и характера самого государства и общества, а также от существующих в той или иной стране традиций и правов. В своих исторических исследованиях Светоний весьма красочно рассказывает о том, как изощрялись некоторые римские императоры в изобретении все новых и новых налогов, а также в выжимании их из населения.

Например, император Веспасиан (9—79 гг.), известный своей скаредностью, устанавливал налоги... на уборные. Даже его собственный сын Тит открыто возмущался таким неслыханным нововведением. Когда этот налог принес первую прибыль, Веспасиан сунул в нос Титу монету и спросил, пахнет ли она. Отсюда и пошло широко известное выражение «деньги не пахнут».

Многочисленными налогами опустошали Древний Рим и другие его правители. Император Нерон вопреки существовавшим обычаям облагал огромными налогами не только рядовых граждан, но и храмы. Известно его изречение: «Будем действовать так, чтобы ни у кого ничего не осталось».

5. В числе основных признаков государства в отечественной и зарубежной юридической литературе иногда называется такой, как наличие населения.

Этот признак особо выделял, например, Г. Еллинек. Он писал: «Люди, входящие в состав государства, образуют в своей совокупности его население. Подобно территории, население имеет в государстве двоякую функцию»²⁶⁶.

Противореча некоторым своим прежним убеждениям и отождествляя по существу два разных понятия — «население» и «народ», автор рассматривает население (народ), с одной стороны, как субъект государственной власти, а с другой — как ее объект. В этом, собственно, и заключается, по мнению Г. Еллинека, двоякая функция, точнее — роль населения (народа) в любом государстве.

Не вдаваясь в анализ рассуждений автора относительно места и роли населения в государстве, по существу его тезиса о населении как об одном из основных признаков государства можно сказать следующее. Данная постановка вопроса, точнее — ее оправданность вызывает определенные сомнения, поскольку она не отражает специфики государства как института или организации. Так как население является «составной частью» не только государственной, но и догосударственной организации, то с таким же успехом можно сказать, что оно (население) выступает в качестве основного признака как государственного, так и первобытнообщинного строя. Из этого следует, что население само по себе не может выступать в качестве отличительного признака государства. Любое иное утверждение весьма спорно.

6. Таковым же представляется и мнение авторов, считающих, что в качестве основного признака государства может выступать наличие у государства «самостоятельной принудительной власти».

Один из авторов, разделяющих данную точку зрения, — Н.М. Коркунов. В своей уже цитировавшейся работе «Лекции по общей теории права» он настаивал, что «действительной отличительной особенностью государства» является то, что «оно одно осуществляет самостоятельно принудительную власть». Все иные союзы, пояснял автор, «как бы они ни были самостоятельны в других отношениях, функцию принуждения осуществляют только по уполномочию и под контролем государства». Так, если церковные органы «осуществляют иногда и принуждение, в каждом данном государстве они пользуются принудительной властью лишь в тех пределах, в каких это допускает местная государственная власть»²⁶⁷.

Таким образом, заключал Н.М. Коркунов, государство является «как бы монополистом принуждения». Государственный порядок тем прежде всего и отличается от любого иного порядка, «что это мирный порядок, не допускающий частного насилия самоуправства». При нем только государственные органы наделены «самостоятельным правом принуждения. Частные лица и другие общественные союзы допускаются к осуществлению принуждения лишь настолько, насколько это допускает государство и под его контролем»²⁶⁸.

Такое мнение о наличии «самостоятельной принудительной власти» у государства как об основном признаке государства вызывает сомнение по следующим двум причинам.

Во-первых, в силу того что оно характеризует государство исключительно как принудительный инструмент, не принимает во внимание того, что государство в своей деятельности использует не только принуждение, но и убеждение. А поэтому нет никаких оснований при рассмотрении основных черт и особенностей государства выделять в качестве таковых принуждение, забывая при этом об убеждении.

Во-вторых, приведенное мнение игнорирует тот факт, что «самостоятельная принудительная власть» свойственна не только государству, но и в определенных пределах каждой негосударственной организации.

Политической партии, отраслевому или любому иному профсоюзу, молодежной ассоциации или любой иной негосударственной организации нет необходимости испрашивать у государства разрешение на применение принудительных мер (исключение из своих рядов и пр.) в отношении своих нарушающих уставный порядок членов. Принудительные меры в данном случае осуществляются негосударственными организациями как относительно самостоятельными объединениями самостоятельно, без какого бы то ни было «государственного уполномочения» и вне всякого государственного контроля.

Из всего сказанного можно сделать вывод о том, что применение принудительных мер не является прерогативой только государства. Они широко используются и негосударственными объединениями. А поэтому рассматривать «узаконенное принуждение» или «самостоятельную принудительную власть» как специфический, к тому же основной признак государства представляется неправомерным.

Кроме основных признаков каждое государство характеризуется своими символами, памятными датами, атрибутами. У каждого государства свои гимн, флаг, установившиеся правила официального поведения, традиции, формы обращения людей друг к другу и приветствия. Вместе с присущими каждому государству основными признаками перечисленные признаки позволяют провести достаточно четкую грань между государственной организацией, с одной стороны, и догосударственной и негосударственной организациями — с другой.

Символы, памятные даты и атрибуты идентифицируют в формально-юридическом смысле каждое отдельно взятое государство, подчеркивают его самостоятельность в осуществлении своей внутренней и внешней политики, указывают на наличие у него суверенитета.

ГЛАВА V.
ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ И МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ТИПОЛОГИИ ГОСУДАРСТВ И ПРАВОВЫХ СИСТЕМ

§ 1. Необходимость и значимость типологии государств и правовых систем

1. Проблемы типологии государств и правовых систем с тех пор, как в поле зрения ученых-юристов и философов попали данные феномены, всегда занимали их внимание. Для того чтобы «получить законченное представление о существе государства», писал по этому поводу Г. Еллинек, любому исследователю, изучающему данный феномен, во-первых, «необходимо рассмотреть процесс его возникновения и прекращения», ибо точное выяснение образующих и разрушающих государство факторов имеет важное значение для выяснения вопросов о правовом характере государства, а также о природе и границах публичного права²⁶⁹. А во-вторых, необходимо выяснить, в рамках какого «общего типа» данное государство «индивидуализировалось». В высшей степени поучительно, поясняет автор, рассмотреть «те типы государства, которые исторически связаны с современным государством в том смысле, что оно стоит к ним в отношении исторического преемства»²⁷⁰.

Аксиоматичен тот факт, что глубокое и всестороннее изучение государства и права с неизбежностью предполагает также использование дифференцированного подхода к исследуемой материи. Это означает прежде всего рассмотрение их не только в качестве исторически существовавших и существующих явлений как таковых, выявление их общих родовых и видовых черт, но и важность изучения их в более конкретном и в более приближенном к реальной исторической действительности плане. С теоретической и практической точек зрения весьма важным представляется не только более полное и точное определение того, что такое государство и право «вообще», какими специфическими признаками и чертами они обладают и чем они как социальные институты отличаются от других социальных институтов. Не менее важно установление того, какими были государство и право на различных этапах развития общества, как они соотносились между собой и с государственно-правовыми институтами, находившимися на предшествующих по отношению к ним или на последующих этапах развития общества, наконец, что они представляют собой на современном этапе.

Ответ на эти и многие другие подобные вопросы логически подводит любого исследователя к необходимости выделения из совокупности всех когда-либо существовавших, ныне существующих и тех, которые появятся в будущем, государств и правовых систем, определенных типов государства и права, к необходимости их типологии («типизации»), или классификации.

2. Что собой представляет данный процесс? Каково его содержание, место в системе методологии, роль и назначение?

Согласно сложившемуся в юридической, философской и социологической литературе мнению типология («типизация»), или классификация государств и правовых систем по типам представляет собой объективно необходимый, закономерный процесс познания естественно-исторического развития государства и права как отражение процесса исторически неизбежной смены одних типов государства и права другими. Типология является одним из важнейших приемов или средств познания исторического процесса развития государства и права.

Что такое исторический процесс, история? — спрашивал в связи с этим известный русский историк В.О. Ключевский, живший на рубеже XIX—XX в. И тут же отвечал: «На научном языке слово «история» употребляется в двояком смысле: 1) как движение во времени, процесс, и 2) как познание процесса». Человеческое общежитие, продолжал маститый ученый, «такой же факт мирового бытия, как и жизнь окружающей нас природы, и научное познание этого факта — такая же неустранимая потребность человеческого ума, как и изучение жизни этой природы. Человеческое общежитие выражается в разнообразных людских союзах, которые могут быть названы историческими телами и которые возникают, растут и размножаются, переходят один в другой и, наконец, разрушаются, — словом, рождаются, живут и умирают, подобно органическим телам природы. Возникновение, рост и смена этих союзов со всеми условиями и последствиями их жизни и есть то, что мы называем историческим процессом»²⁷¹.

Важнейшими отличительными чертами и особенностями исторического процесса развития государства, права, равно как и любого иного социального явления, включая само общество, выступают его естественность (объективность), всеобщность, непрерывность, дискретность, сопровождающаяся выделением его отдельных стадий или фаз развития, строго определенная их взаимосвязь и преемственность.

Учет данных, равно как и иных черт и особенностей, является исходной предпосылкой, непременным условием как познания всего исторического процесса, так и типологии государств и правовых систем.

Применительно к последней, вполне логично и неизбежно предполагающей наличие различных этапов, исторических вех в развитии государства и права, необходимо особенно подчеркнуть, что этапность, дискретность не только не означают признания некоего разрыва в истории человечества, а, наоборот, всячески предполагают, что развитие человеческого общества, а вместе с ним государства и права — это непрерывно протекающий, длящийся, объективно обусловленный естественно-исторический процесс.

Живописуя данный процесс и «успехи человеческого общежития», В.О. Ключевский отмечал, что «сменялись народы и поколения, перемещались сцены исторической жизни, изменялись порядки общежития, но нить исторического развития не прерывалась, народы и поколения звеньями смыкались в непрерывную цепь, цивилизации чередовались последовательно, как народы и поколения, рождаясь одна из другой и порождая третью». Постепенно, заключал ученый, накоплялся известный культурный запас. И то, что отложилось и уцелело от этого многовекового запаса, дошло до нас и вошло в состав нашего существования, а через нас перейдет к тем, кто придет нам на смену²⁷².

3. Однако процесс развития человеческого общества, также как и процесс развития государства и права, — это не только объективный, но вместе с тем и субъективный процесс. Данное замечание относится как к обществу, государству и праву в целом, взятым во всем своем историческом движении, так и к их отдельным составным частям, к отдельным этапам их развития и к отдельным странам. Ибо то, что называется нередко человеческим, а по-иному — субъективным фактором, имеет самое непосредственное отношение прежде всего не к абстрактно взятому процессу развития государства и права, а к каждому конкретному, вполне определенному государственному механизму и правовой системе, к каждому конкретному социальному слою, классу, сообществу людей, к каждому конкретному оставившему свой след в истории развития государства и права лицу.

Описывая, например, героические походы и подвиги Александра Македонского и отмечая глубокий след, оставленный им в истории развития древнего общества и государства, известный греческий писатель и историк Плутарх (около 45—127 гг. до н.э.) подчеркивал, что величие его и влияние на развитие древней цивилизации (субъективный фактор) проявились не только в том, что в течение одного лишь десятилетия им была создана могучая держава, равной которой до того времени не знало человечество, но и в том, что были созданы социальные, интеллектуальные и иные предпосылки для дальнейшего развития государственно-правовой жизни и культуры.

Именно в этот период было положено начало эпохи эллинизма — эпохи синтеза исторических, культурных и иных традиций Запада и Востока. Именно этому периоду, писал Плутарх, периоду царствования Александра, посчастливилось стать веком расцвета многих искусств и великих дарований. В лице Александра они получили знатока и судью, который лучше кого бы то ни было мог оценить выдающееся произведение и щедрее всех вознаградить за него.

Говорят, что в более поздние времена, повествовал Плутарх, жил Архестрат, замечательный поэт, но никому не известный и прозябавший в бедности. Однажды ему кто-то сказал: «Вот если бы ты жил при Александре, за одну строчку он бы подарил тебе Кипр или Финикию». И я считаю, продолжал историк, что лучшие из тогдашних мастеров появились не столько при Александре, сколько благодаря Александру²⁷³.

Субъективный фактор оказывал огромное влияние на развитие государственно-правовой и иных сфер жизни общества не только в ранний период развития истории человечества, но и на всех последующих ее этапах.

Говоря, в частности, о воздействии правления Наполеона на развитие государства и права Франции и других стран, известный французский писатель, выразитель идеологии дворянства Ф. Шатобриан писал, что «Бонапарт велик не своими словами, речами и писаниями, не любовью к свободе, о которой он всегда очень мало заботился и которую даже и не думал отстаивать». Он велик тем, что создал стройное государство, свод законов, принятых во многих странах, судебные палаты, школы, мощную, действенную и умную систему управления, от которой мы не отказались и поныне. Он велик тем, что возродил, просветил и благоустроил Италию. Он велик тем, что вывел Францию из состояния хаоса и вернул ее к порядку; тем, что восстановил алтари, усмирил бешеных демагогов, надменных ученых, анархических литераторов, нечестивых вольтерьянцев, уличных говорунов, убийц, подвизавшихся в тюрьмах и на площадях, оборванцев, горланивших на трибуне, в клубах и у подножия эшафота, и заставил всех служить себе. Он велик тем, что укротил своевольную чернь, тем, что обязал солдат, бывших ему командирами или соперниками, подчиниться его воле и забыть прежнюю бесцеремонность. Более же всего он велик тем, что сам создал себя, что сумел исключительно властью своего гения принудить к послушанию тридцать шесть миллионов подданных в эпоху, когда все иллюзии, окружавшие некогда трон, рассеялись, он велик тем, что победил всех воевавших против него королей, что превзошел всех завоевателей, каких человечество знало раньше, тем, что десять лет творил чудеса, ныне с трудом поддающиеся объяснению²⁷⁴.

Даже после своей смерти Наполеон, по словам его политического и идеологического противника Шатобриана, продолжал оказывать своим имиджем, сохранившейся о нем памятью на умы и сердца многих людей, политических деятелей и государственно-правовые институты огромное влияние.

Ныне Бонапарт уже не реальное лицо, констатировал автор, персонаж легенды, плод поэтических выдумок, солдатских преданий и народных сказок, подобный Карлу Великому и Александру, какими изображали их средневековые эпопеи. Этот фантастический герой затмит всех прочих и пребудет единственно реальным. Бонапарт — плоть от плоти абсолютной власти. Он правил нами деспотически — ныне столь же деспотически повелевает нами память о нем. «Деспотическая власть памяти даже сильнее: когда Наполеон был на троне, ему иной раз случалось терпеть поражение, ныне же все покорно склоняют голову под ярмо мертвеца. Он встал на пути грядущих поколений»²⁷⁵.

