Е. Б. Хохлов

История правового регулирования хозяйства и труда в СССР

Учебное пособие в 3 томах

Том 1.
Хозяйство и труд в условиях становления социалистического общества

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 342(094)(075.8)

ББК 67.3я73

Х86

Автор:
Хохлов Е. Б., доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки Российской Федерации, заведующий кафедрой трудового и социального права СанктПетербургского государственного университета. Область научных интересов – трудовое и социальное право, теория и история государства и права.

Рецензенты:
Козлихин И. Ю., доктор юридических наук, профессор Санкт-Петербургского государственного университета, заслуженный деятель науки Российской Федерации. Область научных интересов – теория и история государства и права, история политических и правовых учений.
Куренной А. М., доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист Российской Федерации, заведующий кафедрой трудового права и права социального обеспечения Московского государственного университета. Область научных интересов – трудовое и социальное право, правовые проблемы управления трудом и социального партнерства.

В 2019–2020 гг. исполняется 90 лет с начала «великого перелома» и 60 лет с момента принятия решения о переходе Советской страны к развернутому строительству коммунизма. «Великий перелом» – термин, введенный И. В. Сталиным для обозначения относительно частного события в хозяйственном строительстве социализма, оказался весьма точным для определения гигантского переустройства всей экономики, а вместе с тем и всего советского общества на социалистических началах. Решение о пересмотре Программы Коммунистической партии (принята II съездом КПСС) было принято ХIХ съездом КПСС. Официально курс на построение в стране коммунистического общества был провозглашен на внеочередном ХХI съезде КПСС (1959 г.). Новая, третья, Программа КПСС, трактуемая как программа развернутого строительства коммунизма, была принята ХХII съездом КПСС в конце 1961 г.

Оба этих политических решения, т. е. о строительстве социализма в отдельной стране и о построении коммунистического общества, при своей практической реализации повлекли громадные последствия для всех сторон жизни советского общества и во многом сказываются в настоящее время. В связи с этим представляет несомненный как теоретический, так и практический интерес анализ влияния принятых решений на народное хозяйство в целом и на сферу применения труда в частности.

В первом томе исследуется история построения в СССР социально-экономической модели социалистического типа (конец 20-х – 30-е гг. XX в.).

Изображение на обложке patrice6000 / Shutterstock.com

УДК 342(094)(075.8)

ББК 67.3я73

© Хохлов Е. Б., 2020

© ООО «Проспект», 2020

ПРЕДИСЛОВИЕ

Вниманию читателя предлагается исследование короткого по историческим меркам эпизода истории нашей страны — периода от конца двадцатых до середины шестидесятых годов. Выбор именно этого временного промежутка не является случайным — именно он вмещает в себя историю становления социально-экономической системы социализма и начало размывания этой системы. Дополнительным поводом для обращения к этому периоду является то, что сейчас исполняется девяносто лет с начала «Великого перелома», когда страну и в самом деле начали жестко ломать, направляя ее на путь строительства социализма, и шестьдесят лет с того момента, когда было провозглашено строительство в СССР коммунистического общества.

Таким образом, период от конца двадцатых годов до середины шестидесятых дает нам уникальный опыт попытки переустройства общества на рациональных началах. Если отвлечься от человеческих, материальных, ментальных издержках этого опыта, то можно сказать, что рассматриваемый в этой книге период представляет собой грандиозный эксперимент, призванный проверить на практике истинность одной из многочисленных социальных концепций, а именно — марксистско-ленинской теории социализма. Как мы знаем, эксперимент полностью удался: практика показала общую нежизнеспособность теории. Проанализировать причины, приведшие к такому результату, — чрезвычайно увлекательная научная задача, имеющая к тому же и несомненную практическую составляющую (на будущее). Попытка исследования этой проблемы и предпринята в данной работе.

В заключение полагаю необходимым дать некоторые пояснения относительно тех методологических посылок, на которых основывается наша работа.

Прежде всего, следует иметь в виду тот факт, что она написана юристом, привлекающим, соответственно, к своему исследованию прежде всего юридический инструментарий. Поэтому читатель обнаружит в этом труде значительный объем нормативного материала, а вот источники иного характера, в том числе статистические данные, представлены здесь в значительно меньших объемах. Конечно, это обстоятельство можно было бы считать недостатком работы, однако я в определенной мере допускаю его сознательно, имея в виду два соображения.

С одной стороны, попытка всестороннего освещения даже такого относительно непродолжительного периода чрезвычайно увеличила бы масштабы работы, которую следовало бы провести, как и величину книги, не говоря уже о том, что проведение такой работы не по силам одному человеку и требует привлечения к ней квалифицированных ученых, специализирующихся в других областях научных знаний (остается надеяться, что такого рода комплексное исследование будет проведено в будущем).

С другой стороны, необходимо учитывать особенности той социально-экономической модели, которая явилась объектом исследования. В рамках этой модели единственным субъектом, определяющим динамику социальной эволюции, является публичная власть, т.е. социалистическое государство. Свою волю и, соответственно, свои намерения публичная власть самым непосредственным образом выражает в издаваемых ею нормативных актах. Таким образом, по содержанию этих актов можно с достаточной степенью достоверности судить о тех направлениях социального развития, по которым должно двигаться общество, как и об ошибках в принимаемых решениях и тех препятствиях, которые встречаются на этом пути.

Далее, существенно важно иметь в виду, что данное исследование осуществлено юристом, специализирующимся на проблематике трудового права. Вопросы правового регулирования применения общественного труда являлись главными, о чем явно свидетельствует и распределение материала в этой книге, где правовым проблемам применения труда уделяется особое внимание.

Вместе с тем для меня совершенно очевидно, что ограничиваться анализом исключительно нормативного массива, направленного на урегулирование отношений общественного труда, при осуществлении исследования исторической динамики этих отношений — занятие довольно бесплодное. Должно быть понятно, что механизм правового регулирования труда отнюдь не является автономным и самодостаточным, напротив, он является встроенным в более широкую систему — механизм национального хозяйства, поэтому получить научно достоверные результаты можно только при условии анализа его содержания и исторической динамики в контексте более общих и смежных категорий. Кроме того, специфика исследуемой исторической эпохи заключается в огромном значении политики правящей в стране Коммунистической партии. Именно поэтому в данной работе читатель обнаружит информацию, формально находящуюся за пределами предмета науки трудового права и относящуюся как к предметам иных отраслевых наук о праве, так и к деятельности Коммунистической партии, насколько эта деятельность находит выражение в опубликованных партийных документах.

Более того, подобный же подход я практиковал при исследовании исторической эволюции хозяйства и труда за рубежом, прежде всего в странах Западной Европы¹, благодаря чему у меня появилась возможность проведения сравнений при осуществлении данной работы. В этом смысле указанная книга является составной частью общего труда, чем и объясняются довольно многочисленные ссылки на нее в данной работе.

Конечно, история хозяйства и труда России не исчерпывается описываемым здесь кратким, пусть и очень ярким, эпизодом — эта история как побед и свершений, так и болезненных провалов исчисляется столетиями. Исследовать эту историю — чрезвычайно увлекательная и сложная задача. Хотелось бы надеяться, что публикуемая ныне книга явится определенным шагом на пути решения этой задачи.

Наконец, высказываю мои традиционные слова благодарности в адрес сотрудников (в основном сотрудниц) библиотеки юридического факультета Санкт-Петербургского государственного университета, без терпеливой и квалифицированной помощи которых эта книга не могла бы состояться.

Автор

Санкт-Петербург

март 2020 г.

Введение.
ХОЗЯЙСТВО И ТРУД В УСЛОВИЯХ СТАНОВЛЕНИЯ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА

VIII Чрезвычайный съезд Советов СССР 5 декабря 1936 г. утвердил Конституцию (Основной Закон) Союза СССР. В главе I Конституции, нормы которой (ст. 1–12) формулировали общественное устройство страны, СССР был определен как социалистическое государство рабочих и крестьян. В качестве экономической основы государства конституировались социалистическая система хозяйства и социалистическая собственность на орудия и средства производства, «утвердившиеся в результате ликвидации капиталистической системы хозяйства, отмены частной собственности на орудия и средства производства и уничтожения эксплуатации человека человеком».

В силу Конституции социалистическая собственность в СССР имела либо форму государственной собственности (всенародное достояние), либо форму кооперативно-колхозной собственности (собственность отдельных колхозов, собственность кооперативных объединений). Конкретизируя это положение, Конституция устанавливала, что государственной собственностью, т.е. всенародным достоянием, являются земля, ее недра, воды, леса, заводы, фабрики, шахты, рудники, железнодорожный, водный и воздушный транспорт, банки, средства связи, организованные государством крупные сельскохозяйственные предприятия (совхозы, машинно-тракторные станции и т.п.), а также коммунальные предприятия и основной жилищный фонд в городах и промышленных пунктах; что же касается кооперативно-колхозной собственности, то она включала в себя общественные предприятия в колхозах и кооперативных организациях «с их живым и мертвым инвентарем», продукцию, производимую колхозами и кооперативными организациями, а также их общественные постройки.

Наряду с социалистической собственностью Конституцией СССР закреплялось право личной собственности. Объектом этого права выступало имущество колхозного двора (жилой дом, продуктивный скот, птица и мелкий сельскохозяйственный инвентарь) — в соответствии с уставом сельскохозяйственной артели — и, кроме того, трудовые доходы граждан и их сбережения, жилой дом и подсобное домашнее хозяйство, предметы домашнего хозяйства и обихода, предметы личного потребления и удобства. Гарантировалось также право наследования личной собственности граждан.

Наряду с социалистической системой хозяйства, которая в силу Конституции являлась «господствующей формой хозяйства в СССР», допускалось мелкое частное хозяйство единоличных крестьян и кустарей, «основанное на личном труде и исключающее эксплуатацию чужого труда».

Далее Конституция устанавливает, что «хозяйственная жизнь СССР определяется и направляется государственным народнохозяйственным планом в интересах увеличения общественного богатства, неуклонного подъема материального и культурного уровня трудящихся, укрепления независимости СССР и усиления его обороноспособности».

Наконец, Конституцией провозглашается, что труд в СССР является обязанностью и делом чести каждого способного к труду гражданина по принципу: «кто не работает, тот не ест». Кроме того, подтверждается в качестве конституционного принцип социализма: «от каждого по его способности, каждому — по его труду».

Таким образом, конституционное оформление получила модель принципиально монистически организованной экономики, где господствует один-единственный вид собственности на факторы (средства) производства, где хозяйственная жизнь осуществляется по единому народнохозяйственному директивному плану и где реализуется принцип всеобщей обязанности труда, причем обязанности юридической (т.е. предполагающей юридическую ответственность граждан за ее неисполнение). Следует в связи с этим заметить, что указанная конституционная обязанность формулируется в главе I Конституции, трактующей общественное устройство Советского государства. Конституция провозглашает также и право граждан на труд как право на гарантированное получение работы с оплатой их труда в соответствии с его количеством и качеством; однако это право наряду с прочими формулируется в главе Х, определяющей основные права и обязанности граждан (ст. 11). Такое различие, скорее всего, не является случайным. Дело в том, что труд есть один из факторов производства наряду с вещественными факторами, и, таким образом, провозглашая всеобщую обязанность трудиться, Конституция тем самым формулирует, правда косвенным образом, факт национализации человеческой способности к труду — точно так же, как совершенно недвусмысленно в ней юридически оформляется факт социализации (обобществления) всех вещественных факторов производства. Таким образом, обязанность труда является тем фундаментальным принципом, на котором строится все общественное устройство государства. Право же на труд является личным (хотя и публичным личным) правом гражданина, и само существование этого права определяется, как говорится в ст. 118 Конституции, социалистической организацией народного хозяйства, т.е. и, помимо прочего, всеобщей обязанностью трудиться.

Легко заметить, что социально-экономическая модель, описываемая Конституцией СССР 1936 г., весьма существенно, в некоторых моментах кардинально отличается от той, которая была сформулирована в рамках провозглашенной «всерьез и надолго» в начале двадцатых годов новой экономической политики, которая предполагала как раз принципиальный плюрализм форм собственности на средства производства и, соответственно, относительно свободный рыночный обмен (т.е. наличие товарно-денежного оборота); что касается сферы труда, то доктрина нэпа исходила из идеи свободы труда, задачей же государства являлось обеспечение эффективного посредничества на рынке труда и оказание трудовой помощи безработным.

Как видим, за менее чем десятилетний период произошли громаднейшие, принципиального порядка изменения. Эти изменения сопровождались активными научными дебатами (которые, впрочем, прекратились к началу тридцатых годов), выстраиванием систем государственного управления экономикой, народнохозяйственного планирования, материально-технического снабжения, кредитования народного хозяйства, управления трудом. И, нельзя не заметить, проведение таких мер сопровождалось жертвами, нередко огромными, при этом часто главной такой жертвой становился сам здравый смысл.

Обо всем этом мы и будем говорить на протяжении данного тома нашей работы.

Глава 1.
ГОСУДАРСТВЕННАЯ ПОЛИТИКА В ОБЛАСТИ ОРГАНИЗАЦИИ ХОЗЯЙСТВА

§ 1. Идеологические основы хозяйственной реформы конца двадцатых годов

Во второй половине двадцатых годов в советском обществе возникли и начали нарастать очевидные кризисные явления. Конечно, наиболее наглядным свидетельством тому могут служить трудности экономического порядка. В широком плане это проявилось в сложностях с продовольственным обеспечением страны, вследствие чего руководству страны пришлось прибегнуть к проведению мер чрезвычайного характера. В области труда свидетельством нарастающего кризиса стали сложности с выплатой заработной платы².

Однако, как представляется, значительно более важным является то, что в указанный период времени возник существенный идеологический кризис, который в какой-то мере явился причиной и указанных выше трудностей экономического порядка. В самом деле, когда в начале двадцатых годов принималось решение о переходе к новой экономической политике, то при этом не были определены ни конечные задачи этой политики, ни, соответственно, возможные сроки решения этих задач, ни динамика в реализации средств их достижения. В то же время, достаточно очевидным был незавершенный (промежуточный) и двойственный характер нэпа.

Понятно, что идеологические и политические пристрастия заставляли тех или иных деятелей акцентировать внимание либо на «рыночной», либо «регулятивной» стороне новой экономической политики. Как следствие, при определении направления дальнейшего продвижения по пути социально-экономического строительства, в партийном руководстве возникли многочисленные идеологические «уклоны» («социал-демократический», «левый» и, наконец, «правый»).

Таким образом, вопрос о методах регулирования экономики приобретал важнейшее идеологическое значение, а это проявлялось в оценках новой экономической политики (которая, как следует из самого ее названия, представляла собой именно систему таких методов). С одной стороны, новая экономическая политика в целом обеспечила вывод страны из кризиса, способствовала созданию некоторого экономического потенциала, дала определенный стимул экономического развития — и тем самым выполнила те задачи, которые изначально преследовались. С другой стороны, к концу 20-х годов возможности нэпа были исчерпаны, и тем самым общество было поставлено перед необходимостью выбора дальнейшего пути.

«Левый уклон» в линии партии. Официальная трактовка в советской литературе позиции «левых», ярким идеологическим лидером которых был прежде всего Л. Д. Троцкий, сводилась в общем к тому, что с самого начала они выступали против новой экономической политики, отрицали необходимость союза рабочего класса и крестьянства, возможность построения социализма в одной стране и, в конечном счете, объективно являлись союзниками мирового капитализма, капитулируя перед ним. Во второй половине двадцатых годов троцкистами была сформулирована своя позиция относительно проблемы индустриализации советской экономики, в частности и прежде всего источников финансирования программы индустриализации.

Так, например, одно из авторитетнейших партийных изданий указывало: ХII съезд РКП(б), проходивший 17–25 апреля 1923 г., призвал рабочий класс направить свои усилия на подъем промышленности, прежде всего тяжелой, «которая одна только может явиться прочным фундаментом действительно социалистического строительства». Троцкий выступил за жесткую концентрацию промышленности. Это была скрытая форма свертывания тяжелой промышленности, закрытия ряда нерентабельных на первое время предприятий.

В своих тезисах, составленных к ХII съезду, Троцкий выдвинул лозунг — установление «диктатуры промышленности». В понимании Троцкого этот лозунг означал развитие промышленности за счет эксплуатации крестьянства.

Поскольку народное хозяйство Советской страны быстро приближалось к довоенному уровню, а капитализм во всем мире стабилизировался, то со всей остротой встал вопрос: можно ли в экономически и технически отсталой Советской России построить социализм, хватит ли внутренних сил и ресурсов на это в условиях враждебного капиталистического окружения? Троцкисты утверждали, что без государственной поддержки победившего западноевропейского пролетариата построить в Советской России социализм нельзя. Они толкали рабочий класс на капитуляцию перед капитализмом. «Новая оппозиция» во главе с Зиновьевым и Каменевым, образовавшаяся ко времени прохождения ХIV съезда РКП(б) в декабре 1925 г., также исходила из того, что без социалистической революции на Западе социализм в СССР построить невозможно. Таким образом, позиции Зиновьева, Каменева и Троцкого сомкнулись. Летом 1926 г. троцкисты и зиновьевцы объединились в антипартийный блок, в основе которого лежала троцкистская платформа.

Основным пунктом разногласий между партийным большинством и оппозицией являлся вопрос о возможности победы социализма в СССР. Антипартийный блок упорно отрицал возможность победы социализма в одной стране, в СССР. Особенно опасны были предложения троцкистов увеличить сельскохозяйственный налог на крестьян, повысить отпускные цены на промышленные товары, что означало срыв ленинского союза рабочего класса с трудовым крестьянством, ослабление диктатуры пролетариата в СССР. Капитулянтская позиция блока на деле вела к реставрации капитализма в Советской стране³.

Как известно, коммунистическая оппозиция в СССР в конечном счете проиграла: к концу 1927 г. лидеры оппозиции были исключены из партии и лишились какого бы то ни было политического влияния.

Итак, основными пунктами обвинений в адрес «левой оппозиции» со стороны сталинского большинства партии являлись: 1) отрицание необходимости перехода к новой экономической политике и, здесь же, требование «концентрации промышленности», выдвинутое Л. Д. Троцким в самом начале нэпа; 2) констатация невозможности построения социализма в одной стране; 3) предложение об осуществлении индустриализации советской экономики за счет крестьянства. Отметим, что отнюдь не все эти обвинения являются совершенно беспочвенными, вопрос, скорее, заключается в интерпретации той или иной позиции.

Так, например, «левые» отнюдь не выступали против проведения новой экономической политики, особенность их позиции, и прежде всего позиции Троцкого, заключалась в трактовке самой этой политики (надо признать, нередко гораздо более реалистичной, чем у партийного большинства). В частности, еще в 1921 г. Л. Д. Троцкий констатировал, что «осуществление директив в области непосредственной хозяйственной деятельности советских органов, проведение соответствующих декретов и усвоение широкой массой партийных и советских работников новых начал экономической политики — совершается слишком медленно и не идет тем темпом, которого требует ужасающее положение народного хозяйства. Одной из главных причин медленного проведения новой политики, а также той практической путаницы и идейной смуты, которые ею вызываются, является крайне несистематический характер разработки намеченных начал. В области хозяйства политика крупных поворотов, тем более внутренне несогласованных, совершенно недопустима. Отсутствие действительного хозяйственного центра, который следит за хозяйственной деятельностью, варьирует ее опыты, учитывает и обобщает результаты, практически объединяет все стороны хозяйственной деятельности и таким образом на деле вырабатывает внутренне согласованный хозяйственный план, отсутствие такого действительно хозяйственного центра приводит не только к тягчайшим для хозяйства потрясениям, как топливный и продовольственный кризисы, но и исключает возможность планомерной внутренне согласованной разработки новых начал хозяйственной политики…»⁴.

Как видим, здесь нет и намека на оппозицию по отношению к новой экономической политике, Л. Д. Троцкий говорит лишь о том, что переход к этой политике не может быть спонтанным, он должен быть управляемым с тем, чтобы смягчить неизбежные при таком принципиальном повороте издержки. Короче говоря, необходимо создать соответствующий административный механизм, который бы обеспечивал согласованное проведение соответствующих мер. Как уже было сказано, такой механизм был создан, и, при всех своих недостатках, он обеспечил достаточно быстрый и относительно безболезненный переход к новым экономическим началам, во всяком случае это был механизм, гораздо более эффективный, чем тот, который был создан для решения аналогичных задач в конце прошлого столетия.

Ничуть не отрицается «левыми» и значение восстановления, укрепления и развития крупной национализированной промышленности. В уже цитированном документе Л. Д. Троцкий констатирует: эта первостепенной важности задача достижима только при «установлении действительного единства управления», ибо «постоянные столкновения хозяйственных, профессиональных и партийных органов, особенно по вопросам личных назначений и перемещений, способны были погубить самую здоровую промышленность»⁵. Более того, он утверждает, что именно через государственную промышленность пролегает путь к социалистическому общественному строю.

В этом контексте следует рассматривать и предложение Л. Д. Троцкого о «концентрации» промышленности. Как он пишет, «жалобы на недостаток оборотных средств свидетельствует лишь о том, что государство взяло на себя при переходе к нэпу ведение большего количества промышленных предприятий, чем ему это под силу при общем хозяйственном состоянии страны, как оно сложилось в результате нескольких лет гражданской войны и блокады. Следствием этого являются неустойчивость предприятий, работа с перебоями и, главное, недостаточная нагрузка, что ведет, в свою очередь, к чрезвычайному повышению себестоимости продукции и к сужению рынка со всеми вытекающими отсюда хозяйственными затруднениями». Выход из этого положения Троцкий как раз и видит в «радикальной концентрации производства на технически наилучше оборудованных и географически наилучше расположенных предприятиях». При этом, на взгляд автора, выдвигаемые против этого «разного рода побочные и второстепенные соображения, как бы существенны они ни были сами по себе, должны отступить на задний план перед основной хозяйственной задачей: обеспечением государственной промышленности необходимыми оборотными средствами, понижением себестоимости, расширением рынка, извлечением прибыли»⁶.

И здесь нетрудно заметить, что требование «концентрации промышленности» на самом деле продиктованы вполне «рыночными» соображениями, тем более примечательными, что они формулируются человеком, имеющим заслуженную репутацию проповедника и практика чисто административных способов воздействия на социальные, прежде всего экономические, процессы. Говоря о «концентрации промышленности», Л. Д. Троцкий имеет в виду перераспределение промышленных предприятий, сосредоточение в руках государства тех из них, которые могут обеспечить эффективное производство; соответственно это отнюдь не означает, что все остальные предприятия должны быть ликвидированными — скорее всего, они подлежали не закрытию, а приватизации. Так что это предложение вполне находилось в русле тех мер, которые были предусмотрены и проводились при переходе к новой экономической политике.

Чрезвычайно важное значение как в теоретическом, так и в практическом плане имеет борьба мнений вокруг тезиса о возможности построения социализма в одной отдельно взятой стране. Официальная точка зрения по этому поводу сводится, как мы видели, к тому, что «левые» начисто отрицали такую возможность. Однако в реальной действительности дело обстояло гораздо менее однозначно.

В январе 1926 г. Л. Д. Троцкий писал: было бы неправильным думать, что путь хозяйственной самостоятельности на высокой индустриальной основе лежит через политическую экономику замкнутого в себе государственно-хозяйственного целого. Наоборот, только пользуясь ресурсами мирового хозяйства, можно сравняться с ним и превысить его. Международное разделение труда вытекает как из естественных, так и из исторических причин. То обстоятельство, что наша страна перешла к социалистической организации хозяйства в то время, как остальное человечество живет в капиталистических условиях, отнюдь не отменяет международного разделения труда и вытекающих из него связей и зависимостей. Одной из причин нашего хозяйственного упадка в первые годы революции была блокада. Выход из блокады означает восстановление хозяйственных связей, вырастающих из мирового разделения труда, т.е., прежде всего, из разницы экономических уровней разных стран. Вступая в интенсивный товарооборот с капиталистическими странами, мы тем самым ставим наше хозяйство под критерий производительности труда и себестоимости мирового рынка. Монополия внешней торговли является могущественным орудием, непосредственно ограждающим нас от экономического натиска богатых капиталистических стран и обеспечивающим за нами достаточно длительный срок, чтобы поднять свою технику и хозяйство. Однако было бы неправильным думать, что монополия внешней торговли является абсолютной гарантией: степень ее эффективности зависит от того темпа, с каким производительность труда в нашем хозяйстве приближается к производительности труда в хозяйстве мира. Монополия внешней торговли может в течение длительного времени ограждать от иностранной конкуренции дорогую продукцию внутренней промышленности, но монополия не может поднять хлебных цен мирового рынка.⁷ (В рассматриваемый период времени хлеб являлся одной из важнейших статей советского экспорта).

Таким образом, будучи элементом в системе международного разделения труда, советское хозяйство с неизбежностью будет вынуждено играть по тем правилам, по которым функционирует эта система. Спрашивается, способно ли оно в одиночку одержать победу в этой игре, учитывая то, что в «Советском Союзе мы имеем социалистическое государство, опирающееся на более низкие производительные силы, чем в капиталистических государствах»?⁸

Более того, — как констатирует Л. Д. Кернер, — с индустриализацией страны ее международные экономические связи будут расти, а это, в свою очередь, будет являться фактором, не позволяющим построить социализм в одной отдельно взятой стране. В наиболее общей формулировке можно сказать, что мировой рынок не даст возможности ввести полную плановость в руководство хозяйством этой страны. Раз окружение капиталистических стран и мировой рынок будут мешать проведению полной плановости в одной стране, то, следовательно, в ней нельзя построить полного социалистического общества, ибо общественные отношения (мировой рынок) будут до известной степени господствовать над хозяйством одной страны, строящей социализм.⁹

Означает ли это одновременно констатацию либо фатализма либо авантюризма тех людей, которые ставят задачу построения социализма в одной стране, прекрасно отдавая себе отчет в том, что эту задачу решить невозможно?

На этот вопрос дается, как минимум, два ответа.

Во-первых, по мнению Л. Д. Кернера строительству социализма в России «можно найти три величайших исторических оправдания»:

1) продолжительное существование диктатуры пролетариата в СССР и успешное строительство социализма является лучшей агитацией за международную революцию;

2) строительство элементов социализма в России даст возможность более быстро и безболезненно построить социализм после пролетарской революции в передовых капиталистических странах;

3) диктатура пролетариата и строительство социализма в стране является неслыханным и невиданным до сих пор улучшением положения трудящихся масс.¹⁰

Во-вторых, со своей стороны Л. Д. Троцкий, связывая перспективы социалистического строительства в России с перспективами капитализма и международной пролетарской революции, исходит из неизбежности благоприятного (для социализма) развития событий.

Чисто теоретически рассуждая, говорит он, можно относительно судьбы капиталистической Европы в течение ближайших десятилетий, — а ведь сталинская теория исходит из того, что капиталистическая Европа будет существовать десятилетия, — допустить три возможных варианта:

а) новый подъем Европы на капиталистических основах,

б) экономический упадок Европы и в) сохранение нынешнего состояния с теми или другими колебаниями.

Сам Троцкий отвергает все три варианта, исходя из того, что международная (европейская) пролетарская революция обязательно произойдет, причем не через несколько десятилетий, а в самом ближайшем будущем. Он полагает, что некритический оптимизм насчет «социализма в отдельной стране» вытекает из грубого пессимизма насчет европейской революции. По его словам, «сочетать неверие в мировую революцию со схемой самодовлеющего социалистического развития в технически и культурно отсталой стране значит, несомненно, впадать во все пороки национальной ограниченности, дополненной провинциальным самомнением»¹¹. В другом месте Троцкий говорит: «Для построения социализма одними лишь собственными силами в нашей отсталой стране нужны десятки лет. Предполагать, что в течение такого долгого периода в других странах будет держаться и развиваться капитализм, а мы тем временем построим социализм, значило бы отрицать связи мирового хозяйства и мировой политики и впадать в грубую национальную ограниченность. Построение социализма в нашей стране есть составная часть мировой революции пролетариата. Успех социалистического строительства в нашей стране неотделим от успеха революционного движения во всем мире. Оппозиция глубоко убеждена в победе социализма в нашей стране не потому, что нашу страну можно изъять из мирового хозяйства и мировой революции, а потому, что победа пролетарской революции обеспечена во всем мире. Сдвиг с пролетарской линии неизбежно ведет к национальной ограниченности, к недооценке нашей зависимости от мирового хозяйства и к грубому приукрашиванию нэпа»¹².

Итак, построение социализма в одной отдельно взятой стране невозможно, но социализм строить надо — и в этом, по мнению идеологов «левых», нет никакого противоречия. Но если учесть, что такое строительство предполагает прежде всего создание современной индустрии, главным образом тяжелого машиностроения (в этом вопросе в партии существовало полное единство), то возникал уже совершенно практический вопрос об источниках финансирования индустриализации страны.

Вполне конкретный ответ на этот вопрос дает Е. А. Преображенский: «Чем более экономически отсталой, мелкобуржуазной, крестьянской является та или иная страна, переходящая к социалистической организации производства… — тем больше социалистическое накопление вынуждено опираться на эксплуатацию досоциалистических форм хозяйства… Наоборот, чем более экономически и индустриально развитой является та или другая страна, в которой побеждает социальная революция… чем более для пролетариата данной страны является необходимым уменьшить неэквивалентность обмена своих продуктов на продукты колоний, т.е. уменьшить эксплуатацию последних, — тем более центр тяжести социалистического накопления будет перемещаться на производственную основу социалистических форм, т.е. опираться на прибавочный продукт собственной промышленности и собственного земледелия»¹³.

Таким образом, суть предлагаемого решения проблемы вполне очевидна: поскольку у России отсутствовали внешние колонии, социалистическое накопление предлагается осуществлять за счет колоний внутренних, за счет эксплуатации тех форм хозяйства, которые трактуются в качестве досоциалистических. Такими досоциалистическими формами, очевидно, являются все формы частного (капиталистического) предпринимательства, но главным образом — некооперированное крестьянство.

Правильная налоговая политика, говорится в Заявлении ряда высокопоставленных партийных деятелей июльскому (1926 г.) Пленуму ЦК и ЦКК ВКП(б), наряду с правильной политикой цен, является в этих условиях важнейшей составной частью социалистического руководства хозяйством. «Несколько сот миллионов рублей накоплений, сосредоточившиеся уже сейчас в руках деревенских верхов, служат для ростовщического закабаления бедноты. В руках купцов, посредников, спекулянтов скопились уже многие сотни миллионов рублей, давно переваливших в миллиард. Необходимо путем более энергичного налогового нажима привлечь значительную часть этих средств на питание промышленности, на укрепление системы сельскохозяйственного кредита, на поддержку деревенских низов машинами и инвентарем на льготных условиях»¹⁴.

К. Радек, разъясняя эту мысль, опровергает обвинение, выдвигаемое против оппозиции будто бы она «хочет без оглядки перекачивать крестьянские накопления в промышленность»: если страна наша в подавляющем большинстве своем — крестьянская и если страна эта хочет развивать свою промышленность, — что необходимо не меньше в интересах крестьянства, как и рабочих, — то нельзя не вкладывать в промышленность народные, т.е., в первую очередь, крестьянские средства. Весь вопрос в том, сколько средств наша страна может вложить в промышленность в каждый данный период, чтобы достигнуть таким путем наиболее правильного, наиболее целесообразного для всей страны распределения накоплений и вообще средств. Промышленно-товарный голод и огромное расхождение оптовых и розничных цен свидетельствуют о том, что платежеспособный спрос на товары промышленные далеко превышает предложение. Ничто не может устранить этого основного факта, свидетельствующего о том, что накопления в стране распределяются непропорционально между промышленностью и непромышленными слоями населения, откуда и возникает товарный голод, питающий частника и тем ослабляющий социалистические элементы нашего хозяйства.

Выигрывает ли крестьянство в целом от таких накоплений, натуральных или денежных, на которые оно не может получить в обмен нужные ему продукты промышленности? — задает далее вопрос К. Радек и дает отрицательный ответ на этот вопрос: «При национализированной промышленности и при монополии внешней торговли крестьянство само становится пайщиком государственного хозяйства в целом и поэтому прямо и непосредственно заинтересовано в правильном и целесообразном распределении народнохозяйственных, а следовательно, и крестьянских накоплений. Решающее значение для крестьянина имеет не то, сколько рублей он отложил, а то, что он на эти деньги может купить. Наличие товарного голода и непомерное расхождение цен свидетельствует, что крестьянство в целом выиграло бы, вложивши большую, чем сейчас, долю своих накоплений государственную промышленность, которая с избытком вернула бы ему эти накопления в виде более дешевых товаров».

Кроме того, заключает К. Радек, говорить о «выкачивании денег из крестьянского кармана» попросту неверно, поскольку такого единого кармана не существует; крестьянство дифференцировано, и основная доля накоплений (составлявшая приблизительно 400 млн руб.) сосредоточена в руках наиболее зажиточной его части. Так же дело обстояло и с хлебными запасами. «Речь идет, стало быть, о том, чтобы перекачать дополнительные средства для промышленности… из накоплений кулацких и полукулацких верхов. Такая перекачка даст более доступный промышленный товар и середняку, и бедняку. Она выгодна для подавляющего большинства деревни»¹⁵.

Короче говоря, «неверно, будто мы легкомысленно смотрим на союз пролетариата с крестьянством. Клевета, будто мы предлагаем «грабить крестьянство» в пользу индустриализации. Мы стоим за то, что союз пролетариата и крестьянства надо беречь как зеницу ока. Без этого пролетарская диктатура в СССР обречена на гибель. Но мы говорим: наша опора в деревне — батрак и бедняк, наш союзник в деревне — середняк, наш классовый враг в деревне — кулак». Именно такой принципиальной идеи придерживалась, судя по всему, вся «левая» оппозиция.¹⁶ Трудно сказать, какое практическое воплощение получила бы эта идея, не будь эта «антипартийная» группа устранена с политической арены. Во всяком случае, обращает на себя внимание то обстоятельство, что трактуя кулака в качестве классового врага, представители оппозиции говорят о чисто экономических (фискальных) способах борьбы с ним; о «ликвидации кулачества как класса» речи не идет¹⁷. Впрочем, нельзя с достоверностью судить о том, куда привела бы логика реализации этой идеи на практике. Опыт сталинской группировки, фактически взявшей ее на вооружение после разгрома «левой» оппозиции (о чем мы будем вести речь далее), продемонстрировал, каким именно может быть этот путь.

«Правая» оппозиция в партии. Борьба против «правой» опасности происходила в течение 1928–1929 гг. Уже цитированное здесь официальное партийное издание формулирует самые общие и довольно неконкретные обвинения против «правых», олицетворяемых фигурами Н. И. Бухарина, А. И. Рыкова и М. П. Томского. Бухарин еще в 1925 г. выступил с лозунгом «обогащайтесь!», что означало на деле курс на поддержку кулацких хозяйств в деревне. С переходом партии в решительное наступление на кулака лидеры правых — Бухарин, Рыков, Томский — открыто выступили против политики социалистической индустриализации страны и коллективизации сельского хозяйства. Признавая на словах возможность построения социализма в СССР, правые оппортунисты на деле сопротивлялись политике всемерного развития тяжелой индустрии; они возражали против высоких темпов индустриализации, выступали против ликвидации капиталистических элементов в народном хозяйстве, против наступления на кулака. В обстановке ожесточенной борьбы капиталистических элементов против социалистического строительства правые проповедовали «теорию» затухания классовой борьбы в стране и мирного врастания кулака в социализм. Они не хотели признавать, что столбовой дорогой деревни к социализму, как учил В. И. Ленин, является производственная кооперация в ее высшей колхозной форме (а осуществление ленинского кооперативного плана было невозможно без ликвидации кулачества как класса). Правые считали, что деревню можно перевести на социалистические рельсы лишь путем снабженческо-сбытовой (т.е. потребительской) кооперации¹⁸. Они предлагали «развязать» рыночную стихию и снять всяческие ограничения в отношении кулацких хозяйств.

В конечном счете «правые на деле отрицали возможность построения социализма в СССР. Они насаждали в партии идеологию капитулянтства перед трудностями, стремились к соглашению с кулацко-капиталистическими элементами города и деревни. Их позиция неизбежно вела к реставрации капитализма»¹⁹.

Переходя к оценкам, прежде всего отметим, что позицию Н. И. Бухарина и его единомышленников (как, впрочем, и позицию сторонников «троцкистско-зиновьевского блока» несколько ранее) ни в малейшей степени нельзя считать антипартийной и антисоциалистической. Все они — начиная от Троцкого и заканчивая Томским — были вполне правоверными ортодоксальными марксистами, убежденными последователями и учениками вождя партии — В. И. Ленина. Более того, ни один из них ничуть не сомневался в правильности взятого партией курса на индустриализацию страны и построение в СССР социалистического общества. В связи с этим, например, Н. И. Бухарин весьма энергично и аргументировано отвергал (как троцкистско-зиновьевский навет, по недоразумению воспринятый сталинским большинством в партии) обвинение его в том, будто он проповедует теорию «мирного врастания кулака в социализм»²⁰. Следует указать также и на то, что дискуссия с участием «правых», проходившая на разного рода партийных мероприятиях, в печати и в научной литературе, была, видимо, последней, имевшей настоящий научный характер, когда выдвигаются идеи, формулируются аргументы и производится объективная критика этих идей и аргументов. После устранения «правой опасности» ни в жизни партии, ни в социальных науках уже ничего подобного не наблюдалось. Кстати говоря, такого рода перспективу видел и Н. И. Бухарин. В своем выступлении на объединенном Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) 18 апреля 1929 г., зная, что это его последнее выступление в качестве члена Политбюро ЦК, Н. И. Бухарин говорит: «Я полагаю, что мы не особенно далеко уйдем, если наша партия будет давать «четкий лозунг»: «не раздумывай!». Это очень «подходящая» вещь в реконструктивный период…». Нельзя «…заменять мыслей и раздумывания голой политикой физического кулака!»²¹.

Переходя к сути, мы можем констатировать, что «правые оппортунисты» имели достаточно обоснованную систему взглядов как общего плана, так и по конкретным вопросам, ничуть не менее аргументированную, чем концепция их идеологических противников — «троцкистов». Главным звеном в этой концепции являлось оценка значения и перспектив новой экономической политики.