Какой военачальник теперь сможет прославиться? — вопрошал Шатобриан. Разве мыслимо превзойти его на поле брани? Может ли у нас родиться свободное правительство, если он развратил сердца, отбив у них всякую тягу к свободе? И тут же продолжал: «Никакой законной власти не удастся более изгнать из людских умов призрак узурпатора: солдат и горожанин, республиканец и монархист, богач и бедняк — все, живут ли они во дворце или хижине, украшают свои жилища бюстами и портретами Наполеона; бывшие побежденные сходятся в этом с бывшими победителями»²⁷⁶.

4. Данный, равно как и многие другие поистине бесчисленные примеры, взятые из жизни и деятельности политических и общественных деятелей многих стран, а также социальных слоев, классов и групп, со всей очевидностью свидетельствуют о том, что субъективные факторы, наряду с объективными, всегда оказывали и продолжают оказывать на развитие государства и права, а вместе с тем и на развитие других сфер общественной жизни огромное влияние²⁷⁷.

Это не временный и не локальный, а непрерывно протекающий, всеохватывающий, глобальный процесс. Его нельзя не учитывать не только при рассмотрении всемирной истории развития человечества как единого естественно-исторического процесса, но и при решении проблем типизации государства и правовых систем. Это — во-первых.

Справедливости ради, однако, следует отметить, что не все авторы разделяют данную точку зрения. Западный философ К. Поппер пытается доказать, например, что «единой истории человечества нет, а есть лишь бесконечное множество историй, связанных с разными аспектами человеческой власти». Последнюю, по мнению исследователя, обычно возводят в ранг мировой истории.

Реальной всеобщей историей человечества, считает Поппер, если бы таковая была, должна была бы быть история всех людей, а значит — «история всех человеческих надежд, борений и страданий, ибо ни один человек не более значим, чем любой другой». Ясно, делает вывод автор, что такая реальная история не может быть написана. Мы должны от чего-то абстрагироваться, должны чем-то пренебрегать, осуществлять отбор. Тем самым мы приходим не к одной, а к множеству историй²⁷⁸.

Следуя этому выводу, необходимо было бы отказаться от идеи классификации и типизации государств и правовых систем, рассматривать их с заранее известным — нулевым результатом «в общем и целом», как государство и право «вообще».

Точка зрения Поппера в подавляющем большинстве случаев не разделяется ни отечественными, ни зарубежными авторами. Преобладает мнение о всеобщности, непрерывности и глобальности исторического процесса, в рамках которого протекает процесс развития государства и права и осуществляется их типизация.

Во-вторых, при решении проблем типологии нельзя упускать из виду, что процесс развития государственно-правовой материи неразрывно связан с постоянным развитием социальной сущности, содержания и назначения государства и права, а также с коренным изменением основных принципов их организации и функционирования. Например, если в качестве одного из важнейших принципов рабовладельческого типа государства и права выступал принцип частной собственности на основные средства производства и на людей-рабов, то в качестве одного из основных принципов капиталистического типа государства и права выступает уже принцип формально-юридического равенства всех граждан перед законом. Одним из важнейших принципов феодального типа государства и права был принцип вассального подчинения, принцип соответствия объема и характера политической власти размерам земли, принадлежащей тому или иному лицу.

И, в-третьих, важно учитывать, что процесс перехода государства и права от одной ступени к другой, от одного типа государства и права к другому органически сочетает в себе элементы непрерывности, эволюционности развития государственно-правовых явлений с элементами их дискретности, качественной скачкообразности, революционности.

Эволюционность развития государства и права, выступающая в виде постепенного накопления в них количественных и качественных изменений, и революционность развития, представляющая собой быстрое, скачкообразное качественное изменение государственно-правовых явлений, проявляются вовне как две взаимосвязанные, органически сочетающиеся друг с другом, взаимодополняющие друг друга стороны процесса их естественно-исторического развития.

Эволюционное развитие государства и права совершается, согласно сложившемуся в научной литературе мнению, в основном в рамках одного и того же типа данных явлений, в пределах одной и той же общественно-экономической формации. Революционное же развитие государства и права, приводящее к быстрому и вместе с тем коренному изменению их социально-классовой сущности, содержания типа государства и права, к переходу к другому, последующему типу, от одной общественно-экономической формации к другой.

Следует заметить, что ни в науке, ни в общественно-политической практике нет одинакового понимания «эволюции» и «революции». Например, в западной юридической и социологической литературе революция традиционно ассоциируется лишь с «быстрыми, неожиданными изменениями в социальной структуре или же в наиболее важных ее частях». Подчеркивается при этом, что формы ее зависят от «масштабов и скорости происходящих изменений» и что революции «могут сопровождаться или не сопровождаться беспорядками и временной дезорганизацией» общественной жизни²⁷⁹.

В то же время в отечественной литературе революция ассоциируется не только с быстрыми, но прежде всего с качественными изменениями в развитии явлений природы, общества или процесса познания. Особое внимание акцентируется на том, что революция выступает «как перерыв постепенности, качественный скачок» и этим она отличается от эволюции и реформы²⁸⁰.

Эволюция в противоположность революции неизменно рассматривается как процесс медленных, длительных по времени, качественных изменений, происходящих в обществе, государстве, праве, окружающей среде. Это процесс изменений, «при котором каждая последующая стадия развития органически связана с каждой предшествующей», при котором «рост или развитие сочетается с непрерывностью и глубокой преемственностью»²⁸¹.

В государственно-правовой теории и политической практике далеко не всегда проводится четкое различие между революционной и эволюционной формами развития государства и права. Более того, нередко одна форма (чаще всего реформистская, эволюционная) в политических и идеологических целях представляется в качестве другой — революционной. Это случается, как правило, когда стремятся подчеркнуть особую важность, придать большую, чем это есть на самом деле, значимость тем или иным политическим, правовым, социально-экономическим и иным реформистским преобразованиям, которые проводятся в той или иной стране.

Кроме того, нередко «революция», олицетворяющая собой смену типов государства и права, переход власти от одного правящего класса к другому, подменяется другим явлением и понятием под названием «переворот». Последний означает антиконституционный, чаще насильственный переход (захват) власти от одной части правящего класса к другой, от одной группы или фракции господствующей политической элиты к другой.

Переворот, независимо от его названия (военный, государственный, дворцовый и т.д.), не влечет за собой непосредственно смену типа или типов государства. Он не затрагивает глубинные, сущностные пласты всего государственного организма. Переворот влечет лишь частичные, нередко поверхностные изменения в государственном механизме и его деятельности. Имеются в виду, например, изменения, касающиеся формы правления государства, политического или государственного режима, ряда направлений внутренней и внешней политики.

В юридической и отчасти политологической литературе издавна сложилось мнение, что независимо от особенностей своего существования и функционирования государство, а вместе с ним и право проходят исторически обусловленный путь развития от рабовладельческого типа к социалистическому. Между данными типами государства и права соответственно лежат феодальный и капиталистический типы. Такова схема.

5. Утверждается также, что процесс развития государства совершается по восходящей линии и что по характеру своему это необратимый процесс. Государственно-правовая практика не в полной мере подтверждает данный тезис. Она полностью доказывает правильность лишь его первой части, где речь идет об общей тенденции развития государства по восходящей линии. Однако только частично это относится ко второй.

Прогрессивное развитие государства или, что одно и то же, — его развитие по восходящей линии проявляется в том, что по мере перехода государства от одного типа к другому, от одной его сущностной характеристики к другой укрепляются демократические принципы его организации и деятельности, расширяются его социальные основы, увеличивается круг прав и свобод, которыми наделяются подданные и граждане государства. О развитии государства по восходящей линии свидетельствуют и другие обстоятельства. А именно — совершенствование самого государственного механизма, расширение конституционно-правовых основ его деятельности, совершенствование механизма взаимосвязи и взаимодействия государства с обществом и различными социально-политическими институтами.

Что же касается необратимости процесса развития государства и права, последовательности смены их типов, то здесь нужно сказать следующее. Безусловно правы те ученые, которые утверждают, что как нельзя остановить естественно-историческое развитие общества, а вместе с ним — государства и права, как нельзя предотвратить их переход от одной, более низкой ступени к другой, более высокой, от одного типа к другому, поскольку это объективно обусловленный, детерминированный процесс, также нельзя повернуть вспять историю и перейти назад, от любого из последующих этапов развития государства и права к их предшествующим этапам.

«Общество, — писали в связи с этим К. Маркс и Ф. Энгельс, — если даже оно напало на след естественного закона своего развития... не может ни перескочить через естественные фазы развития, ни отменить последние декретами»²⁸².

Данное теоретическое положение, касающееся необратимости процесса развития общества, государства и права, не подлежит никакому сомнению. Правильность его многократно была подтверждена самой жизнью, общественной и государственно-правовой практикой. Однако его нельзя абсолютизировать, ибо объективный, детерминированный характер развития общества, государства и права не равнозначен фатальному, заранее во всем предопределенному характеру. В процессе развития человеческого общества, а вместе с ним государства и права имеет место, как известно, не только необходимость, но и историческая случайность, которая может привести в отдельных конкретных случаях к обратному движению, к торможению прогрессивного развития государства и права, к регрессу. Пример тому — в частности, фашизм, установление и существование которого в любой стране неизбежно связано с торможением там процесса поступательного развития государства и права, ведет к застою в государственно-правовой жизни, к относительному движению вспять.

Недопустимость абсолютизации процесса необратимости в развитии государства и права подтверждается также и тем, что в последние годы в России, Польше и ряде других называвшихся ранее социалистическими государств после разрушения «коммунизма» проявилось не поступательное развитие государственно-правового механизма от «социалистического» к «посткоммунистическому», как это должно было бы вытекать из тезиса о необратимости процесса, а совсем иное, скорее противоположное развитие²⁸³.

Это подтверждается не только теоретическими установками и заявлениями пришедших к власти на волне «перестроечного» движения лидеров о необходимости пройти «обратный путь от социализма к капитализму», но и самой практикой государственно-правового и экономического строительства в этих странах.

Она была и есть такова, что вместо устремления в будущее, к поиску новых отвечающих духу времени государственно-правовых и экономических систем она опрометчиво обращается к невозвратно ушедшему прошлому, к переходу от мифического «развитого социализма» к давно сошедшему с исторической сцены дикому, раннему капитализму.

Молодой капитализм, который мы строим, рисовал картину «будущего-прошлого» строя в России один из новых государственных функционеров, «никогда не будет прекрасным, упорядоченным и благостным строем. К нему надо идти постепенно. И новая буржуазия, она сначала будет такой, какая она есть. Как правило, в первую очередь спекулятивной, потому что никакие крупномасштабные вложения в производство эта буржуазия не станет делать, пока мы не создадим минимальный уровень финансовой стабильности. При темпах роста цен, составляющих десятки процентов в месяц, самое разумное поведение — это, конечно, поведение спекулятивное»²⁸⁴.

Следует заметить, что подобные воззрения на «будущее-прошлое» экономического, социально-политического и государственно-правового строя России, равно как и других восточно-европейских стран, разделяются далеко не всеми учеными-теоретиками и практиками. Преобладает иной, противоположный подход. Он же доминирует и во взглядах на правовую систему и на конституцию будущего строя.

Критически отмечая, что в процессе государственных и конституционных изменений, произошедших в странах Восточной Европы, государственные деятели устремляют свои взоры не в «постсоциалистический, а в досоциалистический период», многие западные авторы выражают в связи с этим сомнения в том, что создаваемые таким образом государственные структуры и конституции «смогут успешно справляться с современными проблемами». Помимо всего прочего, дело заключается в том, утверждают они, что ни эти конституции и структуры, ни возглавляющие их лидеры, «многие из которых являются выходцами из старого управляющего класса», не способны вобрать в себя и реализовать на практике новые, отвечающие духу времени государственно-правовые идеи²⁸⁵.

Разумеется, в этих условиях в отношении России и других бывших социалистических стран, по крайней мере временно, не приходится говорить не только о поступательном движении вперед, но даже о сохранении прежнего, достигнутого ими уровня экономического и социально-политического развития, а также о реальных материальных и иных гарантиях прав и свобод граждан.

6. Попытки же механического перенесения западного опыта, институтов и нормативно-правовых актов, как правило, заканчиваются весьма плачевно для большинства ранее провозгласивших коммунистическую идеологию, а затем в одночасье отказавшихся от нее социалистических стран.

В свете сказанного, в частности, весьма трудно не согласиться с мнением бельгийского профессора К. Малфлит о том, что зачастую западное законодательство просто не вписывается «в социально-экономические реалии России». Все то, что кажется в сфере правового регулирования правильным и не подлежащим сомнению с точки зрения Запада, пишет автор, «все то, что отвечает всем требованиям западной демократии и развитой рыночной экономики, далеко не всегда выступает в качестве идеального средства решения посткоммунистических правовых проблем»²⁸⁶.

Говоря о содержании и назначении типологии государства и права, необходимо отметить, что это не умозрительная, оторванная от жизни и реальной действительности мыслительная операция. В процессе проведения ее ученые опираются на огромный фактический материал, накопленный различными юридическими и неюридическими науками и в первую очередь историей государства и права, политической наукой, социологией, конституционным правом и др.

На основе изучения и обобщения данного материала устанавливаются и раскрываются объективные связи, существующие между государством и правом, с одной стороны, а также экономической и социальной структурой общества — с другой. Выявляются движущие силы процесса естественно-исторического развития государства и права, решающими из которых признаются материальные, производственные отношения (экономический базис), раскрываются закономерности развития и смены исторических типов государства и права. Тщательному анализу подвергается широко распространенное положение о том, что «античное общество, феодальное общество, буржуазное общество представляют собой такие совокупности производственных отношений, из которых каждая вместе с тем знаменует собой особую ступень в историческом развитии человечества»²⁸⁷.

В соответствии с различными ступенями развития экономики и общества, с учетом закономерностей их поэтапного развития и функционирования определяются соответственно ступени развития или типы государства и права, а также закономерности их существования и функционирования. Существует тесная взаимосвязь и взаимозависимость между типами и закономерностями развития экономики и общества, с одной стороны, и государства и права — с другой. Однако жесткой, прямолинейной связи и взаимозависимости между ними нет. Закономерности развития и смены одних типов государства и права другими, в общем и целом соответствуя закономерностям развития и смены различных типов экономического базиса и общества, вместе с тем имеют свои специфические особенности, свою относительную самостоятельность.

7. В чем заключаются социальный смысл и назначение процесса типологии государств и правовых систем? В общетеоретическом и политико-практическом плане значение процесса типологии состоит в следующем. Во-первых, в том, что вырабатываемые при этом идеи о типах государства и права дают ключ для правильного понимания процесса естественно-исторического развития рассматриваемых явлений и последовательного перехода их от одной качественной ступени к другой, от одного типа к другому. Смена исторических типов государства и права является одним из узловых, наиболее важных исторических моментов, без учета которых невозможно правильно понять ни развитие их сущности, ни социально-политическое содержание и назначение, ни изменение их форм, функций, места и роли в структуре политической системы общества.

Во-вторых, в том, что типология вооружает исследователя пониманием внутренней логики и закономерностей процесса исторического развития государства и права, выступает как основа научного предвидения будущности государства и права России, равно как и других стран.

В-третьих, в том, что процесс типологии государств и правовых систем позволяет органически сочетать исследование общих закономерностей развития государственно-правовых явлений, свойственных всем без исключения типам государства и права, с их особенностями, присущими лишь отдельным типам государства и права, изучать весь процесс естественно-исторического развития государства и права в целом и одновременно процесс развития его отдельных составных частей, конкретных исторических ступеней.

В-четвертых, в том, что в процессе типологии государств и правовых систем создаются все необходимые предпосылки и возможности для широкого обобщения, систематизации и анализа всего фактического и научного материала, который касается практически всех сторон процесса возникновения и развития общества, государства и права, их последовательного перехода от одной ступени к другой.

И наконец, в-пятых, в том, что процесс типологии государств и правовых систем создает объективную основу для научного проникновения в глубинные слои процесса естественно-исторического развития государства и права, позволяет проводить четкое различие между научными и псевдонаучными государственно-правовыми теориями, дает возможность осуществлять государственно-правовое строительство в различных странах на строго научной, подтвержденной жизнью основе.

§ 2. Проблема выработки критериев типологии государств и правовых систем

1. Типология государств и правовых систем должна производиться на строго определенной основе, в соответствии с подтвержденными самой жизнью, социально-политической практикой объективными критериями.

В научной литературе было высказано множество точек зрения по этому поводу. Основной спор уже в течение ряда столетий ведется вокруг двух основных групп проблем, а именно — вокруг требований, которым должны отвечать предлагаемые критерии (критерий), а также вокруг видов данных критериев.

Что собой представляет критерий классификации государств и правовых систем? Какими чертами и особенностями он должен обладать? Каким основным требованиям он должен отвечать? Эти и многие другие аналогичные им вопросы с неизбежностью вставали и встают перед любым исследователем, занимающимся вопросами типологии государств и правовых систем.

Это ключевые, принципиально важные вопросы, от решения которых целиком зависит, не только каким будет процесс типизации или классификации государств и правовых систем, но и как будут выглядеть эти самые государственно-правовые типы.

Решая вопросы типологии, многие авторы высказывают вполне справедливое, не подлежащее, как представляется, никакому сомнению мнение относительно того, что критерии типологии государств и правовых систем должны иметь объективный характер, всесторонне и адекватно отражать исследуемую государственно-правовую материю, вбирать в себя наиболее важные и в то же время типичные для находящихся на определенном этапе развития государства и права признаки и черты, в максимальной степени учитывать и отражать экономические, политические, социальные и иные условия, в которых функционируют государство и право.

Однако понятие «объективность», также как и ее восприятие, далеко не однозначны. Как показывает огромный накопившийся веками опыт исследования государств и правовых систем, в качестве «объективных» критериев их классификации широко использовались географические и климатические факторы, степень сложности государств и правовых систем, характер их связанности с религией, степень свободы и независимости человека по отношению к государству, способ внутригосударственной организации и жизнедеятельности людей, уровень развития общей культуры и мировоззрения людей, способ производства материальных и духовных благ и характер их распределения и др.

Например, известный французский философ Жан Боден (1530—1596) подразделял все народы, живущие на земном шаре, а следовательно, и все государства мира на три категории по географическому принципу (критерию) — южные, северные и средние. Южные народы, по мнению философа, превосходят все другие народы тонкостью и силой ума. Северные народы отличаются своей физической силой. Средние же превосходят северян умом, но уступают в силе, а южных — по физической силе, но уступают в хитрости и изощренности²⁸⁸.

Государство и право, как следует из рассуждений автора, впервые возникли у народов, проживающих в средней географической и климатической полосе. Здесь же проявилось гораздо большее умение людей управлять государством, чем где бы то ни было. В этой полосе возникали также самые сильные государства.

Географический критерий оценки государств и правовых систем и их типологии в различной степени использовался позднее Ш. Монтескье и другими авторами.

В настоящее время некоторыми западными авторами предлагается использовать в качестве своеобразного критерия группирования и классификации государств так называемый региональный принцип. Смысл его, в трактовке немецкого исследователя Карла Шмидта (концепция «Большого пространства»), заключается в очерчивании географических регионов, в рамках которых существуют и гармонично функционируют различные, сходные между собой государства и правовые системы²⁸⁹.

2. Своеобразную позицию по отношению к государственно-правовым явлениям и их классификации занимал немецкий ученый-юрист Г. Еллинек. Отстаивая так называемую дуалистическую теорию государства и права, пытавшуюся соединить юридическую концепцию государства и права с социологическим направлением в государствоведении и правоведении, Г. Еллинек отрицал объективный характер государства и права, а следовательно, и объективность критериев их типизации.

По мнению автора, государство и право принадлежат лишь к сфере субъективного сознания и понимания. С одной стороны, они относятся к сфере сущего как феномены субъективного сознания, а с другой — к сфере должного.

Исходя из этого, Г. Еллинек выделяет (конструирует) идеальный тип государства и эмпирический. С точки зрения автора, понятие типа государства и права «может быть сконструировано прежде всего как обозначение совершенного существа данного рода, мыслимого, по мнению Платона, как идея, лишь несовершенно проявляющаяся в индивидах, или, по Аристотелю, как активная, формирующая сила, создающая отдельные экземпляры рода. Это — понятие идеального типа», которое, как признается исследователь, занимало не только научную мысль, но и «средневековую схоластику, вплоть до наших дней»²⁹⁰.

Идеальный тип государства не есть нечто сущее, а лишь «долженствующее существовать». Он является мерилом для оценки существующего государства и права. То, что соответствует этому мерилу, «имеет право возникнуть и существовать, что не соответствует ему — должно быть отвергнуто и упразднено»²⁹¹.

Подразделяя идеальный тип государства на два подвида, один из которых является продуктом «отвлеченной спекуляции» (возникает как утопия), а второй конструируется «по образцу существующих государств или их отдельных учреждений», автор подчеркивает, что искать и находить идеальные типы государств является «глубокой и неотъемлемой потребностью человеческой природы, имеющей огромное практическое значение»²⁹².

Практическая значимость идеального типа государства и права усматривается в том, что он выступает в качестве некоего эталона для подражания и совершенствования. Что же касается его теоретической значимости, то она фактически приближается к нулю. «Теоретически — научному познанию», заключает Еллинек, идеальные типы государства и права «дают весьма мало». Ибо объектом научных исследований служит и всегда будет служить сущее, а не должное, а именно — «тот мир, который уже дан, а не тот, который еще имеет быть созданным».

Автор совершенно прав, когда утверждает, что, как и «всякая спекуляция», представление об идеальном типе государства в конце концов основано на субъективных убеждениях и уже в силу этого по существу своему является объектом не науки, а самой обычной веры²⁹³.

Идеальному типу государства и права в учении Еллинека противопоставляется эмпирический тип. Хотя он, также как и идеальный тип государства, имеет субъективный характер, является «таким соединением признаков явлений, которое вполне зависит от точки зрения, занимаемой исследователем», в отличие от первого он не претендует на то, чтобы «представлять собою высшее, объективное бытие»²⁹⁴.

Согласно весьма спорному и в немалой степени противоречивому суждению автора задача науки о государстве, поскольку объектом ее исследования не могут служить «исключительно отдельные государства», состоит в том, чтобы отыскать «эти эмпирические типы государственных отношений»²⁹⁵.

Наряду с идеальным и эмпирическим типами государства и права Г. Еллинеком выделялись также типы развития и типы существования государственно-правовых явлений или, что одно и то же, динамические и статические типы государства и права. Основным критерием для такого выделения служат степень динамизма в развитии государства и права, уровень изменений (или наоборот) сменяющих друг друга государств и правовых систем.

Проводя подобную типологию государств и правовых систем, Еллинек, естественно, отдает себе отчет в том, что в чистом виде не существует и не может существовать ни одного из названных им типов. Чтобы избежать возможных недомолвок и противоречий, автором, помимо всех прочих, вводится в оборот еще один так называемый средний тип. Он, по мнению ученого, должен снять возможные противоречия в процессе типологии государственно-правовых явлений и удержать исследователей от излишнего увлечения («уклонения») изучением одних типов в ущерб другим²⁹⁶.

В настоящее время предложенная Еллинеком типология государств и правовых систем, также как и выработанные им критерии ее проведения, не пользуется широкой поддержкой и вниманием. Она в прошлом, в истории, и ей отдается должное, прежде всего именно как прошлому, истории.

3. В современной западной и отчасти отечественной литературе чаще используются другие критерии, такие, например, как принцип, или «идея политической свободы», предложенный Г. Кельзеном.

В зависимости от путей и степени участия «воли индивидов» в создании и укреплении правопорядка автор предлагает различать два типа власти и государственно-правовых явлений — демократию и автократию. В условиях демократии, согласно утверждению Кельзена, имеет место полное соответствие, идентичность «воли, представленной (заключающейся) в правопорядке государства», воле всех субъектов права или индивидуумов, поскольку последние принимают активное участие в его создании и укреплении. Напротив, в условиях автократии нет и не может быть соответствия, гармонии между волей, «заложенной» в правопорядке, и волей всех других субъектов права или индивидуумов, поскольку они из процесса его создания и укрепления полностью исключены²⁹⁷.

Слабость и уязвимость позиции Г. Кельзена, по его собственному признанию, заключается в том, что названные им «типы» государства и права в чистом виде никогда не существовали. Демократия и автократия выступают скорее как «идеальные типы» государства и права, нежели как «исторически существовавшие» или существующие, реальные типы. «Каждое государство, — подчеркивает автор, — содержит в себе комплекс элементов, свойственных обоим типам». В силу этого одно из них стоит ближе к демократии, другое — к автократии. Между ними, вполне естественно, «существует множество промежуточных стадий или ступеней развития» государства и права, большинство из которых не имеет своих ярко выраженных особенностей. «В соответствии с принятой терминологией, — заключает Г. Кельзен, — государство именуется демократией, если в его организации превалируют демократические принципы, и автократией, если в его организации и деятельности доминируют автократические принципы»²⁹⁸.

Кроме ранее сказанного, шаткость позиции Кельзена в вопросах, касающихся классификации государств и правовых систем, заключается еще и в том, что за основу (критерий) типизации берутся не основные определяющие социально-классовую природу и характер государства и права признаки и черты, а, скорее, второстепенные моменты (особенности), характеризующие преимущественно их форму, отчасти — содержание и политический режим.

4. Наряду с названными вариантами и попытками типизации государств и правовых систем в зарубежной и отечественной литературе существуют и другие аналогичные им варианты. Весьма распространенными, в частности, являются попытки классификации государств и правовых систем не только самих по себе, но и в контексте, в связи с классификацией других более емких общественно-политических явлений, институтов и учреждений, таких, например, как политические системы, в рамках которых они существуют и функционируют. Процесс классификации политических систем при этом рассматривается одновременно и как процесс классификации составляющих их структурных элементов, к числу которых относятся государство и право.

В зависимости от тех или иных политических взглядов и течений, а также от выделяемых при решении различных общественно-политических проблем подходов политические системы, а вместе с ними государства и правовые системы подразделяются, в основном западными авторами, на открытые, имеющие динамичную структуру и широкие взаимосвязи с окружающей их социально-политической средой, и закрытые, отличающиеся жестко фиксированной структурой и отсутствием широких взаимосвязей и взаимодействий со средой; на реальные («конкретные»), «абстрагированные от реальности» (абстрактные) и «полуабстрактные» (концептуальные) политические системы государства и правовые системы²⁹⁹.

Довольно распространенной в западной политологии и социологии является классификация политических систем, государств и правовых систем в зависимости от уровня общего развития и «рациональной ориентации» на примитивные, традиционные и современные; от уровня развития их структуры, «структурной дифференциации» — на централизованные, децентрализованные, с однопорядковыми и разнопорядковыми элементами; от способности к осуществлению социальной и политической мобилизации граждан — на мобилизационные, премобилизационные и др³⁰⁰. Мобилизационные политические системы, государства и правовые системы, в свою очередь, подразделяются многими западными авторами на демократические и авторитарные. В разряд первых ими включаются политические системы с высоким уровнем автономии составляющих их элементов (например, политическая система Великобритании), со средним или ограниченным уровнем (например, политическая система Четвертой республики Франции) и с низким уровнем автономии (например, политическая система Мексики). Ко вторым, авторитарным по своему характеру системам в западной юридической и политической литературе традиционно относят так называемые «модернизированные авторитарные политические системы» (в качестве примера приводят политическую систему Бразилии), «консервативные авторитарные политические системы» (например, политическая система франкистской Испании), «консервативные тоталитарные политические системы» (в качестве примера которых указывается на политическую систему нацистской Германии) и «радикальные тоталитарные системы» (примером которых являются, по мнению западных авторов, бывшие социалистические страны).

К «премобилизационным современным политическим системам» и соответственно государствам и правовым системам в западной политологии относят так называемый «премобилизационный авторитаризм», в качестве одного из примеров которого приводится политическая система Ганы, и «премобилизационную демократию», типичным примером которой, с точки зрения западных авторов, является политическая система, существовавшая в Нигерии до 1966 г.³⁰¹

5. Анализируя критерии, на основе которых проводится современными западными и некоторыми отечественными политологами и социологами типология политических систем, а вместе с ними и их основных звеньев — государств и правовых систем, нельзя не обратить внимание, во-первых, на чрезмерно политизированный и идеологизированный характер ряда предлагаемых критериев; во-вторых, на явно проглядываемый и практически неизбежный элемент субъективизма при оценке характера тех или иных политических и государственно-правовых систем; и, в-третьих, на некоторую искусственность и оторванность от реальной действительности некоторых критериев, касающихся, в частности, тех, на основе которых политические и государственно-правовые системы подразделяются на «абстрактные», «полуабстрактные» и пр.