На взгляд Н. И. Бухарина сущность нэпа заключается в существовании — в той или иной мере — рыночных отношений. Отводя упрек своих оппонентов, будто он — вопреки Марксу — тем самым отрицает значение производства, перенося проблему в область распределительных отношений, Н. И. Бухарин утверждает: абстрактного производства не существует, существует или товарное производство или производство другого типа. Абстрактного производства — не натурального и не товарного, а производства «вообще» — не бывает. Рыночные отношения есть другая сторона определенного вида производства, товарного производства. Представить себе товарное производство без товаров, без рынка невозможно.

Но насколько необходимо существование товарного производства и, соответственно, рыночных отношений? Ведь с точки зрения «классического» марксизма коммунистическое (и, стало быть, социалистическое) общество есть общество, в котором отсутствует и рынок, и товарное производство. Н. И. Бухарин, кстати говоря, ничуть не сомневается в истинности такой идеи. Но, отстаивая необходимость рынка, как и объемы рыночной экономики, он предлагает учитывать конкретные условия места и времени. Рыночные отношения есть не что иное, как выражение специфических производственных отношений, характерной чертой которых является распыленный труд мелких индивидуальных, формально независимых производителей, — утверждает Н. И. Бухарин. — В этом сущность проблемы. В классовом разрезе это есть проблема взаимоотношений между пролетариатом и крестьянством, вопрос о методе вовлечения мелких производителей в орбиту социалистического хозяйства, это есть исторически данная проблема, которая будет еще долго существовать и разрешение которой не только в нашей стране, но и в других странах займет целый период.

Чем более промышленно развита страна, чем более она индустриализирована, тем меньшую роль будут играть в ней рыночные отношения после взятия власти пролетариатом. Развитие на фоне рыночных отношений будет сопровождаться ростом всего хозяйственного механизма: объем рыночных отношений будет меньше, темп их исчезновения будет более быстрым, более быстрым будет и темп социалистического развития от зародышевой формы к полноценной форме социалистического хозяйства, представляющего единый однородный организм²².

В этом своем выводе Н. И. Бухарин опирается на авторитет К. Маркса, по словам которого «… там, где крестьянин существует в массовом масштабе как частный земельный собственник, там, где он даже образует более или менее значительное большинство, как во всех странах западноевропейского континента, там, где он не исчез и не заменен сельскохозяйственными батраками, как в Англии, — там произойдет следующее: либо крестьянин станет препятствовать и приведет к крушению всякую рабочую революцию, как это он делал до сих пор во Франции, либо же пролетариат (ибо крестьянин-собственник не принадлежит к пролетариату; даже тогда, когда по своему положению он к нему принадлежит, он думает, что не принадлежит к нему) должен в качестве правительства принимать меры, в результате которых непосредственно улучшится положение крестьянина и которые, следовательно, привлекут его на сторону революции; меры, которые в зародыше облегчают переход от частной собственности на землю к собственности коллективной, так чтобы крестьянин сам пришел к этому хозяйственным путем…»²³; «… но нельзя огорошивать крестьянина, провозглашая, например, отмену права наследования или отмену его собственности; последнее возможно только там, где арендатор-капиталист вытеснил крестьянина, и настоящий земледелец стал таким же пролетарием, наемным рабочим, как и городской рабочий». Радикальная социальная революция, — заключает К. Маркс, — «…следовательно, возможна только там, где вместе с капиталистическим производством промышленный пролетариат занимает по меньшей мере значительное место в народной массе. И для того, чтобы он имел хоть какие-нибудь шансы на победу, он должен быть в состоянии mutatis mutandis [с соответствующими изменениями] сделать для крестьян непосредственно по меньшей мере столько же, сколько французская буржуазия во время своей революции сделала для тогдашнего французского крестьянина»²⁴.

Итак, рыночная экономика есть необходимое следствие и проявление плюрализма форм собственности и хозяйственной деятельности, это объективно данная реальность, которая будет меняться постепенно и в течение определенного и достаточно продолжительного периода. Сократить этот период, вероятно возможно, но только лишь применяя соответствующие экономические средства и действуя с крайней осторожностью, но исключить волевым путем — нельзя.

Совершенно неосновательно обвинение в адрес «правых», будто они выступали против пятилетнего плана и, прежде всего, против индустриализации страны. В частности, Н. И. Бухарин, полностью поддерживая эту идею, утверждает, что «дальнейший темп, такой, какой мы взяли, а может быть, даже больший, — мы можем развивать, но при определенных условиях». «Что нам нужно? Металл или хлеб? Вопрос нелепо так ставить. А когда я говорю: и металл, и хлеб, тогда мне заявляют: «это — эклектика», «это — дуализм», нет, ты скажи обязательно, что нужно: или металл или хлеб, иначе ты увиливаешь, иначе это фокусы… Хорош «фокус»! Попробуйте получать без хлеба металл, попробуйте растить без металла хлеб! Нас тянут к примитивным постановкам вопроса, годным для пионеров, а не для руководителей хозяйственной политики». На самом деле дальнейшее развитие страны возможно только при том условии, «если мы будем иметь налицо подъем сельского хозяйства как базы индустриализации и быстрый хозяйственный оборот между городом и деревней». Отсюда следует, по мысли Н. И. Бухарина, что «форма рыночной связи будет у нас существовать еще долгие и долгие годы. Я бы даже больше сказал, — утверждает Н. И. Бухарин, — форма рыночной связи долгие годы будет решающей формой экономической связи. Решающей! … если развитие социализма идет через рыночную связь, через рыночный товарооборот между городом и деревней, значит, основная линия нашей смычки в нашем хозяйстве — рыночная, и наша ведущая экономическая роль должна идти через рыночные отношения, т.е. через развертывание товарооборота»²⁵.

Проблема, стало быть, заключается не в том, что «правые» выступали вообще против пятилетнего плана и индустриализации страны, предметом их беспокойства являлись методы проводимой хозяйственной политики, ее планомерная целесообразность и, кроме того, обоснованность принимаемых планов.

Как мы видим, Н. И. Бухарин совершенно определенно считает, что на обозримую историческую перспективу социалистическое государство может осуществлять хозяйственное регулирование исключительно через рынок, исключительно рыночными способами, что развитие товарного оборота есть главная экономическая задача публичной власти. В связи с этим он с огромным беспокойством говорит о наметившейся тенденции перехода к чисто административным методам государственного управления, указывая на тупиковый характер этих методов и на тот очевидный вред, который они несут при реализации на практике.

Обращаясь к причинам, обусловившим возникшие в конце двадцатых годов затруднения с поставками хлеба, Н. И. Бухарин утверждает: «… если бы можно было сформулировать в одном пункте положение вещей в сельском хозяйстве, то это можно было бы сформулировать так: сейчас мелкий товаропроизводитель превратился из продавца хлеба в сдатчика хлеба. Поэтому нарушена была та основная форма смычки, которая еще долгое время должна быть у нас главной формой, определяющей формой, а именно форма рыночных связей. Так как продавец хлеба все больше превращается в сдатчика, а продажа — в государственную повинность (сдачу), то сам хлеб все больше превращается из товара в объект повинности и одновременно в суррогат денег и в средство накопления. Поэтому он стал «исчезать», ибо он стал «браться на учет». А в это же самое время «издержки аппарата» и издержки по выкачке хлеба чрезвычайно росли, параллельно уничтожению рыночной формы связи. Накладные расходы на каждый пуд собираемого хлеба гигантски возрастали — содержание уполномоченных, разъезды и вся эта история имеет и свою экономическую сторону, имеет свои экономические «накладные расходы». Распределительный принцип, принцип разверстки — как хотите назовите, — приводил и приводит, несомненно, к тому, что увеличивается опасность дальнейшего сужения производственной базы. Роль денег при таких условиях, их роль в обороте между городом и деревней падала и падает. Отсюда — что совершенно естественно, раз этот рычаг стал ослабевать, — следует, в свою очередь, дальнейшее усиление нажима, прямого администрирования, прямого давления. И здесь одно звено цепляется за другое. Именно здесь корень новых форм «чрезвычайщины»: так называемое самообложение, и бойкот, и целый ряд других новых — явных или замаскированных — форм чрезвычайных мер²⁶.

Если развитие должно идти в решающих пунктах через товарооборот, то все формы «чрезвычайного» воздействия, которые этот товарооборот сокращают, с хозяйственной точки зрения представляют собой большой вред, величайший тормоз развития. Поэтому, — говорит Н. И. Бухарин, — «у нас появились нелегальные хлебные рынки, хлеб иногда продают в лесах, продают из-под полы и пр. Это есть нелепое сокращение нашего товарооборота. Есть ли это положительная или отрицательная величина? Я считаю, что величайшая отрицательная величина».

Возникает впечатление, что Н. И. Бухарин испытывает состояние беспомощности и отчаяния, когда видит, что очевидные (для него) вещи совершенно не воспринимаются и отвергаются его соратниками: «Товарищи, я вас спрашиваю, какая у вас будет перспектива? Что дальше будет? Ну, хорошо: сегодня мы заготовили всеми способами нажима хлеб на один день, а завтра, послезавтра что будет? Что будет дальше? Нельзя же определять политику только на один день! Какой у вас длительный выход из положения? … Мне говорят, что начало нэпа относится к 1921 г., что я тащу назад. Но я тащу, товарищи, вот от этого хозяйственного и политического сумасшествия… Не оттащить от этого — значит проворонить ряд огромных возможностей, ибо никакого пятилетнего плана мы на этом пути не построим. При такой практике пятилетка будет превращена в очень хорошую бумажку, очень хороший, добросовестный литературный труд — не больше»²⁷.

Во второй половине двадцатых годов оживленные дискуссии проводились вокруг первого пятилетнего плана. Относительно того, что это должен был быть план технического перевооружения народного хозяйства, план индустриализации страны, кажется, не сомневался ни один из участников дискуссии. Однако каким должен быть сам этот план, какие показатели развития должны быть в нем заложены, как план должен соотноситься с рынком, наконец, сколько должно быть самих этих планов — по всем этим вопросам не было единства²⁸. В экономической науке сложилось два главных направления в решении проблемы планирования — телеологическое и генетическое. По сути же речь шла о глобальном вопросе: о характере взаимосвязи между экономикой и государством.

Представители второго направления (которые если не все, то в своем значительном числе в скором времени были отнесены к категории «правых» с соответствующими «организационными» последствиями для них) предлагали рассматривать хозяйство (экономику) как определенную автономную, взаимосвязанную во всех своих элементах систему, которая функционирует по определенным, внутренне присущим этой системе, законам. Государство, тем более государство социалистическое, может и должно осуществлять регулятивное воздействие на течение экономических процессов, но осуществлять это нужно лишь с учетом объективно действующих экономических законов. Короче говоря, даже выступая в качестве объекта регулятивного воздействия со стороны государства, экономика тем не менее остается своего рода «вещью в себе», и в той мере, в какой она выступает в этом своем качестве, она не может быть объектом государственного управления; иными словами, пытаться регламентировать данную область отношений — это все равно, что пытаться с помощью государственного закона урегулировать, скажем, силу земного притяжения. Соответственно и государственное планирование должно исходить из этих, генетически заданных, параметров — если, конечно, желают получить действительно эффективный экономический рост.

Телеологический подход к планированию экономики, как видно уже из самого термина, прямо или подспудно исходил из идеи всемогущества государства: государство (точнее говоря — правящая партия) ставит перед обществом и его экономикой определенный набор задач, определяет показатели в той или иной области хозяйства, которые должны быть достигнуты, и организует общество на выполнение поставленных задач и достижение установленных показателей. Понятно, что для экономики как автономной саморегулирующейся системы в этом подходе не было места²⁹.

Порочность телеологического подхода доказывал, в частности, Н. Д. Кондратьев (кстати говоря, опираясь на те данные, которыми оперировали в Госплане СССР). По его заключению уже сам по себе пятилетний план предполагал дефицит потребления сельского населения, который в 1930–1931 гг. должен был составить более чем два миллиарда рублей. При таких условиях, по мнению Н. Д. Кондратьева, крестьянин предпочтет сохранить достигнутый уровень своего благосостояния, сам потребляя произведенный им продукт и воздерживаясь от его продажи, а это исключает возможность выполнения планируемых планом объемов экспорта сельскохозяйственной продукции. «Так как нет оснований думать, что сельское население при росте его благосостояния будет отчуждать продукты на сторону при наличии дефицита в потреблении, то очевидно, что при таких условиях мы не только не сможем вывозить сельскохозяйственные товары, не только не могли бы увеличивать сельскохозяйственный экспорт, а должны были бы даже ввозить сельскохозяйственные товары в страну, так как размер дефицита в потреблении сельского населения явно превосходит размеры проектируемого экспорта», — констатирует Н. Д. Кондратьев³⁰.

Н. Д. Кондратьев делает в своих расчетах ошибку, в которой его нельзя обвинить: он и представить себе не мог (как и другие «уклонисты» — и «правые», и «левые»), что рабоче-крестьянское государство, не считаясь ни с какими экономическими законами и расчетами, предпочтет просто-напросто отнять у крестьянина то, что было им произведено³¹.

Другой момент, который составлял предмет беспокойства так называемых «правых» — это стратегия проведения индустриализации, соответственно применительно к пятилетнему плану — обеспечение необходимой соразмерности отдельных его частей и последовательности в реализации. Идея, ими защищаемая, в общем сводилась к тому, что в условиях недостатка средств необходимо увеличить внутреннее потребление за счет расширения товарооборота, и на этой основе последовательно развивать капиталоемкие, но не дающие быстрой или непосредственной отдачи отрасли промышленности. Иными словами, предлагался тот путь индустриализации, который уже был апробирован капиталистическими странами. Как мы помним, процесс индустриализации здесь прошел, условно говоря, два этапа. На первой стадии растущий спрос на предметы потребления удовлетворялся путем увеличения объемов и удешевления их производства, что достигалось за счет внедрения машин; вследствие этого возникал спрос на производство таких машин. На второй стадии возникший спрос на машины удовлетворялся путем создания новых отраслей промышленности, отраслей производящих машины, в развитие которых вкладывались накопленные на первой стадии индустриализации капиталы.

Отметим, что эта точка зрения в значительной мере нашла свое выражение на первоначальной стадии создания механизма планирования во второй половине двадцатых годов — в директивах по составлению пятилетнего плана народного хозяйства, утвержденных Объединенным пленумом ЦК и ЦКК ВКП(б), состоявшимся в октябре 1927 г., а также рядом последующих партийных решений (§ 4 наст. главы).

По устранению «правых уклонистов» от руководства все эти соображения, как и их аргументация были отвергнуты, и это очень дорого стоило стране. Телеологическое направление в советской экономической науке победило полностью и навсегда.

«Генеральная» линия партии. Приступая к характеристики «генеральной» линии партии, олицетворяемой прежде всего И. В. Сталиным, необходимо сделать две существенных оговорки. Во-первых, со второй половины двадцатых годов приходится различать две истории партии и советского общества: историю официальную, описываемую в соответствующих официальных изданиях (типа «Краткого курса истории ВКП(б) или, впоследствии, «Истории КПСС»), и историю фактическую. Эти две истории расходятся, часто весьма значительно. Во-вторых, так называемая «генеральная» линия партии отнюдь не была прямой, на деле она испытывала очевидный дрейф «справа налево». Некоторым аналогом может послужить французская революция конца ХVIII в., которая также проделала путь от демократического и либерального прекраснодушия первых идеологов революции до крайней тирании якобинцев.

В эволюции взглядов (и действий) сталинской группировки в партии и государстве на протяжении второй половины двадцатых годов можно акцентировать следующие главные моменты: (I) эволюция в оценке новой экономической политики; (II) соответственно, изменение отношения к возможности и необходимости применения чрезвычайных (внеэкономических, административных) мер в политической и хозяйственной областях; (III) определение перспектив развития социально-политических отношений по мере развертывания социалистического строительства (формулирование тезиса об усилении классовой борьбы); (IV) эволюция взглядов на проблему финансирования индустриализации. Понятно, что выделение указанных направлений носит весьма условный характер, ибо все они взаимно связаны, обусловливают и «перекрывают» друг друга.

К середине двадцатых годов группа И. В. Сталина (в которую входили и будущие «правые капитулянты», в частности, Н. И. Бухарин) находилась на позициях, условно говоря, «рыночного социализма», предполагавшего определенную свободу товарооборота при регулирующем воздействии на рынок государства. Такая позиция, получившая официальное одобрение ХII (1923) съезда Коммунистической партии, подвергалась, как уже отмечалось, ожесточенной критике со стороны «левых», возглавляемых Л. Д. Троцким, которые обвиняли партийное большинство в том, что оно взяло курс на сближение с кулаком в деревне в ущерб развитию промышленности и, стало быть, на реставрацию капитализма в СССР.

«Сползание с пролетарской линии в наших условиях означает продвижение к двум разновидностям оппортунизма: меньшевизму и эсеровщине. Сталинский центризм является полустанком на [этом] пути… сталинский центризм защищает и прикрывает правые уклоны, успокаивает и усыпляет сознание партии — насчет кулака, насчет частника, насчет отставания промышленности, насчет обеспеченности социализма в одной стране. Борьба с центризмом, который выступает под прикрытием традиционных большевистских форм, есть борьба за сохранение власти в руках пролетариата», — такова позиция Л. Д. Троцкого, которую он формулировал в сентябре 1926 г. в тезисах к пятнадцатой партийной конференции³². В подтверждение правильности своей позиции Л. Д. Троцкий ссылается на общественное мнение в зарубежных капиталистических странах: «Курс на крепкого крестьянина выдвигается буржуазной печатью как основной момент прогрессивности сталинской группы… вся буржуазная печать в целом считает, что только победа сталинской группы над оппозицией способна обеспечить возвращение Советского Союза на путь капиталистического прогресса»³³.

Карл Радек цитирует некоторые, по его выражению «крупнокапиталистические» издания, которые восхваляют сталинский курс «как курс на кулака»: «…пока Сталин у власти, кулака никто не обидит»; Сталин делает попытку «перехода от ставки на рабочих на ставку на кулака». Мало того, — пишет К. Радек, — «меньшевистская пресса, с венской «Арбайтер Цайтунг» во главе, приветствует победу Сталина как победу трестовиков, банковских директоров, аппаратчиков над революционными фантазерами 17-го года»³⁴.

Об эволюции если не взглядов, то позиции самого Сталина на протяжении второй половины двадцатых годов лучше всего судить по содержанию его выступлений на партийных и государственных мероприятиях, в печати. Поэтому для того, чтобы с большей определенностью судить об этом, нам придется по необходимости прибегнуть к весьма обширному цитированию.

Так, например, в апреле 1926 г. И. В. Сталин следующим образом оценивает значение новой экономической политики в ее соотношении с курсом на индустриализацию страны: «Основной факт, определяющий нашу политику, состоит в том, что в своем хозяйственном развитии наша страна вступила в новый период нэпа, в новый период новой экономической политики, в период прямой индустриализации.

Пять лет прошло с тех пор, как Владимир Ильич провозгласил новую экономическую политику. Основная задача, стоявшая тогда перед нами, перед партией, состояла в том, чтобы в условиях развернутого товарооборота построить социалистический фундамент нашего народного хозяйства. Эта стратегическая задача стоит перед нами и теперь, как наша основная задача»³⁵.

Несколько позднее И. В. Сталин утверждает: «Создать экономическую базу социализма — это значит сомкнуть сельское хозяйство с социалистической индустрией в одно целостное хозяйство, подчинить сельское хозяйство руководству социалистической индустрии, наладить отношения между городом и деревней на основе обмена продуктов сельского хозяйства и индустрии, закрыть и ликвидировать все те каналы, при помощи которых рождаются классы и рождается, прежде всего, капитал, создать, в конце концов, такие условия производства и распределения, которые ведут прямо и непосредственно к уничтожению классов»³⁶.

Итак, в 1926 г. И. В. Сталин стоит на том, что индустриализация страны — это не есть нечто изолированное, это этап в развитии новой экономической политики, предполагающий развертывание рыночных отношений, расширение товарооборота, в том числе и прежде всего товарооборота между промышленным и аграрным секторами хозяйства. С этих позиций, которые, как мы видим, полностью совпадают со взглядами Н. И. Бухарина и А. И. Рыкова, И. В. Сталин подвергает критике идеологов «левых» (точнее говоря, «социал-демократических уклонистов»³⁷), в частности, Л. Д. Троцкого и Е. А. Преображенского. В своем докладе на ХV Всесоюзной конференции ВКП(б) 1 ноября 1926 г., И. В. Сталин, в частности, приводит выдержки из цитировавшейся уже здесь статьи Е. А. Преображенского «Основной закон социалистического накопления» (1924), который видит в крестьянстве если исключительный, то главный источник накопления средств, необходимых для индустриализации и констатирует: едва ли нужно доказывать, что Преображенский (являющийся одним из лидеров оппозиционного блока), «сбивается на путь непримиримых противоречий между интересами нашей индустрии и интересами крестьянского хозяйства нашей страны, — стало быть, на путь капиталистических методов индустриализации.

Я думаю, что Преображенский, приравнивая крестьянское хозяйство к “колонии” и пытаясь строить отношения между пролетариатом и крестьянством как отношения эксплуатации, — подрывает тем самым, пытается подорвать, сам того не понимая, основы всякой возможной социалистической индустриализации. Я утверждаю, что эта политика не имеет ничего общего с политикой партии, строящей дело индустриализации на основе экономического сотрудничества между пролетариатом и крестьянством».

Аналогичный упрек И. В. Сталин бросает и в адрес Л. Д. Троцкого, который, якобы, «опасается хорошего урожая» (об этой позиции Троцкого будет сказано ниже): Троцкий, видимо, думает, «что хороший урожай представляет опасность с точки зрения хозяйственного развития нашей страны… Троцкий, видимо, не признает того положения, что индустриализация может развиваться у нас лишь через постепенное улучшение материального положения трудовых масс деревни, — говорит И. В. Сталин. — Троцкий, видимо, исходит из того, что индустриализация должна осуществляться у нас через некоторый, так сказать, “нехороший урожай”.

Отсюда практические предложения оппозиционного блока насчет поднятия отпускных цен, налогового нажима на крестьянство и т.д., предложения, ведущие не к укреплению экономического сотрудничества между пролетариатом и крестьянством, а к его разложению, не к подготовке условий для гегемонии пролетариата в области хозяйственного строительства, а к подрыву этих условий, не к смычке индустрии с крестьянским хозяйством, а к их размычке»³⁸.

Основной плюс социалистического метода индустриализации, — по словам И. В. Сталина, — состоит в том, что он ведет к единству интересов индустриализации и интересов основных масс трудящихся слоев населения, в том, что он ведет не к обнищанию миллионных масс, а к улучшению материального положения этих масс, не к обострению внутренних противоречий, а к их сглаживанию и преодолению, в том, что он неуклонно расширяет внутренний рынок и подымает емкость этого рынка, создавая, таким образом, прочную внутреннюю базу для развертывания индустриализации.

Оппозиционный же блок, — констатирует И. В. Сталин, — «исходит из противопоставления индустрии сельскому хозяйству и сбивается на путь отрыва индустрии от сельского хозяйства. Он не понимает и не признает, что нельзя двигать вперед индустрию, обходя интересы сельского хозяйства, нарушая эти интересы. Он не понимает, что если индустрия является руководящим началом народного хозяйства, то сельское хозяйство, в свою очередь, представляет ту базу, на основе которой может развертываться у нас индустрия». Отсюда, — по словам И. В. Сталина, — «рассматривание крестьянского хозяйства как “колонии”, которую должно “эксплуатировать” пролетарское государство (Преображенский). Отсюда боязнь хорошего урожая (Троцкий), являющегося будто бы силой, могущей дезорганизовать нашу экономику»³⁹.

Эти констатации на многие последующие годы вошли во все партийные издания и учебники, авторы которых ничуть не считались с тем, как развертывались реальные события в последующее время. «… Мы не только строить социализм за счет деревни не собираемся, не только ни одного миллиона на индустриализацию не извлекаем из деревни, но даже из затрат на такие общегосударственные нужды, как оборона страны, администрация, суд и т.д., ни одного гроша на деревню не перелагаем», — заявляет С. Г. Струмилин в середине 1927 г., т.е. уже тогда, когда акценты в политике правящего партийного большинства начали существенно меняться⁴⁰. И много позднее, в несколько иных политических условиях, официальное партийное издание констатирует: нужные для индустриализации материальные ресурсы страна не могла получить традиционными для капиталистической индустриализации средствами: за счет ограбления колоний, военных контрибуций, беспощадной эксплуатации трудящихся своей страны, внешних займов. На эти цели нужно было найти средства внутри страны. И такие средства нашлись благодаря завоеваниям Великой Октябрьской социалистической революции⁴¹.

Очень скоро в выступлениях И. В. Сталина начинают звучать несколько иные нотки. Уже в январе 1928 г. он вносит предложение «потребовать от кулаков немедленной сдачи всех излишков хлеба по государственным ценам» под страхом уголовной ответственности и конфискации у них хлебных излишков с последующей распределения 25% конфискованного хлеба среди бедноты и маломощных середняков по низким государственным ценам или в порядке долгосрочного кредита». Как он полагает, «эти меры дадут великолепные результаты и нам удастся не только выполнить, но и перевыполнить план хлебозаготовок».

Вместе с тем И. В. Сталин указывает на то, что эти меры носят чрезвычайный характер и могут дать эффект только в текущем году. Но, по его словам, «можно с уверенностью сказать, что пока существуют кулаки, будет существовать и саботаж хлебозаготовок. Чтобы поставить хлебозаготовки на более или менее удовлетворительную основу, нужно осуществлять развертывание строительства колхозов и совхозов»⁴². Подводя под этот свой вывод теоретическую основу, И. В. Сталин констатирует: «В настоящее время Советский строй держится на двух разнородных основах: на объединенной социализированной промышленности и на индивидуальном мелкокрестьянском хозяйстве, имеющем в своей основе частную собственность на средства производства. Может ли держаться долго на этих разнородных основах Советский строй? Нет, не может…

Стало быть, для упрочения Советского строя и победы социалистического строительства в нашей стране совершенно недостаточно социализации одной лишь промышленности. Для этого необходимо перейти от социализации промышленности к социализации всего сельского хозяйства… Это значит, во-первых, что нужно постепенно, но неуклонно объединять индивидуальные крестьянские хозяйства, являющиеся наименее товарными хозяйствами, — в коллективные хозяйства, в колхозы, являющиеся наиболее товарными хозяйствами. Это значит, во-вторых, что нужно покрыть все районы нашей страны, без исключения, колхозами (и совхозами), способными заменить, как сдатчика хлеба государству, не только кулаков, но и индивидуальных крестьян. Это значит, в-третьих, ликвидировать все источники, рождающие капиталистов и капитализм, и уничтожить возможность реставрации капитализма…»⁴³.

Намечая программу, которая в самом близком будущем будет самым кардинальным и трагическим образом реализована, И. В. Сталин в этот период еще сохраняет, по крайней мере на словах, свою приверженность новой экономической политике. «Разговоры о том, что мы будто бы отменяем нэп, вводим продразверстку, раскулачивание и т.д., являются контрреволюционной болтовней, против которой необходима решительная борьба. Нэп есть основа нашей экономической политики, и остается таковой на длительный исторический период. Нэп означает товарооборот и допущение капитализма при условии, что государство оставляет за собой право и возможность регулировать торговлю с точки зрения диктатуры пролетариата. Без этого новая экономическая политика означала бы простое восстановление капитализма, чего не хотят понять контрреволюционные болтуны, толкующие об отмене нэпа», — говорит он в феврале 1928 г.⁴⁴ Выступая на Пленуме ЦК ВКП(б) 5 июля 1928 г., Сталин констатирует: «Нэп есть политика пролетарской диктатуры, направленная на преодоление капиталистических элементов и построение социалистического хозяйства в порядке использования рынка, через рынок, а не в порядке прямого продуктообмена, без рынка и помимо рынка… В той или иной степени новая экономическая политика с ее рыночными связями и использованием этих рыночных связей абсолютно необходима для каждой капиталистической страны в период диктатуры пролетариата»⁴⁵.

Что касается чрезвычайных мер, то они применялись лишь потому, что «мы имели ряд чрезвычайных обстоятельств, созданных спекулянтскими махинациями кулачества и угрожавших голодом. Ясно, что если в будущем заготовительном году не будет чрезвычайных обстоятельств и заготовки пройдут нормально, 107 статья (УК РСФСР. — Е. Х.) не будет иметь применения. И наоборот, если чрезвычайные обстоятельства наступят и капиталистические элементы начнут опять “финтить”, 107 статья снова появится на сцене».

Вместе с тем, в дальнейшем И. В. Сталин прибегает к весьма знаменательному логическому приему: подчеркивая свою приверженность к новой экономической политике, он существенно иначе начинает трактовать суть нэпа: «Было бы глупо говорить на этом основании об “отмене” нэпа, о “возврате” к продразверстке и т.д. Об отмене нэпа могут теперь помышлять лишь враги Советской власти. Никому так не выгодна теперь новая экономическая политика, как Советской власти. Но есть люди, которые думают, что нэп означает не усиление борьбы с капиталистическими элементами, в том числе и с кулачеством, на предмет их преодоления, а прекращение борьбы с кулачеством и другими капиталистическими элементами. Нечего и говорить, что такие люди не имеют ничего общего с ленинизмом, ибо таким людям нет места и не может быть места в нашей партии»⁴⁶.

В развитие этого тезиса И. С. Сталин прежде всего совершенно по-другому, чем ранее, ставит вопрос об источниках накопления в целях осуществления социалистической индустриализации. Он усматривает два таких источника: рабочий класс и крестьянство. При этом, по мнению И. С. Сталина, крестьянство «платит государству не только обычные налоги, прямые и косвенные, но оно еще переплачивает на сравнительно высоких ценах на товары промышленности — это, во-первых, и более или менее недополучает на ценах на сельскохозяйственные продукты — это, во-вторых.

Это есть добавочный налог на крестьянство в интересах подъема индустрии, обслуживающей всю страну, в том числе и крестьянство. Это есть нечто вроде “дани”, нечто вроде сверхналога, который мы вынуждены брать временно для того, чтобы сохранить и развить дальше нынешний темп развития индустрии, обеспечить индустрию для всей страны, поднять дальше благосостояние деревни и потом уничтожить вовсе этот добавочный налог, эти “ножницы” между городом и деревней. … без этого добавочного налога на крестьянство, к сожалению, наша промышленность и наша страна пока что обойтись не могут»⁴⁷.

Одновременно И. В. Сталин исподволь начинает готовить почву для своего печально знаменитого тезиса об обострении классовой борьбы в период развернутого строительства социализма. Обратим внимание, что едва ли не впервые эта идея формулируется им на съезде ВЛКСМ, то есть в достаточно экономически и политически незрелой, но при этом, как правило, радикально настроенной среде: «… Неверно, что у нас нет уже классовых врагов, что они побиты и ликвидированы. Нет, товарищи, наши классовые враги существуют. И не только существуют, но растут, пытаясь выступать против Советской власти…

Отсюда очередная задача партии, политическая линия ее повседневной работы: подымать боевую готовность рабочего класса против его классовых врагов»⁴⁸.

Отныне суть новой экономической политики начинает трактоваться И. В. Сталиным в глубокой привязке этой политики, во-первых, к административной ее составляющей, а во-вторых, к расширению классовой борьбы в стране (при том, что им предусмотрительно опровергается возможное обвинение в том, что партия и советское государство выступают в качестве инициатора в разжигании классовой борьбы).

Неправильно было бы думать, — говорит И. В. Сталин, — что пролетарская диктатура в СССР начала свою экономическую работу с военного коммунизма. Наоборот, пролетарская диктатура начала у нас свою строительную работу не с военного коммунизма, а с провозглашения основ так называемой новой экономической политики. В качестве подтверждения этого своего вывода Сталин ссылается на работу В. И. Ленина «Очередные задачи Советской власти» (1918), в которой, якобы, обосновываются контуры новой экономической политики⁴⁹.

Здесь нам придется прервать цитирование и напомнить главные идеи книги В. И. Ленина. Они сводятся к следующему: главная задача победившей пролетарской революции — обобществить производство на деле; обеспечить строжайший и повсеместный учет и контроль производства и распределения продуктов; ввести монополию внешней торговли; трудовую повинность; провести всеобщую кооперацию населения (видимо, в рамках потребительской кооперации). Но главное — обеспечение учета и контроля, причем в сфере как частной, так и национализированной промышленности⁵⁰.

Как видим, ссылка И. В. Сталина на упомянутую работу есть очевидная подтасовка. В самом деле, учет и контроль сами по себе есть вещь нейтральная. Нельзя вести хозяйство без учета и контроля производимой продукции и ее распределения. Поэтому и учет, и контроль осуществляются в хозяйстве любого типа — начиная от натурального, кончая высокой степени товарным, как на микро-, так и на макроэкономическом уровне. Вопрос, таким образом, заключается не в том, контролировать или нет — для этого не нужно было устраивать революцию, а в том, как и для чего контролировать. Нет никакого сомнения, что рабочий контроль периода «передышки» мало похож на тот контроль, что имел место в условиях, хотя и крайне ограниченной, но рыночной нэповской экономики. Точно также, и то, что вкладывал Ленин в свое понимание «учета и контроля» в 1918 г., мало похоже на то, что делалось в этой области в 1921 г. Таким образом, все меры, описанные В. И. Лениным в работе 1918 г., есть, несомненно, контуры новой экономической политики в сравнении с ранее практиковавшейся. Однако нэп образца 1921 г. здесь обнаружить совершенно невозможно.

Тотальный государственный учет и контроль всей промышленности есть не что иное, как ограничение и, как завершение, — полное исключение частной инициативы и рынка. В этом смысле меры, предлагаемые В. И. Лениным в 1918 г. (а теоретически обоснованные ранее, летом 1917 г. в работе «Государство и революция»), есть не что иное, как практическая подготовка к проведению политики «военного коммунизма»; собственно говоря, будучи реализованными на практике в течение 1918–1921 гг., они и составили то, что было определено как «военный коммунизм»⁵¹. Таким образом, совершенно очевидно, что под лозунгом нэпа Сталиным проводятся уже совершенно иные категории⁵².

Более того, по словам И. В. Сталина нэп не есть отступление, это продолжение классовой борьбы.

«Конечно, нашу политику никак нельзя считать политикой разжигания классовой борьбы», — утверждает он, — поскольку разжигание классовой борьбы ведет к гражданской войне. Но в силу того, что «мы стоим у власти, коль скоро мы упрочили эту власть и командные высоты сосредоточены в руках рабочего класса, мы не заинтересованы в том, чтобы классовая борьба принимала формы гражданской войны. Но это вовсе не значит, что тем самым отменена классовая борьба или что она, эта классовая борьба, не будет обостряться. Это тем более не значит, что классовая борьба не является будто бы решающей силой нашего продвижения вперед».

Далее И. В. Сталин разъясняет причины, по которым, по его мнению развитие социалистических форм хозяйства будет сопровождаться обострением классовой борьбы: дело в том, что развитие этих форм в сфере торговли, промышленности и сельского хозяйства будет неизбежно вытеснять отсюда множество торговцев, средних и мелких капиталистов-промышленников, кулаков. Соответственно нет никаких оснований думать, будто эти лишившиеся привычного образа жизни, более того, по словам Сталина, «разоренные люди» не попытаются организовать сопротивления⁵³.

Как видим, логика Сталина проста и вполне очевидна: переход к социализму будет осуществляться чисто командными, административными, мерами, предпринимаемыми государством; применение этих мер есть не что иное, как прямое насилие, сопровождаемое разорением и десоциализацией огромного множества людей; само собой разумеется, нельзя ожидать, чтобы эти люди покорно приняли такое кардинальное изменение своего положение. Отсюда — обострение «классовой борьбы», в которой социалистическое государство должно быть готовым для того, чтобы одержать победу. Воистину, если враг отсутствует — его надобно выдумать, точнее говоря, — создать, применив для этого насилие, с тем, чтобы с помощью еще большего насилия уничтожить врага. Нечего и говорить, что такая логика совершенно не укладывается в модель новой экономической политики, когда борьбу старого и нового укладов предполагается вести в экономической сфере, на началах конкуренции и когда во всяком случае не приходится ожидать откровенной классовой борьбы между представителями старого уклада и государством, ибо не государство является прямым их противником в этой борьбе.

Следуя именно этой логике И. В. Сталин и обрушивается с критикой на позицию, защищаемую Бухариным, Рыковым и Томским. Выступая с речью на Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) в апреле 1929 г., он категорически отвергает их декларацию, в которой они «грубо-клеветнически» обвиняют партию, в частности, в проведении политики военно-феодальной эксплуатации крестьянства. Разногласия в нашей партии возникли на почве того обострения классовой борьбы, которое происходит в последнее время и которое создает перелом в развитии: «Главная ошибка группы Бухарина состоит в том, что она не видит этих сдвигов и этого перелома, не видит и не хочет их замечать»⁵⁴.

Обвиняя Н. И. Бухарина в следовании немарксистской позиции «о врастании кулачества в социализм», И. В. Сталин говорит: «До сих пор мы, марксисты-ленинцы, думали, что между капиталистами города и деревни, с одной стороны, и рабочим классом, с другой стороны, существует непримиримая противоположность интересов. На этом именно и зиждется марксистская теория классовой борьбы. А теперь, согласно теории Бухарина о мирном врастании капиталистов в социализм, все это переворачивается вверх дном, непримиримая противоположность классовых интересов эксплуататоров и эксплуатируемых исчезает, эксплуататоры врастают в социализм…

Против кого же надо вести борьбу, против кого же надо вести саму острую форму классовой борьбы, если капиталисты города и деревни врастают в систему диктатуры пролетариата?

Диктатура пролетариата нужна для того, чтобы вести непримиримую борьбу с капиталистическими элементами, для того, чтобы подавлять буржуазию и вырвать капитализм с корнями. Но если капиталисты города и деревни, если кулак и концессионер врастают в социализм, нужна ли вообще после этого диктатура пролетариата, и если нужна, то для подавления какого класса?»⁵⁵

Нам еще придется вернуться к этой мысли Сталина, сейчас же ограничимся лишь тем, что обратим внимание читателя на чудовищную, без всякого преувеличения бесчеловечную, логику этой мысли. В самом деле, некая теория требует, чтобы были классы и между этими классами велась борьба, причем борьба на уничтожение. Стало быть мы — правящая партия — обеспечим классовую борьбу, подавление и в конечном счете уничтожение враждебного класса. То, что в конечном счете у сотен тысяч и даже миллионов ни в чем не повинных людей круто изменится судьба, вплоть до того, что многие и даже очень многие из них потеряют собственную жизнь — это не имеет никакого значения. И пусть торжествует теория!