Критически относясь к подобного рода критериям, проводимым на их основе типологиям, а в ряде случаев к разрабатываемым на базе данных критериев соответствующим теориям, некоторые западные исследователи вполне резонно заявляют, что при создании и развитии данных теорий, равно как и при выработке ряда других соотносящихся с ними доктрин, приоритет нередко отдавался и отдается не реальной действительности, а формальному моделированию и искусственному теоретизированию. Не теория вырастает из жизни и отражает ее, а жизнь втискивается в рамки теории. «Временами кажется, — пишет по этому поводу один из известных западных социологов и политологов, профессор А. Саид, — что создание моделей в социальных науках стало самоцелью». «Современные теоретики, — сетует автор, — в основном оттачивают свою методологию, сверяют свои теории с другими доктринами, усиливают логическую последовательность своих моделей и стремятся ликвидировать любую возможную трещину или несоответствие в своих системах, а не имеют дело с реальностью»³⁰². Основной слабостью новейших социальных теорий на Западе, заключает исследователь, являются полное игнорирование ими «человеческих стремлений, выраженных в виде ценностей», пренебрежение такими идеологическими факторами, как «либерализм, расизм, империализм», их стремление скрыть в бесконечных бытовых мелочах и «за повседневной метафизикой» политическую реальность³⁰³.

Сказанное в полной мере относится не только к рассматриваемым социологическим доктринам, но и к различным политическим концепциям, включая теории и взгляды, касающиеся процесса типизации государств, политических и правовых систем.

Наряду с целой серией предлагаемых и вместе с тем критикуемых по формальным и иным основаниям критериев типологии государств и правовых систем в научной литературе рассматриваются и иные критерии. Они выделяются, по мнению их разработчиков, прежде всего тем, что самым непосредственным образом связаны с социально-классовой сущностью, содержанием, целями и назначением государства и права, характером и уровнем развития производительных сил и соответствующих им производственных отношений, основными принципами организации и функционирования государства и права.

6. Наиболее общим критерием типологии государств и правовых систем, широко использовавшихся в рамках теории государства и права и других наук, до недавнего времени считалась общественно-экономическая формация. Она и в настоящее время продолжает довольно активно применяться в качестве критерия, поскольку взамен ей не выработано других, более убедительных и способных с ней «конкурировать» критериев. Однако с началом так называемой перестройки и изменением политических и идеологических ориентиров в России самодостаточность данного критерия стала подвергаться со стороны некоторых теоретиков сомнению.

Общественно-экономическая формация как категория, используемая в качестве критерия к типологии государств и правовых систем, представляет собой исторический тип общества, основанный на определенном способе производства и выступающий как важнейшая ступень поступательного развития человечества.

Каждая общественно-экономическая формация характеризуется определенным типом производственных отношений. Каждая из них имеет наряду с общими для всех свои особые, неповторимые законы возникновения и развития. Над экономическим базисом каждой общественно-экономической формации возвышается соответствующая надстройка в виде совокупности идей, теорий, взглядов, представлений, различных организаций и учреждений, а также системы возникающих между ними отношений. Каждой социально-классовой формации соответствует определенный исторический тип государства и права. Смена одной общественно-экономической формации другой знаменует собой смену системы производственных отношений — экономического базиса, возникающей на его основе надстройки, а вместе с тем соответствующего типа государства и права.

Руководствуясь данным критерием, его не следует, однако, абсолютизировать и считать единственно правильным, неким «всеобщим» критерием типизации государств и правовых систем. Ибо, во-первых, кроме него, как известно, существуют и другие, хотя и менее общие критерии типизации государства и права, комплексное использование которых помогает провести более четкую, строго обоснованную классификацию рассматриваемых явлений. А во-вторых, критерий, в соответствии с которым тип государства и права определяется только принадлежностью последних к той или иной общественно-экономической формации, нуждается в серьезных уточнениях. Ибо в мире всегда существовало и существует множество так называемых переходных государств и правовых систем, которые "не вмещаются") в рамки той или иной формации.

Из всего сказанного об общественно-экономической формации как критерии типизации (классификации) государств и правовых систем следует сделать вывод о том, что данный, общий по своему характеру критерий должен использоваться не только сам по себе, но и дополняться другими, менее общими, а точнее — частными критериями. Последние соотносятся с такими важнейшими сторонами и аспектами государства и права, как их сущность, содержание, политический режим и назначение.

При использовании данного критерия нельзя не учитывать также того, что в отечественной и зарубежной литературе, особенно за последние годы, он подвергался довольно активной и в ряде случаев обоснованной критике. Серьезные возражения вызвало учение об общественно-экономической формации как критерии типологии государств и правовых систем за претендование на абсолютную правильность и непогрешимость, за излишнюю идеологизированность и идеализированность в период существования Советского государства и других социалистических государств, за претензию на универсальность и некоторый схематизм, за недооценку разнообразия и специфичности связей и зависимостей в конкретных общественно-политических и экономических системах, за прямолинейное понимание всемирно-исторического процесса и т.д.³⁰⁴

Нельзя не принимать во внимание также тот факт, что предлагаемая типология государств и правовых систем с использованием общественно-экономической формации как критерия их классификации не является однозначно понимаемой и соответственно таким же образом применяемой.

В отечественной и зарубежной философской и социологической литературе используется несколько вариантов определения и применения данного критерия.

Наиболее распространенным и ставшим своего рода классическим вариантом является так называемая пятичленная схема деления всемирно-исторического процесса, процесса развития общества и государства.

Согласно этой схеме выделяются пять общественно-экономических формаций (первобытнообщинная, рабовладельческая, феодальная, капиталистическая и коммунистическая) и соответственно четыре типа государств и правовых систем. Связывая существование государства и права с классовым обществом, сторонники этой концепции отрицают возможность их появления и функционирования при первобытнообщинном строе.

Наряду с данной схемой в научной литературе в последние годы стала довольно широко применяться и шестичленная схема деления всемирно-исторического процесса. Особенность ее заключается в том, что к вышеназванным формациям, в основе которых лежит рабовладельческий, феодальный и иной способ производства, добавляется еще так называемый азиатский способ производства. Он отражает весьма важные специфические особенности раннеклассового общества в странах Востока. Азиатскому способу производства, если следовать такой логике, должна соответствовать особая общественно-экономическая формация и соответственно свой особый тип государства и права. Данный вариант типологии государств и правовых систем вызывал и вызывает среди специалистов в области философии теории государства и права довольно разноречивые суждения и споры³⁰⁵.

Спорными остаются также и другие варианты типологии государств и правовых систем. Однако многие из них, олицетворяющие собой в целом формационный подход к процессу типологии государств и правовых систем, не только обсуждаются, но и применяются.

7. Довольно широкое распространение в научной литературе за последние годы наряду с формационным получил также цивилизационный подход. Суть его заключается в том, что вместо «общественно-экономической формации» как критерия типологии государства и права и других критериев предпринимаются попытки использования в качестве такового «цивилизацию».

Последняя выглядит весьма аморфно и неопределенно. Она, по справедливому замечанию исследователей, принадлежит к числу тех явлений и понятий, которые не поддаются сколько-нибудь строгому и однозначному определению. Если попытаться как-то объединить различные значения ее определения, то, очевидно, мы получим скорее «некий интуитивный образ, чем логически выверенную категорию».

И все же за этим образом просматривается определенная реальность в виде целостности материальной и духовной жизни людей в определенных пространственных и временных границах³⁰⁶.

Цивилизация, по мнению американского политолога С. Хантингтона, представляет собой «некую культурную сущность». Деревни, регионы, этнические группы, народы, религиозные общины, замечает автор, все они обладают особой культурой, отражающей различные уровни культурной неоднородности. Исходя из этого цивилизацию можно определить как культурную общность наивысшего ранга, как самый широкий уровень культурной идентичности людей.

Цивилизацию необходимо также определить исходя из наличия общих черт индивидуального порядка, таких, как язык, история, религия, обычаи, институты и др. Цивилизация, делает вывод Хантингтон — это самый широкий уровень общности, с которым каждый человек сам себя соотносит. «Культурная самоидентификация людей может меняться, и в результате меняются состав и границы той или иной цивилизации»³⁰⁷.

Аналогичную позицию в отношении определения цивилизации занимал известный английский ученый-историк А. Тойнби. По его мнению, цивилизация есть не что иное, как определенный тип человеческих сообществ, вызывающий «определенные ассоциации в области религии, архитектуры, живописи, правов, обычаев — словом, в области культуры»³⁰⁸.

Из приведенных определений совершенно очевидно, как вполне справедливо отмечается в специальной литературе, что хотя этот термин и понятие имеет в современных социальных науках широкое хождение, но тем не менее он не имеет до сих пор строго определенного, фиксированного значения.

Термин «цивилизация», говорится, например, в некоторых западных толковых словарях и энциклопедиях, употребляется в самых разных и далеко не всегда совпадающих друг с другом смыслах. В одних случаях он применяется к государству, которое называют цивилизационным, когда оно «пользуется хорошими манерами и обеспечивает за собой самоконтроль». В других случаях «цивилизация» используется для характеристики определенной стадии развития человеческого общества. В-третьих же случаях «цивилизация» применяется для характеристики определенного уровня развития общечеловеческой культуры. (Например, говорят о европейской цивилизации, американской, древней («ранней») цивилизации, современной цивилизации и др.³⁰⁹)

Неоднозначность термина и понятия «цивилизация», его внутренняя противоречивость и разноплановость вкупе с аморфностью и неопределенностью его содержания делают на современном уровне исследования «цивилизации» весьма проблематичным ее использование в качестве критерия типологии государств и правовых систем.

Трудно не согласиться с мнением известного русского ученого-историка О.И. Чистякова, который, касаясь данного вопроса, писал: «Для истории вообще и истории государства и права в частности характерна такая форма систематизации научного материала, как периодизация. В наше время колеблются устои привычной систематизации — по общественно-экономическим формациям и соответственно по типам государства и права. Прежняя четкая схема — рабовладельческое, феодальное, буржуазное, социалистическое государство и право — заменяется другими категориями, строго говоря, исключающими всякую периодизацию.

Наиболее модным стал так называемый цивилизационный принцип. При нем общества и государства характеризуются по внешним признакам культуры, порой трудноуловимым. Вместе с тем большинство авторов используют маленькую хитрость: они подменяют прежние формации новыми «цивилизациями». Рабовладельческое общество становится античным, феодальное — средневековым, буржуазное — «современным» и т.д. Очевидно, что такое новшество мало что дает науке»³¹⁰.

Не многое дают науке и попытки механического соединения цивилизационного подхода с формационным³¹¹. Они возникли в отечественной литературе в конце 80 — начале 90-х годов, в период демократического бума в нашей стране, когда в теории и практике общественно-политической и государственно-правовой жизни исподволь ставилась революционная задача избавления от всего прошлого и уже в силу только одного этого создания или перенятия у западных соседей взамен «старого» этого чего-либо доселе слабо распространенного у нас, а значит — «нового».

Сказанное вовсе не означает отрицания какой бы то ни было методологической роли и значения в процессе типологии государств и правовых систем цивилизационного подхода. Больше того, это не означает также противопоставления формационного и цивилизационного подходов.

Несомненно прав В.С. Барулин, когда утверждает, что цивилизационный подход не следует противопоставлять формационному. Мы полагаем, писал он, что трактовка формации К. Марксом по существу не является альтернативой цивилизационному подходу. Можно, конечно, спорить, какой подход должен быть базовым, а какой — его развитием, частным случаем. По нашему мнению, формационный подход основополагающий. Но суть дела не в этом, а в их взаимной дополняемости³¹².

Аналогичной позиции придерживаются и некоторые другие авторы, полагающие, что «сосуществование различных формаций и цивилизаций и цивилизаций в одном синхронном срезе, их параллельное и пересекающееся развитие — неотъемлемая черта всемирно-исторического процесса»³¹³.

С подобной постановкой вопроса можно согласиться, однако при непременном условии, что цивилизационный, весьма далекий от обстоятельной, глубокой разработки подход отнюдь не подменяет многие годы довольно продуктивно использовавшийся формационный подход, а, наоборот, творчески его дополняет и развивает. Но при условии, что использование того и другого подходов в качестве критерия типологии государств и правовых систем не закрывает путь к поиску и раскрытию других, аналогичных им или иных критериев.

Последнее особенно важно в настоящий, переходный для многих государств период, когда они совершают «эволюционно-революционный» путь развития от одной формации и соответствующего ей типа государства и права к другой. Это происходит весьма наглядно и объективно, независимо от того, осознается ли данный процесс общественным мнением и временно стоящими у государственного руля политическими деятелями или не осознается, воспринимается ли он ими или, наоборот, отвергается.

8. В настоящее время для глубокого и всестороннего понимания процессов, происходящих в мире, весьма важно, как представляется, не замыкаться в ограниченном кругу пусть даже самых проверенных и оправдавших себя подходов и идей, а идти дальше, открывая и закрепляя новые критерии типологии государств и правовых систем и подходы.

В этом плане довольно заманчивой по своей перспективности, хотя и не бесспорной, является попытка новой трактовки и совершенствования учения об общественно-экономической формации, используемой как в качестве критерия типологии государств и правовых систем. Такая попытка предпринималась отечественным исследователем В.Л. Иноземцевым в работе «К теории постэкономической общественной формации». Автор предлагает расширить традиционное представление об общественно-экономической формации и исходя из этого изменить, соответственно, устоявшуюся типологию государств и правовых систем.

По его мнению, подтвержденному ссылкой на работы К. Маркса как основателя формационной концепции, следует различать не пять общественно-экономических формаций, как это широко практикуется, а всего лишь три. А именно — первичную, или архаическую, формацию, охватывающую собой весь первобытнообщинный строй и названную автором общественной формацией; вторичную, или экономическую, формацию, охватывающую собой все общества, основанные на эксплуатации; и наконец, третичную, или постэкономическую формацию, становление которой наблюдается ныне.

Согласно убеждению автора, логика Марксова исследования, «блестяще подтвержденная» на примере перехода человечества от первичной общественной формации ко вторичной, показывает, что единственно возможным вариантом описания современной нам исторической эпохи является рассмотрение ее в качестве периода становления основ третичной общественной формации. Причем процесс такого становления выступает оборотной стороной процесса постепенного, эволюционного преодоления черт предшествующей, экономической, общественной формации³¹⁴.

Данная постановка вопроса, как и сама попытка совершенствования формационного подхода к рассмотрению процесса развития общества, а вместе с ним государства и права, несомненно, заслуживает определенного внимания и поддержки. За исключением, разумеется, ряда весьма категоричных, не в меру прямолинейных утверждений и формулировок, не допускающих иных взглядов и суждений. Имеются в виду утверждения типа «единственно возможный вариант» описания современной нам эпохи (их всегда несколько, в зависимости от рассматриваемых сторон). Или рассуждения относительно того, что постэкономическая общественная формация — это «последняя ступень общественного бытия человеческих существ». За ее пределами начинается историческая эпоха, на протяжении которой «человечество выходит за рамки социальности» и относительно которой любые футурологические прогнозы не представляются возможными³¹⁵.

Эти и иные подобные утверждения и формулировки невольно ассоциируются с бытовавшими в отечественной и зарубежной марксистской литературе положениями о коммунистической общественно-экономической формации и о самом коммунизме как о высшей, а следовательно, не только единственной в своем роде, но и последней фазе развития человеческого сообщества и социализма. Эти положения подверглись, как известно, ввиду их иллюзорности и утопичности вполне справедливой и обоснованной критике.

Сказанное отнюдь не отрицает, а, напротив, предполагает широкое использование не только старых, традиционных, но и новых трактовок формационного критерия в процессе типологии государств и правовых систем, как, впрочем, и других научно обоснованных критериев. Важным условием при этом является их обоснованность и определенность.

§ 3. Понятие типа государства и права и его исторические разновидности

1. Ознакомившись с критериями типологии государств и правовых систем, необходимо определиться также с понятием самого типа государства и права.

В научной и учебной литературе он трактуется далеко не однозначно. Однако общим для большинства трактовок типа государства и права, особенно в тех случаях, когда используется формационный критерий, является, во-первых, признание важности и нужности определения типа государства и права. Во-вторых, признание того, что тип — это не какое-либо отдельно существующее государство и право, а это — научная категория, некий собирательный образ реально существующих на данном историческом отрезке времени государств и правовых систем. В-третьих, то, что эта категория создается не умозрительно, а складывается из совокупности наиболее важных, общих для всех этих государств и правовых систем признаков и черт. И, в-четвертых, что за основу в процессе определения типа государства и права берутся не формально-юридические, а прежде всего сущностные и содержательные признаки и черты.

Исходя из сказанного, в качестве рабочего определения типа государства, а вместе с ним и права можно взять дефиницию, в соответствии с которой исторический тип рассматривается как совокупность основных, важнейших черт, свойственных государствам и правовым системам определенной общественно-экономической формации, выражающих их социально-классовую сущность, содержание и их социально-классовое назначение³¹⁶.

Понятие типа государства и права, также как и процесс типологии государств и правовых систем, не остаются неизменными. Вместе с конкретными, реально существующими государствами и правовыми системами, на основе которых (а точнее — на основе их общих, наиболее существенных черт) они создаются, тип государства и права, также как и процесс их типологии, постоянно развивается и совершенствуется.

Поэтому, оперируя понятием типа государства и права, мы исходим из того, что это не окончательно сформировавшаяся, своего рода «классическая» категория, а некая рабочая, формирующаяся, постоянно изменяющаяся и развивающаяся категория.

Определившись с понятием типа государства и права, попытаемся ответить на вопрос — что же главное в каждом (рабовладельческом, феодальном, капиталистическом и социалистическом) типе государства и правовой системы? Что их отличает друг от друга и что их выделяет среди других государств и правовых систем?

Обратимся к рассмотрению первых из названных — рабовладельческого, феодального и капиталистического типов государства и правовых систем. Это исторически вполне определившиеся, четко отличающиеся друг от друга, проявившиеся в реальной жизни тины государства и права.

Что же касается социалистического типа государства и права, то уникальность его заключается в том, что, будучи глубоко и обстоятельно разработанным теоретически, он никогда и нигде не был осуществлен практически. Предпринимавшиеся в нашей стране, а также в ряде других стран попытки построения социалистического общества, государства и права оказались неудачными. Соответственно провозглашавшиеся принципы не только формального, но и реального равноправия всех граждан, свободы их от эксплуатации и угнетения, всесторонней гарантии их прав и обеспеченности ими, принципы подлинного демократизма, конституционности и законности остались нереализованными.

Тот социализм, который провозглашался в СССР и других странах, называвших себя социалистическими, оказался на деле псевдосоциализмом.

2. Исходя из сложившегося представления о типах государства и права, обратим внимание на рабовладельческое государство и право.

А. Среди всех ранее существовавших и ныне существующих государств правовых систем рабовладельческое государство является самой древней организацией, первым типом государства, возникшим на развалинах первобытнообщинного строя в силу расслоения общества на классы и возникновения первых противостоящих друг другу социальных сил в виде рабовладельцев и рабов. Наиболее древними рабовладельческими государствами были государства, образовавшиеся в конце IV — начале III тысячелетия до нашей эры: в Древнем Египте — Египетское царство, в долинах азиатских рек Тигра и Евфрата — Шумерийские государства, а также Ассирийское государство (III тысячелетие до н.э.), государства Индия и Китай (II тысячелетие до н.э.) и Хеттское государство (конец II тысячелетия до н.э.). Более поздними рабовладельческими государствами были государства Древней Греции и Древнего Рима, возникшие в бассейне Средиземного моря.

Экономическую основу рабовладельческого государства составляла частная собственность рабовладельцев на средства производства и рабов. В условиях рабовладельческого строя впервые в истории развития человечества в наиболее резкой и обнаженной форме проявляется экономическое, политическое и социальное неравенство различных классов и слоев общества, полное, практически ничем не ограниченное господство рабовладельцев и полное бесправие рабов. На всех стадиях развития рабовладельческого государства раб был вещью, «говорящим орудием» и рассматривался не иначе как производитель материальных и иных благ. Раб не продавал свой труд рабовладельцу, а, также как вол, за свою способность к труду был продан своему господину.

Рабовладельческое государство как организация класса рабовладельцев по своей сущности — одно из важнейших звеньев механизма его власти использовало все находящиеся в его распоряжении средства для оформления и укрепления своего экономического базиса, обеспечения устойчивости и защиты данного общественно-политического строя, поддержания господства рабовладельцев над рабами, обуздания и подавления свободной бедноты и рабов.

Решая данные задачи, рабовладельческое государство осуществляло при этом ряд свойственных ему внутренних и внешних функций. Каждая функция представляла собой одно из основных направлений деятельности данной организации, обусловленное ее сущностью, социальным содержанием и назначением, а также стоящими перед ней ближайшими и конечными целями и задачами.

Среди внутренних функций следует назвать прежде всего функцию создания и поддержания наиболее оптимальных условий для эксплуатации разоренных свободных народных масс и рабов. В данной функции наиболее отчетливо проявляются эксплуататорский характер рабовладельческого государства и его отношение к экономическим интересам господствующего класса. Будучи собственником больших земельных угодий, коней, рудников и огромного количества рабов, государство не только создавало условия для эксплуатации масс рабовладельцами, но и само выступало как эксплуататор. Особенно ярко это видно на примере Древнего Египта. Рабовладельческое государство здесь на протяжении всей истории своего существования неизменно выступало как собственник значительного количества земли, недр, оросительных каналов, рабов и вообще как верховный управитель всей земли, обладающий в лице царя или фараона правом сбора налогов и привлечения к выполнению публичных работ. Государство Древнего Египта (наряду с другими древневосточными государствами), чтобы поддерживать экономику страны в условиях сурового, неблагоприятного для ведения сельского хозяйства климата, вынуждено было уделять значительное внимание организации общественных работ (организации эксплуатации) но строительству и постоянному использованию заградительных плотин, оросительных каналов, крупных ирригационных систем и т.д.

Важными внутренними функциями рабовладельческого государства были охрана рабовладельческой частной собственности, подавление сопротивления рабов и других угнетенных масс. Необходимость осуществления данных функций вызывалась непримиримыми противоречиями и борьбой, которая на протяжении всей истории существования рабовладельческого строя непрерывно велась между рабами и рабовладельцами, бедными и богатыми. Наглядными примерами такой борьбы могут служить крупные восстания рабов и неимущих общинников в Египте (середина XVIII в. до н.э.), восстание рабов и вольноотпущенников в Малой Азии (II в. до н.э.), крупнейшее восстание рабов под руководством Спартака в Риме (73 или 74—71 гг. до н.э.).

Наряду с внутренними функциями рабовладельческое государство выполняло также ряд внешних функций. К их числу относились такие направления его деятельности, которые были связаны с завоеванием, порабощением и ограблением других народов; обороной страны от внешних противников; управлением захваченными в результате ведения войн территориями; установлением и поддержанием с другими государствами дипломатических, торговых и иного рода мирных связей. Внешние функции находились в неразрывной связи с внутренними, ими дополнялись и подкреплялись. В зависимости от конкретно-исторических условий развития рабовладельческого общества, а также общественно-политической значимости событий (восстания рабов, войны и т.п.), происходивших в той или иной стране, на передний план выдвигались либо внутренние, либо внешние функции. Во время внутренних социальных потрясений более значимую роль, естественно, приобретали внутренние функции, в то время как при ведении захватнических или оборонительных войн на первый план выступали его внешние функции.

Внутренние и внешние функции осуществлялись с помощью специально созданных для этого органов, составлявших государственный аппарат, или механизм, рабовладельческого государства. Составными его частями являлись армия, полиция, судебные органы, законодательные органы, административный и управленческий аппарат. Вся рабовладельческая государственная машина обеспечивала безраздельное господство рабовладельцев и эксплуатацию ими свободных неимущих и рабов, охрану существующего общественно-политического и экономического строя, частной собственности на важнейшие средства производства и рабов, служила средством вытеснения и отстранения свободных и полусвободных слоев населения от участия в политической жизни общества, в осуществлении государственных и общественных дел. Главную роль в решении наиболее важных задач государства играли армия, полиция, флот и иные вооруженные формирования господствующего класса. Именно они осуществляли захват и покорение других народов, защиту своей территории от нападений извне, подавление свободных неимущих и рабов.

Б. Рабовладельческое государство неразрывно было связано с соответствующим типом права. Рабовладельческое право представляло собой совокупность общеобязательных норм (или правил поведения), направленных на регулирование системы общественных отношений в интересах господствующего класса. Основными задачами рабовладельческого права являлись закрепление частной собственности рабовладельцев на средства производства и рабов, закрепление рабовладельческого общественного и государственного строя, различных форм господства рабовладельцев, узаконение существовавшего неравенства между различными группами и слоями свободных людей.

Классовый характер рабовладельческого права наиболее ярко проявлялся в таких важнейших для того времени нормативно-правовых актах, как Законы Солона в Афинах и Сервия Туллия в Риме, подразделявшие свободных людей в зависимости от размеров их собственности на различные группы и категории; Законы Ману в Индии, закреплявшие имущественное неравенство и делившие все население страны в зависимости от их положения в социальной структуре общества на касты (варны).

Полное бесправие рабов и открытое социальное неравенство среди свободных закреплялось и в таких правовых памятниках эпохи рабовладения, как Законы Хаммурани в Вавилоне, Законы XII таблиц в Древнем Риме, «Книга законов» (Фацзин) в Древнем Китае, Законы Драконта в Афинах.

Наибольшего развития рабовладельческое право вообще и такие его институты, как, например, институт частной собственности, наследования, займа, залога, купли-продажи, хранения, обмена, достигли в Древнем Риме.

Основными формами (или источниками) римского права были обычаи, зародившиеся еще в недрах первобытнообщинного строя и получившие общеобязательный характер в условиях рабовладельческого общества. На первоначальных стадиях развития Римского государства и права (вплоть до V в. до н.э.) обычаи выступали как единственные источники права и практически мало чем отличались от многих религиозных и нравственных предписаний.

На более поздних стадиях развития государства и права в Древнем Риме широкое распространение получили законы, которые представляли собой, согласно толкованию римских юристов, «то, что народ римский одобрил и постановил». Законы коренным образом отличались от «плебейских решений», принимаемых и одобряемых плебсом. Плебс не входил в понятие «римский народ» и в силу этого не участвовал в принятии законов.

Среди других правовых актов Древнего Рима выделялись эдикты магистратов, т.е. публичные объявления правил, которые подготавливались и обнародовались магистратами при вступлении в должность. Согласно Институциям римского юриста II века Гая, эдикты представляли собой «постановления и предписания тех лиц, которые имеют право их издавать. Право же издавать эдикты предоставляется магистратам римского народа: самое важное значение, однако, в этом отношении имеют эдикты двух преторов — городского и нерегринского, юрисдикция которых в провинциях принадлежит их наместникам».

Важное значение в системе источников римского права имели «ответы правоведов», т.е. «мнения и суждения юристов, которым позволено было устанавливать и творить право»; императорские «конституции» в виде декретов — решений императора но судебным делам, поступившим к нему на рассмотрение; мандатов — инструкций императора должностным лицам; эдиктов — издаваемых и широко обнародуемых, наподобие эдиктов магистратов, решений императора; рескриптов — ответов императора на юридические вопросы частных и должностных лиц — магистратов. Эдикты и мандаты действовали лишь в период пребывания у власти императора, издавшего их. Декреты и рескрипты сохраняли свою юридическую силу независимо от смены того или иного императора.

Римское право, будучи наиболее развитым правом рабовладельческого типа, оказало в последующие столетия огромное влияние на развитие правовых систем других стран.

3. А. Исторически феодальный тип государства возникает на основе или разложившегося рабовладельческого типа государства, или постепенного развития, а затем разложения первобытнообщинного строя и возникновения на этой базе феодального строя. По этому пути, в частности, развивалось государство и право у восточных и западных славян. Развитие было связано с превращением старейшин рода, военных вождей, всей родовой знати в крупных собственников земли и скота. В результате захвата общинных земель и скота, а также разорения и закабаления своих сородичей родовая знать постепенно превращалась в земельную аристократию, а эксплуатируемые соплеменники — в полностью зависимых от нее крестьян.

Одновременно с процессом разложения первобытного общества шел процесс превращения органов родового строя в органы феодального государства: родового военачальника или вождя — в короля, совета старейшин (там, где он сохранился) — в совет приближенных монарха, ополчения, состоявшего из соплеменников, — в постоянно действующую дружину или армию.

В целом процесс возникновения феодального строя заключался, с одной стороны, в образовании крупного землевладения и превращении светской и духовной знати в класс феодалов, а с другой — в разложении сельской общины и превращении свободных крестьян-общинников и несвободных земледельцев в феодально зависимых от крупных землевладельцев либо от государства крепостных крестьян. Последние, хотя и лишались права собственности на землю, однако имели свое небольшое хозяйство — дом, сельскохозяйственные постройки, право личной собственности на некоторые сельскохозяйственные орудия труда.