Таким образом, применение чрезвычайных мер (вопреки «комическим воплям Бухарина и Рыкова» по этому поводу) получает здесь «теоретическое» обоснование: «а что в этом плохого? Почему нельзя иногда, при известных условиях применять чрезвычайные меры против нашего классового врага, против кулачества? ... Разве наша партия когда-либо высказывалась в принципе против применения чрезвычайных мер в отношении спекулянтов и кулачества? Разве у нас нет закона против спекулянтов?»⁵⁶

Окончательное завершение эта идея получает на ХVI съезде ВКП(б), проходившем летом 1930 г. Этот съезд, по словам И. В. Сталина, «есть съезд развернутого наступления социализма по всему фронту, ликвидация кулачества, как класса, и проведения в жизнь сплошной коллективизации. Вот вам в двух словах существо генеральной линии нашей партии»⁵⁷. Один из важнейших аспектов этой линии сформулирован чуть ли не с юмором: «… теперь мы проводим политику ликвидации кулачества, как класса. Политику, в сравнении с которой чрезвычайные меры против кулачества представляют пустышку. И ничего — живем»⁵⁸. То, что последнее слово не могли произнести уже многие, и чем дальше, тем больше людей, — его, видимо, интересовало в наименьшей степени.

При таких условиях официальный отказ от нэпа становился пустой формальностью. И эта формальность была совершена И. В. Сталиным в конце 1929 г.: «Надо вскрыть ошибку тех, которые думают, что нэп нужна лишь для связи между городом и деревней. Нам нужна такая связь, которая обеспечивает победу социализма. И если мы придерживаемся нэпа, то потому, что она служит делу социализма. А когда она перестанет служить делу социализма, мы ее отбросим к черту. Ленин говорил, что нэп введена всерьез и надолго. Но он никогда не говорил, что нэп введена навсегда»⁵⁹.

Подводя итоги первой пятилетки, И. В. Сталин констатировал в январе 1933 г.: «В результате осуществления пятилетки мы добились того, что вышибли вконец последние остатки враждебных классов из их производственных позиций, разгромили кулачество и подготовили почву для его уничтожения. Таков итог пятилетки в области борьбы с последними отрядами буржуазии. Но этого мало. Задача состоит в том, чтобы вышибить этих бывших людей из наших же собственных предприятий и учреждений и окончательно их обезвредить»⁶⁰. В Отчетном докладе ХVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б) 26 января 1934 г. было констатировано, что капиталистическое хозяйство в СССР уже ликвидировано, а единолично-крестьянский сектор в деревне оттеснен на второстепенные позиции; социалистический уклад является безраздельно господствующей и единственно командующей силой во всем народном хозяйстве. С капиталистическими элементами в промышленности уже покончено, а социалистическая система хозяйства является теперь единственной и монопольной системой в нашей промышленности»⁶¹.

Некоторые выводы. Более глубокую характеристику природы той борьбы «уклонов», происходившей в Коммунистической партии мы попытаемся дать в завершение настоящего раздела нашей работы, здесь же ограничимся некоторыми, наиболее очевидными, выводами.

Юрий Фельштинский во вступительной статье к составленному им четырехтомному собранию документов из архива Л. Д. Троцкого, констатирует: в конце двадцатых годов левая оппозиция в СССР «терпит поражение, а Сталин, разгромив своих горе-противников, берет на вооружение их политическую программу и проводит в стране коллективизацию и индустриализацию самым радикальным путем, о котором и не мечтали левые оппозиционеры, упрекавшие Сталина в “правом уклоне”»⁶². Такая трактовка может быть принята, но с весьма существенными уточнениями.

В самом деле, нельзя не заметить совершенно очевидного «дрейфа» сталинской группировки (состав которой, надо сказать, не был постоянным) «справа» — от идеологии рыночной, регулируемой государством, плюралистической экономики. Имея это в виду, можно с полным основанием утверждать, что в конце двадцатых годов партия столкнулась не с так называемым «правым уклоном» в лице Бухарина, Рыкова и Томского, а с крутым виражом, который проделала «генеральная линия партии».

Но в каком направлении был этот дрейф; иными словами были ли предметом «мечты» левых оппозиционеров те методы и те результаты, которые практиковались деятелями «генеральной линии партии», и к которым в конечном счете пришла страна? Как представляется, проанализированные выше данные дают основания для отрицательного ответа на поставленный вопрос.

Прежде всего, не следует преувеличивать величину той пропасти, которая, якобы, разделяла левых и правых «уклонистов». Объединяло же их отнюдь не стремление возродить в стране капиталистический строй, что являлось дежурным обвинением со стороны официальной партийной пропаганды — ибо и те, и другие были самыми правоверными коммунистами. Главным объединяющим моментом было то, что все они, или, точнее говоря, авторитетные идеологи «уклонистов», были достаточно квалифицированными экономистами, пытавшимися решать экономические проблемы экономическими средствами. Эта характеристика в полной мере применима к такому теоретику как Н. И. Бухарин и к такому практику как А. И. Рыков, но не в меньшей мере сказанное относится и к «левым», прежде всего к Е. А. Преображенскому, и даже к Л. Д. Троцкому. Расхождения между ними, стало быть, заключались в определении методов осуществления экономического управления, и эти расхождения могли разрешаться в ходе научных дискуссий. Отметим, кстати, что, например, Н. И. Бухарин при случае давал весьма лестную характеристику Е. А. Преображенскому, своему оппоненту в такого рода спорах. Поэтому ни «левые» ни, тем более, «правые» не только не мечтали, им в самом страшном сне не могли присниться то направление и те конкретные формы, которые в скором времени примет «генеральная линия» их собственной партии, линия, ведшая к тому самому политическому и экономическому безумию, от которого тщетно пытался «оттащить» руководство партии Н. И. Бухарин в своем последнем выступлении в качестве политического деятеля. Мы воздержимся здесь от формулирования предположений о том, по какому пути пошла бы страна в случае гипотетической победы в партии левого или правого «уклонов», но реальность такова, что победило именно «хозяйственное и политическое сумасшествие». К сожалению, в своей дальнейшей истории страна будет регулярно переживать обострения такого рода безумия.

В практической плоскости этот феномен принял вполне конкретные очертания соответствующего хозяйственного и правового механизма, который и начал создаваться на рубеже 20–30-х годов. В основу этого механизма была положена идея целесообразного управления экономикой как единого народнохозяйственного комплекса, а стало быть, система императивного (директивного) планирования. На первый ряд выдвигаются чисто количественные и временные параметры, которые притом следовало в ходе реализации плана превзойти (дать объемы большие и в более короткие сроки, нежели чем предусмотрено соответствующим — месячным, квартальным, годовым, пятилетним — планом). Самым парадоксальным при этом было то, что директивный (т.е. состоящий из императивных предписаний) план трактовался как закон, причем, похоже, даже не как закон юридический, а закон, который сродни закону природному, закон, которому должна послушно следовать экономика в течение запланированного периода времени. Но для того, чтобы иметь возможность осуществлять такое управление и планирование, необходимо сосредоточить в одних руках (руках государства) все необходимые ресурсы с тем, чтобы планомерно распределить их по отраслям хозяйственной деятельности и по территории. Поскольку важнейшим таким ресурсом является труд, естественным образом (в рамках данной системы) возникла потребность создания единого механизма управления трудом.

§ 2. Реформирование хозяйственного механизма: основные направления, цели и средства их достижения

Подведение итогов и новые перспективы. Вторая половина двадцатых годов во многих отношениях оказалась рубежной в эволюции советского общества. Прежде всего, завершился период восстановления народного хозяйства. Как констатировала ХV конференция ВКП(б), проходившая осенью 1926 г., «под руководством ВКП(б) завершена в общем и целом огромная работа по восстановлению народного хозяйства. Восстановительный период может считаться в общих чертах законченным. Теперь народное хозяйство входит в новый период своего развития — период перестройки хозяйства на основе новой, более высокой, техники»⁶³. Курс на индустриализацию народного хозяйства провозглашается ХIV съездом партии в декабре 1925 г. Само собой разумеется, что новое промышленное строительство, как и реконструкция действовавших производств, находит свое выражение в чрезвычайном доминировании обобществленного сектора экономики и вытеснении частных («капиталистических») форм хозяйствования. Социализация сельского хозяйства, т.е. коллективизация крестьянства, с чрезвычайной жесткостью и в весьма короткие сроки в целом была проведена в конце двадцатых — начале тридцатых годов. В результате всех этих процессов в руках у государства оказался огромный народнохозяйственный комплекс, и главной задачей публичной власти, таким образом, стала задача обеспечения управления этим комплексом, причем не просто управления, а такого, которое оказалось бы более экономически эффективным, чем рыночные формы хозяйствования и обеспечивало постоянный количественный и, что, пожалуй, более важно — качественный рост социалистической экономики.

Отметим попутно еще один весьма немаловажный момент. Нам придется сейчас проанализировать весьма широкий круг директивных документов высших партийных органов. Занятие это нельзя назвать увлекательным, но оно является крайне необходимым, если мы хотим понять суть эволюции системы государственного управления экономикой, идеологию принимаемых решений в этой области. В связи с этим приходится констатировать, что рубеж двадцатых — тридцатых годов оказался переломным и в том плане, что в этот период произошла ликвидация широких научных подходов при оценке возникавших проблем и выработке вариантов их решения. Уровень экономического мышления руководства страны совершенно очевидно деградировал; для решения сложнейших вопросов, связанных с осуществлением управленческого (регулятивного) воздействия на экономические процессы, принимаются чрезвычайно простые управленческие решения по типу «команда-исполнение». Имея некоторое представление об эволюции идеи государства как активного субъекта экономического регулирования, можно констатировать, что по своему типу экономическое мышление руководства страны стало соответствовать тому, которое господствовало во времена первоначального европейского меркантилизма. Это обстоятельство является важнейшим фактором, обусловившим формирование той системы государственного управления экономикой, которая сложилась на протяжении тридцатых годов.

Впрочем, можно заметить, что система управления, которая сформировалась в тридцатые годы, — это, конечно, крайность, но крайность, отражающая общие закономерности, неизбежно характерные для централизованной, планово управляемой экономики. И в этом смысле тенденции, отражающие такие закономерности, проявили себя уже с середины двадцатых годов. Однако отличительной особенностью программных документов, принятых на протяжении второй половины десятилетия, является научная честность в истолковании привлекаемых фактов и обоснованность принимаемых решений. (Другое дело, насколько эти решения могли быть реализованы на практике.)

Программа преобразований. ХIV съезд ВКП(б) поручает ЦК во главу угла поставить задачу всемерного обеспечения победы социалистических хозяйственных форм над частным капиталом, укрепление монополии внешней торговли, рост социалистической государственной промышленности и вовлечение под ее руководством и при помощи кооперации все большей массы крестьянских хозяйств в русло социалистического строительства; обеспечить за СССР экономическую самостоятельность, оберегающую СССР от превращения его в придаток капиталистического мирового хозяйства, для чего держать курс на индустриализацию страны, развитие производства средств производства и образование резервов для экономического маневрирования; всемерно способствовать росту производства и товарооборота в стране; использовать все ресурсы, соблюдать строжайшую экономию в расходовании государственных средств, увеличивать скорость оборота государственной промышленности, торговли и кооперации для повышения темпа социалистического накопления; «разверстывать нашу социалистическую промышленность на основе повышенного технического уровня, однако, в строгом соответствии как с емкостью рынка, так и с финансовыми возможностями государства»; всемерно содействовать развитию советской местной промышленности, всячески стимулируя местную инициативу в деле организации этой промышленности, рассчитанной на удовлетворение разнообразнейших потребностей населения вообще, крестьянства в особенности; поддерживать и толкать вперед развитие сельского хозяйства по линии повышения земледельческой культуры, развития технических культур, повышения техники земледелия (тракторизация), индустриализации сельского хозяйства, упорядочения дела землеустройства и всемерной поддержки разнообразных форм коллективизации сельского хозяйства⁶⁴.

Здесь достаточно четко и однозначно сформулированы как цели, которых предстояло достичь в самой ближайшей перспективе, так и совокупность средств их достижения. При этом обратим внимание на весьма умеренный и сбалансированный характер этой системы.

Итак, главной целью, ставшей перед обществом во второй половине двадцатых годов, являлась индустриализация народного хозяйства. Вместе с тем, индустриализация отнюдь не рассматривается в качестве некоей самоцели, это есть средство для достижения совокупности разного уровня целей, начиная от глобальных, стратегических — обеспечения экономической и технологической независимости страны от враждебного капиталистического окружения и победы социалистического способа производства внутри страны, до менее политизированных и очевидных, но при этом весьма немаловажных — достижения сбалансированности народного хозяйства, спроса и предложения на товарных рынках. В свою очередь, достижение этих главных целей должно было быть обеспечено целой серией соответствующих экономических, организационных и правовых средств, которые надлежало выработать и которые, таким образом, сами становились целями. Например, важнейшим вопросом, требовавшим немедленного разрешения, явился вопрос об источниках «социалистического накопления», т.е. тех ресурсах, которые могли бы обеспечить эффективное осуществление индустриализации экономики, причем не в ущерб другим социально значимым интересам.

Соответственно, возникла определенная системная иерархия целей, в которой индустриализация являлось одним из важных звеньев, нерасторжимо связанных с другими, и задачей политической элиты страны стало разработка этой системы. Решению такой задачи и объяснению смысла курса на индустриализацию посвящена целая серия партийных директивных документов и нормативных актов государства, изданных на протяжении второй половины двадцатых годов. Следует подчеркнуть, что вопреки позднейшим политическим трактовкам, в необходимости индустриализации не сомневался, пожалуй, никто в партии — ни «левые», ни «правые»; расхождения имели место лишь в вопросе о путях и средствах достижения этой цели.

Пленум ЦК ВКП(б), состоявшийся 6–9 апреля 1926 г., отмечает: в первые годы нэпа в центре хозяйственной политики стояла задача быстрейшего восстановления сельского хозяйства, как исходного пункта борьбы с хозяйственной разрухой в городе и деревне, создания сырьевой и продовольственной базы для развития промышленности и рынка для сбыта ее изделий. Опираясь на растущее сельское хозяйство, на все увеличивающуюся емкость крестьянского рынка, приспособляясь к его потребностям, промышленность увеличила своей производство на 64% в 1924/25 г. и увеличивает его, примерно на 30–40% в настоящем хозяйственном году⁶⁵.

Однако, несмотря на такой рост промышленности, страна вступила в длительный период несоответствия продукции промышленности более быстро растущему как производственному, так и потребительскому спросу, результатом чего явился обостренный товарный голод на промышленные изделия. В такой обстановке развитие индустрии и вообще индустриализация страны является той решающей задачей, успешное разрешение которой определяет дальнейший рост всего хозяйства в целом по пути к победе социализма.

Индустриализация страны и увеличение товарной массы промышленных изделий, при достигнутом уровне развития промышленности, наталкивается в современный период на специфические трудности, — отмечает Пленум. — Промышленность почти полностью использовала унаследованный от буржуазной эпохи основной капитал и упирается в своем дальнейшем развитии в переоборудование предприятий и новое фабрично-заводское строительство, что, в свою очередь, целиком зависит от размера тех накоплений, которые можно будет вложить в дело расширения промышленности.

Экспроприация непроизводительных классов (буржуазии и дворянства), аннулирование долгов, сосредоточение доходов от промышленности, государственной торговли (внутренней и внешней) и всей кредитной системы в руках государства и т.п. — сами по себе дают возможность такого накопления внутри страны, которое обеспечивает необходимый для социалистического строительства темп развития индустрии. Необходимо, однако, иметь в виду, что эта задача может быть успешно разрешена только в том случае, если партии удастся обеспечить, с одной стороны, осуществление во всей стране сурового режима бережливости, экономии и беспощадной борьбы со всякими излишними непроизводительными расходами, а с другой — увеличить приток свободных средств населения во всякого рода кредитные, кооперативные учреждения и государственные займы, в целях использования этих накоплений для дальнейшего развития производительных сил страны и, прежде всего, индустрии.

Далее, «в настоящий период нового строительства особое значение приобретает усиление планового начала и внедрение режима плановой дисциплины в деятельность всех государственных органов. В частности, всякая сколько-нибудь значительная затрата в области нового строительства, как государственного, так и местного значения, должна быть согласована с общим хозяйственным планом. Стихийное сепаратное развертывание строительных работ, ведущее к распылению и неэкономному использованию средств, должно решительно пресекаться. В этой области больше чем где-либо роль планирующих органов должна быть увеличена». Вместе с тем, наряду с борьбой за уничтожение планового сепаратизма, расхлябанности в составлении и осуществлении планов, необходимо освободить высшие планирующие органы от мелочной проверки технических расчетов низших планирующих органов, уменьшить детализацию планирования в отношении эксплуатационных планов и увеличить ответственность за них оперативных органов. Должно быть сокращено число инстанций, через которые должны проходить, до окончательного утверждения, оперативные планы, а также проведено твердое разграничение прав окончательного решения вопросов отдельных плановых учреждений⁶⁶.

Таким образом, ускорение накопления, целесообразное использование накапливаемых средств, гораздо более жесткое, чем до сих пор, осуществление планового начала — в этом заключаются очередные задачи ближайшего периода в развитии хозяйства, сформулированные Пленумом.

Проблема накопления и режим экономии. В свою очередь, как объем накопления, так и его темпы в значительной, более того — в решающей мере обусловливаются удешевлением промышленного производства, т.е. снижением себестоимости производимых товаров, что в свою очередь, определяется экономией на издержках производства. Проблема снижения себестоимости и прежде всего всемерного проведения режима экономии становится центральной в ряду экономических проблем, решаемых руководством страны на протяжении ближайших лет⁶⁷.

Само собой разумеется, что экономия на издержках производства и, стало быть, удешевление стоимости производимых товаров, в условиях рынка является непременным условием существования любого хозяйствующего субъекта, поскольку от этого зависит его выживаемость как товаропроизводителя. Однако возникает вопрос, в силу каких причин на проблему снижения себестоимости промышленной продукции такое пристальное внимание обращает публичная власть (притом, что в более поздние времена, как кажется, внимание к этой проблеме становится менее концентрированным, приобретает формальный, можно сказать — ритуальный — характер)?

Некоторые ответы на этот вопрос лежат на поверхности. В самом деле, во-первых, с обобществлением промышленности и превращением государства в непосредственно хозяйствующего субъекта, непосредственно публичный характер приобретают практически все аспекты хозяйственной деятельности. Поэтому именно государство, а не частный хозяйствующий субъект, заинтересовано в обеспечении режима экономии на государственных предприятиях, как именно государство становится субъектом, использующим все имеющиеся в его распоряжении средства для того, чтобы обеспечить этот самый режим. Во-вторых, в условиях ограниченности ресурсов накопления, когда финансирование индустриализации «извне» практически исключалось, как исключался (покуда) и такой источник накопления, как «изъятие» необходимых для индустриализации средств у крестьянства, практически единственным реальным источником накопления являлось именно удешевление промышленного производства.

При этом партийные идеологи, определявшие программные установки экономического развития (ставшие в большинстве своем в скором будущем «правыми уклонистами»), отрицая возможность «социалистического накопления» за счет крестьянства, как это предлагали «левые», исходили не только из политических или гуманных, но и из чисто экономических соображений. Разъяснению этого тезиса посвящен ряд резолюций высших партийных форумов, содержание которых часто имеет вид не официальных документов, а каких-то научно-популярных трактатов (и это впечатление скорее всего верное).

Один из такого рода трактатов был утвержден в качестве резолюции ХV конференцией ВКП(б), состоявшейся осенью 1926 г.⁶⁸

Обращаясь к источникам накопления, конференция полагает что «темп расширения основного капитала» будет зависеть: а) от размеров накопления обобществленной промышленности; б) использования через государственный бюджет доходов других отраслей народного хозяйства; в) использования сбережений населения путем вовлечения их в кооперацию, в сберегательные кассы, внутренние государственные займы, кредитную систему и т.п.

Процесс расширенного воспроизводства промышленности должен быть обеспечен, прежде всего, вложением в индустрию новых масс прибавочного продукта, создаваемого внутри самой промышленности. Главнейшими условиями в деле увеличения размеров внутрипромышленного накопления являются, по мнению конференции, решительное сокращение накладных расходов, ускорение оборачиваемости капиталов, всемерная рационализация промышленности, применение в ней новейших достижений техники, увеличение производительности труда и повышение трудовой дисциплины. В связи с этим «очередной задачей профсоюзов является планомерная неустанная работа над укреплением профсоюзной и трудовой дисциплины, решительная борьба с анархическими приемами, применяемыми отдельными группами рабочих для разрешения экономических и бытовых вопросов (“волынки”, забастовки без разрешения союза и т.п.) без того, чтобы исчерпать законные и нормальные методы удовлетворения своих претензий».

Важной задачей в борьбе за экономию также является улучшение организации производства и управления промышленностью, максимальное снижение административных, управленческих расходов, чтобы таким путем добиться максимального увеличения продукции, ее удешевления и улучшения качества. Конференция требует от всех органов «максимальной предусмотрительности при начале новых капитальных работ, соблюдение величайшей плановой дисциплины и установления такой проверки исполнения планов, которая обеспечила бы экономичность и рентабельность строительства и соблюдения установленных размеров и сроков постройки».

Серьезной проблемой, являющейся проявлением высокой себестоимости и дефицитности промышленной продукции, были высокие розничные цены на товары промышленного производства. Нужно отметить, что тогдашнее политическое руководство произвело всесторонний анализ этой проблемы и сформулировало весомые аргументы в пользу своей позиции.

Прежде всего, как кажется на первый взгляд, высокие розничные цены на промышленные товары есть благо для промышленности, ибо благодаря этому обеспечивается дополнительная возможность накопления ресурсов в целях финансирования индустриализации экономики. Именно этот вариант и предлагает «левая» оппозиция, и именно его отвергает «со всей решительностью» тогдашнее правящее политическое большинство. Как говорится в резолюции ХV партийной конференции, «глубоко ошибочными являются предложения ряда товарищей из оппозиции о повышении отпускных цен на промтовары, как источнике дополнительных средств для ускорения индустриализации страны... Пытаться проводить индустриализацию методами повышения отпускных цен — значит развертывать нашу промышленность изолированно, оторванно от всех прочих отраслей народного хозяйства, ограничивать расширение рынка для сбыта ее продукции, стимулировать дальнейшее повышение розничных цен и тем самым понижать уровень реальной заработной платы, восстанавливать деревню против города, усиливать дифференциацию в деревне, делая промтовары доступными лишь для более зажиточных слоев деревни, создавать предпосылки для инфляции и, в конечном счете, сорвать осуществление самой задачи индустриализации. Повышение отпускных цен является особенно опасным в условиях фактической монополии госпромышленности, так как неизбежно приводит к техническому застою в ней и к усилению бюрократизма во всем хозяйственном аппарате».

Такая констатация кажется экономически безупречной, она основывается на существовавших реалиях и прекрасно описывает возможные перспективы. К сожалению, в самом недалеком будущем эти перспективы в полной мере претворятся в жизнь.

Итак, единственный реальный путь развития — это создание условий для всемерного повышения эффективности промышленного производства за счет роста производительности труда, удешевления производства товарной продукции посредством снижения ее себестоимости. Эта задача может быть решена на путях рационализации производства и системы управления, лучшей организации труда и укрепления трудовой дисциплины. Нельзя допускать повышения розничных цен на промышленные товары, более того, следует добиваться их снижения посредством уменьшения накладных расходов, оптимизации логистики и т.п.

Тем не менее, поскольку средств, получаемых из самой промышленности, будет недостаточно, по крайней мере, на протяжении нескольких ближайших лет, то, по мнению ХV партийной конференции, дальнейшее развертывание промышленности будет в значительной степени зависеть от тех дополнительных средств, которые будут направлены в промышленное строительство. В связи с этим конференция находит, что до сих пор не было приложено сколько-нибудь серьезных усилий для сосредоточения средств, накопляющихся у населения, в кооперации, в сберегательных кассах, в займах и т.п. По мере роста общего благосостояния населения это использование через кооперативные и кредитные учреждения мелких сбережений населения должно приобретать все большее и большее значение, как один из источников средств для развития хозяйства.

В то же время конференция категорически осудила взгляды «левой» оппозиции о необходимости проведения индустриализации путем такого обложения деревни и такой политики цен, которые неизбежно привели бы к приостановке развития сельского хозяйства, сократили бы источники сырья для промышленности и рынок сбыта ее продукции, что с неизбежностью привело бы к резкому падению темпа индустриализации страны.

Итак, как полагает конференция, политическая и хозяйственная необходимость приступить к снижению отпускных цен обязывает направлять и вести под эти углом зрения всю промышленную жизнь ближайшего будущего. Вместе с тем, «поскольку накопление в недрах промышленности является одним из важнейших источников, обеспечивающих предусмотренный партией темп индустриализации страны, необходимо решительно добиваться снижения себестоимости, дабы снижение отпускных цен не являлось фактором сокращения промышленного накопления. Снижение отпускных цен должно явиться стимулом, толкающим промышленные предприятия к большим достижениям в области снижения себестоимости»⁶⁹.

Директивы по составлению пятилетнего плана: идея баланса. Все эти соображения были обобщены в директивах по составлению пятилетнего плана народного хозяйства, выработанные Объединенным пленумом ЦК и ЦКК ВКП(б) в октябре 1927 г.⁷⁰ и утвержденные в декабре этого же года ХV съездом партии⁷¹.

В основу проектировки пятилетнего плана предлагается полагать следующие главные моменты.

Во-первых, констатируется, что по прошествии десяти лет после Октябрьской революции принципиально иной стала организационная форма народного хозяйства, поскольку — на основе национализации крупной промышленности и других командных высот — появилась возможность планового руководства, все более вытесняющего анархию товарно-капиталистического рынка.

Во-вторых, при составлении пятилетнего плана следует исходить из необходимости обеспечения максимальной сбалансированности всех основных экономических соотношений: между производством и потреблением — из оптимального сочетания обоих этих моментов; между городом и деревней; между развитием тяжелой и легкой индустрии.

В частности планируя развитие тяжелой и легкой промышленности и «считая правильным перенесение центра тяжести в производство средств производства, нужно при этом учитывать опасность слишком большой увязки государственных капиталов в крупное строительство, реализующееся на рынке лишь через ряд лет; с другой стороны, необходимо иметь в виду, что более быстрый оборот в легкой индустрии (производство предметов первой необходимости) позволяет использовать ее капиталы и для тяжелого строительства в условиях развития этой легкой индустрии».

В-третьих, в вопросе о темпе развития приходится иметь в виду крайнюю сложность задачи. Здесь следует исходить не из максимума темпа накопления на ближайший год или несколько лет, а из такого соотношения, которое обеспечивало бы длительно наиболее быстрый темп развития. С этой точки зрения «нужно решительно и раз навсегда осудить оппозиционный лозунг повышения цен: этот лозунг не только привел бы к бюрократическому перерождению и монополистическому загниванию промышленности, не только ударил бы по потребителю и, в первую очередь, по рабочему классу и бедноте города и деревни, не только дал бы величайшие козыри в руки кулаку, — он через некоторое время дал бы резкое снижение темпа развития, сузив внутренний рынок, подорвав сельскохозяйственную базу промышленности и застопорив технический прогресс в индустрии».

Особое внимание руководства партии занимает проблема взаимоотношений между городом и деревней. В связи с этим прежде всего констатируются «основные диспропорции» тогдашнего хозяйства: а) между промышленностью и сельским хозяйством («которая еще не изжита, несмотря на опережающий рост индустрии»); б) диспропорция между ценами на продукты промышленности и сельского хозяйства (рыночные «ножницы»); в) диспропорция между спросом на промышленное сырье, являющееся продуктом сельского хозяйства (хлопок, кожа, шерсть и т.д.), и его предложением; г) диспропорция между количеством рабочих рук в деревне и реальной возможностью их хозяйственного использования (так называемое «аграрное перенаселение»).

Констатировав все эти противоречия, составители соответствующих партийных директив подвергают анализу возможные варианты их разрешения.

1. Прежде всего, ставится и вновь отвергается предложение об установлении равновесия между спросом и предложением промышленной продукции путем повышения промышленных цен.

2. Другой возможный вариант — резкое снижение сельскохозяйственных цен — также отвергается, поскольку это привело бы к снижению всего темпа развития, сократив экспортные возможности и еще более подорвав сырьевую базу промышленности.

3. По тем же самым соображениям невозможно пытаться решить проблему путем резкого усиления налогового бремени крестьянства. Кроме того, такой путь был бы чреват еще большим обострением политического положения.

4. Нельзя также сделать ставку на форсированное развитие сельского хозяйства: это задерживало бы индустриализацию и снизила бы обороноспособность страны.

Единственно правильное решение — путь понижения себестоимости промышленной продукции на основе энергично проводимой рационализации индустрии и ее расширения, следовательно — понижения цен на промышленную продукцию, а также внедрение трудоемких культур в сельское хозяйство. Это позволяет решать и другие проблемы — аграрного перенаселения и безработицы в городе.

В свою очередь установление равновесия между городом и деревней может и должно обеспечить достижение стратегической задачи длительного ускорения темпа развития.

Все эти программные установки партии, сформулированные в период до конца 1927 г., в рамках научных дискуссий, в том числе и с представителями «девой» оппозиции, кажутся весьма разумными. Идея обеспечения сбалансированного экономического роста на протяжении длительного исторического периода, причем роста на основе внутренних источников развития, — эта идея, будь она воплощена в действительность, возможно, помогла бы стране избегнуть многих потрясений, которые ее ожидали.

Курс на форсированную индустриализацию и судьба идеи эффективности производства. К сожалению, с устранением с политической сцены деятелей «левой» оппозиции, сама «генеральная линия» партии стала осуществлять совершенно очевидный дрейф «влево», далеко превосходя не только программу «троцкистов», но и границы здравого смысла. Уже год спустя, в ноябре 1928 г., утверждая контрольные цифры народного хозяйства на очередной хозяйственный (1928/29) год, Пленум ЦК ВКП(б) констатирует: «Всплывает правый (откровенно оппортунистический) уклон, который находит свое выражение в стремлении снизить темп и задержать дальнейшее строительство крупной индустрии…»⁷². Это заявление — недвусмысленное указание на отказ от одной из прежних фундаментальных программных установок — обеспечения баланса в развитии тяжелой и легкой промышленности. А это означало также и отказ от возможности дополнительного финансирования развития тяжелой индустрии из источников, которые могли бы быть получены из развития легкой промышленности; свертывание розничного товарооборота, нарушение баланса в отношениях между городом и деревней, — в общем, наступление всех тех последствий, о которых совершенно четко и определенно говорили недавние партийные документы. Что кроется за таким решением, какие побудительные причины обусловили его принятие? Об этом можно только догадываться.

Традиционно обращается ноябрьский (1928 г.) Пленум ЦК ВКП(б) и к проблеме повышения экономической эффективности, в том числе снижению себестоимости промышленной продукции. Однако и здесь происходит некоторая смена тональности.

Снижение себестоимости, достигнутое до настоящего времени промышленностью, не отвечает огромным капитальным вложениям, произведенным в нее, — отмечает Пленум. — Техническая реконструкция производства и рационализация его отстают до сих пор от количественного роста индустрии. Медленный рост освоения нами новейших достижений мировой техники между прочим находит свое отражение в медленном и нерациональном освоении нашими заводами импортного оборудования. Режим экономии все еще проводится на наших предприятиях без достаточной настойчивости и не дает того эффекта, который он может и должен дать.

Пленум констатирует: «1927/28 г. был переломным в том отношении, что впервые после 1924 г. принес с собой заметное снижение себестоимости»⁷³ и одновременно указывает, что «1928/29 г. должен во что бы то ни стало принести дальнейшее и еще более значительное снижение себестоимости». Снижение себестоимости на 7% рассматривается как «условие выполнения не только плана капитальных вложений, но и всего народно-хозяйственного плана текущего года». В качестве средства решения этой задачи уже традиционно указывается борьба за производительность труда, с прогулами, расхлябанностью и недисциплинированностью на предприятиях⁷⁴.

Дабы завершить вопрос о проблеме повышения качества работы промышленности и снижения себестоимости промышленной продукции, отметим, что на протяжении ближайших нескольких лет эта проблема постоянно ставится, однако удовлетворительного решения так и не получает, пока, наконец и вовсе не уходит на периферию внимания высших партийных органов, будучи заслоненной громадными количественными изменениями в экономике. Что касается средств решения этой проблемы, то их набор становится традиционным — это попытки так или иначе настроить систему государственного управления хозяйством (включая управление территориальным и межпрофессиональным движением трудовых ресурсов), соответственно, борьба с «летунами» и «трудовыми дезертирами», укрепление плановой, финансовой, производственной и трудовой дисциплины и т.п. В какой-то мере всех этих моментов мы намерены коснуться далее, здесь же ограничимся констатацией, что такого рода меры носили в большей своей части чисто административный характер и цели, в общем, не достигли: экономика страны оставалась крайне затратной и неэффективной на протяжении и тридцатых годов, и всего последующего периода советской истории.

Приведем в заключение некоторые официальные данные о состоянии проблемы качества и себестоимости промышленной продукции на протяжении тридцатых годов.

Ноябрьский (1929 г.) Пленум ЦК ВКП(б) отмечает «отставание качественных показателей работы промышленности». Себестоимость снизилась за прошедший хозяйственный год на 4,5% (вместо 7% по плану). Констатировав этот факт, на 1929/30 г. в качестве минимального задания устанавливается снижение себестоимости на 11%. Какого-либо обоснования именно такой цифры резолюция Пленума не дает, однако в числе средств, способных, по мнению Пленума, обеспечить ее достижения, указывается, помимо прочих, чистка советского аппарата, которая должна была осуществляться при активном участии трудящихся⁷⁵.

ХVI съезд ВКП(б), проходивший летом 1930 г., подводя итоги завершившегося хозяйственного года, указывает на значительный количественный рост промышленности⁷⁶. На этом фоне, констатирует съезд, вопиющим является состояние качества. Задания по производительности труда, снижению себестоимости промышленной продукции и стоимости строительства систематически недовыполняются, тем самым снижая результаты работы промышленности. Особо нетерпимым является положение с качеством промышленной продукции, которое находится на очень низком уровне и в отдельных случаях имеет тенденцию к дальнейшему ухудшению. Отмечается недовыполнение заданий по снижению себестоимости: в 1928/29 г. — 4,4% против плана 7% и некоторая угроза полному выполнению планового задания в текущем году — 6% в первом полугодии вместо 11% по плану.

Меры, предписываемые для исправления сложившегося положения, сводятся к тому, что качество продукции должна быть не меньшая ответственность хозорганов, чем за недовыполнение плановых заданий, промфинплан должен содержать в себе показатели качества выпускаемой продукции. Перед хозорганами, профорганами, парторганизациями, комсомолом, печатью и всей рабочей общественностью ставится задача вовлечения широких масс трудящихся в работу по решительному улучшению качества продукции и широкое использование для этого таких форм организации труда, как социалистическое соревнование и ударничество. Особое внимание следует уделять «вопросам социалистической рационализации по линии борьбы за лучшую организацию производства, повышения производительности труда, наиболее рационального использования сырья, материалов, топлива и оборудования, по линии борьбы с потерями в производстве и обращении, что должно обеспечить выполнение плановых заданий по себестоимости при обязательном улучшении качества продукции»⁷⁷. Кроме того, важнейшей общей задачей, стоявшей перед промышленностью, является завершение реорганизации системы управления промышленностью.

В дальнейшем о качественных показателях работы промышленности либо вообще ничего не говорится, либо формулируются абсолютные цифры, которых нужно достичь в определенном хозяйственном периоде — без какой-либо их оценки (обоснования), а часто и без данных о их выполнении.

Так, например, Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) устанавливает следующие параметры снижения себестоимости на 1931 г.: по промышленности, планируемой ВСНХ — на 10%; по промышленности, планируемой НКснабом — на 11%⁷⁸. Как будут обеспечены эти цифры и, самое главное, были ли выполнены задания по этому важному экономическому параметру в предыдущем хозяйственном году — ничего не сказано.

В свою очередь, ХVII конференция ВКП(б), состоявшаяся в начале 1932 г., подводя итоги предыдущего года, ограничивается констатацией того, что план 1931 г., несмотря на громадные достижения промышленности, остался невыполненным ни по количественным, ни по качественным показателям⁷⁹.

В качестве главных причин сложившегося положения указываются и плохая работа транспорта в I квартале 1931 г., затормозившая быстрое развитие промышленности; и крупные недостатки в работе самой промышленности (прежде всего недостатки в организации труда и заработной платы, в деле внутризаводского планирования и технического руководства); и громоздкость и оторванность руководящих хозорганизаций от предприятий, недостаточно конкретное руководство предприятиями со стороны объединений; и совершенно неудовлетворительное соотношение между ростом зарплаты и производительностью труда приведшее к значительному перерасходу фондов зарплаты, что является одной из важнейших причин невыполнения планового задания по снижению себестоимости; и т.п.

Конференция указывает, что «на ликвидации этих основных недостатков должны быть сосредоточены силы партии и рабочего класса, чтобы обеспечить выполнение плана 1932 г., чтобы в еще большей мере, чем в 1931 г., использовать возможности, предоставляемые промышленности социалистической системой хозяйства». Что интересно, давая предельно абстрактные и, в то же время, как это ни парадоксально, конкретные указания по дальнейшему развитию промышленности (типа «углубить», «расширить» или «увеличить» — скажем, производство кокса, либо «уменьшить» — например, процент золы и серы в угле и коксе), конференция решительно ничего не говорит относительно повышения качественных параметров работы промышленности⁸⁰.

Резюмируя, мы можем еще раз констатировать: судя по всему, ни за годы первой, ни за годы второй пятилеток стране так и не удалось обеспечить достижение главной цели — повышения качественных показателей работы промышленности. Обратим в связи с этим внимание на следующую весьма немаловажную деталь: подводя итоги первой пятилетки, Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б), состоявшийся в январе 1933 г., а затем и ХVII съезд партии годом спустя, констатируют, что производительность труда в промышленности «несколько отстает от заданий пятилетки» (по данным Пленума она за четыре года выросла на 38%⁸¹; на ХVII съезде приводится цифра в 41%⁸²). Стоит, однако, вспомнить о тех директивах относительно повышения эффективности промышленности, которые предусматривались первым пятилетним планом. Резолюция ХVI партийной конференции (1929 г.) о пятилетнем плане развития народного хозяйства предусматривала плановое снижение себестоимости промышленной продукции на 35% (в строительстве — на 50%), а повышение производительности промышленного труда на 110%⁸³. Таким образом, план пятилетки по повышению производительности труда был «недовыполнен» чуть ли не в три раза!

Разумеется, такие итоги сами по себе говорят прежде всего о качестве планирования: устанавливая заведомо недостижимые плановые показатели, составители тем самым «запланировали» и их невыполнение. Однако дело заключается не только в этом.

С одной стороны, устанавливая такие высокие показатели качества работы промышленности, руководство страны очевидно ведь исходило из каких-то совершенно определенных побуждений. Глубинная подоплека таких побуждений вырисовывается с достаточной степенью определенности — это стремление «догнать и перегнать» наиболее развитые капиталистические страны, тем самым доказав всему миру и себе преимущества социалистической плановой и целенаправленно управляемой системы хозяйства. (В этой связи было бы весьма любопытно сопоставить данные о себестоимости промышленной продукции и уровне производительности труда в капиталистических странах, переживавших, как известно, в этот период серьезный экономический кризис.) Так что с этой точки зрение «недовыполнение» плана по главным качественным характеристикам развития экономики лишает государственных апологетов советского социализма аргумента в пользу ленинского убеждения в том, что «капитализм может быть окончательно побежден и будет окончательно побежден тем, что социализм создает новую, гораздо более высокую производительность труда», а «это, в последнем счете, самое важное, самое главное для победы нового общественного строя»⁸⁴.

С другой стороны, отсутствие прогресса в повышении эффективности общественного производства само по себе становится свидетельством того, что отсутствуют надлежащие условия, которые бы этот прогресс обеспечивали. Ибо, как справедливо утверждал В. И. Ленин, «по мере того, как решается в главном и основном задача — экспроприировать экспроприаторов, выдвигается необходимо на первый план коренная задача создания высшего, чем капитализм, общественного уклада, именно: повышение производительности труда, а в связи с этим (и для этого) его высшая организация»⁸⁵. Понятно, что если стабильно не получается решить задачу повышения эффективности общественного труда на собственной базе социализма (т.е. после «экспроприации экспроприаторов»), это является сильным аргументом для того, чтобы констатировать наличие изъянов в этой базе, в социалистическом хозяйственном механизме как таковом.

В самом деле, вернемся к главному тезису, обосновывавшемуся с самого начала становления нового механизма управления — тезису о необходимости экономии и снижения производственных издержек. Конечно, экономить нужно, и с этим никто не будет спорить: экономия на издержках производства — это аксиома нормального и сколько-нибудь эффективного развития. Но дело-то в том, что экономить на издержках не удастся — по крайней мере эффективно: сурового рынка нет, отбраковка неэффективных товаропроизводителей невозможна, контроль за издержками становится не экономическим, а административным, а это, между прочим, означает, как минимум, две вещи: во-первых, административный контроль органически не может иметь тотального характера (коим является рыночный контроль), а во-вторых, чем более всеобъемлющий характер он принимает, тем более он сам становится обременением — ведь нужно же содержать контрольный аппарат⁸⁶. О субъективным характере контроля можно и не упоминать.

При таких условиях режим экономии приобретает характер режима экономии в потреблении: здесь контролировать проще всего. В самом деле, в отсутствие рынка достаточно сложно определять те критерии, по которым можно осуществлять снижение производственных издержек, не говоря уже о том, что у социалистического товаропроизводителя, в отличие от капиталистического, нет и особых мотивов для того, чтобы осуществлять экономию, скорее наоборот. А вот экономить на заработной плате — самый простой, наглядный и эффективный путь. Практические примеры подобного рода были даны уже в самом начале перестройки системы управления экономикой, и на это с беспокойством указала ХV партконференция: имели место явные извращения режима экономии, когда хозорганы осуществляли его не за счет рационализации, а за счет рабочих, «нервируя их частым несвоевременным пересмотром норм и расценок, мелким, придирчивым отношением административного персонала» и даже прямым нарушением колдоговора и КЗоТ⁸⁷. Конференция предписала вести «решительную борьбу» со всеми этими извращениями, однако вряд ли этот призыв возымел действие.

В дальнейшем экономия на потреблении вообще стала частью государственной политики, которая не ограничивалась только заработной платой работников, но распространилась и на потребительский рынок.

Таким образом, огромные и все возраставшие масштабы производства скрывали за собой его затратность и низкую экономическую эффективность, а явление дефицита стало постоянной характеристикой советской социалистической экономики.

Конкуренция централизации и децентрализации в хозяйственном управлении. Итак, на протяжении истории советской социалистической экономики очень трудно достигался баланс между эффективностью и качеством производственной деятельности и ее количественными показателями. Более того, как мы видели, количественный рост экономики, как правило, заслонял собой ее качественное развитие, а в конечном счете, возникает впечатление, что и вообще старались экономическим количеством компенсировать недостающее экономическое качество.

Процесс интеллектуальной деградации системы хозяйственного управления, с очевидностью начавшийся после устранения как «левой», так и «правой» оппозиции, достиг своего апогея к концу тридцатых годов, и ниже мы приведем некоторые примеры, иллюстрирующие этот тезис. Вместе с тем было бы ошибкой полагать, что причины, обусловившие такой процесс, являются чисто субъективными. Напротив, можно утверждать, что эволюция механизма управления хозяйством имела вполне закономерный характер, и те многочисленные пороки, которые он со временем обнаружил, были заложены в него в момент его формирования, выражая самую сущность механизма государственного управления экономикой. Так что широта взглядов, весьма достойный уровень научной подготовки экономистов, обосновывавших и принимавших решения в середине двадцатых годов, наконец, относительный демократизм в выработке и принятии такого рода решений, — все это до поры лишь смягчало, маскировало несуразности и противоречия нового хозяйственного механизма, но отнюдь не устраняло их.

ХV партконференция увязывает проблему повышения эффективности общественного производства с необходимостью коренной перестройки системы хозяйственного управления. По мнению конференции, необходимо осуществлять сокращение штатов, сокращение «чрезвычайно высоких в настоящее время накладных расходов», нужна рационализация всей системы управления, решительная борьба с бюрократизмом. Бюрократизм являлся громадным злом на протяжении всего периода существования Советской власти. Еще опаснее это зло сейчас, когда страна приступает к перестройке всей своей хозяйственной жизни, — констатирует конференция.

В соответствии с новыми хозяйственными задачами необходимо, — по мнению конференции, — не ограничиваясь исправлениями мелких недостатков в административно-хозяйственном аппарате, поставить вопрос о пересмотре всей системы построения управленческого аппарата хозяйством, в целях улучшения ее, максимального ее упрощения и удешевления. В связи с этим признается необходимым установление в законодательном порядке более точного разграничения функций и обязанностей отдельных инстанций как в области контроля, так и в области управления и планового руководства хозяйством.

Как констатирует конференция, на протяжении девяти лет после Октябрьской революции создалась очень сложная система организации производства, товаропроводящей сети, кредитных органов и т.п. Различные звенья этой системы часто нарастали стихийно. Самый круг их деятельности был определен при совершенно другой хозяйственной обстановке. Вставшие перед государством и народным хозяйством новые задачи часто не находят в этих органах необходимой опоры. Осуществление принципа централизации, совершенно необходимого при плановом, организованном хозяйстве, проводится в настоящее время теми же методами, которые были необходимы в период первых шагов организации советского хозяйства, но которые устарели в настоящее время. Внутри самих органов недостаточно проведен принцип точного разделения труда и ответственности как между различными звеньями этих органов, так и между отдельными работниками. Несоответствие между системой организации и изменившейся обстановкой с ее новыми задачами неизбежно приводит к растрате средств и усилению бюрократизма. Как полагает конференция, «за время восстановительного периода образовался кадр работников, накопивший уже громадный опыт в деле организации управления промышленностью. Аппарат управления основными производственными ячейками (фабрика, завод) в достаточной степени окреп и овладел делом. Определилась громадная роль (которая в дальнейшем будет еще более возрастать) производственных совещаний, конференций и системы выдвиженчества, как форм непосредственного участия рабочих в организации производства. Все это дает возможность сделать дальнейший более решительный шаг в освобождении низших звеньев производственной системы от мелочной опеки, контроля и отчетности. Вместе с тем должна быть увеличена ответственность руководителей каждого отдельного органа (сверху донизу) за выполняемую ими работу⁸⁸.

Ввиду чрезвычайной важности изложенного для понимания ситуации и смысла последующих действий руководства страны, обобщим еще раз. Намечаемая коренная реорганизация сложившейся системы государственного управления экономикой предполагает проведение следующих мер:

1) упрощение и рационализация аппарата управления (что должно повысить эффективность хозяйственного управления и обеспечит удешевление себестоимости продукции);

2) уточнение компетенции каждого звена управления и, при необходимости, перераспределение различных управленческих функций;

3) строгая централизация управления, совершенно необходимая в условиях планового хозяйства (что справедливо) — и, одновременно, сочетание централизации с децентрализацией системы управления; освобождение низовых звеньев хозяйственной системы от мелочной опеки, контроля и отчетности (а следовательно, освобождение и вышестоящих звеньев системы государственного управления от необходимости осуществлять функции «мелочной опеки, контроля и отчетности»);

4) соответственно, повышение персональной ответственности (и в позитивном, и в негативном смысле) хозяйственных руководителей за осуществление управленческих функций;

5) самодеятельность широких рабочих масс в деле хозяйственного управления, осуществляемая в различных организационных формах (соцсоревнование, ударничество, низовой внутрихозяйственный хозрасчет и пр.).

Эти тезисы получают развитие как в последующих руководящих партийных документах, так и в законодательстве.

ХVI конференция ВКП(б), проходившая в апреле 1929 г., формулируя задачи по приведению «системы управления в соответствие с системой нашего хозяйства и требованиями социалистического строительства», констатирует: «выполнение стоящих перед Советской страной задач в области проведения ускоренного темпа индустриализации и социалистической перестройки сельского хозяйства требует систематической переделки всего аппарата государственного управления в смысле приведения его в соответствие с системой нашего хозяйства и задачами социалистического строительства». В качестве мер, которые следовало реализовать, перестраивая систему управления хозяйством, конференция обращается к уже известным нам идеям децентрализации системы управления на базе плановой ее централизации, удешевления аппарата и т.п.

Так, например, по мнению конференции, «накапливающийся опыт в области управления народного хозяйства, разработка пятилетнего плана развития народного хозяйства — делают возможными дальнейшие шаги в области децентрализации функций управления, разгрузки союзных и центральных республиканских органов не только от массы мелочных дел, но и от известной части оперативных функций, действительного улучшения плановой работы, обеспечивающего разработку реальных и своевременных планов и необходимое сочетание общественной и личной массовой инициативы и самодеятельности с твердой дисциплиной в области выполнения планов и директив центральных органов».

Систематическая переделка аппарата должна идти по линии децентрализации оперативных функций при одновременной централизации планирования и руководства в основных вопросах, по линии создания условий, обеспечивающих как разработку твердых и своевременных планов, так и их полное выполнение.

В области распределения предлагается «исходить из возможности и необходимости дальнейшего решительного сокращения издержек обращения товаров», в том числе и на основе децентрализации соответствующей системы управления. Как справедливо констатирует конференция, «ввиду того, что монопольное положение торгового аппарата по ряду товаров при излишнем централизме регулирующих и торгующих органов грозит опасностью бюрократического загнивания отдельных частей аппарата, необходимо проводить рационализацию товаропроводящего аппарата под углом зрения возможной децентрализации оперативных функций, при одновременном сохранении и улучшении централизованного руководства в области планирования финансов и торговли, улучшения маневренной способности торговой системы, действительного сокращения передаточных звеньев от фабрик к потребителю промышленных товаров и от производителя сельскохозяйственного сырья к его потребителю, повышения способности учета и промышленным, и торговым аппаратом потребительского спроса населения, улучшения качества обслуживания потребителя как путем быстрого расширения сети низовых торгующих органов, так и путем улучшения техники их работы».

Предлагается усовершенствовать системы финансирования и кредитования народного хозяйства, налогообложения, финансово-расчетных отношений между хозяйствами, кооперативными и кредитными учреждениями — безналичные расчеты, сокращение излишних расчетных инстанций; внедрения достижений в области техники управления (механизация, установление единого бухгалтерского, оперативного и статистического учета).

В общем, усиление борьбы за режим экономии является условием выполнения пятилетнего плана, поэтому надлежит осуществлять «неуклонное и решительное уменьшение накладных расходов торговли, промышленности и расходов по административному управлению». При этом, разумеется, сокращением аппарата дело не должно ограничиваться — необходимы усилия по рационализации производства, полное использование наличного оборудования, повышение эффективности капитальных затрат, снижение себестоимости, снабжение, исключающее накопление излишних запасов, «превращающих огромные материальные ресурсы в мертвый капитал»⁸⁹.

ХVI съезд ВКП(б), проходивший летом 1930 г., констатируя, что разрешение поставленных перед промышленностью задач требует скорейшего окончания реорганизации системы управления промышленностью, сформулировал основные принципы, на которых должна была базироваться новая система управления промышленностью. В числе этих принципов указываются: а) обеспечение системы единоначалия во всех звеньях промышленности; б) обеспечение промышленным предприятиям максимальной самостоятельности и инициативы в деле выполнения плановых заданий; в) усиление технического руководства работой предприятий; г) устранение «вредного параллелизма в работе хозяйственных органов» и упрощение «всей системы планирования и управления промышленностью».

Одобряя решения ЦК об упорядочении управления производством, установлении единоначалия при реорганизации управления промышленностью и требуя неуклонного проведения их в жизнь, съезд в то же время отмечает, что работа эта проводится недостаточно быстро и энергично и указывает на главные ошибки: «до сих пор не проведен в жизнь принцип хозрасчета, не во всех предприятиях проведено единоначалие, иногда вместо упрощения связи между отдельными органами промышленности оказались более усложненными, вместо сокращения административно-хозяйственного аппарата в некоторых случаях получилось его увеличение».

Следует отметить, что и в дальнейшем, после того, как система управления хозяйством была реорганизована, указанные ХVI съездом «ошибки», тем не менее, так никогда и не удалось устранить.

Итак, важнейшим фактором, способным обеспечить повышение эффективности общественного производства, является, наряду с планированием, эффективное управление народным хозяйством. Как именно происходил процесс реорганизации системы управления экономикой будет показано в другом месте (§ 3), здесь же обратим внимание на главное.

Отметим, что на протяжении определенного времени, вплоть чуть ли не до середины тридцатых годов, публичная власть предпринимала определенные меры по стимулированию удешевления аппарата управления, его рационализации, в том числе исключению дублирующих и ненужных управленческих звеньев, наконец, сокращению штатов и высвобождению лишних работников (последнее нашло отражение и в действовавшем законодательстве о труде). Однако главной и более общей задачей являлось создание адекватного механизма планового государственного управления экономикой.

Этот новый механизм, как можно заметить из сказанного выше, должен был базироваться на сочетании трех главных принципов: во-первых, идее централизации системы государственного управления, во-вторых, идее децентрализации этой системы, в-третьих, идее участия широких рабочих масс в организации труда и производства, в управлении трудовыми и экономическими процессами.

Не нужно осуществлять глубоких размышлений для того, чтобы сделать достаточно очевидный вывод: третий из перечисленных принципов носит вспомогательный характер, он определяется первыми двумя. В самом деле, вероятно возможно более или менее эффективное хозяйственное управление и без участия в нем наемных работников, однако никуда не годную систему управления не спасет сколь угодно широкое участие в нем лиц наемного труда. К сожалению, возникает впечатление, что в реальной действительности двадцатых-тридцатых годов это положение отнюдь не имело аксиоматического характера.

Таким образом, с созданием громадного единого хозяйственного комплекса перед государством встала сложнейшая задача обеспечить эффективное управление им, и решить эту задачу руководство страны пыталось, сочетая централизацию и децентрализацию в системе государственного управления.

Теоретически разделение централизма и децентрализации в государственном управлении экономикой предлагалось искать на путях перераспределения компетенции различных звеньев управления: органы высшей иерархии должны сосредоточиваться на решении общих вопросов управления, нижестоящие органы — на оперативном управлении. Типичное указание в этом отношении дает ХVI конференция ВКП(б), проходившая в апреле 1929 г. в резолюции об итогах и ближайших задачах борьбы с бюрократизмом: «систематическая переделка аппарата должна идти по линии децентрализации оперативных функций при одновременной централизации планирования и руководства в основных вопросах»⁹⁰. Беда только, что при этом никто не определил, какие вопросы являются основными, а какие — нет, более того, нормативно круг тех и других вопросов определить невозможно (если только не ставится задача уничтожения хоть какой-то эффективности в управлении). Положение усугубляется с введением в действие системы централизованного директивного (императивного) планирования. При такой системе все без исключения звенья хозяйственного управления становятся ответственными (и в позитивном, и в негативном смыслах) за выполнение той части плана, которая закреплена за каждым таким звеном, а следовательно, не могут не осуществлять всестороннего, тотального контроля за хозяйственной деятельностью подведомственных звеньев.

Окончательное завершение система государственного управления экономикой получает с проведением идеи о необходимости доведения такого управления «до каждого агрегата и до каждого рабочего места» (§ 3, 6). Централизм в государственном управлении экономикой полностью вытеснил децентрализацию. И такой исход, приходится признать, является совершенно закономерным.

Удивительные проявления, по определению одного партийного документа, «уродливого чрезмерного централизма» в хозяйственном управлении были продемонстрированы довольно рано. Например, февральский (1927 г.) Пленум ЦК ВКП(б), справедливо озабоченный высокими отпускными и розничными ценами на промышленные товары, в целях разрешения сложившейся ситуации предусматривает целый ряд конкретных мер по ее разрешению. Высший орган управления в стране занимается наладкой системы управления, и не где-нибудь, а в кооперативе, т.е. по смыслу, вроде бы совершенно самостоятельной социальной системе! Мало того, он занимается логистикой; мало того, он занимается организацией производства!

И, к сожалению, это было только начало, причем не самое яркое.

ХVII съезд партии (1934 г.), ликвидируя функциональную систему построения всех советско-хозяйственных аппаратов (что как раз и было рассчитано на децентрализацию системы хозяйственного руководства), обязал руководителей советско-хозяйственных органов «обеспечить на деле конкретное руководство каждым нижестоящим органом или предприятием в отдельности, исправляя их недостатки оперативными мерами»⁹¹. Примеры такого рода «конкретного руководства» в скором времени предложил сам высший партийный орган.

Июньский (1935 г.) Пленум ЦК ВКП(б) в резолюции от 7 июня 1935 г. «Об уборке и заготовках сельскохозяйственной продукции», констатируя, что «результаты весенних сельскохозяйственных работ 1935 г. с особой яркостью подтверждают успехи колхозного строя», справедливо замечает, что только этим дело не ограничивается: нужно еще убрать урожай и обеспечить его сохранность. Пленум предписывает провести решительную борьбу с разбазариванием и расхищением убранного хлеба, представляющего общественную социалистическую собственность, по ликвидации «пережитков кулацко-рваческих настроений» и пр.

В этих целях Пленум дает колхозникам ряд конкретных указаний. В частности, нужно вовремя вести прополку, причем неоднократно; закончить полностью ремонт и подготовку всех уборочных машин к срокам, которые установил Пленум; Наркомтяжпром должен в сроки, установленные Пленумом поставить бесперебойно запасные части к сельскохозяйственным машинам.

Далее, необходимо произвести сплошную дезинфекцию уборочного инвентаря. Следует установить предельные сроки косовицы ранних колосовых культур — по регионам страны; директора МТС должны вывести в поле все комбайны не позднее чем за пять дней до начала уборки и проверить готовность их к уборке.

В целях полного сохранения урожая и недопущения потерь необходимо: произвести вязку в снопы всего скошенного хлеба и его копнение; начать молотьбу хлебов с третьего — пятого дня от начала косовицы и обеспечить непрерывную работу молотилок; кроме того, устанавливаются сроки начала скирдования хлебов. Предписывается производить сплошное сгребание колосьев конными граблями, но после этого — «обязательное ручное подгребание».

Аналогичного характера указания — по уборке хлопка, свеклы, льна, махорки.

В разделе резолюции, трактующем технологии заготовок сельскохозяйственных продуктов предлагается партийным и советским организациям, директорам МТС и совхозов, председателям колхозов организовать сдачу зерна и подсолнуха государству непосредственно из-под молотилок и комбайнов, а сдачу хлопка — немедленно после начала раскрытия коробочек и т.п. Свеклу надлежало начать копать не позже 5 сентября, массовую уборку — 10–15 сентября. Подобного же рода «конкретные указания» давались и по другим культурам — по льну и пеньке, картофелю, по табаку и махорке и пр.⁹²

Аналогичную по содержанию резолюцию принимает ровно через год июньский (1936 г.) Пленум ЦК ВКП(б), с тем, однако, изменением, что добавился ряд указаний относительно заготовок сена и изготовления силоса⁹³. Вообще, очень похоже, что начала устанавливаться целая практика подобного рода, когда высшие партийные и государственные органы дают крестьянам конкретные указания относительно того, что они должны делать в тот или иной момент времени⁹⁴.

И, разумеется, дело не ограничивается аграрной сферой: высшие органы партии и государства принимают конкретные решения относительно поставок некомплектной продукции и предписывают осуществить доукомплектование, о порядке взаимодействия государственных «хозорганов» и колхозов при организации лесосплава, об организации труда в совхозах и колхозах, и т.п.

Мы воздержимся здесь от комментариев и ограничимся лишь тремя взаимосвязанными соображениями. Во-первых, при ознакомлении с массивом подобного рода директивных предписаний у совершенно несведущего человека может возникнуть впечатление, что все жители страны, либо, во всяком случае, большая их часть, совершенно некомпетентны в том, что они должны делать в ходе своей работы: крестьяне не умеют жать, рабочие — обрабатывать детали; и что только высший государственный орган знает, как все нужно делать. Скорее всего, это впечатление обманчиво. Во-вторых, у наблюдателя может возникнуть впечатление, что если бы не руководящие решения высших партийных и государственных органов, то хозяйственная жизнь в стране остановилась бы. И можно предположить, что это предположение недалеко от истины. Наконец, в-третьих, может сложиться впечатление, что эпоха «хозяйственного и политического сумасшествия», от которого тщетно пытался «оттащить» страну Н. И. Бухарин в своей последней речи в качестве политика (§ 1), — это безумие уже наступило. И это впечатление является безусловно правильным.

§ 3. Формирование механизма государственного управления экономикой

Сложившаяся в начале нэпа и несколько реорганизованная с образованием Союза система управления хозяйством сохранялась и на протяжении второй половины двадцатых годов. В системе хозяйственных наркоматов функцию управления промышленностью на союзном уровне осуществлял главным образом ВСНХ по главе с Председателем. Кроме него такого рода функции выполняли и некоторые другие союзные наркоматы (путей сообщения, внешней торговли, продовольствия, почт и телеграфов, в какой-то мере — по военным и морским делам). Органами, осуществлявшими функциональное управление являлись народные комиссариаты труда и финансов. Контрольно-надзорная функция возлагалась на наркомат рабоче-крестьянской инспекции (НК РКИ).

На уровне союзной республики управление хозяйством возлагалось на СНК союзной республики, а также на соответствующие республиканские наркоматы (в частности, ВСНХ, Наркомтруд союзной республики и его подразделения на местах, в какой-то мере — наркомат просвещения, и т.п.). Немаловажное значение в системе экономического управлении на уровне республики по-прежнему играли Экономические совещания (Экосо), действовавшие в системе республиканских СНК.

Система управления производством в конце двадцатых годов. С изменением социально-экономической обстановки в стране вследствие осуществления курса на индустриализацию народного хозяйства, обобществление промышленности и коллективизации сельского хозяйства, возникла задача реорганизации системы государственного управления экономикой, и эта задача начала реализовываться прежде всего на путях преобразования системы управления, в вершине которой находился ВСНХ, а также создания новых государственных органов, призванных обеспечить управление новыми социализированными секторами народного хозяйства.

I. Реформирование советов народного хозяйства, прежде всего ВСНХ, осуществлялась с целью решения тех новых задач, которые перед ними ставились: наряду с обеспечением эксплуатации существовавших предприятий — задача создания новых и капитальной реконструкции действовавших предприятий. Кроме того, ВСНХ должен был осуществлять планирование производства, как текущего, так и перспективного. Иными словами, речь шла об усилении планово-регулирующей роли ВСНХ, согласовании управления общесоюзными республиканскими и местными промышленными единицами. Постановка указанных задач вполне оправданна — ведь отныне экономика представляет собой единый народнохозяйственный комплекс, целесообразно функционирующий по единому плану. Соответственно постепенно происходит выделение сильного централизованного планово-отчетного аппарата и усиление общерегулирующих органов в аппарате ВСНХ СССР.

Обращает на себя процесс перехода к отраслевому принципу управления — дополнительно к «старым» главным управлениям (Главметалл, Главэлектро и Главвоенпром) создается еще ряд главков по основным отраслям промышленности: текстильной, химической, лесной и бумажной, сельскохозяйственно-пищевой, горно-топливной, кожевенной и полиграфической.

Кроме того, возникают структуры планирования и контроля — плановое управление (Промплан) и Отчетно-ревизионное управление⁹⁵.

На таких же началах происходит и реорганизация ВСНХ РСФСР⁹⁶.

В основе реорганизации системы управления промышленностью лежал принцип, который был подтвержден ХVI конференции партии и о котором уже здесь говорилось: сочетание децентрализации оперативных функций и централизации планирования и руководства в основных вопросах. Соответственно ВСНХ (как и НКПС) должны были быть превращены в органы не только планово-экономического руководства, какими они по преимуществу до сих пор являлись, но и «в органы действительного технического руководства, основанного на достижениях как американской и европейской, так и советской науки и техники».

II. Тресты некоторое время сохранялись в системе государственного управления промышленностью, однако их положение постепенно и довольно быстро менялось. Первым шагом на пути таких изменений явилось Положение о государственных промышленных трестах, утвержденное ЦИК и СНК СССР 29 июня 1927 г.⁹⁷ Отметим, что уже в ходе обсуждения закона о трестах от некоторых работников промышленности звучали предложения, в целях расширения самостоятельности предприятий, — об уничтожении трестов⁹⁸, однако эти предложения пока не были приняты.

Таким образом, сохранялась трехзвенная структура управления государственной промышленностью, звеньями которой выступали ВСНХ, государственный трест и производственное предприятия.

Положение о трестах от 29 июня 1927 г. вносило существенные изменения в определение понятия треста, а стало быть, и его функционального предназначения (ст. 2). Прежде всего обратим внимание на то, что из определения исключалось указание на извлечение прибыли как цель деятельности треста: вместо формулировки «коммерческий расчет с целью извлечения прибыли (каковая содержалась в Декрете 1923 г.) указывалось на «коммерческий расчет в соответствии с плановыми заданиями».

Право создания треста признавалось за ВСНХ СССР, ВСНХ союзных республик и их местными органами, а также за другими наркоматами СССР и союзных республик, но лишь поскольку это было оговорено положениями о них или в специальных законах (ст. 8). Разрешение на создание треста давалось СТО, Экосо союзной республики или местным исполкомом (в зависимости от подведомственности треста), по ходатайству соответствующего учреждения, организовывавшего трест. Устав утверждался не СТО или Экосо (как раньше), а самим учреждением.

Положение от 29 июня 1927 г. «полностью покончило с прежней, построенной по типу акционерного общества, трехчленной структурой органов треста и построило организацию управления им в полном соответствии с природой советского государственного хозоргана»⁹⁹. Положением подчеркивается неделимость уставного капитала треста на паи (ст. 2), а это означает невозможность привлечения к участию в уставном капитале треста не только частных лиц, но других государственных и кооперативных предприятий. В императивном порядке определялись виды капиталов, образуемых трестом в обязательном порядке. В числе специальных капиталов указывался капитал расширения предприятия; образование других специальных капиталов допускалось лишь по особому постановлению СТО, Экосо союзной республики или местного исполкома (ст. 43).

Постановление СНК СССР от 3 мая 1927 г. «О местной государственной промышленности»¹⁰⁰, подтвердив необходимость большей децентрализации в деле управления промышленностью, вместе с тем предложило Госплану СССР и ВСНХ СССР, а также СНК и Экосо союзных республик усилить плановое руководство местной промышленностью и контроль над выполнением ею утвержденных планов. СНК также предложил сливать в один трест мелкие тресты, находившиеся в ведении соседних административных единиц.

Думается, что за всеми такими изменениями многое стоит и многое следует: трест становится исключительно звеном в системе административного управления производством, и следовательно, указание на «коммерческий расчет» в его деятельности становится лишним. К сожалению, на момент издания закона о трестах это было очевидно не многим, и никому из тех, кто принимал решения.

IV пленум ВСНХ СССР, состоявшийся осенью 1928 г., отметил: Положение от 29 июня 1927 г. не было проведено полностью в жизнь, в частности, и в отношении прав трестов, главки не перестроив своей работы по принципу «доверие низшим звеньям и углубленное руководство по основным производственным проблемам», не изжили практики мелочной опеки над трестами и вмешательства в их оперативную работу. Пленум подчеркнул необходимость положить в основу взаимоотношений между отдельными хозяйственными звеньями «принцип управления, главным образом, посредством плана, посредством рассмотрения и утверждения плана, посредством наблюдения за его выполнением (разумеется, и посредством подбора людей, способных его выполнять»¹⁰¹.

То, что нормы Положения от 29 июня 1929 г. в их либерально-демократической части не были реализованы в рамках отношений «главное управление (ВСНХ) — трест» вполне объяснимо уже содержанием только что процитированной директивы IV пленума ВСНХ; более того, очевидно, что эти устремления вовсе не имеют шансов на реализацию. В самом деле, в государственном управлении хозяйством должны были сочетаться вообще-то несочетаемые принципы централизма и децентрализации, причем, как мы видели, ВСНХ (как и НКПС) в лице соответствующих главков превращались в органы не только «планово-экономического руководства», но и «в органы действительного технического руководства», и их руководители несли персональную ответственность за состояние дел. При таких условиях от принципа децентрализации мало что остается. Нужно очень постараться, чтобы найти таких недальновидных руководителей, которые, отвечая если не головой, то должностью за выполнение поставленного ими плана, ограничатся только формулировкой плановых заданий. «Нормальные» же руководители будут стремиться постоянно контролировать выполнение плана подведомственными им предприятиями, давая руководящие указания подчиненным им руководителям предприятий как им следует действовать, чтобы выполнить план, а в случае необходимости заменяя этих людей более достойными. Так что у идеи хозяйственной самостоятельности и децентрализации изначально шансы были невелики.

В связи с этим интересно отметить, что несколькими месяцами ранее апрельский (1928 г.) Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) констатировал невыполнение закона о трестах в той же части, но уже применительно к трестированным предприятиям. Пленум, давая политическую оценку так называемому «шахтинскому делу», отметил: на примере Донбасса уродливо сказался чрезмерный централизм в хозяйственном управлении. Серьезное отрицательное значение имеет то обстоятельство, что на практике почти не проводился в жизнь декрет о трестах, изданный 29 июня 1927 г., в особенности в части, устанавливающей взаимоотношения управляющих предприятий (директоров) с техническими руководителями-специалистами¹⁰².

Таким образом, уродливый «чрезмерный централизм» проявил себя по всей управленческой цепочке «ВСНХ — главк — трест — предприятие». По справедливости следовало бы увеличить число звеньев в этой крайне жесткой цепи: над ВСНХ стоял СНК (Союза или союзной республики), над которым, в свою очередь, возвышался ЦИК, а замыкал всю цепь неофициальный, но всесильный орган — ЦК ВКП(б) и его Политбюро, который чем дальше, тем больше проявлял самый необузданный централизм при принятии экономических решений.

III. ХVI партийная конференция, состоявшаяся в апреле 1929 г., предписывая превратить высшие органы хозяйственного управления (ВСНХ и НКПС) в органы непосредственного технического руководства, одновременно указала на необходимость активизации хозяйственной инициативы предприятий (фабрик, заводов) и даже отдельных цехов «при одновременном усилении роли треста в области руководства технической реконструкцией предприятий и таким пересмотром групп предприятий по трестам, который бы обеспечивал осуществление принципа объединения предприятий прежде всего по принципу специализации».

Усиление хозяйственной инициативы предприятий предполагалось осуществлять на основе расширения их хозяйственной самостоятельности путем расширения применения практики хозрасчета. Одновременно конференция предписывала обеспечить «осуществление партийных директив об установлении единоличия в управлении предприятиями при одновременном и неуклонном развертывании работы производственных совещаний и временных контрольных комиссий, практические предложения которых, поскольку они признаны правильными и приняты администрацией, должны ею неуклонно осуществляться без всяких оттяжек»¹⁰³.

Кампания по переводу государственных трестированных предприятий на хозяйственный расчет была начата тремя годами ранее, в середине двадцатых годов.

Пленум ВСНХ СССР (февраль 1927 г.), признав необходимым сохранить существовавшую организационную схему: предприятие, трест, синдикат, высказался вместе с тем за перенесение центра тяжести всей работы по реконструкции промышленности «на основные производственные ячейки» — на заводы и на фабрики с их проблемами производственного характера (себестоимость, качество продукции, рационализация и т.п.).

Исходя из необходимости централизации планового руководства и регулирования и децентрализации оперативных функций, пленум считал необходимым: 1) сохранить трест в качестве «единственного юридического лица и распорядителя капиталами трестов на основе советского законодательства» и 2) одновременно расширить полномочия заводоуправлений с тем, чтобы поставить директоров трестированных предприятий в такое положение, при котором на них могла бы быть возложена «полная ответственность» за производственные и финансовые операции предприятия и чтобы создать предпосылки для «четкого выявления самостоятельного лица каждого предприятия». В числе прочих мер предполагалось предоставление трестированным предприятиям части экономии, достигнутой ими против сметной себестоимости¹⁰⁴ и за расширение их прав в области внешних отношений — при непременном сохранении юридического единства треста¹⁰⁵.

Положение о промышленных трестах от 29 июня 1927 г., развивая указанные принципиальные подходы, устанавливало целую серию статей (ст. 24–36), регламентировавших взаимоотношения между трестом и трестированным предприятием. Прежде всего, оно развивало систему нарядов-заказов, выдаваемых трестом предприятию и устанавливающих точный объем и сроки выполнения трестом и предприятием их взаимных обязательств; предусматривалось также оставление в распоряжении директора части экономии, полученной без понижения качества продукции, при этом экономия представляла собой разницу между отчетной и сметной калькуляцией¹⁰⁶.

Положение определяло круг тех полномочий, которые трест должен был передать директорам предприятий и, кроме того, для каждого предприятия правлением треста следовало утвердить особое положение. Однако, учитывая то, что тресты не торопились издавать такие положения, ВСНХ СССР разработал и утвердил общее Типовое положение о производственном предприятии¹⁰⁷. В соответствии с ним к началу операционного года (т.е. к 1 октября) правление треста совместно с директором предприятия должны были определять необходимое для выполнения разработанного директором и утвержденного трестом промфинплана: денежные средства и материальные ресурсы по основным элементам (сырье, топливо, материалы, полуфабрикаты, готовые изделия и пр.) в их натуральном и денежном выражении. Одновременно должны были определяться нормы запасов и разрешаемый предприятию размер кредитования (ст. 12). В соответствии с промфинпланом и установленными нормами запасов директор предприятия должен был составить план снабжения («особое расписание») предприятия трестом с точным указанием количества, качества и календарных сроков снабжения. Особое расписание утверждалось трестом.

Невыполнение сторонами принятых на себя обязательств влекло за собой экономическую ответственность виновной стороны, в том числе неустойку.

Конкретный размер экономии, оставляемой трестом предприятию определялся трестом в пределах, установленной инструкцией СТО от 14 июня 1928 г. (от 25 до 50%)¹⁰⁸. При этом не менее 75% от сохраняемой за предприятием суммы должно было расходоваться на производственные нужды предприятия и не свыше 25% — на улучшение условий труда и культурно-бытовые нужды (улучшение жилищных условий, повышение квалификации и пр.). Суммы экономии могли разверстываться между цехами.

А. В. Венедиктов, скрупулезно исследовавший эволюцию системы государственного управления экономикой, отмечает один весьма интересный и, как представляется, о многом говорящий, момент: меры по перестройке этой системы, осуществляемые во второй половине двадцатых годов, встретили чуть ли не повсеместное сопротивление со стороны практических работников.

Тресты неохотно, под давлением ВСНХ, осуществляли перевод предприятий на хозрасчет. Например, Ленинградский машиностроительный трест перевел свои предприятия на хозрасчет через два года после соответствующей директивы Главметалла. В общем, практика перевода трестированных предприятий на хозрасчет сильно отставала от требований законодателя и ВСНХ.

С большим опозданием выполняя директиву о переводе предприятий на хозрасчет, тресты еще медленнее выполняли директиву об издании положений о предприятиях.

В июле 1928 г. коллегия НК РКИ установила, что из 13 обследованных РКИ общесоюзных трестов 9 вообще не приступили к проведению в жизнь нового Положения о трестах, 2 проделали лишь подготовительную работу, и только 2 провели его в жизнь. В РСФСР из 36 республиканских трестов РСФСР ни один не применил на практике новое Положение.

Осенью 1928 г. IV пленум ВСНХ СССР потребовал, чтобы Положение от 29 июня 1927 г. было полностью проведено в жизнь с самого начала операционного года, чтобы каждое предприятие в этом году работало «по составленному им и утвержденному трестом (пусть с любыми изменениями) промфинплану, а не по тому, который будет составлен за предприятие кем-то наверху».

Пленум предложил «беспощадно карать» за непроведение Положения в жизнь¹⁰⁹.

Торможение во внедрении новой системы управления было отмечено и высшими партийными органами. Как уже отмечалось выше, Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) в своей резолюции от 11 апреля 1928 г. констатировала: Декрет от 29 июня 1927 г. «на практике почти не проводился в жизнь». Еще через, без малого, два года, в декабре 1929 г. ЦК ВКП(б) в постановлении о реорганизации управления промышленностью¹¹⁰ вновь отметил, что хозрасчет проведен не во всех предприятиях и категорически потребовал его решительного проведения.