Феодальная собственность на землю составляла материальную основу взаимоотношений помещиков и крепостных крестьян, основу экономической зависимости последних от первых.

Для удержания своего господства, сохранения своей власти класс феодалов должен был иметь свои репрессивные органы, свой аппарат, который объединил бы в подчинении ему громадное количество людей, подчинил их известным законам, правилам, а все эти законы сводились бы в основном к одному — удержать власть помещика над крепостным крестьянином. Это и было крепостническое государство.

Каковы основные функции и механизм феодального государства?

Выполняя волю и защищая интересы господствующего класса феодалов, крепостническое государство осуществляло ряд внутренних и внешних функций.

Внутренние функции состояли в удержании крепостных крестьян в полной зависимости от класса феодалов и подчинении ему; в закреплении и охране феодальной собственности на землю и другие средства производства; в идеологической обработке и духовном подавлении трудящихся масс; в организации и консолидации сил класса феодалов и регулировании отношений внутри этого класса; в создании наиболее благоприятных условий для господства и эксплуатации крепостных крестьян, ремесленников и других слоев населения.

Строгая иерархическая структура земельной собственности и производная от нее иерархическая система общественно-политической надстройки, вассальной зависимости одних, менее могущественных феодалов от других, более могущественных, позволяли феодальному государству даже при отсутствии строгой централизации обеспечивать охрану существующего экономического и социально-политического строя, сохранять социально-классовую солидарность нередко противоборствующих феодалов, держать в повиновении и подавлять сопротивление огромной массы крепостных крестьян. Этому же в значительной степени способствовало почти безраздельное господство в духовной сфере жизни феодального общества церкви, осуществлявшей на протяжении многих веков управление делами образования и культуры.

Внешние функции феодального государства соответствовали внешнеполитическому курсу господствующего класса, отражали характер его активности на международной арене. Эти функции состояли в захвате и ограблении феодальным государством чужих территорий, в установлении и поддержании торгово-экономических связей с другими государствами, а также в защите своей территории от нападения извне.

Б. Главная особенность феодального права заключалась прежде всего в том, что оно выражало волю и интересы феодалов, полностью обслуживало власть феодалов. Его основные задачи состояли в юридическом оформлении, закреплении и охране феодальной собственности на землю и другие средства производства, сложившейся системы эксплуатации и поддержания порядка, выгодного господствующему классу, в регулировании системы иерархических отношений, существовавших внутри него, в обеспечении его экономического, политического и духовного господства.

Опираясь на действующее право, феодалы жестоко подавляли всякие попытки сопротивления своему господству, восстания, бунты, стихийные или организованные выступления против угнетения и насилия.

Важной особенностью феодального права было также то, что оно имело ярко выраженный сословный характер, открыто закрепляло экономическое и социально-политическое неравенство в обществе, выступало как право-привилегия класса феодалов. Члены общества наделялись правами и свободами в зависимости от того, какое место в феодальной иерархии они занимали.

Привилегированными сословиями являлись духовенство и дворянство. Сильно ограничивались в правах горожане. Лишены были элементарных прав, за исключением права иметь в своем владении домашний скот и инвентарь, необходимые для работы на феодалов, крестьяне. Они полностью выпадали из феодальной иерархии и фактически являлись бесправным сословием.

Феодальное право неизменно выступало как право более сильного над менее сильным, как «кулачное право». Оно оставляло широкий простор для произвола феодалов, практически не предусматривало никаких преград на пути угнетения трудящихся масс, признавало прямое насилие, поощряло захват чужих территорий, оправдывало внеэкономическое принуждение крепостного крестьянина.

Особенностью феодального права был партикуляризм, т.е. отсутствие единой системы права в масштабе всей страны и преобладание в нем местных обычаев и актов отдельных феодалов, раздробленный характер права. Феодальное право не знало деления на отрасли и институты. Составными его частями были крепостное право, обеспечивающее полное подчинение крепостных крестьян феодалам; городское право, закреплявшее правовой статус купечества, ремесленников и других слоев городского населения; каноническое право, занимавшее значительное место в системе права и регулировавшее отношения не только между служителями церкви, но и между остальными членами общества.

Феодальное право отличалось большим разнообразием форм. Преобладающей его формой вплоть до периода абсолютизма был обычай. В условиях раздробленности стран на княжества, герцогства и т.п. феодальное право состояло большей частью из местных обычаев и велений отдельных феодалов. В феодальном праве Франции насчитывалось, например, более 300 систем местного обычного права (кутюмов).

Большое значение для развития феодального права имели частные сборники обычаев и описания судебной практики (например, Кутюмы Бовези во Франции, Саксонское зерцало и Швабское зерцало в Германии), договоры между феодалами, между королями и феодалами, между городами и феодалами и т.п.

На более поздних стадиях развития феодального общества, в особенности в период абсолютизма, широкое распространение получили писаные законы (царские указы, королевские ордонансы и т.п.), сборники уголовного и уголовно-процессуального законодательства (например, Соборное уложение 1649 г. в России), кодексы законов (например, кодекс законов Германии, названный но имени императора Карла V «Каролина») и другие виды нормативно-правовых актов.

4. А. На мировой арене капиталистическое государство появилось в результате буржуазных революций, покончивших с феодальным экономическим и социально-политическим строем. Объективные и субъективные предпосылки буржуазных революций создавались в недрах феодального общества. На стадии зрелости и заката феодальной общественно-экономической формации весьма быстро складывались капиталистические производственные отношения и вместе с тем усиливались социально-экономические и политические противоречия между исторически восходящим классом буржуазии и продолжавшим удерживать политическую власть классом феодалов.

После победы буржуазной революции, завершившейся коренной ломкой феодальных производственных отношений, захватом политической власти буржуазией и широким использованием ею модернизированного применительно к новым условиям феодального государственного механизма, установилось соответствие политической структуры нарождавшегося буржуазного общества его экономической структуре. Это убедительно было доказано буржуазно-демократическими революциями в Англии, Франции и других странах.

Экономической основой капиталистического государства с момента его появления стали капиталистическая система хозяйствования и частная собственность на наиболее важные орудия труда и средства производства. Частная собственность объявлялась священной и неприкосновенной. На ее охрану и защиту было направлено в конечном счете все буржуазное законодательство.

В социальной структуре общества, также как и в государственном механизме, доминирующее положение неизменно занимает господствующий класс. Именно он определяет характер и природу своего государства, его внутреннюю и внешнюю политику, основные направления его деятельности.

Для осуществления своей власти буржуазия создает целую систему различных социально-политических институтов в виде государства, политических партий, общественных организаций. Главное место среди них занимает государство. Это обусловлено следующим.

Во-первых, капиталистическое государство выделяется наличием у него таких важных средств властвования, как армия, полиция, тюрьмы, жандармерия, разведка и контрразведка. Они придают реальную силу господствующей элите. Без них практически было бы невозможным осуществление ею экономической и политической власти.

Во-вторых, к числу специфических черт и особенностей, свойственных капиталистическому государству, следует отнести обладание им мощными экономическими, политическими, идеологическими и правовыми рычагами воздействия на систему общественных отношений и институтов, которые позволяют ему занимать в структуре политической системы буржуазного общества одно из главнейших, ведущих мест.

В-третьих, специфическая черта и особенность капиталистического государства состоит в его способности быть по отношению к различным фракциям господствующего класса и их объединениям так называемым «совокупным капиталистом», выражать и защищать их общие интересы.

Б. Главным назначением капиталистического права является укрепление политической, экономической и социальной основ капиталистического общества, закрепление системы использования наемного труда, освящение и утверждение капиталистического общественного и государственного строя. С помощью права господствующий класс закрепляет частнокапиталистическую систему хозяйства, защищает свою власть от посягательств со стороны других слоев общества и классов, обеспечивает свое экономическое и социально-политическое господство.

Буржуазное право ставит превыше всего и охраняет капиталистическую собственность на землю, недра, водные ресурсы, основные орудия труда и средства производства.

Основными формами, или источниками, буржуазного права являются законы, нормативные акты (правительственные декреты, ведомственные приказы, решения, постановления, инструкции и т.п.), издаваемые исполнительными государственными органами, правовые договоры, правовые обычаи и прецеденты.

Законы представляют собой нормативно-правовые акты, принятые высшими органами государственной власти (Конгрессом в США, Парламентом в Великобритании, Национальным Собранием во Франции, Бундестагом в ФРГ и т.п.) или путем проведения референдумов и направленные на регулирование наиболее важных общественных отношений.

Законы подразделяют на конституционные и обыкновенные, среди которых особо выделяются прежде всего конституции.

Значительное место в системе источников буржуазного права занимают в настоящее время нормативные акты, издаваемые или санкционируемые различными органами исполнительной власти. Данное явление, наблюдающееся во всех без исключения высокоразвитых капиталистических странах, отражает процесс значительного усиления в последние десятилетия исполнительной власти и относительного ослабления законодательной власти, утраты ею своего первоначального конституционного назначения. Высшие органы государственной власти, обладающие исключительным правом на издание законов, нередко передают в порядке уступки часть своих законодательных полномочий правительству, благословляя тем самым его на принятие актов, фактически имеющих силу закона. Передача законодательных полномочий центральному исполнительному органу в лице правительства или другим исполнительным органам получила название делегирования. А совокупность актов, изданных в порядке реализации исполнительными органами новых, законодательных, функций, получила название делегированного законодательства.

ГЛАВА VI.
ФОРМЫ ГОСУДАРСТВА.
ВОПРОСЫ ТЕОРИИ И МЕТОДОЛОГИИ ИХ ИССЛЕДОВАНИЯ

§ 1. Проблемы определения форм государства

1. В отечественной и зарубежной литературе проблемы, касающиеся форм государства, традиционно занимали значительное место и привлекали к себе особое внимание исследователей. Констатируя данное обстоятельство, Г. Еллинек не без оснований писал, что «определение форм государства, родов государства является одной из старейших проблем государствоведения». Учение о формах государства играет уже «весьма значительную роль у Платона и Аристотеля, и, но всей вероятности, зачатки его относятся еще к более древней эпохе»³¹⁷.

Свою актуальность, теоретическую и практическую значимость учение о формах государства вместе с многочисленными проблемами, касающимися их понятия, структуры, «облекаемой» ими сущности, их содержания, классификации и др., не утратило и поныне. Больше того, судя по тем проблемам, которые в силу объективных причин (естественное развитие форм государства вместе с самим государством) и субъективных факторов (таких, как преднамеренное разрушение СССР заинтересованными внутренними и внешними силами, раскол и разрушение Югославии с помощью «гуманитарных» бомбардировок НАТО и др.) возникли в «пореформенной» России и ряде других стран за последнее десятилетие, актуальность учения о формах государства, также как и потребность в дальнейшем проведении научных исследований но данной тематике, не только сохранилась на прежнем уровне, но и значительно усилилась. Кроме отмеченных факторов об этом же свидетельствуют и другие весьма многочисленные примеры возникновения проблем функционирования форм государства как в бывших социалистических, временно нестабильных («неблагополучных») странах, так и в высокоразвитых в промышленном отношении капиталистических (временно стабильных, «благополучных») странах.

2. Рассматривая понятие формы государства, равно как и различные ее стороны и аспекты, необходимо исходить прежде всего из того, что форма: а) является одной из важнейших «составных» частей, проявлений и атрибутов государства и б) не существует сама по себе, вне связи и взаимозависимости с другими «составными» частями, атрибутами государства.

В частности, форма государства всегда имеет самую непосредственную связь с сущностью и содержанием государства, выступает в качестве выразителя его сущности и содержания. Исходя из этого, можно сказать, что каковы сущность и содержание государства, такова в конечном счете и его форма.

Исследовать государство с точки зрения его сущности означает выявить, волю и интересы каких слоев общества, групп, классов оно в первую очередь выражает и защищает. Рассмотреть государство под углом зрения содержания означает установить, как и в каких направлениях оно действует. Изучить же государство с точки зрения его формы — значит в первую очередь изучить его строение, его основные составные части, внутреннюю структуру, основные методы установления и осуществления государственной власти.

Форма государства, также как его сущность и содержание, никогда не оставалась и не остается раз и навсегда установленной, неизменной. Под влиянием множества экономических, социально-политических, идеологических и иных факторов она всегда изменялась и развивалась. Постоянно менялось и представление о ней. Справедливо утверждение Л. Гумнловича о том, что «учение о различии государств или о государственных формах является столь же шатким и неустановленным, как и определение понятий государства»³¹⁸.

Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить, что за всю историю развития государства и права были выдвинуты десятки, если не сотни различных теорий о форме государства. Предлагались самые различные подходы и варианты решения данной проблемы. Еще в Древней Греции и Древнем Риме философы и юристы высказывали самые различные, норой весьма противоречивые мнения и суждения по поводу того, что следует понимать под формой государства, какие формы государства существуют, чем они различаются.

Один из величайших мыслителей античности, древнегреческий философ Платон (427—347 гг. до н.э.), исходил, например, из того, что идеальной формой правления «идеального государства» как государства «лучших и благородных» является «законная власть немногих» — аристократия. Кроме того, им рассматривались «законная монархия» — царская власть и «незаконная» — олигархия.

Платон создал целое учение о динамике государственной жизни и смене в силу «испорченности человеческой натуры» ее форм. Идеальное государство и его аристократическая форма, согласно этому учению, не вечны. Государство может деградировать и соответственно в этом же направлении изменять свою форму.

Аристократия, согласно учению Платона, приводящая к появлению частной собственности на землю и превращению свободных людей в рабов, может вырождаться в так называемую тимократию. Последняя, представляющая собой критско-спартанский тип государства, господство наиболее сильных воинов, может постепенно превращаться в олигархию. Олигархия же, основанная на имущественном цензе и власти немногих богатых, — в демократию. Наконец, демократия как власть народа и для народа, в силу опьянения последнего свободой сверх меры, в «неразбавленном виде» может вырождаться в свою противоположность — тиранию. Тирания — самая худшая форма государства, при которой безраздельно господствуют произвол, бесправие широких масс и насилие. Глава государства — тиран — захватывает власть от имени народа и выступает как «ставленник народа».

На многообразие форм государства имел свои взгляды и Аристотель (384—322 гг. до н.э.) — ученик Платона и вместе с тем его критик. Считая форму государства системой, олицетворяемой верховной властью в государстве, Аристотель определял ее в зависимости от числа властвующих (один, немногие или большинство) как монархию, аристократию или политию-демократию. Эти формы государства он назвал «правильными», ибо в них просматривалась общая польза правителей. Каждая из данных «правильных» форм могла легко искажаться и превращаться в соответствующую «неправильную» форму — тиранию, олигархию или охлократию. «Неправильные» формы использовались правителями, но мнению Аристотеля, лишь в личных целях.