Такая ситуация вряд ли является случайной. Прежде всего обратим внимание на требование IV пленума ВСНХ о том, чтобы предприятие работало «по составленному им промфинплану, а не по тому, который будет составлен за предприятие кем-то наверху». Трудно предположить, чтобы люди, составлявшие эту директиву, не знали об истинном состоянии дел в области планирования. В самом деле, какой собственный план могло утверждать предприятие, если план, причем директивный, уже начинал утверждаться сверху, причем из самого центра? И не только предприятие, но и трест, и ВСНХ уже не были свободны в своем усмотрении, в том числе и в области планирования. При таком положении, когда хозяйствующий субъект не был свободен в определении ни номенклатуры производимой продукции, ни ее объемов, ни поставщиков, ни потребителей этой продукции, — о каком плане, разрабатываемом предприятием, могла идти речь?¹¹¹

Если брать организационно-правовую сторону ситуации, то ее прекрасно описывает А. В. Венедиктов. Закрепление за трестированными предприятиями определенных материальных и денежных фондов, установление точно урегулированных нарядом-заказом взаимных обязанностей по снабжению предприятия трестом и по сдаче тресту продукции предприятием, начисление убытков, вызванных нарушением этих обязанностей, и признание за предприятием права на часть достигнутой им экономии — должны были обеспечить действительное проведение хозрасчета в трестированных предприятиях путем последовательного проведения хозрасчетных начал во взаимоотношениях треста с его предприятиями, — пишет он. — Это не было, однако, тем переходом взаимоотношений треста и предприятий на «договорные начала», которого неоднократно добивались крайние сторонники расширения самостоятельности трестированных предприятий. Как приказ вышестоящего госоргана нижестоящему госоргану, изданный в порядке государственного управления, наряд-заказ треста предприятию оставался административно-правовым актом и устанавливал административно-правовые отношения между трестом и предприятием, несмотря на участие директора предприятия в его рассмотрении и на начисление убытков при его нарушении не только предприятию, но и тресту. Привлечение директора предприятия к разработке и обсуждению наряда-заказа было лишь одним из выражений демократического централизма, пронизывающего всю систему советского государственного — в том числе хозяйственного — управления.

Если бы директор трестированного предприятия отказался принять наряд-заказ к исполнению и подписать его, правление треста могло бы дать его предприятию в порядке обычного приказа, и тогда за директором осталось бы лишь право обжалования действий правления треста перед ВСНХ — без приостановки, однако, исполнения наряда-заказа. Точно так же — и взаимное начисление убытков и неустоек не превращало отношения треста и его предприятия в гражданско-правовые — это была лишь форма контроля рублем¹¹².

Сказанное, на наш взгляд, достаточно ярко иллюстрирует складывавшуюся ситуацию. В самом деле, почему промышленность оказалась попросту безразлична к новым веяниям, почему фактически проигнорировала все эти «категорические требования», «решительные меры» и даже «беспощадные кары»? Видимо потому, что людям, занятым делом, была вполне очевидна невысокая практическая ценность предлагаемых мероприятий.

Так что «кары», наверное, подействовали: кто-то лишился должности, новые руководители и те, кто остался, вероятно, что-то сделали. Но суть возникавшей проблемы эта ситуация прояснила прекрасно: внедрение любых, сколько угодно прогрессивных, управленческих моделей в условиях централизованно управляемой экономики является делом публичной власти, но отнюдь не предметом интереса непосредственных исполнителей, это проблема административная, но отнюдь не область экономических интересов хозяйствующих субъектов.

Дабы дополнительно аргументировать это наше наблюдение, забежим немного вперед.

Практика перевода трестированных предприятий на хозяйственный расчет в рамках их отношений с трестами оставалась в весьма неудовлетворительном состоянии даже после принятия постановления ЦК ВКП(б) от 5 декабря 1929 г., еще раз категорически потребовавшего внедрения хозрасчета. Было установлено, что многие предприятия были переведены на хозяйственный расчет лишь формально, что нарушение нарядов-заказов со стороны предприятия или треста не влекло за собой соответствующих начислений, что тресты не выдавали предприятиям причитавшейся им доли экономии, лишали их необходимой финансовой самостоятельности и т.д. Даже в марте 1931 г., т.е. уже после предоставления трестированным предприятиям права на самостоятельное заключение договоров по снабжению и сбыту, ВСНХ РСФСР вынужден был признать, что «директива партии и переводе всех без исключений предприятий промышленности на хозяйственный расчет до сих пор проводится в жизнь крайне неудовлетворительно».

С окончательным превращением к началу 1932 г. трестированного предприятия в самостоятельного участника имущественного оборота, полностью обнажился исключительно административный характер отношений между таким предприятием и трестом и, соответственно, утратила значение и система нарядов-заказов, которую довольно неуспешно пытались внедрить в практику на протяжении пяти лет (с 1927 г.). Вместо этого тресты начали устанавливать подведомственным предприятиям квартальные плановые задания, не обременяя себя и предприятия взаимными обязательствами в рамках нарядов-заказов. Как констатировал А. В. Венедиктов, тем самым плановое задание треста предприятию, сохраняя свою природу административно-правового акта, изданного вышестоящим госорганом по адресу подчиненного ему госоргана, было «очищено» от тех элементов, которые придавали прежнему наряду-заказу внешнее сходство с гражданско-правовыми обязательствами, а взаимным начислениям за невыполнение предусмотренных нарядом-заказом обязанностей — внешнее сходство с гражданско-правовыми санкциями, предусмотренными гражданским законодательством¹¹³.

Сказанное, как представляется, с достаточной очевидностью свидетельствует о неорганическом, неестественном характере системы нарядов-заказов как частного проявления так называемого хозяйственного расчета вообще в условиях социалистической модели экономики и весьма убедительно объясняет причины, по которым эта система с таким трудом внедрялась в экономические отношения. Еще более показательным является полный отказ от этой системы в конце 1931 г. — ведь, по логике, должно было быть совсем наоборот: если система нарядов-заказов считалась приемлемой в условиях «внутреннего», неполного хозяйственного расчета трестированного предприятия, то она тем более должна была стать необходимой в условиях, когда это предприятие было переведено на «полный» хозрасчет, когда оно, кажется, стало самостоятельным субъектом имущественного оборота, юридическим лицом, обладавшим соответствующими оборотными средствами. Однако произошло прямо противоположное.

Эволюция синдикатов. К середине двадцатых годов система материально-технического снабжения и сбыта продукции государственных промышленных предприятий сосредоточивалась в руках государственных синдикатов — как корпораций, в состав которых на началах добровольного членства входили государственные тресты. Синдикаты, в силу их правового статуса, являлись исключительно торговыми организациями и не могли ни вмешиваться в производственную деятельность своих членов, ни, за определенными исключениями, создавать собственные промышленные предприятия.

С течением времени, однако, происходили весьма характерные изменения положения синдикатов в системе соответствующих отношений. Можно указать на два главных момента, которые характеризовали эти изменения.

Во-первых, с внешней стороны синдикаты во все больших масштабах монополизировали тот товарный рынок, на котором они разворачивали свою деятельность, в конечном счете вплоть до полной его монополизации, а стало быть, уничтожения этого рынка. Особенно это движение усилилось во второй половине двадцатых годов. Так, в 1927/28 г. в руках синдикатов был сосредоточен сбыт 82% продукции синдицированных отраслей промышленности; в 1928/29 — 90,6%, а в отдельных отраслях как тяжелой, так и легкой промышленности — 100%¹¹⁴.

Во-вторых, во взаимоотношениях со своими участниками синдикат начинает усиливать функции планирования, а также управления их деятельностью, превращаясь тем самым в одно из звеньев в структуре государственного управления промышленным производством. Как отмечает А. В. Венедиктов, на протяжении почти десятилетней истории существования синдикатов их роль в планировании и организации хозяйственно-оперативной деятельности трестов непрерывно возрастала. Усиление этой роли шло различными путями: 1) путем расширения договорных и организационных отношений синдикатов с трестами по реализации их продукции (а также по заготовке сырья и материалов для трестов и по финансированию трестов); 2) путем развития системы генеральных договоров синдикатов с кооперацией, превращавшей синдикаты в монопольных либо почти монопольных посредников между трестами и кооперативными организациями; 3) путем расширения планово-регулирующих функций, осуществляемых синдикатами по прямому поручению СТО, ВСНХ и НКторга. В результате синдикаты из своеобразных торговых организаций, проводивших вначале свои операции преимущественно на основании договорных соглашений с трестами и в значительно меньшей степени на основании постановлений общих собраний своих членов или своих уставов, превратились в мощные планово-регулирующие и одновременно хозяйственно-оперативные органы, являвшиеся одним из основных рычагов планирования государственной промышленности в руках ВСНХ и НКторга и вместе с тем сбыто-снабженческим аппаратом государственной промышленности, неразрывно с ней связанным. Наряду с ВСНХ и НКторгом и в развитие их директив они принимали самое активное участие в утверждении производственных, сбытовых и заготовительных планов трестов, в финансировании трестов, в установлении ассортимента и качества их продукции, в утверждении цен, в районировании сбыта и заготовок, и т.п. Вызывавшие в 1922–1923 гг. острые разногласия вопросы о добровольном или принудительном синдицировании, о проценте сдаваемой трестами синдикатам продукции, об условиях расчета с ними и т.п. были разрешены либо в процессе организационно-хозяйственного роста самих синдикатов, либо прямыми постановлениями правительства¹¹⁵.

Превращение синдикатов в органы государственного управления промышленностью создало дублирование управленческих функций синдиката и соответствующего главка в системе ВСНХ (иного хозяйственного наркомата). Поэтому с целью устранения параллелизма в управлении, с 1928 г. начинается процесс их слияния, начало которому было положено слиянием Главного управления текстильной промышленности ВСНХ СССР (Главтекстиля) с ВТС, с передачей последнему всех функций по планированию и регулированию текстильной промышленности и по управлению и руководству общесоюзными текстильными предприятиями. Завершился этот процесс постановлением ЦК ВКП(б) от 5 декабря 1929 г. «О реорганизации управления промышленностью», в соответствии с которым все главки ликвидировались, а на базе синдикатов создавались хозрасчетные отраслевые объединения. Однако поскольку одной из «главнейших» функций этих хозрасчетных организаций должна была стать «организация сбыта и снабжения» подведомственных им предприятий, то в их организационной структуре образовывались для той и другой целей особые хозрасчетных управления («снабы» и «сбыты»).

Обратим внимание: с полной ликвидацией рынка в системе государственного управления экономикой наметилось очевидное движение по кругу, одним из первых толчков к которому явилось реформирование этой системы в конце 1929 г. В самом деле, с ликвидацией рыночного обмена в сфере промышленного производства институт синдиката как субъекта такого обмена исчерпывает себя; следствием этого является возникновение параллелизма в управлении производственными предприятиями (трестами) — в лице главков ВСНХ (или соответствующего наркомата) и синдикатов; далее происходит ликвидация главков и их функции передаются синдикатам (хотя могло быть и наоборот, и, кстати говоря, именно так и стало в конечном счете). Однако поскольку необходимость снабжать производство и сбывать произведенную продукцию в условиях принципиально нерыночной среды сохранилась — создаются соответствующие снабженческо-сбытовые органы. Итак, фактически синдикат стал главком, «снаб» и «сбыт» — синдикатом. И все пошло по кругу, ровным счетом ничего не меняя по существу.

Эволюция системы государственного управления в тридцатых годах. Усиление планового начала и, соответственно, централизации в государственном управлении промышленностью потребовали существенной реорганизации всей системы управления, начиная от наркомата (ВСНХ) и заканчивая каждым отдельным предприятием. При этом следует подчеркнуть, что нужды согласованного планового управления народнохозяйственным комплексом диктовали необходимость охвата государственным управленческим воздействием всех без исключения государственных предприятий — как союзного и республиканского, так и местного подчинения. Начала активно складываться та самая вертикаль в системе государственного управления экономикой, пронизывающая всю промышленность вплоть до каждого отдельного рабочего места, которая свое полное и окончательное завершение получит в середине тридцатых годов и в своих принципиальных чертах сохранится на протяжении всей последующей советской истории.

Вся суть этой и последующих реформ системы хозяйственного управления, их идеология, просматриваются в истории создания, реформирования и уничтожения к середине тридцатых годов так называемых отраслевых объединений.

Как уже было отмечено выше, основополагающая идея переустройства управлению промышленностью в новых условиях хозяйствования была сформулирована еще ХVI партконференцией (апрель 1929 г.), которая сочла необходимым усилить «действительное» техническое руководство промышленностью со стороны ВСНХ, как и со стороны трестов при одновременном повышении хозяйственной инициативы самих предприятий и отдельных цехов. Постановление ЦК ВКП(б) от 5 декабря 1929 г. «О реорганизации управления промышленностью», предусматривая преобразование всей системы хозяйственного управления, применительно к объединениям указывает: ныне существующая система главных управлений не соответствует задачам периода реконструкции, в особенности в области технического руководства. В то же время в руках синдикатов постепенно сосредоточивалось фактическое руководство соответствующими отраслями промышленности и большинство их вынуждено было заниматься вопросами производственных программ, капитального строительства, планирования, снабжения, распределения и т.п. Вследствие этого по целому ряду синдикатов наблюдается в значительной мере дублирование их работы с работой главков ВСНХ. Ввиду этого необходима ликвидация главных управлений и создание состоящих на хозрасчете организаций по руководству отраслями промышленности на базе синдикатов (по примеру того, как это было проведено в текстильной промышленности).

Главнейшими функциями этих хозрасчетных организаций должны быть, помимо уже упомянутой организации сбыта и снабжения, планирование производства, планирование и руководство капитальным строительством, техническое руководство, руководство коммерческой и финансовой деятельностью, вопросы труда, подготовка и распределение кадров, назначение и увольнение руководящего персонала.

Постановлением предусматривалось создание трех типов объединений отдельных отраслей промышленности: во-первых, объединявшие предприятия и тресты только союзного подчинения, во-вторых, охватывавшие предприятия и тресты как союзной, так республиканской и местной промышленности; в-третьих, включавших в себя предприятия только республиканской и местной промышленности. Соответственно различалась и компетенция объединения каждого типа — если первые реализовывали весь объем указанных выше функций, то вторые эти функции реализовывали лишь в отношении предприятий союзного подчинения, а в отношении всех остальных — по большей части «синдикалистские функции», т.е., надо полагать, обеспечивали сбытоснабженческую деятельность. Что касается объединений третьего типа, то они осуществляли главным образом функции по снабжению и сбыту. Впрочем, и в двух последних случаях на объединения возлагались также планирование производства и капитального строительства, общее техническое руководство в области рационализации и реконструкции, общее руководство в деле подготовки кадров.

Предусматривалось создание объединений не только союзного, но и республиканского значения.

Поскольку «центральное место в работе объединения» должно было быть отведено «руководству технико-производственной работой предприятий и трестов, входящих в его состав, в каждом объединении выделялась группа высококвалифицированных специалистов, освобожденных от всякой текущей работы, за исключением их прямых обязанностей по техническому руководству. На эту группу возлагалась разработка генеральных линий реконструкции данной отрасли промышленности и она была ответственна «за распространение заграничного технического опыта и достижений лучших предприятий СССР на другие действующие и вновь строящиеся предприятия, находящиеся в ведении объединения».

Техническое руководство в объединении должно было организовываться преимущественно по функциональному признаку.

«В целях приближения деятельности научно-исследовательских институтов к практическим задачам производства» объединениям передавались научно-исследовательские институты, занимавшиеся вопросами, «относящимися преимущественно к данной отрасли промышленности». Кроме того, в целях приближения технического обучения к нуждам практики, некоторым объединениям передавались технические вузы (§ 3 гл. 3).

Порядок организации отраслевых объединении был определен постановлением ЦИК и СНК СССР от 13 февраля 1930 г. «О реорганизации управления государственной промышленностью»¹¹⁶, в соответствии с которым право учреждать «всесоюзные объединения для управления отдельными отраслями государственной промышленности» предоставлялось ВСНХ СССР с разрешения СНК СССР или СТО. Объединения эти конституировались в органов ВСНХ СССР и действовали в качестве самостоятельных юридических лиц на началах хозяйственного расчета «в соответствии с плановыми заданиями Высшего совета народного хозяйства Союза ССР».

Одновременно правительствам союзных республик предлагалось провести «в соответствии с настоящим постановлением мероприятия по реорганизации управления республиканской и местной промышленностью».

Впрочем, создание объединений началось еще в конце 1929 г., к середине же 1930 г. ВСНХ СССР организовал 26 общесоюзных объединений по основным отраслям тяжелой и легкой промышленности с одновременной ликвидацией соответствующих главков и комитетов ВСНХ СССР, а также синдикатов. Вся топливная промышленность (кроме дровозаготовок) охватывалась тремя объединениями («Союзуголь», «Союзторф» и «Союзнефть»); лесная и деревообрабатывающая промышленность — объединением «Союзлес»; в области металлургической промышленности были созданы три объединения — цветной, черной металлургии и строительства новых заводов черной металлургии. Весьма сложную структуру имело объединение машиностроительной и металлообрабатывающей промышленности («Машинообъединение»). Кроме того, были созданы особые объединения сельскохозяйственного машиностроения, автотракторной, судостроительной и электротехнической промышленности, и т.п. Вся текстильная промышленность вошла в состав объединения «Текстиль» (или ВТО).

В РСФСР, в порядке реализации упомянутого постановления ЦИК и СНК СССР было создано девять объединений в тяжелой и легкой промышленности, причем подавляющая часть предприятий республиканского подчинения было включено в состав объединений непосредственно, с соответствующим расформированием трестов¹¹⁷.

Таким образом, на союзном или на республиканском уровне объединение охватывало целую отрасль промышленности или ее существенную часть, и в этом смысле оно представляло собой прообраз будущих отраслевых хозяйственных наркоматов и министерств; впрочем, возможно, учитывая существование наряду с объединением того или иного органа государственного управления (ВСНХ или наркомата), возможно, будет более точным сравнение объединений начала тридцатых годов с промышленными объединениями, созданными в СССР в семидесятые годы.

С созданием отраслевых объединений сформировалась трехзвенная (если учитывать трест — четырехзвенная) структура государственного управления промышленностью: ВСНХ — отраслевое объединение — трест — производственное предприятие.

Если принять во внимание ту цель, которая ставилась перед системой управления промышленностью партией и государством, легко предположить о тех проблемах, которые возникли после, и даже в самом процессе реформирования этой системы. И в самом деле, немедленно выяснилась крайняя сложность организации хоть сколько-нибудь эффективного планирования и управления хозяйственной деятельностью предприятий, включаемых в состав объединения —вследствие как разнородности производств, так и географического рассеяния множества производственных предприятий по территории всего Советского Союза¹¹⁸.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что практически сразу же после образование отраслевых объединений пошел чуть ли не стихийный процесс их разукрупнения. Определенная легализация этого процесса был осуществлена ХVI съездом партии, состоявшимся летом 1930 г., который отметил в ряду прочих ошибок в реформировании системы управления промышленностью то, что «иногда вместо упрощения связи между отдельными органами промышленности оказались более усложненными, вместо сокращения административно-хозяйственного аппарата в некоторых случаях получилось его увеличение».

Разукрупнение происходило по двум направлениям — либо по видам производственной деятельности подведомственных предприятий, либо территории. Таким образом, на место объединений, формируемых на началах принципа отраслевого управления приходили объединения, организуемые по территориально-производственному принципу.

Дальнейшую судьбу объединений нетрудно предугадать: на втором этапе реформирования должны будут ликвидированы те объединения, которые еще сохранились с прежних времен, а новообразованные подвергнутся очередному разукрупнению, пока, наконец, они (в 1932 г.) не будут полностью ликвидированы как таковые. И здесь мы сталкиваемся, как представляется, с весьма характерным феноменом, который свойствен системе централизованного экономического управления как таковой.

Как мы видим, институт отраслевых объединений оказывается чересчур громоздким и чрезвычайно малоподвижным. Однако необходимость централизованного планового управления при этом никуда ведь не исчезает, поэтому вместо большого по размерам и объему компетенции создается менее крупное объединение — и процесс централизованного управления в результате, вне всякого сомнения, упрощается. Однако вследствие такого рода действий возникает вместо одного субъекта управления (большого объединения) множество одноуровневых специализированных субъектов, которыми, в свою очередь, тоже становится необходимым управлять — в противном случае утрачивается координация между отдельными областями промышленности, управляемыми этими специализированными управленческими звеньями, а стало быть возникает угроза для главного принципа, на котором организовано функционирование экономики и который считается преимуществом социализма — принципа единства государственного управления единым народнохозяйственным комплексом. (По «горизонтали» эти образования (объединения) взаимодействовать не могут, ибо это противоречило бы идее централизма и планового управления). Отсюда следствие: на более высоком уровне управленческой структуры следует ожидать неизбежного возникновения звеньев, специализированных на осуществлении управления разукрупненными объединениями и координацию их деятельности.

Это наше предположение оправдывается: уничтоженная при переходе к отраслевым объединениям система главных управлений (главков) как органов управления в масштабах отрасли промышленности воссоздается по мере разукрупнения и ликвидации отраслевых объединений. Как констатирует А. В. Венедиктов, в лесной промышленности отраслевое объединение «Союзлеспром» был разделен на шесть всесоюзных (производственно-территориальных) объединений лесной промышленности и лесного хозяйства, с разукрупнением некоторых входивших в объединение трестов. Одновременно для планирования и регулирования всей лесной промышленности и лесного хозяйства (в части, остававшейся в ведении ВСНХ СССР) и для «непосредственного управления» всесоюзными объединениями и трестами, в составе ВСНХ СССР образуется главное управление лесной промышленности и лесного хозяйства («Главлеспром»). И это был первый, но далеко не последний главк, образованный в связи с ликвидацией отраслевых объединений. В легкой промышленности объединение «Текстиль» (ВТО) реорганизуется в пять объединений, в том числе Льнопенькопром, которое, в свою очередь, разделяется на два — льняной и пенько-джутовой промышленности.

В результате в ведении ВСНХ осенью 1931 г. состояло 82 объединения (вместо первоначальных 26), а также 27 трестов, непосредственно подчиненных ВСНХ СССР. По мере разукрупнения объединений происходит соответственно образование новых звеньев управления в структуре ВСНХ. Уже в конце 1930 г. было создано 7 отраслевых и 12 функциональных секторов, которые с развитием этого процесса преобразуются в главки. С весны 1932 г. происходит ликвидация еще существовавших объединений, с одновременным упразднением самой организационно-правовой формы объединения. Вместо этого воссоздается система главков, которым подчиняются тресты либо автономные предприятия. Таким образом, на место четырехзвенной структуры управления промышленностью приходит трехзвенная — ВСНХ (главк) — трест — предприятие; с учетом же того, что с течением времени все чаще предприятия замыкаются непосредственно на соответствующий главк, т.е. становятся автономными, можно констатировать возникновение очевидной тенденции к формированию двухзвенной системы управления: главк — предприятие¹¹⁹.

Не менее характерные изменения претерпевают ВСНХ (как высшее звено в системе хозяйственного управления) и трест.

Как уже было отмечено, постановление ЦК ВКП(б) от 5 декабря 1929 г. предусмотрело необходимость изменения функций ВСНХ, который, «сокращая область своего оперативного вмешательства по отношению к низшим инстанциям», должен был «сосредоточить свое основное внимание на составлении производственно-финансовых планов развития промышленности и ее технической реконструкции, на увязке работ отдельных отраслей промышленности, на разработке главнейших директив в области текущего планирования и регулирования промышленности, на контроле по их выполнению, на укомплектовании и инструктировании хозорганов». Работа ВСНХ СССР по руководству объединениями в основном должна была заключаться «в выработке основных директив по составлению планов реконструкции данной отрасли промышленности, утверждении контрольных цифр и планов капитальных работ, назначении и увольнении правления объединения, утверждении балансов отчетов, распределении прибылей и убытков, разрешении расходования специальных капиталов, ревизии и обследовании деятельности объединения, утверждении уставов и уставных капиталов, установлении отпускных цен».

Соответственно, в связи с созданием института отраслевых объединений, в системе ВСНХ ликвидировались отраслевые главки и комитеты.

В то же время, «усиление технических моментов как в перспективном, так и текущем планировании промышленности», по мнению ЦК ВКП(б), «требует создания в ВСНХ Союза единого органа технико-экономического планирования». Таковым органом становится Единое плановое технико-экономическое управление ВСНХ (ПТЭУ), в компетенцию которого вменялось: «а) планирование промышленности, разработка перспективных планов и контрольных цифр, планирование географического размещения предприятий и районирования промышленности, разработка вопросов промышленной политики и промышленного законодательства согласование работы отдельных объединений; б) руководство технической реконструкцией промышленности, организация новых производств, специализация и т.д.; общее руководство научно-исследовательской работой и управление научно-исследовательскими институтами, ему непосредственно подчиненными; руководство работой по перенесению заграничного опыта, по обмену опытом между предприятиями по стандартизации и рационализации».

С разукрупнением отраслевых объединений и их последующей ликвидации, как уже было сказано, в структуре ВСНХ были восстановлены отраслевые главные управления, однако этим дело не кончилось: начался процесс разукрупнения и специализации самих главков, как и других подразделений ВСНХ, в том числе и ПТЭУ, а стало быть, их количественный рост.

Происходит процесс специализации в структуре управления промышленностью в ее высшем звене: ВСНХ все более сосредоточивается на осуществлении управления тяжелой промышленностью, соответственно освобождаясь от управления другими отраслями и передавая функцию управления ими либо уже существовавшим хозяйственным наркоматам, либо специально создаваемым (НКторгу (затем, после его ликвидации — НКснабу), НКзему). В конечном счете ликвидируется и сам ВСНХ СССР: он преобразуется в союзный комиссариат тяжелой промышленности, и на его базе также создаются союзный комиссариат лесной промышленности и союзно-республиканский комиссариат легкой промышленности¹²⁰. Осуществляется дальнейшее разукрупнение и рост численности главков уже в системе созданных хозяйственных наркоматов.

ХVII съезд ВКП(б) весьма позитивно оценил проделанную в этом направлении работу: «Партия за отчетный период провела серьезные меры по улучшению работы советских, хозяйственных и партийных организаций, по перестройке их работы применительно к требованиям успешного выполнения решений и лозунгов партии и правительства». В частности, «наиболее крупными из этих мероприятий», по мнению съезда, как раз и были разукрупнение наркоматов, главных управлений и трестов, приблизившее руководство к низовым производственным звеньям, к предприятиям; разбивка ВСНХ на три наркомата — Наркомтяжпром, Наркомлегпром, Наркомлес; Наркомзема — на два наркомата — Наркомзем, Наркомсовхозов; Наркомторга — на два наркомата — Наркомснаб, Наркомвнешторг; НКПС — на два наркомата и одно управление — НКПС, Наркомвод и Цудортранс и т.д.¹²¹

Получив первый толчок, процесс роста количества хозяйственных наркоматов более не останавливался: уже летом 1934 г. на базе НКснаба СССР образуется НКвнуторг СССР и НКпищепром СССР, имевшие в своей структуре соответствующие главки; хозяйственные наркоматы создаются также в союзных и автономных республиках; кроме того, организуются управления местной промышленности в составе исполкомов областных (краевых) советов¹²². Конституция СССР 1936 г. предусматривала создание на уровне Союза более двадцати различного вида ведомств (союзных и союзно-республиканских); кроме того в каждой союзной республике формировалось около двадцати таких ведомств. В дальнейшем, вплоть до начала пятидесятых годов было дополнительно создано еще не менее полутора десятков только общесоюзных наркоматов и министерств¹²³.

В основе процессов специализации управленческих звеньев и, соответственно, роста их количества лежало коренное изменение принципа государственного управления экономикой. Как мы видели, постановление ЦК ВКП(б) от 5 декабря 1929 г. исходило из того, что техническое руководство в создаваемых объединениях, а в значительной мере — и в других звеньях управления — должно было организовываться преимущественно по функциональному признаку. Однако обнаружившаяся неэффективность функционирования объединения как управленческой структуры поставило, и очень быстро, под сомнение и сам базовый принцип, на котором основывалась деятельность объединений. Оказалось, что техническое и функциональное управления — это довольно сложно сочетаемые принципы. ХVII конференция ВКП(б), подводя в начале 1932 г. итоги прошедшего года, указала в качестве одного из главных недостатков в развитии промышленности «громоздкость и оторванность руководящих хозорганизаций от предприятий, недостаточно конкретное руководство предприятиями со стороны объединений». Соответственно на очередной хозяйственный год ставится в качестве задачи «обеспечение конкретного руководства, доведенного до предприятия и агрегата, тщательная проверка и обеспечение исполнения данного задания и овладение руководителями хозорганов технической, экономической и финансовой стороной производства¹²⁴.

Окончательное уничтожение функционального принципа в организации государственного управления и замену его системой прямого «технического» управления было осуществлено ХVII партийным съездом (январь — февраль 1934 г.).

Съезд постановил ликвидировать функциональную систему построения всех советско-хозяйственных аппаратов и перестроить их по производственно-территориальному признаку, начиная от низших производственных звеньев и кончая наркоматами.

Основными органами наркоматов съезд постановил считать главные производственные или производственно-территориальные управления, которые отвечали бы за данный участок работы в целом, имели права и обязанности по всем без исключения вопросам руководства подчиненными им организациями. Соответственно ограничивались в правах остававшиеся функциональные секторы, которым запрещалось «руководить низовыми звеньями через головы главных управлений».

Обязывая «руководителей советско-хозяйственных органов обеспечить на деле конкретное руководство каждым нижестоящим органом или предприятием в отдельности, исправляя их недостатки оперативными мерами в процессе работы» съезд одновременно принял решение «сократить сеть промежуточных звеньев (объединений, трестов и т.п.), расширив непосредственную связь наркоматов с крупнейшими предприятиями»¹²⁵. Таким образом, на данном временном этапе окончательно решалась судьба не только объединений, но и трестов.

Постановление ЦК ВКП(б) от 5 декабря 1929 г., создавая отраслевые объединения с соответственным включением в их состав трестов, исходит при этом из того, что тресты «должны сосредоточивать свою работу на вопросах технического руководства, рационализации, реконструкции», причем, как правило, у них изымались функции сбыта и снабжения. Случаи, когда трест сохранял за собой весь объем функций, закрепленных за ним Положением, рассматривались как исключение из общего правила.

«Для обеспечения использования современных достижений науки и техники в производственной жизни промпредприятий» перед трестами ставились такие «главнейшие задачи», как организация обмена техническим опытом между предприятиями; обеспечение своевременного использования промышленностью достижений научно-технических институтов, лабораторий и других исследовательских организаций; своевременное ознакомление предприятий с современными достижениями технической мысли на заграничных предприятиях; принятие мер к тому, чтобы эти достижения можно было в кратчайший срок применить также и на предприятиях СССР; контроль над мобилизацией внутренних ресурсов предприятий и правильной постановкой складского дела; организация рациональной постановки учета производства и бухгалтерии в предприятиях; своевременное применение разработанных специальными органами стандартов в промышленных предприятиях; образование специальных органов рационализации.

При этом техническое руководство должно было осуществляться трестом (как и объединением) «преимущественно по функциональному признаку».

Поскольку осуществление оптимального «технического руководства» возможно только при том условии, что объект такого руководства обладает единством функциональных признаков, постановление исходит из того, что тресты, как правило, должны были «строиться по принципам объединения ими предприятий однородного производства и их специализации». Такой подход предполагал реформирование устройства треста в содержательном плане, с перераспределением действовавших предприятий между существовавшими трестами, причем «параллельные» тресты (т.е. «охватывающие предприятия с одинаковым характером производства в пределах одного и того же экономического района»), не должны были организовываться. Такая работа была осуществлена, по крайней мере частично, в период функционирования отраслевых объединений.

При том, что большая часть трестов входила в состав отраслевых объединений, некоторые тресты находились в непосредственном подчинении ВСНХ. По мере разукрупнения и последующей ликвидации объединений число такого рода трестов постоянно возрастало, и они входили в подчинении возрождавшихся главков. Кроме того, происходило увеличение численности и самих трестов — за счет преобразования разукрупненных объединений в тресты, разделения их на несколько трестов, либо образования самостоятельных трестов, непосредственно подчиняемых главку (ВСНХ или, затем, соответствующего хозяйственного наркомата).

Было бы, однако, неправильным думать, будто бы при ликвидации объединений возрождалась прежняя система трестов, существовавших до реформы 1929–1930 гг. Дело в том, что существенно менялась природа самих трестов. С одной стороны, как уже говорилось, в силу реформы тресты были, за некоторыми исключениями, лишены функций снабжения и сбыта подведомственных предприятий, которые так к ним и не вернулись и после ликвидации объединений. С другой стороны, задача проведения «технического» руководства, провозглашенная постановлением ЦК ВКП(б) от 5 декабря 1929 г., а также ликвидации «функционалки» и перехода к прямому непосредственному управлению производством, поставленная ХVII съездом партии, — все это во многих отношениях превратило трест в звено прямого государственного управления, более того — в объект государственного управления промышленностью, иными словами, в юридическом отношении низвело трест до категории производственного предприятия.

Не случайным является то, что законодательство и хозяйственная практика тридцатых годов вместо термина «трест» все чаще начинает употреблять термины «комбинат» или «промкомбинат». Как отмечает А. В. Венедиктов, промкомбинатом по общему правилу именовались объединения мелких предприятий на уровне административного района (или района в городе). Что касается термина «комбинат», то он начал применяться для обозначения крупных новопостроенных предприятий (типа Магнитогорского или Кузнецкого металлургических комбинатов) или даже еще более крупных объединений, как, например, Урало-Кузбасский комбинат.

В технологическом отношении комбинат сосредоточивал в себе либо основное производство и одно или несколько вспомогательных производств, либо ряд производственных единиц, связанных единством производственного процесса. Во внешних юридических отношениях комбинаты действовали «на правах треста» или в качестве автономного предприятия. Что касается «внутреннего» юридического устройства, то в структуре комбината объединялось несколько производственных единиц (заводов, фабрик), либо структурных подразделений, имевших статус цехов¹²⁶.

Насколько можно судить, официально термин «трест» не отменялся, более того, он продолжал сохраняться и много позже для обозначение определенных производственных структур (например, «трест столовых» или «строительный трест»), однако природа, организационно-правовое содержание этого термина были уже существенно иными, нежели чем при образовании этого социального института.

Некоторые выводы. Завершая анализ эволюции системы государственного управления экономикой, обратим еще раз внимание на весьма характерную ее динамику, суть которой можно определить в категориях количества и качества. В самом деле, на протяжении менее чем десятилетие в системе государственного экономического регулирования происходит процесс чрезвычайного упрощения, если не сказать примитивизации, управленческой структуры: она ориентирована, на основе специализации управления, к системе управления по принципу «один субъект — один объект управления» (разумеется, это конечная точка, идеал, который, вероятно, даже не и подразумевается). Проявление такой тенденции в системе государственного управления промышленностью совершенно очевидно, ибо эта система в конечном счете остановилась на двухзвенной системе управления, когда производственное предприятие (трест) оказались замкнутыми на тот или иной главк в структуре соответствующего хозяйственного наркомата.

Как отмечалось, эта тенденция пробивала себе дорогу в борьбе против так называемой «функциональной» организации аппарата управления, т.е. когда отдельные звенья этого аппарата специализировались на определенной функции управления.

В самом деле, принцип функциональности, хотя он и господствовал в системе государственного экономического управления на протяжении нэпа, более того, акцентировался и в постановлении ЦК ВКП(б) от 5 декабря 1929 г. о реорганизации управления промышленностью, кажется весьма непродуктивным. Раздробление функций между отдельными аппаратами приняло такие формы, которые мешали их оперативной работе, срывали оперативное руководство и вели к тому, что нижестоящие аппараты получали по одному и тому же вопросу руководящие указания от целого ряда вышестоящих аппаратов в соответствии с их ограниченными функциями, — к тому же указания, зачастую между собой не согласованные и одно другому противоречившие. Л. М. Каганович в своем докладе на ХVII съезде партии по организационному вопросу отмечал, что, например, в Наркомземе СССР нужно пройти через десятки секторов, чтобы разрешить какой-нибудь вопрос. «Для того, — говорил он, — чтобы узнать о положении того или иного вопроса, например, о состоянии сева какой-либо области, нужно пройти минимум 20–30 секторов, 202 тонких ниточки»¹²⁷.

ХVII съезд ВКП(б), принимая решение о построении аппарата хозяйственного управления, указал на ряд недостатков в области организационной работы, которые так или иначе являются проявлением «функционалки». Среди них, в частности: канцелярско-бюрократические методы руководства и невнимание к низовым советско-хозяйственным и партийным органам; дача «общих», отвлеченных директив и многочисленных приказов вместо конкретного руководства и изучения деталей работы; разбухание штатов центральных и средних звеньев советского и хозяйственного аппарата, отвлекающее с производства в канцелярию значительное количество инженерно-технических работников; рассредоточение дела управления в десятках отделов и секторов и как следствие этого отсутствие оперативного руководства и др. «Для устранения этих недостатков и улучшения работы всех органов пролетарской диктатуры» съезд предложил руководствоваться следующими положениями:

— первое — перейти от «общего» и отвлеченного руководства к конкретному руководству, от «общих» резолюций к оперативным решениям, основанным на изучении и знании деталей и техники дела, к тесной, живой связи с низовыми звеньями производства и управления (цех, участок, предприятие, колхоз, село, МТС, совхоз и т.п.);

— второе — усилить личную ответственность руководителей за порученное им дело как по партийной, так и по советской линии, ликвидировать функционалку и обезличку в работе, установив строгое единоначалие;

— третье — установить систематическую, тщательную проверку исполнения директив партии и правительства, с тем, чтобы проверкой исполнения занимался лично руководитель организации, учреждения, предприятия и чтобы проверка исполнения обеспечивала укрепление партийной и советской дисциплины;

— четвертое — обеспечить передвижку квалифицированных работников из аппарата и канцелярии непосредственно на производство, сократив аппараты управления, и улучшить постановку распределения работников, обязав руководителя учреждения и предприятия лично руководить этим делом.¹²⁸

Итак, казалось бы ситуация совершенно ясная, недостатки организации системы государственного управления экономикой на основе функционального принципа — очевидны, более того, они носят вопиющий характер, требуя немедленного устранения и, стало быть, переход к системе прямого государственного управления всеми экономическими процессами (на основе производственно-территориального принципа) есть безусловное благо, а новая система управления является безусловно более прогрессивной. Однако такая констатация не отменяет вопроса о том, почему до этой прогрессивной системы не додумалось прежнее политическое руководство, более того, на функциональном принципе управления настаивало даже относительно позднее постановление от 5 декабря 1929 г.

Ответ на этот вопрос, как представляется, может заключаться в следующем.

Функциональный принцип управления народным хозяйством и в самом деле не мог найти себе абсолютно никакого применения уже в начале тридцатых годов по той немаловажной причине, что страна в ходе «великого перелома» коренным образом сменила модель своей экономической, социальной и политической жизни. В рамках этой модели, основывавшейся на управлении по типу «решение (команда) — исполнение — проверка исполнения» (что совершенно определенно сформулировал ХVII съезд партии) функциональной системе регулирования экономики, предполагавшей использование сложнейших методов прямого и косвенного воздействия государства на экономические процессы, — в рамках этой новой модели такой системе государственного регулирования уже не было места.

§ 4. Организация системы экономического планирования

Социализм и план. Поскольку социалистическое общество есть общество, строящее свою жизнь на рациональных основаниях, то, следовательно, в основе развития общества реального социализма, и прежде всего его экономической системы должно лежать плановое начало — в справедливости этого положения не сомневался никто из числа тех, кто так или иначе придерживался социалистической идеи. В частности, еще Ф. Энгельс констатировал, что с переходом средств производства в собственность общества становится возможным общественное производство по заранее обдуманному плану¹²⁹. Планомерный характер развития общества и прежде всего его экономики рассматривается сторонниками социалистической и коммунистической идеи в качестве сущностного свойства общества, организованного на социалистических и коммунистических началах. Поэтому осуществление планирования хозяйственной деятельности составляло одну из тех главных задач, которую ставило перед собой политическое руководство страны.

Как неотложную практическую, хотя и весьма сложную, задачу, создание плановой экономики рассматривал В. И. Ленин. Например, чуть ли не сразу после победы революции, в политическом отчете ЦК партии проходившему в марте 1918 г. VII экстренному съезду РКП(б) В. И. Ленин указывает: «Организация учета, контроль над крупнейшими предприятиями, превращение всего государственного экономического механизма в единую крупную машину, в хозяйственный организм, работающий так, чтобы сотни миллионов людей руководились одним планом, — вот та гигантская организационная задача, которая легла на наши плечи»¹³⁰. В новой Программе партии, работа над которой началась в 1918 г. и которая была принята VIII съездом (март 1919 г.) говорится: «разложение империалистского хозяйства оставило в наследство первому периоду советского строительства известную хаотичность в организации производства и управления им. Тем настоятельнее выдвигается — как одна из коренных задач — максимальное объединение всей хозяйственной деятельности страны по одному общегосударственному плану»¹³¹.

Плановое начало закладывалось в основу построения социалистического государственного организма. Конституцией РСФСР 1918 г. к ведению высших органов Советского государства относила «установление основ и общего плана всего народного хозяйства и отдельных отраслей на территории РСФСР» (ст. 49). С образованием СССР «установление основ и общего плана всего народного хозяйства Союза» Конституция СССР вменяла в компетенцию верховных органов власти (ст. 1).

Практика планирования хозяйственного развития началась, очевидно, сразу же после окончания гражданской войны. Как пример «настоящего плана» — плана, рассчитанного на несколько лет, В. И. Ленин называет изданный 22 мая 1920 г. Главным управлением путей сообщения приказ № 1042, определившим сроки восстановления паровозов, разрушенных во время мировой и гражданской войн. Приказ устанавливал срок в четыре с половиной года (начиная с 1 июля 1920 г.), в течение которого процент паровозов, находящихся в ремонте, должен был быть снижен с 60 до 20¹³². Однако более значимым и масштабным проектом в области планирования явился план электрификации страны (план ГОЭЛРО). В. И. Ленин, описывая процесс разработки этого проекта, дает весьма лестную ему характеристику, называя его единственной серьезной работой по вопросу об едином хозяйственном плане; более того, по его мнению, никакого другого единого хозяйственного плана, кроме выработанного уже ГОЭРЛО, нет и быть не может. Его надо дополнить, развивать дальше, исправлять и применять к жизни на основании указаний практического опыта, внимательно изучаемого¹³³.

Дальнейшее развитие идеологии планирования, исходящей от высших органов партии, позволяет обратить внимание на некоторые весьма характерные моменты.

ХIV конференция РКП(б), проходившая в апреле 1925 г. в резолюции о металлопромышленности предписала «еще в этом году разработать и ориентировочно утвердить трехлетний план в отношении постройки новых металлозаводов и организации этой постройки с выбором районов расположения». При этом было указано «признать постройку новых заводов металлопромышленности первоочередной задачей» (п. 10)¹³⁴.

Апрельский (1926 г.) Пленум ЦК ВКП(б), определяя «очередные задачи предстоящего периода в развитии хозяйства», указывает, что одна из таких задач заключается в «гораздо более жестком, чем до настоящего времени, осуществлении планового начала». С этой целью предписывается упорядочить работу плановых органов, с одной стороны, покончив с «плановым сепаратизмом», с другой же стороны, сократив число инстанций, по которым проходит утверждение планов¹³⁵.

ХV партийная конференция (ноябрь 1926 г.) в своей резолюции «О хозяйственном положении страны и задачах партии» указывает «Необходимо стремиться к тому, чтобы в относительно минимальный исторический срок нагнать, а затем и превзойти уровень индустриального развития передовых капиталистических стран». При этом конференция исходит из того, что «было бы ошибочным полагать, что темп развития народного хозяйства в будущем не превысит темпа довоенного или даже будет ниже его». По мнению конференции «по мере осуществления плана промышленного строительства открываются все новые и новые возможности для последующего увеличения темпа развития как промышленности, так и сельского хозяйства, открываются все большие перспективы по использованию всех внутренних ресурсов СССР».

Кроме того, по мнению конференции, следует учитывать те коренные изменения, которые произошли в хозяйстве Советского Союза и которые отличают его от капиталистического хозяйства. Как полагает конференция, «эти отличия, заключающиеся, в первую очередь, в уничтожении частной собственности на основные средства производства и в плановом руководстве всем хозяйством, превращаются все более и более по мере дальнейшего развития хозяйства в гигантское преимущество, обеспечивающее значительно более быстрый темп развития по сравнению с довоенным периодом и темпом развития капиталистических стран». Реализация этих преимуществ в практическом строительстве составляет важнейшую задачу партии в период социалистического переустройства всего народного хозяйства. Рациональное и планомерное использование всех наличных в народном хозяйстве возможностей обеспечивает сохранение достаточно значительного темпа развития народного хозяйства, роста из года в год обобществленной части его, укрепление и усиления руководящей роли пролетариата в нашей стране¹³⁶.

Итак, как видим, по мнению партийного руководства именно планомерное регулирование хозяйственных отношений является тем преимуществом, которое с неизбежностью обеспечит активное и опережающее другие (капиталистические) страны, экономическое развитие страны¹³⁷.

Обобщая содержание приведенных партийных директив, можно сформулировать несколько выводов. Прежде всего, как мы видим, ориентация на создание единого общегосударственного плана еще не нашла своего воплощения: планированию подвергаются отдельные стороны хозяйственной жизни. Даже план ГОЭРЛО при всех своих достоинствах, о которых говорит В. И. Ленин, не может считаться тем плановым актом, необходимость создания которого декларируют и партийные решения, и акты высшей юридической силы государства. Далее, очевидно, что к середине двадцатых годов еще не была выработана стратегия планирования — как во временном, так и в содержательном отношении. Вместе с тем, уже применительно к этому периоду можно обнаружить появление тех тенденций, которые в самом недалеком будущем проявят себя в полной мере.

Хотя к середине двадцатых годов и был уже накоплен некоторый опыт осуществления планирования экономической деятельности, возникла некоторая неопределенность в дальнейшем развитии этой деятельности: необходимо было, во-первых, ответить на вопрос о том, каков должен быть перспективы планирования (прежде всего на какой период времени рассчитывается план и, соответственно, сколько их должно быть) и, во-вторых, определиться в том, что должно составлять объект планирования. И если по первому вопросу, в общем, судя по всему не было особых разногласий, то второй стал предметом активной дискуссии.

Стратегия планирования: сроки. С 1925 г. в стране стали разрабатываться годовые (оперативные) планы хозяйственного развития, которые получили наименование «контрольных цифр». Однако в самом скором времени на повестку дня была поставлена задача разработки хозяйственного плана, рассчитанного на более дальнюю перспективу. Г. М. Кржижановский, будучи председателем Госплана СССР, пишет в 1927 г.: «Переход к фазе реконструкции выдвигает в нашей хозработе явную необходимость «расширенного воспроизводства» в сфере работы плановой. Контрольные цифры, оперативные годовые хозпланы и конъюнктурные учеты становятся недостаточными; над заботами текущего момента все более и более доминируют многолетние перспективы, из которых пятилетний цикл неизбежно должен привлечь наше особое внимание». Далее Г. М. Кржижановский аргументирует приемлемость пятилетнего планирования, указывая, в частности, на то, что пятилетний цикл облегчает разработку более длительных — перспективных планов¹³⁸.

Таким образом, к концу двадцатых годов была в целом сформулирована и обоснована система хозяйственных планов с точки зрения сроков планирования: планы годовые (оперативные), планы пятилетние и, кроме того, планы перспективные. Эта система, устоявшись со временем, просуществовала в течение всего последующего советского периода истории нашей страны. Кроме того, в указанную систему планирования включались планы, разрабатываемые по регионам (начиная от уровня союзных республик) и отраслям производственной деятельности, вплоть до самого низового звена хозяйственного управления¹³⁹. Такая сложная система, структурирующая развитие хозяйства в течение значительного периода времени и, в то же время, охватывающая собой всю национальную экономику, во всех ее составляющих, сверху донизу, — такая система сама по себе нейтральна. Но при определенных обстоятельствах она способна стать весьма эффективным фактором, сдерживающим экономическое развитие. Такими обстоятельствами являются методы планирования и, стало быть, содержание хозяйственного плана.

Стратегия планирования: генетика или телеология? Относительно проблемы содержания хозяйственного плана не было единства ни в партийно-государственном руководстве страны, ни среди экономистов-теоретиков, ни в рядах плановиков-практиков. Иными словами, дискуссия развернулась относительно методов планирования работы. Как уже отмечалось (§ 2), данный вопрос являлся частным проявлением более общей проблемы — проблемы соотношения, характера взаимосвязи экономики и государства. По мнению одних национальное хозяйство представляет собой относительно самостоятельное социальное явление, функционирующее по определенным, внутренне присущим ему законам, и внешнее свое выражение эти законы находят в рынке; по мнению других экономика есть пассивный объект управленческого воздействия со стороны государства. В таком раскладе существенно различаются и взгляды относительно сути социалистического планирования. Необходимо учитывать, что становление системы хозяйственного планирования происходило на фоне кардинальных сдвигов в организации самого хозяйства (на протяжении двадцатых годов их было три) — от периода военного коммунизма к новой экономической политике (к рынку) и назад — от рынка. Понятно, что разные модели экономики ставят и разные цели перед государственным планированием, и эта динамика не могла не сказаться на ходе и содержании дискуссии.

Как уже отмечалось, среди экономистов, как теоретиков, так и практиков, сложилось два главных подхода к решении этой проблемы.

По словам Э. Б. Корицкого, сторонники генетического направления (Н. Кондратьев, В. Базаров, В. Громан и др.) отстаивали рыночный механизм хозяйствования, опирающийся в значительной мере на тщательное изучение стихийных процессов, выявление законов их развития, учет конъюнктуры, кредитных ставок, колебаний рыночных цен, валютных курсов и т.д. Отсюда и своеобразие подхода к осуществлению хозяйственного планирования. Так, например, Н. Д. Кондратьев, полагая, что плановое начало есть необходимое условие существования «нашего социально-экономического режима», исходил из того, что план есть прежде всего «система перспектив, реализация которых имеется в виду органами регулирования хозяйства», к которым относятся, в частности, рост продукции различных отраслей экономики, повышение производительности труда, изменение организационных типов сельского хозяйства, рост его товарности, кооперирования и т.д. При таких условиях, разумеется, желательные целевые элементы в рамках возможного должны найти полное выражение. Но все же «только в рамках возможного, и не больше, ибо все, что оказалось бы сверх этой границы, оказалось бы в конце концов и нереальным и ненужным, вредным для практики планирования»¹⁴⁰.

Что касается телеологического направления, к которому принято относить Г. Кржижановского, С. Струмилина, В. Мотылева, Н. Ковалевского, В. Милютина и др., то его представители так или иначе ратовали за примат целевых установок в плане, за директивные методы управления. Как пишет Э. Б. Корицкий, наиболее крайние представления некоторых сторонников этого направления сводились к утверждениям о необходимости детальнейшей регламентации «сверху» деятельности предприятий, трестов, объединений. Э. Б. Корицкий в связи с этим вспоминает некоего генерала Пфуля (составлявшего план военных действий русских войск в 1812 г.): 1-я колонна марширует… 2-я колонна марширует… 3-я колонна марширует. Подобного рода представления были подвергнуты критике даже С. Г. Струмилиным, однако, замечает Э. Б. Корицкий, высмеивая Пфуля, сам С. Г. Струмилин оставался ревностным поклонником директивного плана, детально расписывающим даже объем… телеграфных отправлений. Представители телеологической школы, раздражаясь шумным рыночным гамом эпохи нэпа, предавались «плановофильским» иллюзиям, слепо идеализируя централизованное начало и мечтая о быстрейшем наступлении тех времен, когда можно будет вынести «смертный приговор» товарно-денежным отношениям, подтачивающим, по их мнению, основы плановой экономики¹⁴¹.

Сказанное можно дополнить двумя соображениями. С одной стороны, опасения, будто товарно-денежные отношения способны поставить под сомнение основы плановой экономики, не являются такими уж беспочвенными. Здесь не место проводить глубокий экономический анализ этого вопроса, поэтому ограничимся лишь напоминанием о том, что по мысли ортодоксальных сторонников марксизма, товарно-денежные (точнее говоря — стоимостные, рыночные) отношения несовместимы не просто с плановой экономикой, они несовместимы вообще с социализмом как системой, и эта мысль скорее всего правильна, ибо ее справедливость всесторонне обоснована противниками идеи марксистского социализма (как, например, Ф. Хайеком). Достаточно вспомнить о том, что именно деньги (рынок) разрушили ремесленный социализм средневекового европейского города, как и то, что совсем недавно уничтожение денег ставилась в качестве одной из главных задач победившей в России социалистической революции.

С другой стороны, возвращаясь к дискуссиям 20-х гг., констатируем, что, судя по всему, приведенных две позиции являются крайними, полюсными, и на деле как многие «генетики» вовсе не отрицали необходимость постановки целей в планировании, так и не все «телеологи» были верными последователями генерала Пфуля, начисто отвергая генетический подход к планированию.

Так, например, В. А. Базаров («генетик») призывал не противопоставлять, а сочетать телеологический и генетический подход в организации плановой работы. «Всякий перспективный план народного хозяйства — будет ли это генеральный план, пятилетка или контрольные цифры — должен представлять собой синтез директивы и прогноза, т.е. должен иметь определенную целевую установку и генетическое научное обоснование ее осуществимости, — пишет В. А. Базаров. — Часто возникающие среди плановых работников прения о том, какому из этих двух элементов должно быть отдано преимущество, … являются сплошным недоразумением, вытекающим из неправильной постановки вопроса. Телеология и генетика — не конкурирующие между собой антагонисты, а диалектически связанные друг с другом моменты единого органического целого». Перефразируя известное высказывание И. Канта, В. А. Базаров утверждает: телеологические установки перспективного планирования без генетического их обоснования пусты, генетические исследования без целевых установок слепы. План народного хозяйства должен быть зрячим и вместе с тем реальным, научно обоснованным¹⁴². И в самом деле, нецелесообразный план — нонсенс, нереальный, недостижимый план — мечтательная глупость, маниловщина.

Со своей стороны, Г. М. Кржижановский, которого принято относить, и в общем справедливо, к лагерю «телеологов», вовсе не ограничивал сферу планирования формулированием исключительно императивных, совершенно однозначно определенных, цифровых показателей, принимая во внимание конъюнктурный, изменчивый характер хозяйственной жизни. «Мы знаем, — говорит он, — что при всяком научном наблюдении сложного явления, представляющего функцию от многочисленных переменных, средняя обобщающая кривая является лишь некоторым отвлечением от действительности, фактически отступающей зигзагообразно вверх и вниз от плавного течения идеальной кривой средних величин. Практическая применимость такой идеальной средней кривой поэтому всегда осложняется необходимостью учета целого ряда конъюнктурных моментов, и отсюда вся та относительность в применении пресловутого закона цепной связи хозяйственных факторов к практике действительного руководства хозяйством»¹⁴³.

Этот свой общий подход Г. М. Кржижановский применяет и по отношению к более конкретному вопросу о темпах хозяйственного развития. Динамика экономического роста определяется целым рядом разнородных и притом не обладающих качеством постоянства факторов. Исходя из этого при проработке пятилетки Г. М. Кржижановский и его единомышленники предлагают «сосредоточиться на проектировке новых двух хозяйственных рядов — минимального и максимального».

По словам Г. М. Кржижановского, «минимальный пятилетний хозяйственный ряд наглядно обрисует перед нами те хозяйственные грани, выход за пределы которых немедленно повлечет за собой то или иное функциональное расстройство нашего хозяйственного организма. Фактическое приближение к цифрам — показателям этого минимального ряда будет наглядным образом сигнализировать нам о предстоящих опасностях и предостерегать нас должным образом в нашем хозяйственном маневрировании. В этом свое громадное служебное значение этого минимального хозяйственного ряда.

Максимальный пятилетний хозяйственный ряд должен быть смело рассчитан на ряд благоприятствующих хозяйственных факторов… Эта проектная работа максимального хозяйственного пятилетнего плана имеет свои трудности: то напряжение, которое требуется для его осуществления, отнюдь не должно переходить в перенапряжение, могущее повлечь, со своей стороны, болезненные явления в области хозяйства. Цифры — показатели этого максимального хозяйственного ряда будут служить нам полезным масштабом при оценке успехов нашего социалистического строительства»¹⁴⁴.

Приведенные суждения примечательны в нескольких отношениях. Прежде всего, их автор исходит из того, что ход хозяйственного строительства будет оцениваться на основе объективных, а отнюдь не на фальсифицированных, статистических данных, благодаря чему можно будет получать реальную картину состояния экономики. Наличие же такой картины обеспечит возможность предпринимать адекватные меры государственного регулирования. Но в свою очередь все это означает, что планирование предполагает вариативность эволюции хозяйства, а показатели плана есть как бы индикаторы, свидетельствующие о фактическом состоянии этого относительно самостоятельно функционирующего хозяйственного организма. Как видим, различие в подходах к организации экономического планирования, существующее между «генетиками» и «телеологом» Г. М. Кржижановским велико, но оно не настолько существенно для того, чтобы сторонники того и другого направления вовсе не понимали друг друга: во всяком случае, оно, это различие, еще оставляло поле для научных дискуссий¹⁴⁵.

Переход к пятилетнему планированию развития народного хозяйства СССР был принципиально обозначен ХV съездом ВКП(б), состоявшемся 2–19 декабря 1927 г., который впервые утвердил Директивы по составлению пятилетнего плана народного хозяйства¹⁴⁶. Практика утверждения такого рода партийных директив сохранялась в последующем на всем протяжении истории Коммунистической партии и Советского государства.

Таким образом, к концу 1927 г. практика директивного планирования развития народного хозяйства уже сложилась, и директивы ХV съезда по пятилетнему плану в какой-то мере основывались на этой практике. Вместе с тем, можно заметить, что в содержании этих директив еще как-то учитывается тот факт, что экономика представляет собой автономное явление, функционирующее по присущим ему внутренним законам, а потому не всегда склонное подчиняться тем указаниям, которые ему даются извне. В директивах констатируется: «Опыт планового руководства доказал, что плановые предположения не раз нуждались в более или менее существенных поправках, что они неизбежно должны были носить относительный и условный характер, что реальный план неизбежно складывается органически в меру действительного роста организованности народного хозяйства и в меру увеличивающихся возможностей точного учета и предвидения на основе растущего обобществления экономики страны. Зависимость от урожая и невозможность предварительного точного статистического его охвата; зависимость от рыночной стихии, которая все более взнуздывается плановым началом, но еще не укладывается целиком в его рамки; колебания конъюнктуры мирового рынка и зависимость от этого последнего; наконец, внеэкономические факторы, связанные в первую очередь с враждебным капиталистическим окружением и отражающиеся как на экономических отношениях с заграницей, так и на экономических отношениях внутри страны, — все это обусловливает собой относительность значения плановых и цифровых предположений вообще». С учетом всего этого съезд предлагает при составлении плана учитывать внешний военный фактор, как и «возможность неурожаев после ряда урожайных лет»¹⁴⁷.

Как видим, директивы ХV партийного съезда еще в значительной мере отражают воззрения В. А. Базарова, Н. Д. Кондратьева и других «генетиков», как и наиболее рационально мыслящих представителей телеологического направления, прежде всего Г. М. Кржижановского. Впрочем, по-видимому, процитированная мысль явилась не более чем никого и ни к чему не обязывающей декларацией, поскольку реальная практика социалистического планирования пошла по существенно иному пути. В течение крайне непродолжительного периода времени идея двух вариантов плана начала подвергаться критике, план-минимум отвергается в принципе, а план-максимум, который определяется как оптимальный, став по своему содержанию еще более напряженным, рассматривается в качестве единственного. ХVI конференция ВКП(б), состоявшаяся в апреле 1929 г., утвердила пятилетний план Государственной плановой комиссии «в его оптимальном варианте», как «план, полностью отвечающий директивам ХV съезда партии»¹⁴⁸. Таким образом, конференция «отвергла защищавшийся правыми капитулянтами «минимальный» вариант пятилетнего плана и приняла «оптимальный» вариант пятилетки, как обязательный при всяких условиях»¹⁴⁹.

Проблема темпов роста, эффективности и сбалансированности экономического развития. При всей важности внедрения планового начала в организацию государственного управления экономикой, оно на первых порах вовсе не рассматривалось как самоцель. Напротив, как мы видели, предполагалось, что осуществления планирования позволит обеспечить активный количественный и качественный рост народного хозяйства, который в течение довольно короткого периода времени позволит обойти экономически развитые страны. Таким образом, проблема эффективного планирования органически увязывалась с определением проблемы темпов экономического роста в ее взаимосвязи с количественными и качественными характеристиками этого роста, т.е. сбалансированности экономического развития.

Результаты борьбы различных мнений по этим проблемам в политическом и хозяйственном руководстве страны, имевшей в середине двадцатых годов характер научной дискуссии, нашли свое обобщенное выражение в ряде решений высших партийных органов¹⁵⁰. Содержание этих решений было изложено нами ранее, здесь же постараемся сделать некоторые обобщения.

Темп экономического развития страны будет определяться рядом факторов, среди которых важнейшими являются размеры накопления обобществленной промышленности использование через государственный бюджет доходов других отраслей народного хозяйства, наконец, использование сбережений населения. Вместе с тем, при осуществлении планирования темпа развития крайне важно исходить из его качества: следует обеспечить не кратковременное экономическое ускорение, а постоянно и равномерно прогрессирующее развитие в течение достаточно длительного периода времени.

Для того, чтобы этого достичь, необходимо обеспечить сбалансированное развитие различных секторов экономики.

Прежде всего, речь идет о сбалансированности промышленного и аграрного секторов — при том, что промышленный сектор должен получить преимущественное развитие, нельзя забывать и об аграрном секторе. Этот сектор, призван, во-первых, обеспечить увеличивающиеся в результате роста промышленного сектора потребности индустриального города в продуктах питания, во-вторых, удовлетворить возрастающие потребности промышленности в сырье (хлопчатник, лен, шерсть, кожа, масличные культуры и пр.), в-третьих, финансировать промышленное развитие. В свою очередь рост промышленности позволит осуществлять постепенное переустройство сельского хозяйства за счет более широкого использования разного рода машин. При всем при том баланс между городом и деревней есть необходимое условие сохранения в стране политической стабильности.

При том, что в ходе индустриализации приоритет должен отдаваться тяжелой промышленности, следует обеспечивать планомерное и сбалансированное развитие и легкой промышленности. Баланс между тяжелой и легкой индустрией позволяет решить, по крайней мере, три задачи. Во-первых, легкая промышленность позволит обеспечить удовлетворение потребностей граждан в товарах потребительского спроса, причем не только и не столько городского, а и сельского населения (что является фактором, обеспечивающим решение ряда проблем, о которых было сказано выше¹⁵¹); во-вторых, развитие легкой промышленности создает стимулы для развития тяжелой промышленности («производства средств производства»); в-третьих, и это весьма немаловажно, развитие легкой промышленности позволяет обеспечить финансирование тяжелой промышленности (ибо вложения в первую дают гораздо более быстрый и очевидный доход, чем инвестиции во вторую).

Немаловажно, наконец, в условиях дефицита средств, обеспечить продуманное планомерное и сбалансированное проведение самой индустриализации. Весьма наглядно эта позиция формулируется и аргументируется таким выдающимся экономистом, как В. А. Базаров. По его мнению «задача планомерного втягивания в индустрию избыточного населения при нашей культурной отсталости и ограниченности тех материальных ресурсов, которые мы можем выделять для целей реконструкции, создают повелительную необходимость проводить индустриализацию в строгой системе как в смысле типов вновь создаваемых предприятий, так и в смысле их очередности. К сожалению, в теории и практике нашего индустриального строительства (за исключением электрификации) не наметилось до сих пор достаточно выдержанной системы». Как полагает В. А. Базаров, поскольку СССР — страна, очень богатая скрытыми возможностями, но очень бедная реальным накоплением, то «даже при наличности значительных иностранных кредитов мы еще долгое время будем стеснены в средствах, необходимых для капитальных вложений в реконструируемое народное хозяйство». Поэтому основной руководящей идеей индустриализации должно быть достижение возможно большей эффективности — и в смысле физического объема продукции, и в смысле производительности труда, и в смысле вовлечения в производство новых кадров рабочей силы — при возможно меньших затратах на капитальное строительство. Поэтому необходимо обеспечить рационализацию индустриальных предприятий и гигантскую массовость производства. Массовость есть тот основной критерий, которым должна определяться очередность наших реконструктивных начинаний. В первую очередь должны быть реконструированы отрасли, производящие предметы широкого потребления и те виды средств производства, потребность в которых уже теперь носит достаточно массовый характер. Во всех прочих отраслях следует предпочесть, пока они не приобрели достаточно широкой базы внутри СССР, закупку необходимых продуктов за границей или предоставление концессий иностранным капиталистам. В. А. Базаров отвергает аргумент против такой позиции, согласно которому она предполагает закрепление на долгий срок нашей зависимости от заграницы, в то время, как неблагоприятная и ухудшающаяся международная обстановка заставляет стремиться к хозяйственной автономии: «эмансипация от капиталистического окружения в наших условиях есть прежде всего функция индустриализации; она будет достигнута тем скорее, чем более быстрым темпом пойдет процесс индустриализации». С этой точки зрения предлагаемая им схема является наиболее рациональной. «В самом деле, допустим, что при проведении индустриализации мы не будем соблюдать рациональной очередности, позволяющей в каждый данный момент сосредоточить наше строительство в тех областях, в которых мы к этому наилучше подготовлены и можем сразу использовать наиболее мощные типы современной техники, а поспешим построить собственные предприятия для производства всех продуктов, в каких мы нуждаемся. Наша организационно-техническая неподготовленность и нерациональное распыление средств, неизбежное при такой поверхностной индустриальной экспансии, приведут к тому, что эти новые предприятия, поглотив в общей сложности огромные капитальные вложения, будут влачить чахлое существование, переживая нескончаемые “детские болезни” и выбрасывая на рынок ничтожное количество продуктов очень высокой себестоимости и очень низкого качества. Эмансипации от заграницы эти скороспелые отечественные суррогаты, конечно, не дадут, а преодоление отсталых форм хозяйства замедлят, общую мощь народнохозяйственного целого подорвут и всю перспективу генеральной реконструкции существенно исказят»¹⁵².

Само собой разумеется, что при всех обстоятельствах важнейшей и неизменной задачей является повышение эффективности общественного производства, в том числе и сбережение ресурсов, снижение себестоимости продукции, соблюдение режима экономии (§ 2), которая достигается в том числе и при реализации указанных выше мер. Таким образом, еще одним, и возможно главным, моментом баланса в планировании и самом экономическом развитии является баланс между качественными и количественными сторонами этого развития.

Как видим, сама идея пятилетнего планирования, формулируемая в резолюциях высших партийных органов вплоть до конца 1927 г. (ХV съезда партии) выглядит достаточно сбалансированной и имевшей определенные перспективы на будущее. Однако такая сбалансированность сохранялась лишь до тех пор, пока большинство партии боролось с «левым уклоном». С устранением же этого «уклона» плановая политика, как будто лишившись подпорки, сама резко и, можно сказать, даже катастрофично, качнулась влево: отныне объектом партийной критики сделался «правый уклон» и олицетворяемая им хозяйственная политика.

Как правильно констатирует В. А. Мау, политической обструкции подвергся сам тезис о необходимости изучения проблем рыночного равновесия и их учета при построении концепции хозяйственного роста. Приближающаяся победа социализма, как полагали, будет означать преодоление рыночных отношений¹⁵³. Понятие же «равновесие» было привязано тогда к идеологии бухаринской школы и уже только поэтому не могло не считаться по меньшей мере ошибочным. Так что постепенно, по мере удаления от ХV съезда ВКП(б), в печати все чаще звучат предположения о неизбежности длительного сохранения диспропорций в советской экономике, и особенно диспропорции между промышленностью и сельским хозяйством.

В. А. Мау в связи с этим цитирует весьма характерное высказывание, содержавшегося в официальном органе ВСНХ («Торгово-промышленной газете»): «Баланс для нас должен являться не фетишем, “его же не прейдешиˮ, а одним из методов проверки расстановки отдельных элементов народного хозяйства, но не для равнения на “узкиеˮ места, а для их преодоления, не для пассивного к ним приспособления, а для активного на них воздействия и их устранения»; после чего справедливо замечает: проблема была поставлена как бы с ног на голову. Реальная сбалансированность отвергалась, а на ее место приходили разного рода манипуляции с плановыми показателями и надежды на то, что само плановое начало, соединенное с мощью советского государства, сможет найти выход из неувязок хозяйственного роста. Отказ от так называемого фетишизма балансов обернулся на деле подлинным фетишизмом плана, который наделялся сверхъестественным свойством «строительства сегодняшних фабрик из завтрашних кирпичей» (по выражению Н. И. Бухарина)¹⁵⁴.

Поразительно! Научная несостоятельность этой новой «теории», суть которой В. А. Мау весьма точно определяет как «фетишизм плана», была очевидна для всякого, хоть сколько-нибудь знающего экономиста, но, более того, она ведь проводила принципиальную разделительную линию между «капитализмом» и «социализмом». Получалось, что при капитализме действуют неумолимые объективные экономические законы (над раскрытием их сути, кстати говоря, немало потрудился и основоположник марксизма); при социализме тоже действуют объективные законы, но иные, чем при капитализме, и главный из них — это закон планомерного развития — иными словами, воплощенная в плане ничем не ограниченная воля государства, точнее говоря, воля тех, кто это государство персонифицирует¹⁵⁵. Приходится с горечью еще раз констатировать, что при всей своей прогрессистской словесной оболочке это был уровень экономического мышления, соответствующий временам двухсот, а может быть и трехсотлетней давности.

Критику «теории равновесия» дал И. В. Сталин применительно к аграрному сектору¹⁵⁶, кстати говоря, весьма значительно при этом извратив ее суть. По его словам, теория равновесия секторов народного хозяйства исходит из того, что имеются «своего рода» два ящика — социалистический и капиталистический сектора народного хозяйства. Оба эти ящика лежат на разных рельсах «и мирно катятся вперед, не задевая друг друга». Однако «когда-нибудь эти параллели сойдутся и, когда они сойдутся, у нас получится социализм». По словам И. В. Сталина эта теория не имеет ничего общего с социализмом и неверна по существу. Ошибочность ее, якобы, состоит в том, что в течение длительного времени нельзя базировать Советскую власть и социалистическое строительство на двух разных основах — «на основе самой крупной и объединенной социалистической промышленности и на основе самого раздробленного и отсталого мелкотоварного крестьянского хозяйства», ибо это «когда-либо должно кончиться полным развалом всего народного хозяйства». Выход же заключается в том, чтобы «укрупнить сельское хозяйство, сделать его способным к накоплению, к расширенному воспроизводству и преобразовать таким образом сельскохозяйственную базу народного хозяйства». Иными словами, будущее сельского хозяйства — в немедленной коллективизации крестьян. Сказанное И. В. Сталиным страдает в двух отношениях.

Во-первых, по непонятным причинам он исходит отнюдь не из соображений обеспечения пользы для развития общества и его экономики в том числе: то, что при реализации его варианта «теории воспроизводства Маркса» страна неизбежно теряла примерно одну пятую только товарного хлеба, не говоря уже о великом множестве прочих потерь, для него значения не имеет. (По данным, приводимым самим И. В. Сталиным¹⁵⁷, в 1926/27 хозяйственном году, «кулаки», численность которых составляла по официальной статистике 5% населения, произвели 20% товарного хлеба.) В этом отношении от сталинской логики весьма выгодно отличается логика лидеров коммунистического Китая, которые, вовремя вспомним старинную китайскую пословицу «не имеет значения, какого цвета кошка, лишь бы она ловила мышей», и применив ее на практике, тем самым заложили основы для беспрецедентного качественного экономического роста своей страны на много десятилетий вперед. Отметим, кстати, что наличие 5% «несоциалистического» населения для политического устройства страны, которой все «командные высоты» контролировались коммунистическим режимом, никакой угрозы не представляло (кроме одной — эти крестьянские хозяйства были несравненно более экономически эффективны, чем колхозы, и это, пожалуй, решило их судьбу).

Во-вторых, суть «теории равновесия» (которую, напомним, «узаконил» целый ряд партийных решений, включая ХV съезд партии), заключается отнюдь не в уравновешивании значения обобществленного и «капиталистического» секторов народного хозяйства или, во всяком случае, не только в таком уравновешивании. Прекрасно это понимает и И. В. Сталин, который в завершение своей речи делает обобщения, выходящие за границы проблемы изложенной им версии «теории равновесия». По его словам «Надо разработать вопрос о схеме построения баланса нашего народного хозяйства. То, что опубликовало ЦСУ в 1926 г. в виде баланса народного хозяйства, есть не баланс, а игра в цифири. Не подходит также к делу трактовка Базарова и Громана проблемы баланса народного хозяйства. Схему баланса народного хозяйства СССР должны выработать революционные марксисты, если они вообще хотят заниматься разработкой вопросов экономики переходного периода».¹⁵⁸ Судя по дальнейшим практическим действиям в этой области, задание И. В. Сталина было выполнено.

Первым и наиболее очевидным шагом, направленным на отказ от идеи баланса планирования экономического развития явился все более проявлявший себя курс на форсированный рост объемов производства продукции тяжелой индустрии, причем для этого все в меньшей мере требовалось хоть какое-то разумное экономическое обоснование. Как констатируется в различных литературных источниках, идею о том, что вполне можно в ближайший хозяйственный период обеспечить превышение запланированных объемов роста производства обычно высказывал в Политбюро ЦК кто-либо из его членов — главным образом В. В. Куйбышев (последовательно нарком РКИ, председатель ВСНХ и, наконец, Госплана СССР), после чего следовало сакраментальное «есть мнение» — и новые, более высокие, показатели роста объемов промышленности становились законом¹⁵⁹. Научного обоснования возможности, а главное — необходимости повышения количественных плановых показателей не требовалось, да и какого обоснования можно было ожидать от тогдашней экономической науки, олицетворяемой верным слугой партии С. Г. Струмилиным! Все крупные и самостоятельно мыслящие экономисты были либо «троцкистами» либо «правыми уклонистами», и этот ярлык уже как таковой исключал возможность, что их мнение имеет хоть какое-то значение.

Само собой разумеется, что жертвой такого метода планирования явилась идея баланса плана и пропорциональности экономического развития — во всех составляющих этой идеи, но прежде всего пострадало качество такого развития.

I. Как мы видели, будущие «правые» и, в частности, В. А. Базаров, считали необходимым подходить с осторожностью, системно, к развертыванию новых производств, совершенно правильно полагая, что безоглядное стремление ввести в строй как можно больше предприятий, в том числе и закупленных за границей, в условиях дефицита ресурсов — как материальных, так и кадровых, — с неизбежностью повлечет за собой, во-первых, замораживание финансовых средств в «долгострое», а во-вторых, к производству чрезвычайно дорогостоящей и ущербной по качеству, хотя бы и «своей», продукции.

Эта здравая мысль в ряде решений высших органов ВКП(б) закрепляется в качестве партийной директивы. Так, например, апрельский (1926 г.) Пленум ЦК ВКП(б) в Резолюции о хозяйственном положении и хозяйственной политике отмечает: «в настоящий период нового строительства особое значение приобретает усиление планового начала и внедрение режима плановой дисциплины в деятельность всех государственных органов. В частности, всякая сколько-нибудь значительная затрата в области нового строительства, как государственного, так и местного значения, должна быть согласована с общим хозяйственным планом. Стихийное сепаратное развертывание строительных работ, ведущее к распылению и неэкономному использованию средств, должно решительно пресекаться. В этой области больше чем где-либо роль планирующих органов должна быть увеличена»¹⁶⁰. Объединенный Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б), состоявшийся летом 1927 г., формулируя директивы на очередной хозяйственный год, исходят из того, что «особенности предстоящего года, неизбежно вызывающие отвлечение из хозяйственного оборота огромных средств, требуют укорочения сроков строительства и заставляют приступать к новым крупным работам с большой осторожностью — лишь в меру тех наличных реальных ресурсов, которые остаются после удовлетворения первоочередных нужд и обеспечения быстрейшего завершения начатых работ»¹⁶¹.