Традиции древнегреческой мысли в исследовании форм государства развивались и в Древнем Риме. Цицерон (106—43 гг. до н.э.), например, выделял в зависимости от числа правителей три простые формы государства (царскую власть — монархию, власть онтиматоров — аристократию, народную власть — демократию) и смешанную форму.

Когда верховная власть находится в руках у выборных лиц, то говорят, что «эта гражданская община управляется волей онтиматов. Народной же (ведь ее так и называют) является такая община, в которой все находится в руках народа».

Для того чтобы предотвратить искажение и вырождение той или иной простой формы государства, великий римский оратор и государствовед предлагал использовать смешанную форму, складывающуюся в результате выделения и смешения положительных качеств всех простых форм.

Целые учения и отдельные идеи, касающиеся формы государства, развивались не только в Древней Греции и Древнем Риме, но и в других странах. Причем не только на ранних и средних стадиях существования и развития цивилизации, но и во все последующие столетия.

Значительное внимание исследованию формы государства уделяется в современной отечественной и зарубежной литературе. Разумеется, среди авторов-современников, также как и среди предшественников, нет единого мнения о понятии, видах и содержании формы государства. Высказываются самые разные точки зрения. Имеют место самые различные подходы к определению понятия и содержания формы государства, а также к их классификации.

Традиционным, например, для отечественного государствоведения и правоведения 60—70-х годов было представление о форме государства как институте, складывающемся из формы правления и формы государственного устройства. Позже, вплоть до настоящего времени, в научной литературе утвердилось мнение, согласно которому форма государства состоит из формы правления, формы государственного устройства и государственного режима. Данное глубоко обоснованное мнение преобладает не только в отечественной, но и в зарубежной литературе. Этот подход используется и в настоящем учебном пособии.

3. Говоря о форме государства как таковой, следует заметить, что в разные годы, равно как и в настоящее время, она определялась и определяется неодинаково.

В одних случаях под формой государства понимается «внешнее выражение социально-классового и национально-территориального содержания государства, которое определяется характером взаимоотношений между основными структурами системы государства — между высшими органами государственной власти, между этими органами и органами власти и управления территориальных подразделений государства»³¹⁹. При этом поясняется, что «правовое положение высших органов государственной власти и отношения между ними определяют форму управления». В то же время отношения государства как целого с его составными частями (административно-территориальными единицами, автономными образованиями, субъектами федерации) «определяют форму государственного устройства»³²⁰.

В других случаях под формой государства подразумевается «организация государственной власти, выраженная в форме правления, государственного устройства и политического (государственного) режима»³²¹.

Наконец в-третьих случаях о форме государства говорится как о категории, которая «показывает особенности внутренней организации государства, порядок образования и структуру органов государственной власти, специфику их территориальной обособленности, характер взаимоотношений друг с другом и населением, а также те методы, которые используются ими для осуществления организующей и управленческой деятельности»³²².

Существуют и другие варианты определения понятия формы государства как таковой, безотносительно ее различных видов и разновидностей. Они в той или иной мере отличаются друг от друга. Однако их различия не играют существенной роли, поскольку это в основном формально-юридические, а точнее — «лингвистические» отличия, касающиеся степени точности тех или иных определений и формулировок.

Гораздо более важным во всех этих определениях формы государства является не их различие, а сходство, заключающееся в том, что они, независимо от своих внешних особенностей и атрибутов, определяют и «оформляют» один и тот же объект — явление под названием государственная (публичная) власть.

Каждая форма государства опосредует и «оформляет» лишь определенную сторону организации и функционирования государственной власти, ее строго определенный аспект или срез. Имея в лице государственной (публичной) власти подлежащий, в силу объективных причин, опосредованию и упорядочению общий объект, каждая из форм государства имеет в то же время в рамках этого общего объекта свой собственный предмет.

В зависимости от того, какой аспект или срез процесса организации и упорядочения государственной власти берется за основу и рассматривается в качестве предмета той или иной формы, соответственно различают форму правления, форму государственного устройства и государственный режим.

При этом в форме правления основной акцент делается на порядке организации и распределения государственной власти между высшими органами государства, а также на характере их отношений между собой и с населением. Форма государственного устройства имеет дело с порядком организации и распределения власти по территории, с территориальной структурой государственной власти, с характером отношений государства в целом с его различными территориальными частями. Наконец, государственный режим как составная часть формы государства акцентирует внимание, в отличие от форм правления и государственного устройства, не на порядке организации и распределения власти, а на формах и методах ее осуществления.

4. Разумеется, в реальной жизни и в научных исследованиях форма правления, форма государственного устройства и государственный режим рассматриваются как неразрывно связанные между собой, взаимодействующие друг с другом и взаимно дополняющие друг друга явления и соответственно отражающие их понятия. Одновременно они проявляются и как относительно самостоятельные феномены.

В связи с этим в научной и учебной юридической литературе вполне закономерно возникает вопрос о степени их самостоятельности, с одной стороны, и характере их взаимосвязи и взаимозависимости — с другой. Вместе с тем одновременно ставится и иной, неразрывно связанный с ним, производный от него вопрос, а именно — являются ли рассматриваемые формы государства сами по себе вполне самостоятельными формами, или же они выступают лишь в качестве составных частей одной и той же, более общей формы. Исходя из этого нужно ли в процессе исследования формально-юридического (в отличие от сущностного и содержательного) аспекта государственно-правовой жизни говорить об одной общей, «синтезированной» форме государства или же — о его нескольких, организующих и упорядочивающих государственную власть формах?

Отвечая на данный вопрос, следует иметь в виду прежде всего тот факт, что государственная власть любого суверенного государства по своей сущности и содержанию является единой и неделимой. Помимо всего прочего это обусловлено в первую очередь тем, что у нее единый источник, в качестве какового в республике выступает народ, а в монархии — монарх. А кроме того, единый носитель и проводник велений этой власти — государственный механизм. Исходя из этого «двуединого единства», было бы логичным предположить, что каковы природа и характер данных источника власти и ее носителя, таковой должна быть и опосредующая («оформляющая») их форма. А именно — единый источник государственной власти и единый механизм ее осуществления вполне логично и естественно предполагают наличие и соответствующей их природе и характеру единой формы.

5. Существование единой, общей формы государства вовсе не исключает, а, скорее, наоборот, предполагает возникновение и функционирование на ее основе самых разнообразных ее видов и разновидностей, частных форм. Это обусловлено множеством экономических, политических, национальных, географических и иных факторов, оказывающих влияние на процесс возникновения и функционирования того или иного государства и соответствующей его природе и характеру государственной власти³²³.

Следует заметить, что, когда говорят о видах и разновидностях общей формы государства, о ее частных формах, имеют в виду не только форму правления, форма государственного устройства или государственный режим, а также их различные варианты — порожденные ими их собственные виды и разновидности. Имеются в виду также и любые иные возможные формы.

В научной литературе, например, периодически ставится вопрос о необходимости рассмотрения в качестве самостоятельного элемента общей формы государства, наряду с традиционными тремя частными формами, еще такой формы, как политическая динамика. При этом верно утверждается, что политическая динамика, будучи производной от государственного режима, является более подвижным элементом, чем сам государственный режим и другие частные формы, «характеризующим основные направления во внутренней и внешней политике государства, а также состояние, пульс, накал этой политики»³²⁴.

Однако в данной постановке проблемы остается неясным один вопрос — допустимо ли политическую динамику рассматривать, исходя из сложившегося представления о форме в качестве самостоятельной формы или же только в качестве одного из признаков государственного режима или любой иной частной формы. Более логичным и убедительным представляется последнее, нежели первое.

В отечественной и зарубежной литературе, кроме названных, традиционно предлагается и исследуется ряд других частных форм государства и их разновидностей.

Говоря в связи с этим о формах правления, Г. Еллинек вполне резонно замечал, что «разделение государства на монархии и республики является только наиболее общей классификацией. Обе формы могут, в свою очередь, быть подразделены на многочисленные подвиды, выводимые из всех возможных различий в организации государства».

Данное замечание в полной мере относится и ко всем другим реально существующим и потенциальным формам государства. С учетом этого можно сказать, что в содержательном и терминологическом плане не будет больших погрешностей, если в процессе исследования порядка организации и упорядочения государственной власти речь пойдет одновременно как о форме государства (имеется в виду его общая форма), так и о формах государства (подразумеваются при этом его частные формы).

§ 2. Особенности форм правления, критерии их классификации и их виды

1. Среди различных форм государства и их разновидностей весьма важную роль играют формы правления. Под формой правления понимается способ организации государственной власти, включающий в себя порядок образования и деятельности высших и местных государственных органов, порядок взаимоотношений их друг с другом и с населением. Формы правления в значительной мере различаются в зависимости от того, осуществляется ли власть одним лицом или же она принадлежит коллективному выборному органу. В первом случае, согласно сложившемуся представлению, имеет место монархическая форма правления, во втором — республиканская.

При монархической форме правления источником власти и ее носителем является монарх. При республиканской источником власти объявляется народ, а ее носителем — выборные государственные органы.

Классификация форм правления государства в зависимости от числа стоящих у власти, правящих является одной из старейших и широко признанных в юридическом мире классификаций. В процессе ее проведения используется количественный критерий. Если «высшее распоряжение государственной властью», писал в связи с этим еще в конце XIX века известный русский ученый-юрист Н.М. Коркунов, принадлежит одному лицу, это будет монархия, если многим лицам, это будет аристократия, если же всем, то это будет демократия³²⁵.

Количественный критерий подкупает своей простотой и непосредственностью, но отпугивает своей упрощенностью. Руководствуясь только им, норой весьма трудно провести различие между отдельными формами государства и ответить на некоторые принципиально важные вопросы.

Например, какая часть общества или правящих слоев должна стоять у власти для того, чтобы появилось основание называть такую форму правления аристократической республикой или аристократией? Это должна быть как минимум треть правящего класса? Половина его? Или уже весь правящий класс?

К тому же, как правильно подметил Н. Коркунов, кого, собственно, следует называть правящими? «Если тех, в чьих руках сосредоточено все распоряжение государственной властью», а все «другие учреждения являются лишь содействующими им или действующими по их полномочию», то под определение монархии как власти и правления одного лица «подойдет только неограниченная, абсолютная монархия». Ибо в конституционной монархии «парламент не содействует только монарху и не от него получает свои полномочия». Напротив, парламент, являясь самостоятельным органом и опираясь на полномочия, данные ему от народа, всячески «ограничивает монарха»³²⁶.

Если же «под правящими, — продолжал автор, — разумеют тех, в чьих руках сосредоточено не все распоряжение властью, а только функции так называемой исполнительной власти, тогда большинство современных республик, имеющих единоличного главу исполнительной власти, президента, окажутся также подходящими под определение монархии».

С другой стороны, рассуждал Н. Коркунов, под определение демократии как правления всех «не подойдет в сущности ни одно действительно существующее государство». Ибо «нигде к участию в осуществлении функций власти не допускается все без исключения населения»³²⁷.

Уже в древности, в период появления демократии и определения ее «как правления всех», к управлению делами государства допускалось далеко не все взрослое население, а только свободные граждане. Остальная часть общества была вообще лишена правоспособности и политических прав, находилась на положении рабов.

В современном государстве, где все объявляются свободными и равноправными, также далеко не все «участвуют в функциях власти». Даже там, подчеркивал Н. Коркунов, где введена «так называемая всеобщая подача голосов, правом голоса на политических выборах пользуется в действительности не более одной четверти всего населения»³²⁸.

Из всего этого делался вполне оправданный вывод, что количественный критерий (но числу правящих) классификации форм государства является далеко не совершенным, «слишком внешним и случайным». Он не дает возможности провести четкую грань в ряде случаев между монархической и республиканской формой. Следуя ему, в частности, «пришлось бы признать, что Россия во время совместного царствования Иоанна и Петра перестала быть монархией и сделалась аристократической республикой»³²⁹.

2. Предостережения в отношении ущербности количественного критерия классификации форм правления постоянно следовали и от многих других авторов. Это подтолкнуло ряд исследователей к тому, чтобы не ограничиваться только данным критерием, а разрабатывать и другие.

Еще Платон пытался свести различие форм правления к различию трех добродетелей — мудрости, мужества и умеренности, из которых каждая может преобладать то в одном, то в другом государстве.

Вслед за ним Аристотель, рассматривая форму государства как политическую систему, которая олицетворяется верховной властью, в процессе классификации форм правления использовал наряду с количественным критерием также и другие критерии. В частности, он широко применял такие, как общая польза, благо и интерес.

В более поздний период Монтескье, рассматривая в качестве критериев классификации форм правления различные принципы организации и деятельности государственной власти, считал, что добродетель лежит в основе демократии, умеренность — в основе аристократии, честь — в основе монархии и страх — в основе деспотии.

Помимо названных критериев в отечественной и зарубежной литературе, в особенности ранних лет, довольно широко использовались так называемые юридические критерии. Суть их, но общему признанию, сводилась к тому, что в процессе классификации форм правления за основу брались не количественные или любые иные факторы, а юридическое положение (статус) высших государственных органов и «правящих лиц».

Различие между монархической и республиканской формами правления, констатировал в связи с этим Н. Коркунов, заключается не в различии по числу правящих или в иных второстепенных по своему характеру особенностях, а в различном «юридическом положении» правящих лиц.

При республиканской форме правления, пояснял автор, все лица, «участвующие в распоряжении властью», ответственны перед народом «от последнего избирателя до президента», стоящего во главе республики и призванного действовать от ее имени. В монархии же все обстоит как раз наоборот — «имеется безответственный орган власти», называемый монархом³³⁰. «Именно в этом различии ответственности и безответственности, — подытоживал Н. Коркунов, — заключается различие президента республики и монарха, а не в объеме и характере их функций», как это иногда утверждается в литературе. В самом деле, президент США пользуется большей властью, нежели английская королева. Однако президент «ответственен перед конгрессом и потому — не монарх». Английская же королева, напротив, «безответственна и потому, несмотря на всю ограниченность своей власти, остается все же монархиней»³³¹.

Юридические критерии классификации форм правления широко использовались также известным русским ученым-юристом Ф. Кистяковским. В своих лекциях но общему государственному праву, изданных в 1912 г., он всячески подчеркивал, что «юридическое различие между монархией и республикой нужно искать не в компетенции правительственной власти, а в ее организации, именно в юридическом положении носителя этой власти»³³².