Обратим внимание на дату принятия последней директивы: как раз в это время начинает происходить коренной перелом во взглядах на «равновесие» как один из базовых принципов, определяющих стратегию планирования. Поэтому не случайно то, что на протяжении всего последующего периода в партийных документах не встречается ничего похожего по своему содержанию на те, которые были приведены выше. Между тем, как справедливо замечает В. А. Мау, неуемная тяга к расширению фронта строительных работ стала характерной чертой советской экономики, в которой объем «незавершенки» был доведен до немыслимых масштабов¹⁶². Остается только гадать, какой объем, и в самом деле ограниченных, материальных ресурсов был погребен, в значительной своей части навсегда, в этих объектах незавершенного строительства.

Есть в отказе от системности в планировании строительства и ввода в действие еще один, весьма немаловажный, негативный момент. Подводя итоги первой пятилетки и определяя перспективы роста экономики на ближайший период, Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б), проходивший 7–12 января 1933 г., исходит из того, что темпы роста объемов промышленной продукции в этом предстоящем периоде окажутся с неизбежностью ниже, чем за прошлые годы первой пятилетки. Вообще-то в основе принятия такого рода директивы лежит сложный комплекс причин, на которых мы здесь не останавливаемся, в числе же официально оглашенных Пленум указывает следующее:

Вторая пятилетка, если она хочет рассчитывать на серьезный успех, должна дополнить нынешний лозунг нового строительства новым лозунгом освоения новых предприятий и новой техники.

Но освоение новых предприятий и новой техники представляет гораздо больше трудностей, чем использование старых или обновленных заводов и фабрик, техника которых уже освоена. Оно требует больше времени для того, чтобы поднять квалификацию рабочих и инженерно-технического персонала и приобрести новые навыки для полного использования новой техники.

Из этого следует, что в период второй пятилетки преобладающая роль в области роста промышленной продукции будет принадлежать уже не старым предприятиям, а новым, технику которых нужно еще освоить, что не может не повлечь за собой некоторое уменьшение темпов роста промышленной продукции в сравнении с темпами первой пятилетки¹⁶³.

Тезис этот, с одной стороны, весьма показательный в плане проблемы «равновесия», а с другой стороны, в той же мере сомнителен — с точки зрения логики. «Технику нужно еще освоить», — говорит Пленум. Но это означает прежде всего, что новую технику будут ломать — осваивая (это нормальный процесс), а также производить в более или менее значительных (учитывая объемы новых производств — в огромных) масштабах совершенно негодную продукцию либо продукцию сомнительного качества. Иными словами, Пленум официально признает правоту В. А. Базарова, который предвидел ровно то же, но еще за пять или шесть лет до этого. При таких условиях безусловно прав В. А. Базаров и в прогнозе о неизбежности высочайшей себестоимости такой продукции — благодаря высоким издержкам на ее производство, что является следствием множества факторов, начиная от перерасхода сырья, поломок технологического оборудования и заканчивая необходимостью содержания больших масс неквалифицированных рабочих в условиях с неизбежностью плохой организации труда.

Совершенно очевидно, что все эти проблемы — зримый результат политики отказа от принципа сбалансированности при планировании, ибо понятно, что если бы следовали этому принципу, то планируя ввод новых производственных мощностей, обязательно не забыли бы запланировать и создание необходимого кадрового обеспечения новых производств. Как будет показано ниже, в конце двадцатых начале тридцатых годов руководство страны и в самом деле предпринимало активные, если не сказать лихорадочные меры по созданию необходимого кадрового потенциала (реформируя высшее и среднее техническое образование, «реабилитируя» старую промышленную интеллигенцию, формируя развитие фабрично-заводского ученичества, проводя политику вовлечения рабочих в управления и профессионального продвижения рабочих, осуществляя административное перераспределение кадров по территории и отраслям производства и т.п.), однако все эти усилия, очевидно, оказались недостаточными, не поспевая за сверхфорсированными темпами количественного роста промышленности.

II. О многочисленных трагических последствиях нарушения пропорций в эволюции промышленного и аграрного секторов экономики было уже много сказано в литературе, эта проблема затрагивалась и в данной работе, поэтому ограничимся лишь указанием на один момент чисто экономического свойства.

Когда Н. И. Бухарин в своем последнем выступлении в качестве политического деятеля в отчаянии призывал отказаться от примитивных постановок вопроса, вроде альтернативы — развития либо промышленности, либо аграрного сектора, и настаивал на том, что условием успешного выполнения пятилетнего плана и вообще дальнейшего развития страны является подъем сельского хозяйства как базы индустриализации и быстрый хозяйственный оборот между городом и деревней, — эти его призывы были квалифицированы в качестве не заслуживавших внимания «комических воплей». Однако последствия нарушения «равновесия» между двумя секторами хозяйства были весьма значительными. Квалифицированные историки-экономисты скорее всего определили урон, понесенный промышленностью в результате недополучения в качестве сырья тех объемов продукции аграрного сектора, которые были запланированы¹⁶⁴. Немаловажным фактором являлось и введение дифференцированного нормирования продовольственного снабжения городского населения, в том числе и рабочих, причем снабжение по продуктовым карточкам не всегда отличалось регулярностью. Все это в совокупности имело следствием то, что производительность труда в 1932 г. практически не росла: голодные рабочие просто не могли нормально трудиться¹⁶⁵.

Отметим еще один немаловажный момент.

В течение 1931–32 гг., в условиях крайне обострившегося и грозившего катастрофой экономического кризиса, и нараставшего на этом фоне социального напряжения, руководство страны предпринимает ряд мер, направленных на либерализацию экономического механизма — начиная от обеспечения большей свободы движения трудовых ресурсов и заканчивая установлением более или менее нормального розничного товарооборота¹⁶⁶. В ряду этих мер весьма характерны решения, принятые осенью 1932 г. Пленумом ЦК ВКП(б).

Одна из резолюций Пленума посвящена вопросам развития советской торговли. Давая ставшие уже привычными конкретные указания о том, где какое количество торговых ларьков должно находиться и как должна быть организована логистика движения товаров, высший орган партии (и государства) отмечает: «При значительном росте торговой сети, росте и ускорении товарооборота, в работе торгового аппарата до сих пор еще не изжиты отмечаемые в ряде решений ЦК крупнейшие недостатки, о чем свидетельствуют факты затоваривания в одних местах при нехватке этих товаров в других, в результате механического распределения товаров и засылки их без достаточного учета потребностей отдельных районов; факты замораживания товарооборота, применение принудительного ассортимента; ослабление за последнее время дисциплины в проведении государственной политики цен и факты прямого извращения этой политики; рост издержек обращения, в особенности за счет разбухания управленческого аппарата и излишних торговых представительств; случаи хищений и злоупотреблений в торговом аппарате, указывающие на отсутствие достаточной проверки кадров торгового аппарата и на проникновение в него чуждых элементов». Далее даются предписания о «решительном» снижении «увеличившихся за последнее время торгово-административных расходов» и о совершенствовании работы конвенционных бюро, в том числе в области ценообразования. Остается только удивляться тому, каким образом много десятилетий и даже столетий до начала тридцатых годов в нашей стране торговая деятельность могла осуществляться без подобного рода указаний высшего руководящего органа страны, притом осуществляться значительно более эффективно и со значительно меньшими издержками!

Но в рассматриваемой резолюции Пленума для нас в рассматриваемом нами аспекте интересен другой пассаж. Как указывает Пленум, «задача заводов, фабрик, транспорта и других предприятий в настоящих условиях состоит в том, чтобы иметь не только кооператив и столовую, но и свои сельскохозяйственные предприятия, дающие дополнительные продовольственные продукты для снабжения рабочих»¹⁶⁷. Само по себе это вполне понятная и диктуемая обстоятельствами директива: в стране голод, а продовольственных ресурсов, предоставляемых аграрным хозяйственным сектором, оказывается явно недостаточно для того, чтобы обеспечить город продовольствием в порядке нормального торгового обмена (к чему, как мы помним, призывали «правые» и в том числе Н. И. Бухарин). Таким образом, здесь мы сталкиваемся с реальным практическим проявлением теории «двух ящиков», о которых в свое время говорил И. В. Сталин, подвергая в прямом смысле уничтожающей критике теорию баланса между аграрным и промышленным секторами народного хозяйства, а вместе с нею и ее приверженцев. Вопрос только, впрочем, с учетом сказанного выше кажущийся риторическим, — каким образом при таких условиях могла качественно развиваться сама промышленность, ради развития которых было затрачено столько материальных и финансовых средств; прежде всего как все это сказалось на таком качественно параметре промышленного развития, как снижение себестоимости? Ведь очевидно же, что все эти подсобные хозяйства, склады, оборудование, заработная плата работников и пр. — все это есть непрофильные активы промышленных предприятий, в своей совокупности непосредственно влияющие на себестоимость выпускаемой предприятием промышленной продукции. Правда, как кажется, уже наступило время, когда проблема себестоимости ушла на периферию внимания руководства страны.

III. Еще одним направлением, по которому осуществлялся пересмотр плановых пропорций развития экономики в конце двадцатых годов, являлось соотношение роста объемов и качества тяжелой и легкой промышленности. Как уже отмечалось, необходимость обеспечения сбалансированного развития этих двух областей хозяйства партийное руководство вплоть до конца 1927 г. рассматривало в качестве необходимого условия устойчивого роста народного хозяйства в целом на протяжении обозримого исторического периода, и такой подход получил закрепление в целом ряде партийных директив.

Наряду со всем прочим рост легкой промышленности был призван обеспечить дополнительное и постоянно возрастающее финансирование отраслей тяжелой промышленности за счет перераспределение доходов легкой промышленности через бюджет.

Насколько можно судить, на протяжении трех лет (1926/27–1928/29 хозяйственные годы) дело именно так и обстояло: усиление краткосрочного кредитования легкой промышленности и товарооборота позволяло перераспределять через бюджет накопления легкой промышленности для использования их в тяжелой промышленности. За три указанных хозяйственных года ассигнования из бюджета на тяжелую промышленность превысили ее платежи в бюджет на 1267 млн руб., в то время как легкая промышленность получила из бюджета менее на 435 млн руб., чем внесла в него. Эти 435 млн руб. из прибылей легкой промышленности и были переданы через государственный бюджет тяжелой индустрии.

При этом следует обратить внимание на динамику структуры оборотных средств легкой промышленности. На начало хозяйственного года (1 октября) 1926 г. собственные оборотные средства легкой промышленности составляли 49% ее оборотных средств, заемные — 51%, причем лишь 10% приходилось на долю банковского кредита. Однако на 1 октября 1929 г., т.е. три года спустя, собственные оборотные средства легкой промышленности составили лишь 39%, заемные — 61%, из которых на долю банковского кредита приходилось уже 26%. Таким образом удельный вес банковского кредита (осуществляемого Государственным банком) в составе оборотных средств легкой промышленности за три года увеличился более чем в 2,5 раза.

А. В. Венедиктов, приводя эти данные, полагает, что расширяя кредитование легкой промышленности (а также торговли и транспорта), Госбанк тем самым содействовал сокращению их требований к бюджету и высвобождению бюджетных средств для строительства в тяжелой индустрии¹⁶⁸.

Как представляется, на самом деле все обстоит существенно, можно сказать — принципиально, иначе, и при этом гораздо печальнее.

Во-первых, судя по приведенным данным, легкая промышленность вообще не требовала вложений из бюджета, во всяком случае она с лихвой перекрывала бюджетные заимствования платежами из своих прибылей, и тем самым финансировала государственный бюджет (за три года — на совсем немалую сумму в 435 млн руб.).

Во-вторых, государственная власть с легкой промышленностью в конце двадцатых годов, судя по всему поступила ровно так же, как и с сельским хозяйством — во имя форсированного финансирования тяжелой промышленности удушила и то, и другое. Из приведенных данных видно, что на начало 1927 финансового года, имея 49% собственных оборотных средств и 51% — заемных, легкая промышленность всего лишь на 10% зависела от государственного банковского кредита. К началу 1930 г. собственные оборотные средства легкой промышленности сократились с 49% до 39% (т.е. на 10%), заемные средства соответственно возросли на 10%, причем кредитная нагрузка на государственную кредитную систему возросла на 16%.

При этом усиление банковского кредитования легкой промышленности отнюдь не сопровождалось сокращением кредитов для тяжелой промышленности: к 1 октября 1929 г. общая сумма кредитов достигла 4130 млн руб., причем промышленности — 2312 млн руб., в том числе тяжелой промышленности — 861 млн руб.; таким образом, за три года кредиты тяжелой промышленности возросли в 6 раз¹⁶⁹.

Как кажется, не нужно быть экономистом для того, чтобы прийти к выводу: если бы, минимально, только позволить легкой промышленности (как, впрочем, и аграрному сектору) самостоятельно развиваться, то это само по себе было бы благом как для общества в целом, так и для решения задач развития тяжелой индустрии, поскольку позволило бы, во-первых, финансировать тяжелую промышленность путем перераспределения прибылей легкой промышленности через бюджет (как это и было в середине двадцатых годов), а во-вторых, избежать замораживания все более растущей доли ликвидности в кредитах, пусть и краткосрочных. Отметим, что на 1 октября 1929 г. задолженность всей промышленности, в том числе и легкой, Госбанку составляла огромную сумму в 2300 млн руб., из которых, кстати говоря, лишь 1500 млн руб. были использованы самой промышленностью, а 800 млн руб. были переданы ею кооперативной и частично государственной торговле в форме коммерческого кредита. В частности, текстильная промышленность из полученных ею в Госбанке на 1 октября 1929 г. кредитов в сумме 305 млн руб. больше половины, 175 млн руб., предоставила потребительской кооперации в форме коммерческого кредита¹⁷⁰.

Нарушение пропорций при планировании развития отраслей тяжелой и легкой промышленности дорого, во всех отношениях, стоило стране. Мало того, что благодаря этому тяжелая индустрия лишилась естественных источников финансирования и власть была вынуждена осуществлять такое финансирование экономически сомнительными методами, такими как дополнительная денежная эмиссия, принудительные займы, введение коммерческой торговли, всемерное сокращение потребительского спроса, — с течением времени перед государственной властью возникло дополнительное и совершенно незапланированное обременение, от которого она так никогда и не смогла избавиться. Таким обременением явилось необходимость воссоздания и развития (а стало быть и дополнительного финансирования) самой легкой промышленности.

Упомянутый выше Пленум ЦК ВКП(б), проходивший 28 сентября — 2 октября 1932 г., принимая меры по развитию советской торговли, одновременно озаботился и проблемой производства товаров широкого потребления.

Суть директивы Пленума сводится к тому, что следует устанавливать специальные планы производства предметов «ширпотреба» и выделять необходимые материальные ресурсы для обеспечения выполнения этих планов, осуществлять особый учет производства предметов ширпотреба «для улучшения проверки выполнения планов». Наркоматам легкой и тяжелой промышленности, промкооперации было предписано «добиться решительного перелома в отношении к производству ширпотреба как центральных аппаратов, так и всех производственных предприятий, установив персональную ответственность за производство предметов ширпотреба в управлениях, трестах и предприятиях». При наркомате тяжелой промышленности предлагалось создать Бюро по качеству металлических изделий широкого потребления, изготовляемых тяжелой промышленностью; ряд мер организационного характера предусматривался также в адрес наркомата легкой промышленности и промысловой кооперации¹⁷¹.

Судя по всему, эти меры, как и предусматриваемые до этого, особых результатов не дали, ибо ХVII съезд партии вновь констатировал те же проблемы: отсутствие серьезной заботы о развертывании производства товаров широкого потребления как по легкой и пищевой промышленности, так и по лесной промышленности¹⁷². С такого рода констатациями нам неоднократно придется встретиться и в дальнейшем. Поневоле приходится вспомнить известное Naturam expellas fursâ licet usque recurrit — гони природу в дверь, влетит она в окно, и «окно» в данном случае очень легкая метафора. В самом деле, стоило целенаправленными, «плановыми», методами уничтожать легкую промышленность, которая не просто существовала, но и приносила ощутимую финансовую пользу, для того, чтобы затем безуспешно на протяжении множества лет, пытаться реанимировать ее, тратя на это мероприятие и организационные, и материальные, и финансовые средства¹⁷³!

В заключение, в порядке некоторого обобщения, позволим задать следующий вопрос.

ХIV съезд ВКП(б), принимая решение об индустриализации, как мы помним, поставил задачу «вести экономическое строительство под таким углом зрения, чтобы СССР из страны, ввозящей машины и оборудование, превратить в страну, производящую машины и оборудование»¹⁷⁴. И, видимо, эту задачу удалось решить.

Но взамен СССР стал страной, ввозившей все остальное, включая сельскохозяйственную продукцию (хотя до этого Россия была не просто самодостаточной, но находилась на одном из первых мест по экспорту хлеба). Означает ли это, что проявил свое действие закон, суть которого передает известная поговорка «свято место пусто не бывает»? Оставим этот вопрос открытым.

§ 5. Материально-техническое снабжение и сбыт. Кредит

Система снабжения и сбыта в середине двадцатых годов. Постепенное вытеснение рыночного регулирования плановым началом, а затем и полная ликвидация рынка поставили в повестку дня проблему создания механизма распределения продуктов — как внутри производственной сферы, так и в сфере потребления.

В области государственной промышленности функции снабжения и сбыта осуществляли государственные синдикаты. Кроме того, государственные промышленные предприятия (тресты) в этих же целях могли заключать соответствующие конвенции. Как уже было замечено, и те, и другие организационно-правовые формы использовались для обеспечения функционирования промышленного производства в условиях рынка, хотя нельзя не заметить, что само по себе их использование являлось фактором всемерного ограничения рыночной конкуренции (как между государственными и частными товаропроизводителями, так и государственными хозяйствующими организациями между собой).

Конвенции. Для начала остановимся на конвенциях, поскольку эта форма взаимодействия товаропроизводителей была наиболее близка к условиям рынка и, следовательно, должна была прекратить свое существование в первую очередь.

В соответствии с Положением о синдикатских соглашениях (конвенциях)¹⁷⁵, конвенции представляли собой договоры между государственными предприятиями, смешанными АО и кооперативными организациями для согласования их торговой деятельности. Предметом конвенции могли быть: 1) разграничение между участниками конвенции их торговой деятельности; 2) распределение заказов; 3) установление условий сбыта и заготовок, оказание услуг, в том числе установление цен на отпускаемые и заготовляемые товары или оказываемые услуги; 4) установление ассортимента и стандартов изделий и товаров.

Обязательному включению в конвенцию, в соответствии с Положением, подлежали, в частности, следующие вопросы: о правах и обязанностях участников конвенции, об условиях и последствиях досрочного прекращения конвенции и досрочного отказа отдельных участников от участия в ней, о последствиях несоблюдения участниками конвенции ее условий, и т.п. Кроме того, конвенция могла предусматривать создание исполнительного органа, действовавшего от имени участников конвенции, и установление обязательных взносов для выполнения возложенных на этот орган функций.

Таким образом, конвенция была организована по типу простого товарищества; ее отличительными особенностями было то, что, во-первых, они могли заключаться не только государственными промышленными предприятиями; во-вторых, они были основаны на договоре, а не на уставе; в-третьих, конвенция не являлась юридическим лицом.

Конвенция подлежала регистрации в НКторге союзной республики — если все ее участники являлись предприятиями и организациями одной союзной республики и НКторге СССР — во всех остальных случаях. Если соответствующий НКторг признавал нецелесообразным заключение конвенции, он был вправе, не производя регистрации, передавать вопрос о заключении конвенции в СТО или Экосо республики.

Как видим, конвенция являлась чисто «горизонтальным» явлением по своей правовой форме, она, по крайней мере внешне, в очень малой степени выступала в качестве инструмента государственного управления промышленностью. И, все же, рассматривая этот институт в содержательном плане, нельзя не заметить очевидно его антирыночной направленности. В этом плане обнаруживается удивительное тождество, прежде всего по духу, конвенционного регулирования с практикой средневековых цехов: здесь также обнаруживается всяческое стремление исключить конкуренцию между товаропроизводителями; но сходство можно обнаружить даже и по формам (способам) достижения этой цели! Могут сказать, что тенденция к возникновению картельных соглашений во второй половине ХIХ ст. была ориентирована сама по себе на возрождение духа средневекового корпоративизма и, соответственно, на ограничение рынка. Но против этого в рамках капиталистической системы были созданы законодательные, административные и судебные барьеры — в виде антимонопольного законодательства и соответствующей правоприменительной практики. В СССР же государственный монополизм, исключающий рыночный оборот, являлся целью. Поэтому дело, разумеется, не ограничивалось только конвенциями.

Синдикаты. Другой организационной формой, обеспечивавшей организацию материально-технического снабжения, являлись синдикаты. Остановимся для начала на статусе и эволюции этой формы.

Синдикаты возникли в рамках перехода к новой экономической политике в качестве добровольных организаций трестов по реализации их продукции и по снабжению их основным сырьем. Насколько можно судить, такая трактовка создания и функционального предназначения синдикатов сохранялась и, по крайней мере, до начала 1927 г. В то же время, с расширением масштабов огосударствления хозяйства и переходом к форсированной индустриализации его, роль синдикатов начинает претерпевать стремительные изменения, в его деятельности усиливалась функция планирования и управления деятельностью.

Как следует из Положения о государственных синдикатах, утвержденного ЦИК и СНК СССР 29 февраля 1928 г.¹⁷⁶ синдикат есть торговое паевое, с переменным составом и капиталом, объединение государственных (промышленных) трестов, имевшее основной задачей реализацию продукции его членов и снабжение их основным сырьем и предметами материально-технического снабжения — в целях замены самостоятельной торговой деятельности членов синдиката. Складочный (паевой) капитал был разделен на паи, соответственно тресты являлись членами синдиката, принимавшими участие в управлении им. Организационная структура синдиката строилась на началах корпоративности: собрание уполномоченных, правление и ревизионная комиссия.

Таким образом, синдикат был организован на тех же принципах, что и корпорация — товарищество с ограниченной ответственностью или акционерное общество. Однако более всего оно тяготела к современной форме закрытого акционерного общества. Это было объединение капиталов, ибо при голосовании в собрании уполномоченных количество голосов определялось числом принадлежавших члену синдиката паев. При этом устанавливалось минимальное число паев, дающих один голос, а также обязательно должен был быть установлен максимум числа голосов для одного члена синдиката.

Вместе с тем синдикат подчинялся общему надзору и руководству наркомата (ВСНХ), в ведении которого он состоял. Положение относило к ведению наркомата (ВСНХ): утверждение годового плана синдиката, постановлений собраний уполномоченных об избрании или смещении правления и ревизионной комиссии, утверждение отчетов, балансов и проектов распределения прибылей и покрытия убытков и пр. Наркоматы (ВСНХ) имели право созывать чрезвычайные собрания уполномоченных синдиката, ставить вопросы в повестку заседания и отменять любые их постановления, а также производить ревизию деятельности синдиката.

Ликвидация синдиката была возможна с санкции СТО или Экосо союзной республики.

Компетенция синдиката определялась уставом, в котором устанавливались: 1) разграничение между членами синдиката районов сбыта и заготовок тех товаров, которые не подлежали обязательной реализации или заготовке через синдикат, а также определение условий заготовок и сбыта этих товаров; 2) порядок приема заказов и распределения их между членами синдиката; 3) правила обеспечения членов синдиката кредитами и распределения между ними кредитов и авансов; 4) возможность организации, с разрешения соответствующего наркомата, подсобных предприятий, опытно-показательных предприятий и предприятий, необходимых для торговой деятельности синдиката и обслуживания нужд его членов; 5) организация контроля за качеством продукции объединяемых синдикатом трестов. Кроме того, Положение разрешало синдикату принимать на себя реализацию продукции предприятий соответствующей отрасли промышленности, не состоявших его членами, и приобретение для них основного сырья и предметов материально-технического снабжения.

Постановления собрания уполномоченных по вопросам, отнесенным к его компетенции, были обязательны для всех членов синдиката. Несогласные с принятым решением могли обжаловать его в течение 7 дней перед ВСНХ или иным наркоматом, в ведении которого синдикат состоял. За нарушение устава или постановлений собрания уполномоченных член синдиката нес гражданскую ответственность в судебном порядке и, кроме того, мог быть исключен из синдиката (если участие в нем являлось добровольным).

Отношения по снабжению и сбыту. Обращаясь к системе отношений по материально-техническому снабжению производственной деятельности, обратим внимание на то, что с середины десятилетия возникает и усиливается стремление все без исключения экономические связи подвергнуть плановому регулированию, по возможности, детальному. Разумеется, такое стремление охватывает и сферу распределения ресурсов — и материальных, и трудовых. Однако если попытка обеспечить тотальное плановое управление движением трудовых ресурсов, достигнув своего апогея на рубеже двадцатых-тридцатых годов и доказав свою полную недостижимость и, более того, вредность для интересов развития экономики, к осени 1931 г. фактически исчерпала себя (гл. 2, 3), то стремление осуществлять перераспределение материальных ресурсов на плановых началах реализовывалось на протяжении всей последующей социалистической истории страны.

Во второй половине двадцатых годов планово-организационные функции по снабжению отдельных отраслей промышленности осуществлялись синдикатами или специальными заготовительными организациями. Практика по планированию производственного снабжения была построена на системе заявок, исходивших от предприятий-потребителей и проходивших последовательно через трест, синдикат и ВСНХ СССР. Поскольку заявка предприятия-потребителя составлялась им задолго до получения и разработки производственного задания, она носила, как правило, грубо ориентировочный характер. Тресты, составляя сводные заявки и исправляя отдельные ошибки в заявках своих предприятий, корректировали их в сторону понижения или повышения. По словам А. В. Венедиктова, повышение потребности осуществлялось «не только в целях создания известного резерва материальных ресурсов в распоряжении самого треста или отдельных предприятий, но и с учетом возможного и нередко имевшего место сокращения заявок вышестоящими органами (синдикатами и ВСНХ СССР».

Как констатирует А. В. Венедиктов, «сложившаяся в практике синдикатов в 1927–1929 гг. система планирования производственного снабжения сама по себе представлялась вполне отвечающей задачам планового распределения средств производства между отдельными отраслями народного хозяйства, отраслями промышленности, стройками и предприятиями».¹⁷⁷

Однако следует признать, что именно такая система материально-технического снабжения являлась одним из мощных факторов, обеспечивавших очевидную неэффективность экономической модели социализма в сравнении с рынком. Слабые стороны этой системы лежат на поверхности. Во-первых, она по определению является громоздкой и неподвижной; проходя длинную цель согласований, социалистическая система материально-технического обеспечения производства всегда рискует опоздать. Во-вторых, эта система «вертикальна», она ориентирована не на потребителя, а на вышестоящий орган хозяйственного управления, от воли которого зависят объемы и содержание производства как предприятия-поставщика, так и предприятия-потребителя, причем никогда не было уверенности в том, что сокращение органом управления объема или ассортимента запрашиваемой предприятием-потребителем продукции будет адекватным¹⁷⁸. В-третьих, предприятие-потребитель (или трест) были органически заинтересованы в том, чтобы иметь некоторые резервы (на случай, если первые два фактора сыграют свою негативную роль), и совершенно не были заинтересованы в удешевлении своей продукции и экономии, о чем так заботилось руководство страны, по крайней мере вплоть до середины тридцатых годов (§ 2).

И если судить по тому, что такая система, тем не менее, принципиально сохранялась на протяжении всей советской истории то она, стало быть, была полностью адекватна сущности социалистической экономической модели.

В дополнение к указанной общей модели материально-технического снабжения в этот же период складывается практика создания специальных систем учета и распределения отдельных видов ресурсов (металла, в том числе лома черных и цветных металлов; различных видов строительных материалов, в том числе лесоматериалов, извести, кирпича, цемента и алебастра; топлива, в том числе каменного угля, торфа, дров; сельскохозяйственного сырья, в том числе хлопка, льна, шерсти, кожевенного сырья, рогов и копыт, сахарной свеклы, разного вида зерновых и пр.). Само по себе создание организаций в целях заготовки указанных ресурсов с целью удовлетворения потребности промышленности является вполне нормальным явлением. Беда только, что в условиях социалистической системы эта деятельность сделалась государственной задачей, соответственно каждые виды ее приобрели вид централизованной управленческой системы со множеством органов, осуществлявших учет, планирование и управление этой деятельностью, она получила нормативное закрепление во множестве нормативных актов разной юридической силы, вплоть до высшего уровня, и т.п. Кажется странным, что при таких условиях перед народным хозяйством в целом еще ставилась задача обеспечения режима экономии путем рационализации аппарата, сокращения производственных издержек и снижения себестоимости производимой продукции, не говоря уже о задаче повышения эффективности производства.

На рубеже двадцатых-тридцатых годов частный капитал окончательно отстраняется от участия в снабжении государственной промышленности и в сбыте ее продукции. По сложившемуся на тот момент времени мнению это «развернутое наступление социализма по всему фронту», провозглашенное ХVI партийным съездом, создало необходимые условия для того, чтобы осуществлять дальнейшую централизацию снабжения и сбыта промышленности и, одновременно, расширения хозяйственно-оперативной самостоятельности производственных предприятий в этой области. С преобразованием синдикатов в отраслевые хозрасчетные объединения в структуре этих объединений, как уже было сказано (§ 3) были образованы соответствующие, также находившиеся на хозрасчете, снабженческие и сбытовые подразделения («снабы» и «сбыты»). На уровне Союза это были крупные объединения, такие, как «Лесснабсбыт», «Стальсбыт», «Союзхимсбыт», «Цветметсбыт». Одновременно функции снабжения и сбыта изымаются из ведения промышленных трестов.

Однако по мере разукрупнения отраслевых объединений происходит постепенный процесс специализации и сбытоснабженческих организаций (с одновременным ростом их численности) и вхождением этих контор в систему соответствующих главков. С целью упорядочения системы сбыта промышленной продукции и ее продвижения к потребителю в течение 1932 г. проводится реорганизация системы материально-технического снабжения. В соответствии с постановлением СНК СССР от 19 августа 1932 г. «О работе оптовых баз»¹⁷⁹ организуются всесоюзные сбытовые объединения с конторами на местах, в ведении которых находились торговые базы.

Наконец, с лета 1936 г. промышленные главки приобретают функции снабжения и сбыта («сбытовые и снабженческие функции на основе хозяйственного расчета») — с преобразованием существовавших до этого хозрасчетных контор по снабжению и сбыту в отделы главков¹⁸⁰.

Производственные предприятия в системе отношений по материально-техническому снабжению. Низовым (и основным) звеном в системе рассматриваемых отношений, однако, неизменно являлось производственное предприятие — хозяйственное звено как производившее продукт, подлежащий сбыту, так и нуждающееся в поставках материалов, необходимых ему для осуществления производственной деятельности. На протяжении второй половины двадцатых годов наблюдается очевидный процесс юридического обособления предприятия, в том числе и как субъекта отношений по материально-техническому снабжению и сбыту.

В значительной мере рубежным в этом плане является постановление ЦК ВКП(б) от 5 декабря 1929 г. «О реорганизации управления промышленностью», которое указало, что «правильная организация снабжения» в числе прочих мер является «основой дальнейшего улучшения системы управления социалистической промышленности». Для этого создавались соответствующие условия. Как мы помним, этот акт, с одной стороны, практически полностью изымал функции снабжения и сбыта у треста, с другой стороны, эти функции передавал создаваемым отраслевым объединениям. При этом такое решение являлось, по сути, формальным завершением давно уже шедшего процесса, в рамках которого предшественники отраслевых объединений, синдикаты, во многом осуществляли функции снабжения и сбыта в рамках фактических отношений не с трестами, а непосредственно с производственными предприятиями.

С разукрупнением отраслевых объединений и превращением их сбыто-снабженческих управлений в самостоятельные хозрасчетные объединения интенсивность такого рода отношений с участием трестированных предприятий еще более возросла. С 1 апреля 1930 г., в рамках кредитной реформы, трестированные предприятия получили право непосредственного кредитования своих операций по снабжению в Госбанке с правом открывать здесь самостоятельный счет (ст. 2 постановления ЦИК и СНК СССР «О кредитной реформе»).

Однако «извращения» в практике проведения кредитной реформы (о чем будет сказано ниже), коснулись и области отношений по материально-техническому снабжению с участием трестированных предприятий. Суть этих «извращений» был сформулирована на I Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности, состоявшейся в начале 1931 г. Как отметил в своем выступлении на конференции Г. К. Орджоникидзе, «Нынешняя система снабжения совершенно отстраняет от снабжения директора предприятия, и все для него старается сделать отдел снабжения объединения. Директор предприятия непосредственно не принимает участия в размещении своих заказов». Некоторые директора даже не знают, на каком заводе заказано оборудование для их предприятий, ибо все заказы на оборудование дает объединение, распределяющее вслед за тем это оборудование между своими предприятиями без всякого их участия. Отсутствие договора между заводом-поставщиком и заводом-потребителем ведет к их полной безответственности, тем более, что «в настоящее время за все платит Госбанк, и предприятие материально ни за что не отвечает». Ссылаясь на принятые правительством меры к ликвидации автоматизма расчетов и кредитования (об этом — ниже), Г. К. Орджоникидзе указывал директорам предприятий, что «теперь будет не так, как это было в прошлом году», когда «зарплату платили без вас, за продукцию платили независимо от качества, продукцию берут у вас и распределяют… Мы должны твердо провести в жизнь хозрасчет… должны установить договорные отношения и материальную ответственность поставщика перед заказчиком». «Что у нас получается, — говорил Г. К. Орджоникидзе, — от снабжения завод отстранен, директор завода занимается только производством. Что за чепуха, как это может быть — производство без снабжения?»¹⁸¹

В свою очередь конференция признала необходимым, чтобы все взаимные обязательства между организациями и предприятиями оформлялись договорами «с несением по договорам полной ответственности как поставщиками, так и потребителями, с установлением неустоек, штрафа и пени и с тем, чтобы широко развернутые договорные отношения между поставщиками и заказчиками основывались на четко поставленном планировании всего дела снабжения»¹⁸².

Итак, как видим, надежды руководителей государства по улучшению организации в области материально-технического снабжения и сбыта с участием государственных предприятий связывались, во-первых, с переводом отношений между поставщиками и потребителями промышленной продукции на договорные отношения, сопровождаемые системой гражданско-правовых способов обеспечения исполнения обязательств (неустойки, штрафы, пени), во-вторых, с тем, чтобы субъектом этих отношений становились непосредственно производственные предприятия, в том числе и трестированные.

Следует отметить, что в дальнейшем руководство страны предпринимает соответствующие меры, направленные на решение этой проблемы. Ряд актов, принятых в тридцатые годы, прежде всего принятых в рамках кредитной реформы (о чем будет сказано ниже), последовательно обеспечивает возможность для трестированных предприятий заключать хозяйственные договоры от своего имени (с 1 мая 1931 г.), эти предприятия наделяются собственными оборотными средствами (с 1 ноября 1931 г.). В то же время происходит усиление планового начала в организации материально-технического обеспечения предприятий и сбыта их продукции (соответственно предприятия могли самостоятельно реализовывать лишь излишние и неликвидные материалы).

В частности, в силу постановления ЦИК и СНК СССР от 18 февраля 1931 г. «Об ответственности за невыполнение заказов и поставок по договорам для обобществленного сектора народного хозяйства»¹⁸³ «хозорганы» должны были «оформлять свои заказы и поставки путем заключения письменных договоров». В дальнейшем формируется практика проведения кампаний по заключению договоров на очередной хозяйственный год¹⁸⁴, с урегулированием каждой такой кампании соответствующим нормативным актом высшей юридической силы. Так, например, постановление СНК СССР от 3 января 1933 г. «О заключении договоров на 1933 г.»¹⁸⁵ отмечает, что задачи дальнейшего развертывания социалистического строительства требуют решительного укрепления договорных отношений между хозяйственными организациями, как одного из важнейших условий проведения хозрасчета и выполнения народнохозяйственного плана. Этот акт, как и постановление СНК СССР от 19 декабря 1933 г. «О заключении договоров на 1934 г.»¹⁸⁶ подчеркивают важное оперативное значение договора как орудия борьбы за план.

Уместно спросить: почему вообще так активно начали прорабатываться все эти вопросы, направленные на совершенствование снабжения и сбыта?

Отметим прежде всего, что на вопрос Г. К. Орджоникидзе о том, возможно ли «производство без снабжения» (т.е. имеется в виду — когда непосредственные производитель не занимается заготовкой необходимых материалов для своей деятельности), — можно вполне дать положительный ответ. В самом деле, вспомним, что во времена нэпа трестированное предприятие снабжалось трестом, и это не воспринималось как нечто ненормальное. И в более поздние времена цех, а тем более производственный участок никогда не занимались «самоснабжением» и сбытом своей продукции, как, впрочем, и рабочий у станка, являющийся самым непосредственным производителем. Вообще можно сказать, что рисуемая Г. К. Орджоникидзе картина характерна, пожалуй, только для натурального (ойкосного) хозяйства, когда субъект этого хозяйства сам заготавливает продукты для переработки, сам их перерабатывает и сам же потребляет (а при необходимости часть произведенного сам же и реализует на сторону). Так что дело здесь, видимо, обстоит все же не в той «чепухе», о которой говорит Г. К. Орджоникидзе.

Проблема, видимо, гораздо глубже, и ее можно увидеть в том, что работа социалистической промышленности отнюдь не оправдала тех ожиданий, которые на нее возлагали те, кто так настойчиво ее реформировал последние годы. В самом деле, в предшествовавшем хозяйственном году она не достигла тех плановых показателей по росту объемов производства, которые были предусмотрены (вместо 31–32% по плану этот прирост составил «всего» 25%¹⁸⁷), — и это при вопиющем состоянии качества и эффективности ее работы, что, как уже было сказано, констатировал ХVI съезд партии. Стало быть, нужно было вырабатывать новые методы эффективного управления хозяйственными процессами, включая снабжение и сбыт, в условиях принципиально нерыночной экономической среды. Переход к договорному регулированию при усилении «четко поставленного» планирования в этой области как раз и являлись теми средствами, которые должны были обеспечить повышение эффективности работы промышленности, и именно на этом и настаивала I Всесоюзная конференция.

Но в этом случае возникает другой, более важный, вопрос: а могли ли эти меры обеспечить решение поставленной задачи?

Итак, во-первых, «планирование всего дела снабжения» (отметим, что в этот период времени планирование чего бы то не было, причем всеобъемлющее и обязательное, похоже рассматривалось вообще в качестве некоей волшебной палочки, которая позволит решить все экономические проблемы); во-вторых, введение мер ответственности в виде неустойки, штрафа и пени за неисполнение обязательств по договорам поставки. Но эти две группы мер отнюдь не являются однопорядковыми, более того, они в значительной мере находятся в состоянии взаимного противоречия.