В чем конкретно выражается это «юридическое положение»? Согласно представлениям Ф. Кистяковского и других авторов, многократно подтвержденным самой жизнью и политико-правовой практикой, оно может выражаться, во-первых, в выборности (в условиях республики) или наследственности (в условиях монархии) высших органов государства и самой государственной власти.

Указывая на то, что «обыкновенно отличительным признаком монархической власти считают наследственность ее монарха, а отличительным признаком высшей правительственной власти в республике — ее выборность», Ф. Кистяковский в то же время вполне справедливо утверждал, что многие теоретики государства и права не разделяют данную точку зрения. Основная причина этого заключается в том, что история знает не только наследственные, но и выборные монархии³³³.

Однако выборные монархии, замечает автор, составляют не столько само правило, сколько исключение из него. А кроме того, но наблюдениям автора, «избирательная монархия» везде, где бы она ни существовала, «оказалась учреждением весьма неустойчивым и нецелесообразным». Она «или приводила к разложению государственного строя, или превращалась в наследственную монархию»³³⁴.

Выборность и наследственность как критерии подразделения форм правления государства на республики и монархии органически сочетаются с такими их немаловажными признаками, как срочность пребывания у власти главы государства в условиях республики и соответственно бессрочность — в условиях монархии.

Данные критерии, впрочем, как и многие другие, имеют, естественно, относительный и к тому же формально-юридический характер, поскольку в реальной жизни иногда бывает все наоборот. Тем не менее они довольно широко использовались раньше в процессе классификации форм правления как дополнительные критерии. В качестве таковых они могут быть использованы и сейчас.

Во-вторых, различное юридическое положение носителей власти как общий критерий классификации форм правления может выражаться, но мнению ряда авторов, в ответственности их перед народом, нацией, парламентом и т.д. в условиях республики и «полной безответственности» в условиях существования монархии.

Самостоятельность власти монарха и его безответственность, писал Н. Коркунов, имея в виду прежде всего «доконституционную» монархию, оказывают значительное влияние «на все формы правления государственного властвования». Монархический принцип требует, чтобы «в государстве ничего не совершалось против и даже помимо воли монарха»³³⁵.

От его имени отправляется правосудие. Он назначает «всех высших должностных лиц суда и управления». В отношении к законам «ему принадлежит обыкновенно право абсолютного вето и всегда право их обнародования и обращения к исполнению». Разумеется, заключает автор, все эти функции могут принадлежать и президенту республики, но, конечно, огромная разница при этом состоит в том, осуществляются ли они «безответственным монархом или же ответственным перед народом должностным лицом»³³⁶.

В ответственности государственных органов — носителей власти как признаке республики и безответственности носителя власти как признаке монархии говорится также в работах и других авторов. Так, в названной работе Ф. Кистяковского при выявлении особенностей монархической формы правления наряду с наследственностью как «существенным признаком монархической власти» безответственность, т.е. неподотчетность ее носителя какой-либо иной власти или органу, рассматривается в качестве ее обычного признака.

При этом автор справедливо утверждает, что «исторически начало безответственности установилось задолго до конституционных учреждений». Она стала результатом неограниченности власти монарха, с одной стороны, и «бессрочности его права — с другой». Однако безответственность монарха «сохранилась повсюду и после введения конституционного строя»³³⁷. Формально-юридически она существует в большинстве конституционных монархий и по сей день.

Наконец, в-третьих, различное юридическое положение носителей власти в условиях республики и монархии проявляется в том, что в первом случае в организации и деятельности высших и местных государственных органов преобладают принципы коллегиальности, а во втором — единоличность.

При монархической форме правления, замечал по этому поводу Н. Коркунов, «властвование но собственному праву плохо мирится с разделением этого властвования между несколькими лицами». Правительство в монархии «всегда стремится принять единоличную формуй). Республике же, напротив, «более соответствует коллегиальная организация правительства, так как этим лучше обеспечивается подчинение делегированной правительственной власти народу). Там же, где при республиканской форме имеется «единоличная организация» правительственной власти, это объясняется, но мнению автора, влиянием монархических идей³³⁸.

3. Подразделение форм правления на монархию и республику является исторически первой и самой общей их классификацией. Противоположность между монархической и республиканской формациями проявляется уже на самых ранних ступенях развития государственной жизни. Та и другая выступают в истории как первичные, и притом основные, формы организации жизни государства.

Уже орда, но справедливому замечанию известного немецкого государствоведа и правоведа Г. Еллинека, которая предшествовала территориальной организации государства, была организована либо на началах единоличного властвования, либо «на принципе товарищества». Руководящее и «решающее значение имеет либо воля одного лица, стоящего над всеми другими, либо воля всей совокупности полноправных членов орды»³³⁹.

Глубокое и разностороннее исследование форм правления с неизбежностью требует, во-первых, изучения их не вообще, а применительно к конкретным условия жизни общества и государства. А во-вторых, — дальнейшего подразделения основных форм правления на отдельные виды и подвиды.

Многочисленные и весьма весомые основания для такого подразделения дает сама жизнь. Применительно, например, к монархии в качестве оснований-критериев для ее классификации на различные разновидности могут служить различная степень концентрации власти в руках одного лица — монарха, наличие или отсутствие конституционных актов, оказывающих сдерживающее влияние на проявление монархической власти, функционирование в стране наряду с монархическими институтами республиканских институтов в виде парламента или других представительных органов.

В силу этих и иных особенностей на современном этапе развития общества и государства различаются монархии двух видов — дуалистические и парламентарные. Характерной особенностью дуалистической монархии является формально-юридическое разделение государственной власти между монархом и парламентом. Исполнительная власть находится непосредственно в руках монарха, законодательная — у парламента. Последний, однако, фактически подчиняется монарху.

Парламентарная монархия отличается тем, что статус монарха формально и фактически ограничен во всех сферах осуществления государственной власти. Законодательная власть полностью принадлежит парламенту. Исполнительная — правительству, которое несет ответственность за свою деятельность перед парламентом. Примерами парламентарной монархии могут служить Англия, Голландия, Швеция и др. Парламентарные монархии в научной литературе зачастую именуют конституционными монархиями.

В парламентарных монархиях, являющихся наиболее распространенными формами монархии в настоящее время, правительство формируется партией, получившей во время всеобщих выборов большинство голосов в парламенте, или партиями, располагающими в нем вместе большинством голосов. Лидер партии, обладающей большинством депутатских мест, становится главой правительства. Власть монарха является весьма ограниченной во всех сферах государственной жизни и деятельности, и прежде всего в законодательной и исполнительной. Причем ограничение это имеет не формально-юридический, а фактический характер. Господствующие слои рассматривают конституционную монархию как своего рода резервное средство воздействия на остальные слои населения, как дополнительное средство защиты своих интересов в случае предельного обострения социально-классовых конфликтов.

При конституционной монархии законы принимаются парламентом и утверждаются монархом. Однако данная прерогатива монарха, также как и большинство других его полномочий, имеет формальный характер. В силу сложившейся политической практики и конституционных обычаев монарх, как правило, не отказывается в подписании принятых парламентом законопроектов.

Применительно к республиканской форме правления в качестве оснований для ее подразделения на подвиды могут выступать различия в уровне их развития, неодинаковая степень причастности всего населения или его части к процессу осуществления государственной власти, главенствующее положение в системе высших органов государственной власти тех или иных институтов, в частности института президентства или парламента, и др.

В зависимости от названных и иных особенностей республиканских форм современные республики различаются на два вида: парламентарные и президентские.

Отличительными чертами парламентарной республики являются следующие: верховенство парламента; ответственность правительства за свою деятельность перед парламентом, а не перед президентом; формирование правительства на парламентской основе из числа лидеров политических партий, располагающих большинством голосов в парламенте; избрание главы государства либо непосредственно парламентом, либо специальной коллегией, образуемой парламентом. В парламентарной республике глава государства не играет сколько-нибудь существенной роли среди других государственных органов. Правительство формируется и возглавляется премьер-министром. Парламентарные республики в настоящее время существуют в Австрии, ФРГ, Италии, Швейцарии и других странах.

Президентская республика характеризуется такими признаками, как соединение в руках президента полномочий главы государства и правительства; отсутствие института парламентской ответственности правительства; внепарламентский метод избрания президента и формирования правительства; ответственность правительства перед президентом; сосредоточение в руках президента огромной политической, военной и социально-экономической власти; нередко отсутствие у парламента права на объявление вотума недоверия правительству. Наиболее типичными примерами президентской республики могут служить США и Франция. Президентскую республику иногда именуют дуалистической республикой, подчеркивая тем самым факт сосредоточения сильной исполнительной власти в руках президента, а законодательной — в руках парламента.

Названные формы правления принадлежат современному капиталистическому государству³⁴⁰. Что же касается форм правления, свойственных другим типам, в частности рабовладельческому и феодальному государствам, то они лишь но названию и общим признакам напоминают формы правления капиталистического государства. По своей же (оформляемой ими) сути и социально-классовому содержанию они далеко с ними не совпадают. Чтобы убедиться в этом, обратимся соответственно к каждой из форм правления рабовладельческого и феодального государства.

4. Будучи едиными по своей сущности, социальному содержанию и назначению, рабовладельческие государства отличались друг от друга значительным разнообразием методов государственного управления (политических режимов) и форм. Причины такого разнообразия коренились в различных конкретно-исторических условиях возникновения и развития каждого в отдельности рабовладельческого государства, в различном соотношении политических сил, степени остроты социальных противоречий, в неодинаковом уровне развития производительных сил в той или иной стране, различных географических, климатических и иных условиях существования того или иного государства.

Основными формами правления рабовладельческого государства являлись: монархия, аристократическая республика и демократическая республика.

Характерными особенностями рабовладельческой монархии являются жесткая централизация и концентрация всей государственной власти в руках наследственного монарха, сосредоточение всей полноты законодательной, исполнительной и судебной власти у единоличного главы государства.

Рабовладельческие монархии имели свои разновидности. Одной из таких разновидностей была восточная деспотия. Форму деспотии имели многие государства древнего Востока (Вавилон, Египет, Индия и др.). Существование этой формы было обусловлено необходимостью создавать и поддерживать в порядке ирригационные сооружения, длительным сохранением в странах древнего Востока общинного хозяйства, существованием коллективной собственности на воду, землю, на часть рабов. Созданию и укреплению деспотической власти во многом способствовало то обстоятельство, что во время ведения войн царь или фараон нередко становился во главе войска, обожествлялся и считался, как, например, в Древнем Египте, богом, сыном бога солнца Ра. В Древнем Вавилоне царь выполнял роль верховного отправителя религиозных культов. Его власть рассматривалась как исходящая от верховных божеств.

Царь или фараон выступал как крупный собственник. В его собственности находились огромные земельные угодья, многочисленные ирригационные сооружения, здания, рабы. Выполняя функции единоличного правителя, роль верховного руководителя ирригационными сооружениями и всем хозяйством страны, царь выступал как связующая воедино все звенья политического и хозяйственного механизма страны сила, как высший собственник в стране. Постоянной опорой во всей деятельности царя был огромный военно-бюрократический аппарат, армия, полиция, чиновничество, жрецы. Последние, широко используя ограниченность сознания масс, скованность их традициями первобытнообщинного строя и сильную подверженность их влиянию со стороны родоплеменной знати и вождей, всячески насаждали и развивали культ фараона или царя.

Власть монарха в условиях восточной деспотии формально представлялась неограниченной. Однако в действительности она была ограниченной интересами и влиянием военно-чиновничьей знати и жрецов. В древнем Вавилоне власть деспота в значительной мере ограничивалась властью и влиянием крупной торговой знати. В истории древнего Египта и ряда других государств древнего Востока нередки были случаи организации заговоров и свержения фараонов, пытавшихся проводить политику, не соответствующую воле и интересам верхушки рабовладельческого класса, знати и жрецов.

В большинстве рабовладельческих государств древнего Востока ограничение власти царя носило не формально-юридический, а фактический характер. Лишь в некоторых из них оно нашло свое отражение в законодательстве. Примером правового ограничения власти царя могут служить законы Ману, составленные в Индии в период между II в. до н.э. и II в. н.э. В них прямо предписывалось царю держать в страхе своих подданных, налагать «неустанно наказание на заслуживающих его», «охранять подданных», проявлять «крайнее старание в обуздании воров», ибо «от обуздания воров его слава возрастает, и страна процветает», принимать на себя «обязательство но исполнению правил добродетельного поведения человека», соответствующего занимаемому им положению, «ежегодно заставлять простой народ, живущий в стране (самостоятельным) промыслом, платить нечто называемое налогом». «Царь, который но неразумению беспечно мучает свою страну, — говорится в Законах Ману, — немедленно лишается вместе с родственниками страны и жизни».

От восточной деспотии значительно отличалась монархическая форма правления рабовладельческого государства Древнего Рима. Она возникла в 27 г. до н.э. и существовала вплоть до 476 г. н.э. В своем развитии эта форма прошла два этана: этан принципата (с 27 г. до н.э. до 284 г. н.э.) и этан домината (с 284 г. н.э. до 476 г. н.э.). На первом этапе шел процесс становления и развития монархической формы рабовладельческого Рима, сочетавшейся с процессом постепенной утраты своего значения республиканских учреждений, и на втором — процесс ее разложения, выступающий как следствие процесса разложения самого рабовладельческого общества и государства и зарождения новых, феодальных отношений.

В отличие от восточных деспотий монархическая форма рабовладельческого Рима основывалась на гораздо более развитых рабовладельческих производственных отношениях. От республиканской формы правления (509—27 гг. до н.э.) к монархической Римское государство шло через переходные формы правления — военные диктатуры. Отличительной особенностью монархической формы рабовладельческого Рима было существование на первых стадиях ее развития наряду с монархическими институтами ряда республиканских институтов и учреждений. На более поздних стадиях развития рабовладельческого общества (III в. н.э.) в Риме установилась и длительное время функционировала высоко централизованная военно-бюрократическая монархия.

Рабовладельческая аристократическая республика существовала в Риме в период с VI по I в. до н.э. С точки зрения экономического и социально-политического развития римского общества и соответствующих изменений, имевших место в государстве и праве, данный отрезок времени подразделяется на две составные части: период становления и упрочения республики (VI—IV вв. до н.э.) и период ее расцвета и упадка (III—I вв. до н.э.). Органами государственной власти в Римской республике формально считались народные собрания, которые правомочны были принимать решения, имеющие юридическую силу. Однако эти собрания не обладали правом законодательной инициативы, а могли лишь принимать