В самом деле, с одной стороны, если есть имущественная ответственность за неисполнение договоров (которые основываются на плановых директивах), то неисполнение договора есть нарушение этих директив, стало быть, введение института ответственности есть не что иное, как априорное признание того, что «четко» поставить планирование всего дела снабжения не удается, а значит, план не всесилен. С другой же стороны, взимание штрафов, неустоек и пеней есть само по себе нарушение плановых директив, ведь промфинплан предприятия предполагает установление плановых показателей не только по производству, но и по финансам (оборотным средствам в целом) предприятия. А следовательно обращение взыскания на эти средства есть нарушение промфинплана (либо нужно заранее давать (т.е. планировать) предприятию средства, необходимые для возложения на него ответственности за невыполнение обязательств по договорам, иными словами, «планировать» невыполнение предприятием плана, но уже в его промышленной части). Но, во-первых, это кажется курьезом; во-вторых, размер таких «штрафных» средств заранее определить невозможно (если только заранее не «запланировать» какие именно пункты плановых договоров предприятие не исполнит; в-третьих, это было бы излишнее обременение предприятий — лишними финансовыми средствами, которые нельзя тратить и которые могут и не понадобиться, если предприятие выполнит план (скорее всего это вряд ли можно было бы считать фактором, обеспечивающим снижение себестоимости продукции предприятия). Наконец, если упомянутого курьеза избежать, то совершенно очевидно, что «штрафование» неисправного предприятия есть не что иное, как изъятие у него части финансовых средств, выделенных ему для выполнения установленной планом программы, а это чревато либо дальнейшим и усугубляющимся срывом плана, либо необходимостью дополнительного финансирования «проштрафившегося» предприятия.

В этом противопоставлении договора и плана есть еще один момент. Конечно, заключение договора исключает то негативное обстоятельство, по поводу которого сетовал Г. К. Орджоникидзе: отныне директора предприятия-поставщика и предприятия-потребителя знают о существовании друг друга. Но о чем они могут договориться в условиях директивного, т.е. императивного планирования? Степень договорной свободы каждого настолько мала, что они не могут даже избирать друг друга в качестве сторон заключаемого хозяйственного договора, не говоря уже об определении содержания этого договора; а нечего и говорить, что исключение действия принципа свободы договора исключает существование и самого договора в данной области социальной жизни.

О степени действительной самостоятельности хозяйствующего субъекта в гражданском обороте, как и о реальной роли в нем договорного регулирования свидетельствует хотя бы упомянутое выше правило, согласно которому за пределами плановой директивы предприятия могли реализовывать лишь излишние и неликвидные (!), т.е. принципиально никому не нужные в обороте материалы, иными словами, хлам.

Еще более показательной является ситуация, послужившая основанием для издания постановления СНК СССР от 18 октября 1931 г. «О ликвидации ненормальных фактов прямого товарообмена между хозяйственными органами»¹⁸⁸. Как следует из этого акта, НК РКИ СССР и Центросоюз обнаружили, что несмотря на прямой законодательный запрет, социалистические предприятия и организации часто продолжали осуществлять различные товарообменные операции, совершая их в обход утвержденных планов материально-технического снабжения и распределения произведенной продукции и с нарушением расчетов через банк (последнее следовало из первого: в силу проводимой кредитной реформы банк финансировал лишь те операции, которые осуществлялись во исполнение заключенных плановых договоров, так что бартер, т.е. обмен в натуральной форме, носил вынужденный характер). Признавая, что НК РКИ и Центросоюз своевременно возбудили вопрос о такого рода операциях как «ведущих на деле к срыву установленного государством плана товарного и, в частности, промышленного снабжения и к подрыву нашей валюты», СНК СССР квалифицировал их как грубое оппортунистическое извращение установленных партией и государством принципов хозяйственного расчета, наносящее вред интересам рабочего класса. Соответственно наркоматам (ВСНХ, НКснабу, НКзему и др.), а также Центросоюзу предлагалось принять немедленные меры к ликвидации всех договоров и соглашений о прямом товарообмене, а руководителей организаций, которые продолжали бы в дальнейшем прямой товарообмен, привлекать к уголовной ответственности «как за преступление, граничащее со взяточничеством».

Такая квалификация обусловливалась тем, что в ряде случаев руководящие работники предприятий, вовлеченных в прямой обмен, использовали эти операции для незаконного получения дефицитных товаров не только для производственных нужд предприятия, но и для удовлетворения личных потребностей его работников, в том числе и своих собственных.

Примеры таких «преступных» деяний или «ненормальных фактов прямого обмена» приводятся в постановлении СНК СССР от 18 октября 1931 г.: 1) два вагона мануфактуры были обменены на кожевенные, обувные и другие товары (сделка было проведена между Иваново-Вознесенским текстильным трестом и Нижегородским краевым союзом потребительской кооперации); 2) обмен железа, проволоки и пр. на готовое платье, мебель и т.п.; 3) обмен топлива на продовольственные и иные товары. Одним из наиболее частых объектов товарообменных операций являлись гвозди, «рекорд в преступном разбазаривании» которых, по сведениям СНК, побил Днепропетровский завод им. К. Либкнехта, отпускавший гвозди оптом и в розницу не только в обмен на фураж, лес и спецодежду, и в обмен на значительно менее необходимые для гвоздильного производства предметы снабжения, такие как пряники, повидло, макароны, мука, яйца, мед.

В качестве реакции на такие преступные действия Днепропетровская РКИ сняла с работы коммерческого директора завода, объявила строгий выговор заведующему отделом сбыта и передала дело прокуратуре.

Подобное «произведение» СНК СССР трудно комментировать, прежде всего потому, что по степени своего цинизма оно сопоставимо только с актами, направленными на уничтожение в стране крестьянского населения.

Начнем, однако, с более очевидной вещи. Трудно не заметить, насколько уникально низок уровень юридической техники у составителей этого документа: в самом деле, акт прямого товарообмена есть деяние граничащее со взяточничеством, но все же является при этом преступлением. Впрочем, надо полагать, для работников прокуратуры, куда были переданы дела бывших руководителей Днепропетровского завода, как и руководителей многих других советских предприятий, уголовная квалификация таких деяний не составила большой проблемы.

В чисто этическом же плане трудно воздержаться от чувства возмущения и презрения по отношению к тогдашней власти: сделав все от них зависящее для того, чтобы уничтожить нормальную экономическую жизнь в стране, она еще смеет возмущаться тем, что люди, лишенные ею элементарных жизненных благ, тех же повидла и пряников для детей рабочих, пытаются хоть каким-то образом поддержать свое существование! Напомним, что постановление СНК СССР было принято как раз в то время, когда от голода в стране погибали, без всякого преувеличения, миллионы людей, в основном крестьяне; когда существовала карточная система, и дети в городах той же, упомянутой выше Ивановской области получали по карточке 60 граммов в день — и это при том, что в некоторых районах области в начале 1932 г. муку вообще не выдавали несколько месяцев. Как справедливо констатирует О. Хлевнюк, в мирное время, более чем через десять лет после завершения кровопролитных войн, Советский Союз оказался в положении, напоминавшем военную разруху¹⁸⁹.

Упомянутое постановление СНК СССР, если рассматривать его с экономических позиций, обнажает диаметральное расхождение политико-экономической доктрины и реальной хозяйственной жизни. Весьма характерной иллюстрацией этого является пример, приводимый А. В. Венедиктовым. Пытаясь оправдать (что вполне объяснимо) смысл принятых партией и правительством мер по уничтожению товарного оборота в стране, он ссылается на свою собственную практику того периода времени, когда он столкнулся с характерным, по его словам, возражением одного из работников снабженческого аппарата машиностроительного завода в г. Ленинграде: «Одно дело — менять гвозди на пряники и другое дело — менять их на предметы снабжения, которые завод должен был получить по плану, но не получил и отсутствие которых грозит приостановкой производства; когда снабженцы производят такой обмен, они не совершают “преступления, граничащего со взяточничеством”, но корректируют лишь дефекты планового снабжения завода». — На первый взгляд это возражение могло бы показаться убедительным, — признает А. В. Венедиктов. Но, как он говорит, «мы имели, однако, возможность показать этому работнику на примере одной товарообменной операции его же завода, к какому срыву плана может привести подобное “корректированиеˮ даже для его непосредственных участников, не говоря уже о срыве общего плана снабжения промышленности».

Общий смысл аргументации А. В. Венедиктова: названный завод решил прекратить отпуск частей машин другому заводу (заказчику), который будучи в финансовом прорыве, систематически нарушал свои обязательства по оплате поставок оборудования «в кредит» (что, кстати говоря, было запрещено законодательством о кредитной реформе). Поставка тем не менее состоялась, поскольку заказчик предложил в порядке бартера поставщику тонну гвоздей (которых поставщику не удалось получить в плановом порядке). Далее предприятие-заказчик имел срывы в работе двух его подразделений, «так как разбазарив имевшийся у него запас гвоздей в надежде на получение новых запасов в следующем квартале, … на деле их не получил»¹⁹⁰.

Пример представляется очень многозначным, и говорит он отнюдь не в пользу позиции, защищаемой А. В. Венедиктовым. Обратим для начала внимание на то, что он воздерживается от дачи каких-либо рекомендаций по разрешению сложившейся ситуации. И в самом деле, если в приводимом им примере строго руководствоваться требованием закона, то срыв плановых директив у предприятия — владельца гвоздей просто-напросто случился бы несколько раньше, чем он реально произошел (предприятие, правда, сумело бы сохранить при себе эти совершенно не нужные ему сейчас гвозди); однако при этом, не исключено, не выполнило бы планового задания и предприятие — поставщик, и именно потому, что у него вовремя не оказалось нужных в данный конкретный момент гвоздей. Так что этот пример прежде всего говорит о никуда не годном качестве планирования.

Но, возможно, это частный случай негодного качества планирования?

Ответ на этот вопрос, к сожалению, должен быть дан отрицательный. Применительно к примеру, приводимому А. В. Венедиктову мы можем сделать заключение о наличии органического и весьма существенного свойства тотального директивного планирования экономики вообще и материально-технического снабжения, превращавшего в фикцию договорное регулирование, — в частности. Это свойство — отсутствие какого бы то ни было динамизма, неподвижность. В самом деле, если бы оба предприятия ровным счетом ничего не делали для обеспечения выполнения своих плановых заданий, в ожидании, когда будут в плановом порядке удовлетворены сиюминутные потребности каждого: одного — в деталях машин, другого — в гвоздях, то, пожалуй, промышленное производство просто-напросто остановилось бы. При таких условиях оперативное договорное регулирование взаимодействия хозяйствующих субъектов должно иметь не «преступный» характер, а быть спасительным для экономики. Так что давний оппонент А. В. Венедиктова был, безусловно, прав в споре с ним.

Обратим, кстати, внимание на следующий любопытный момент: и этот самый оппонент, и А. В. Венедиктов говорят о незаконном прямом товарообмене в рассматриваемый период как о чем-то весьма обычном, да и предприятие, о котором шла речь, отнюдь не ограничивало свою «преступную» практику только случаем с гвоздями. Скорее всего это наше наблюдение является правильным.

Как пишет О. Хлевнюк, экономического коллапса в период абсолютного засилья плана не происходило только потому, что «противоречия командной системы сглаживались путем стихийной корректировки директив и планов в низших звеньях экономики. Повсеместно пренебрегая приказами, способными погубить производство, предприятия шли на незаконные с точки зрения системы акции: обменивались сырьем, оборудованием, договаривались об изменении параметров выпускаемой друг для друга продукции и т.д. Фактически под толщей сверхцентрализации действовали более гибкие, полурыночные отношения между производителями. Государственные же органы смотрели на эти процессы сквозь пальцы, зная, что всякие попытки навести «порядокˮ заканчивались ростом незавершенного производства, омертвленных ресурсов, пустой тратой сил и средств»¹⁹¹.

Кредитование промышленности. Поскольку этот вопрос в целом выходит за границы предмета нашего исследования, остановимся на нем в самом общем виде¹⁹².

Эволюция системы кредитования была вполне предсказуема, учитывая общую направленность реформ, осуществляемых в стране — это последовательное уничтожение рынка, в том числе путем сосредоточения кредита в руках государства и, соответственно, всемерного ограничения свободы хозяйствующих субъектов в этой области. При этом изменение системы кредита происходило и как объективное следствие общих процессов государственной монополизации экономики, и как результат непосредственного реформирования этой системы.

К началу 1930 г., т.е. к моменту проведения кредитной реформы, в стране в общем существовали следующие формы кредитования: а) прямое и косвенное банковское кредитование (как долгосрочное, так и краткосрочное) и б) коммерческое кредитование (в том числе вексельное и примыкавшее к нему кредитование под товары, взаимный коммерческий кредит).

До середины двадцатых годов промышленное кредитование, как долгосрочное, так и краткосрочное, осуществлялось всеми кредитными учреждениями, существовавшими в СССР. В числе таких учреждений помимо банков можно назвать также кредитные кооперативные организации, сберегательные кассы и кассы взаимопомощи.

Что касается банков, то функция кредитования осуществлялась целым рядом кредитных учреждений этого вида (Госбанк, Торгово-промышленный банк (Промбанк), Электробанк, а также муниципальные банки как республиканского, так и местного подчинения). По своей организационно-правовой форме банки действовали как в качестве государственного учреждения, так и в виде акционерных обществ (например, Промбанк).

Одним из первых шагов на пути реформирования сложившейся системы кредитования явилось постановление ЦИК и СНК СССР от 15 июня 1927 г. «О принципах построения кредитной системы»¹⁹³, которое определило некоторые шаги по специализации банков в области кредитных отношений. В соответствии с постановлением Госбанк должен был осуществлять кредитование лишь наиболее крупных промышленных предприятий и объединений общесоюзного и республиканского значения (по особым спискам) и их местные органы. Кроме того, Госбанк мог осуществлять кредитование местной промышленности — в тех местностях, где отсутствовали другие кредитные учреждения (Промбанк, Электробанк, местные коммунальные банки).

Руководствуясь общей идеей ограничения свободы хозяйствующих субъектов, указанное постановление устанавливало принцип «один клиент — один банк». Вместе с тем, обилие банковских учреждений позволяло предприятиям одной и той же отрасли промышленности кредитоваться в разных банках (что в условиях формировавшейся новой экономической действительности рассматривалось как недостаток). Поэтому следующий шаг в реформировании кредитной системы выразился в разделении краткосрочного и долгосрочного кредитования и закреплении этих двух видов кредита за разными банковскими учреждениями. С этой целью в 1928 г. производится реорганизация Промбанка.

Как следует из Основных положений о Банке долгосрочного кредитования промышленности и электрохозяйства¹⁹⁴ акционерное общество «Торгово-промышленный банк» преобразуется в упомянутый Банк долгосрочного кредитования (с сохранением сокращенного наименования «Промбанк СССР»), с присоединением к нему Электробанка. Оставаясь по своей организационно-правовой структуре акционерным обществом и находясь в ведении ВСНХ СССР, новый «Промбанк» должен был сосредоточиться на осуществлении долгосрочного кредитования. Соответственно краткосрочные кредиты прежнего Промбанка, как и Электробанка предприятиям общесоюзной и республиканской промышленности передавались Госбанку.

Что касается местной промышленности, то ее кредитование осуществлялось в особом порядке¹⁹⁵.

Кратковременное банковское кредитование осуществлялось путем учета векселей, выдачи целевых ссуд и осуществления различных форм кредитования под товары. При этом удельный вес косвенного вексельного кредитования в общем объеме банковских кредитов был довольно велик как в середине, так и в конце двадцатых годов, что являлось очевидным свидетельством его популярности¹⁹⁶. В то же время удельный вес прямого банковского кредитования (в форме целевых и подтоварных ссуд) повысился за тот же период с 39 до 47%¹⁹⁷. Такая динамика вполне объяснима — прямое банковское кредитование в большей мере обеспечивало плановое распределение кредитов, чем косвенное вексельное кредитование, тесно переплетавшееся с взаимным коммерческим кредитованием¹⁹⁸ (а последнее в значительной мере являлось выражением «стихии рынка», с которой в рассматриваемый период происходила решительная борьба на уничтожение).

Процесс ограничения и вытеснения коммерческого кредитования начался еще с середины двадцатых годов и проходил по нескольким направлениям.

Прежде всего, с усилением роли синдикатов происходит сосредоточение в их руках как косвенного (в форме учета векселей), так и прямого банковского кредитования (за счет кредитов банка синдикаты производили расчеты с трестами), а поскольку синдикаты охватывали собой если не всю, то значительную доли той или иной отрасли промышленности, то тем самым происходила и монополизация кредитования в рамках этих отраслей. В конце двадцатых годов через синдикаты проходило от 65 до 100% всех кредитов. Соответственно происходил процесс централизации кредита внутри отрасли, синдицированные предприятия прекращали выдачу векселей друг другу, а производство расчетов осуществлялось путем перечисления средств на текущие счета в банке либо путем зачета взаимных требований. Устанавливалась практика заключения Госбанком договоров с синдикатами на кредитное, расчетное и кассовое обслуживание, в рамках которых происходило расширение прямого банковского кредитования (и соответственно сокращался коммерческий кредит и, в том числе, исключалось вексельное обращение) в отношениях внутри синдиката. Лишь в тех пределах, в которых тресты самостоятельно осуществляли операции по снабжению производства и капитального строительства, ВСНХ СССР считал возможным сохранить за ними право эмиссии векселей и самостоятельного кредитования в банке¹⁹⁹.

Постановление СНК СССР от 18 ноября 1929 г. «О выдаче векселей и о запрещении авансов в обобществленном секторе народного хозяйства»²⁰⁰ запрещает государственным предприятием и кооперативным организациям выдавать другим государственным и кооперативным предприятиям какие-либо векселя, кроме: 1) товарных (векселей за полученный в кредит товар); 2) финансовых (векселей по денежным займам) и 3) обеспечительных (векселей, выдаваемых сроком по предъявлению для обеспечения открытого организации кредита). Одновременно была запрещена выдача авансов и задатков как наличными деньгами, так и векселями или иными обязательствами — по сделкам, в которых обе стороны являлись хозрасчетными государственными предприятиями или кооперативными организациями.

Как видим, сфера коммерческого кредитования, в том числе и вексельного оборота указанным актом не исключалась, хотя, учитывая постоянно падающую в промышленности долю частного капитала, и весьма сильно ограничивалась.

Окончательное уничтожение коммерческого кредитования и хождения векселей в обобществленном секторе произошло с 1 апреля 1930 г., в силу постановления ЦИК и СНК ССС от 30 января 1930 г. «О кредитной реформе»²⁰¹.

Этот обширный акт предусмотрел целый ряд серьезных преобразований, прежде всего, запретив государственным органам, кооперативным организациям и смешанным акционерным обществам без участия иностранного капитала отпускать товары и оказывать услуги друг другу в кредит и заменив его исключительно банковским кредитованием. Само собой разумеется, что с ликвидацией коммерческого кредитования как такового запрещалась и выдача векселей в обобществленном секторе.

Кроме того, был определен порядок кредитования государственной промышленности и кооперации, подвергались реорганизации Всероссийский и Всеукраинский кооперативные банки, а также система сельскохозяйственного кредита, наконец, устанавливался порядок проведения кредитной реформы.

Основная идея реформы — обеспечить плановое начало в сфере кредитных отношений (как элемент тотального планирования вообще всех экономических отношений). Одновременно предполагалось укрепить хозяйственный расчет как ведущее начало во всей хозяйственной жизни социалистических организаций. Понятно, что коммерческое кредитование, т.е. взаимное кредитование хозяйствующих субъектов, противоречило плану и, стало быть, подлежало устранению. Все дело кредитования сосредоточивалось в Госбанке, который и должен был в плановом порядке кредитовать отдельные «хозорганы», руководствуясь отнюдь не интересами и финансовыми возможностями того или иного «хозоргана», а важностью и срочностью отдельных народнохозяйственных задач. При этом в качестве таковых «хозорганов» легализовывались производственные, в том числе трестированные, предприятия, которые получали право открывать в Госбанке самостоятельный счет (вначале называвшийся контокоррентным, а затем расчетным). В течение крайне непродолжительного времени после начала реализации положений кредитной реформы обнаружился целый ряд весьма существенных недостатков, отмеченных в нескольких актах государства и правительства²⁰².

В частности, было констатировано, что в практике проведения кредитной реформы в результате неудовлетворительного руководства, в частности совершенно неудовлетворительной подготовки к ее проведению, с одной стороны, и, разумеется, прямого вредительства — с другой, допущены грубейшие извращения основных задач, поставленных перед кредитной реформой. Эти извращения привели к тому, что за истекший период применения новой системы кредитования не только не было достигнуто усиления контроля рублем за ходом выполнения производственных планов и накоплений, но, напротив, произошло нарушение принципов хозяйственного расчета, ослабление внимания к финансовой работе и финансовой дисциплине в хозяйственных организациях.

В качестве «крупнейших» недостатков в проведении кредитной реформы признавалось:

а) установление прямого «огульного» кредитования под план вместо «единственно правильной системы кредитования отдельных хозяйственных сделок предприятий и организаций, что привело к так называемому автоматизму кредитования, исключающему возможность контроля со стороны банка и хозяйственных органов за ходом выполнения планов»;

б) непроведение в жизнь принципа договорных отношений между предприятиями и объединениями (поставщиками и покупателями), что привело к ослаблению контроля потребителя над поставщиками в вопросах качества и ассортимента продукции, сроков поставки, условий расчета и т.п.;

в) нарушение хозяйственного расчета в предприятиях и объединениях, что наряду с обезличиванием их прибылей и оборотных средств привело к ослаблению заинтересованности хозяйственных органов в финансовых результатах своей деятельности (снижение себестоимости, накопление прибылей и т.п.);

г) техническая неподготовленность Государственного банка к освоению новой системы, крайняя и не вызванная необходимостью сложность техники расчетов, что не дало возможности Госбанку обеспечить «действительный контроль» рублем за ходом производства и обращения.

Была поставлена задача «ликвидировать в кратчайший срок эти извращения в практике проведения кредитной реформы» и обеспечить «действительное укрепление принципа хозяйственного расчета, как основного метода управления предприятиями и объединениями обобществленного сектора и создания действительной заинтересованности и ответственности каждого предприятия и каждой организации за выполнение плана, проведения рационализации производства, снижения себестоимости, накопление прибылей».

Для рассмотрения споров между хозяйственными организациями по заключенным договорам и материальной ответственностью одного из них перед другим вводился государственный арбитраж²⁰³.

За невыполнение хозяйственными органами их обязательств перед Госбанком последнему предоставлялись следующие меры кредитного воздействия:

а) ограничение или полное прекращение выдач средств с контокоррента хозяйственного органа;

б) продажа в принудительном порядке товаров или материальных ценностей, принадлежащих хозяйственному органу.

Как сказано в Директивах ЦК ВКП(б) от 12 апреля 1931 г. «О поправках к кредитной реформе и о кампании по заключению договоров» Госбанк «не остановится перед продажей в принудительном порядке товаров и ценностей, принадлежащих хозорганам, не выполняющим своих обязательств. Впредь убытки хозорганов не будут покрываться из средств Госбанка, а войдут в баланс хозоргана. И именно по состоянию балансов ЦК будет судить об осуществлении хозрасчета и о руководстве парторганизаций работой хозорганов». Предлагая обеспечить оформление договорами всех сделок хозяйственных органов по поставке товаров, производству работ, оказанию услуг, ЦК указывает, что при этом средства должны отпускаться «в соответствии не с заключением, а с выполнением договоров».

Таким образом, ставится задача превращения предприятия в самостоятельного субъектах договорных отношений. Но для того, чтобы этого добиться, само собою разумеющейся мерой кажется имущественное обособление предприятия.

Это обособление должно было осуществляться по двум направлениям. С одной стороны, нужно было произвести организационное и имущественное разделение треста и предприятия; с другой стороны, предоставить государственному предприятию на каких-то юридических основаниях собственное имущество.

I. Как уже говорилось, с середины 1931 г. трестированные предприятия получили возможность самостоятельно заключать хозяйственные договоры. Но из этого следовало, что тем самым предприятия должны были стать деликтоспособными в рамках соответствующих отношений. Факт наличия деликтоспособности ни у кого не вызывал сомнений, однако на практике возникли споры относительно возможности ответственности предприятия и треста по долгам друг друга.

Правоспособность треста и предприятия могла проявлять себя в рамках двух групп отношений: во-первых, «внешних» — в отношениях этих двух субъектов с третьими лицами; во-вторых, «внутренних» — в отношениях между трестом и трестированными предприятиями.

Применительно к отношениям первого вида проблема лежала в двух плоскостях: с одной стороны, можно ли взыскать с треста по долгам трестированного предприятия и, с другой стороны, можно ли взыскать с трестированного предприятия (предприятий) по обязательствам треста?²⁰⁴

Насколько можно судить, вразумительного ответа на эти вопросы так и не было получено, и он решался в рамках достаточно сложной судебной казуистики до тех пор, пока постановление СТО от 23 июля 1931 г. «Об оборотных средствах государственных объединений, трестов и других хозяйственных организаций»²⁰⁵ не предписало объединениям и трестам распределить их собственные оборотные средства между подведомственными предприятиями (с правом оставить в своем распоряжении резерв в размере до 10% от общей суммы перераспределенных средств).

Что касается отношений второго вида, то весьма актуальным явился вопрос, во-первых, о возможности треста (как органа хозяйственного управления) перераспределять оборотные средства из одного предприятия в другое и, во-вторых, о возможности обращения, в общем порядке, взыскания по долгам одного трестированного предприятия (при недостатке у него собственных средств) на имущество другого такого же предприятия. При положительном ответе на первый вопрос (т.е. тресты как органы государственного управления могли изымать излишние оборотные средства у одного предприятия и передавать их другому), А. В. Венедиктов категорически не приемлет положительного решения второго вопроса, поскольку это, по его мнению, «явилось бы худшей формой внепланового перераспределения оборотных средств и поощрения бесхозяйственности плохо работающих предприятий за счет предприятий, выполняющих и перевыполняющих свой производственный и финансовый план»²⁰⁶.

Соображения А. В. Венедиктова, конечно, кажутся весомыми, однако не следует забывать, что у треста оставалась возможность перераспределять между подведомственными предприятиями оборотные средства, которые он посчитает излишними, в административном, т.е. в упрощенном порядке — со всеми сопутствующими этому процессу недостатками, на которые указал А. В. Венедиктов. Как мы знаем, такая возможность административного перераспределения средств (т.е. своего рода административного кредитования одних предприятий за счет других) существовала и в рамках иных управленческих систем на протяжении практически всей советской истории, а это означает, что степень имущественного обособления этих «хозорганов» была, мягко говоря, не слишком велика. Но иначе и быть не могло.

II. Не менее важным условием развития договорных связей, а стало быть, повышение эффективности общественного производства считалось закрепление за предприятием имущества. Между тем практика проведения кредитной реформы выявила, как уже было сказано, тот ее крупнейший недостаток, что собственные оборотные средства предприятия и средства, выданные ему в порядке банковского кредита, практически не были разделены, обезличены, что вообще лишало предприятие какой-либо заинтересованности в повышении эффективности своей производственной деятельности: ведь установленная предприятию в порядке плана производственная программа все равно будет профинансирована. Как отмечает А. В. Венедиктов, смешение собственных оборотных средств хозорганов и отсутствие различий в условиях пользования собственными и заемными оборотными средствами уничтожило всякую заинтересованность хозяйствующих субъектов в результатах своей деятельности²⁰⁷. «В ряде предприятий и хозяйственных организаций давно уже перестали считать, калькулировать, составлять обоснованные балансы доходов и расходов»²⁰⁸.

Попытку устранить этот весьма существенный недостаток предпринимает упомянутое выше постановление СТО от 23 июля 1931 г. «Об оборотных средствах государственных объединений, трестов и других хозяйственных организаций», которое потребовало четкого разграничения между собственными оборотными средствами, предоставленными хозрасчетному органу государством в безвозвратном порядке или пополненными за счет накоплений хозоргана, и заемными оборотными средствами, предоставляемыми хозоргану Госбанком в порядке краткосрочного кредитования. Установленный для хозрасчетного органа размер собственных оборотных средств должен был обеспечивать ему наличие минимальных запасов сырья, материалов, топлива, полуфабрикатов, незавершенного производства, готовых изделий и товаров (а также вложений в расходы других лет), необходимых для выполнения его производственной, торговой или эксплуатационной программы. Минимальные запасы (нормативы) каждого вида оборотных средств, в их вещественной форме, должны были исчисляться по нормам, установленным вышестоящими органами в соответствии с технологическими и экономическими особенностями каждой отрасли хозяйства и каждого хозоргана. Необходимый прирост собственных оборотных средств хозоргана, вызываемый увеличением его программы, должен был покрываться за счет собственных накоплений хозоргана и ассигнований из бюджета. Госбанк же в порядке краткосрочного кредитования мог предоставлять хозорганам оборотные средства лишь на сезонные или иные временные нужды, но не на покрытие расходов, которые должны были обеспечиваться собственными оборотными средствами хозоргана, и прежде всего не на покрытие дефицита, вызванного невыполнением производственной программы или повышением запланированной себестоимости изделий.

Как констатирует в связи со всем этим А. В. Венедиктов, без закрепления за предприятиями собственных оборотных средств нельзя было обеспечить «эквивалентных» отношений вновь созданных хозрасчетных организаций ни с государственными снабженческими, распределительными и финансовыми органами, ни с другими хозрасчетными или бюджетными хозорганами²⁰⁹. И в самом деле, без такого закрепления нельзя построить вообще каких бы то ни было хозяйственных отношений в экономике. Но полезно задать вопрос: а это закрепление помогло ли реально обеспечить отношения? Показательно, что термин «эквивалентные» отношения автор заключает в кавычки, тем самым подчеркивая его условный характер. Еще более условным было употребление понятия «собственные» оборотные средства социалистического государственного предприятия — всем было очевидно, что эти средства отнюдь не являются для предприятия собственными, и сам А. В. Венедиктов, как известно, потратил немало интеллектуальных усилий для того, чтобы хоть как-то разумно обосновать правовой режим этих средств, как, в более широком плане, — и юридическую личность социалистического государственного предприятия. Вспомним его блестящую идею «права оперативного управления» и не менее блестящую «теорию коллектива». Но при всем при том, была совершенно очевидна, и автору в том числе, условность, скажем так, и той, и другой теории — но в этом отнюдь не вина автора, это было органическим свойством новосозданной социалистической экономики.

Итак, отметим еще раз:

1) Ликвидация финансового рынка и переход к прямому государственному (банковскому) кредитованию сразу же, менее чем через год, выявили недостатки этого решения.

2) Недостатки эти — отнюдь не результат вредительства, а имеют системный характер (показательно, что и впоследствии руководство партии и государства говорили примерно о тех же недостатках, приступая к очередной хозяйственной реформе — 60-х, 70-х, 80-х ли годов).

3) Принудительная продажа имущества должников, как бы это грозно не звучало, на самом деле мера просто несерьезная: во-первых, в условиях единственной государственной собственности эта мера ничего бы не дала, ибо означала бы лишь переход государственного имущества от одного хозяйствующего органа государства к другому; во-вторых, непонятно, как эта продажа сочеталась бы с выполнением плановых заданий.

При таких условиях единственным средством стимулирования хоть сколько-нибудь эффективной экономической деятельности является ответственность неисправных хозяйственного руководителя и парторга (или секретаря парткома). Поэтому упоминавшееся постановление ЦИК и СНК СССР от 18 февраля 1931 г. поступило весьма здраво, возложив на директоров предприятий персональную ответственность «как за должностное преступление» за неисполнение или ненадлежащее исполнение хозяйственных договоров, ибо в сформировавшихся экономических условиях только путем персональной ответственности государственных чиновников, каковыми стали все без исключения хозяйственные руководители, можно было обеспечить реальную динамику экономических процессов. Что же касается неустоек, пеней и штрафов «социалистических юридических лиц» — то все это истории не из этой жизни. План и договор — из разных экономических миров, и любая попытка их объединить является искусственной и непродуктивной.

§ 6. Управление производством и трудом

XVI съезд ВКП(б), проходивший в июне-июле 1930 г., поручил ЦКК РКИ «провести решительную ликвидацию учреждений и форм управления как некритически заимствованных у капитализма, так хотя и имевших значение в первые годы Советской власти, но потерявших смысл в условиях преобладания социалистических элементов в экономике страны»²¹⁰. Хотя здесь, как кажется, речь идет лишь об учреждениях и формах управления, на самом деле имеется в виду гораздо большее. Сама же резолюция упоминает о таких формах, подлежавших уничтожению, как «множественность налогов и тарифов, акционерные общества и т.д.».

Проведение такого рода административной работы по «чистке» существовавших организационно-правовых форм хозяйствования вполне логично укладывается в общую работу унификации и упрощению хозяйственного механизма, основывающегося на идее прямого государственного управления всеми экономическими процессами по «вертикали» — сверху донизу. В этих условиях всякие другие организационно-правовые формы хозяйствования, прежде всего корпоративного типа, становятся не просто лишними, но прямо невозможными.

Унификация форм хозяйственной деятельности имела тотальный характер и осуществлялась на основе обобществления всех секторов экономики — промышленность и транспорт, торговля, аграрный сектор. Как было констатировано на ХVI съезде партии, к началу тридцатых годов «резко упала роль частного капитала и происходит дальнейшее его вытеснение. Решительно усиливается планово-регулирующая роль Советского государства во всем народном хозяйстве страны, охватывая все более и более не только промышленность, но и сельское хозяйство»²¹¹. Несколько позднее, при подведении итогов пятилетки отмечалось, что реконструкция промышленности привела к ликвидации капиталистических элементов в промышленности и торговле. Из пяти общественно-экономических укладов осталось только два, причем мелкотоварное производство, охватившее в первые годы нэпа большинство населения страны, было оттеснено на второстепенные позиции, а социалистический уклад стал безраздельно господствующей силой во всем народном хозяйстве. Ленинский вопрос «кто кого» был решен против капитализма в пользу социализма полностью и бесповоротно и в городе, и в деревне²¹².

По данным, которые приводил И. В. Сталин в отчетном докладе ХVII партийному съезду (26 января 1934 г.), в результате проведенных на протяжении первой пятилетки мер удельный вес «социалистической системы хозяйства» в области промышленности составил к концу 1933 г. 99%; а в сельском хозяйстве на долю единоличного крестьянского хозяйства приходилось всего 15,5%²¹³. С учетом этого мы вполне можем констатировать, что задача, которую формулировал В. И. Ленин в своем программном труде «Государство и революция» — превращение всей национальной экономики в единый всенародный государственный синдикат, — эта задача была реализована.

При таких условиях значение таких организационно-правовых форм хозяйствования, как разного рода корпорации (прежде всего акционерные общества, а также разного рода хозяйственные товарищества — полное, на вере, с ограниченной ответственностью), которым такое внимание придавалось действовавшим гражданским законодательством, с неизбежностью должны были утратить свое значение. С неизбежностью подлежало ликвидации во всех сферах хозяйствования индивидуальное частное предпринимательство и оказывалась далеко на периферии экономической жизни такая форма, как единоличное крестьянское хозяйство. Собственно говоря, сохранились и получили развитие хозяйствующие субъекты двух организационно-правовых форм — это социалистическое государственное производственное предприятие и разного рода производственные кооперативы (артели). При этом последние были по большей своей части интегрированы в вертикальные управленческие структуры — инвалидов (Всекоопинсоюз), промысловой кооперации (Всекопромсовет), Колхозцентр, и находились под прямым управлением или косвенным регулированием со стороны государства.

Социалистическое производственное предприятие как экономико-правовой феномен. С учетом специфики предмета настоящего исследования нас, конечно, более всего здесь интересует закономерности эволюции государственного предприятия, завершившейся в конечном итоге превращением его в государственное юридическое лицо — субъекта гражданского и трудового права.

Для начала вспомним, какова была правовая модель организации хозяйствования в период рыночной экономики (за исключением безвременья «военного коммунизма» — вплоть до второй половины двадцатых годов). В этой системе предприятие (или «заведение») никогда само по себе не обладало качествами субъекта права, оно было тем источником (делом), который обеспечивал производство прибыли. Субъектом же права выступал хозяин заведения (предприятия). Таковым могло являться как индивидуальное (физическое), так и коллективное (юридическое) лицо. Как мы знаем, с конца ХIХ в. важнейшую роль в системе хозяйственных связей стали играть корпорации, прежде всего организованные в форме акционерных обществ. Итак, традиционно во всем мире, не исключая и Россию, субъектами права в области хозяйственной жизни выступали не предприятия (заведения), а их хозяева — физические лица (индивидуальные предприниматели) либо юридические лица (в том числе корпоративные, прежде всего акционерные общества).

Такая модель, в общем, сохранилась на период новой экономической политики, причем она действовала и в сфере социалистической государственной собственности (и меры, предпринятые по ее уничтожению являлись одним из очевидных свидетельств и проявлением общего курса на свертывание нэпа).

В самом деле, даже еще в 1928 г. государственные синдикаты трактовались в качестве паевых торговых организаций, представляющих собой добровольное объединение государственных промышленных трестов²¹⁴, являясь, таким образом, образованием очевидно корпоративного типа (близкого к закрытому акционерному обществу). Взаимодействие этих торговых компаний как с членами синдиката, так, тем более, и с внешними субъектами осуществлялось «по горизонтали», т.е. в границах гражданского оборота, подлежавшего урегулированию нормами частного права. Отметим, что таковыми их пытались сохранить и далее, вплоть до реформы конца 1929 г.

Однако, как мы видели (§ 3), в рамках этой реформы синдикаты были преобразованы в отраслевые объединения, затем эволюционировали к главкам в системе ВСНХ и впоследствии отраслевых наркоматов, и наконец — к самим отраслевым наркоматам (министерствам). Таким образом, уже с конца 1929 г. синдикаты из торговых («горизонтальных») коммерческих структур эволюционировали в высшее звено в системе государственного управления промышленностью.

Особо следует обратить внимание на эволюцию государственных промышленных трестов. Изначально трест как раз и выполнял те функции «хозяина» (разумеется с некоторыми ограничениями), о которых шла речь выше, и объектами его хозяйской власти выступали «заведения», т.е. трестированные предприятия²¹⁵. В общем такой модели придерживалось и новое Положение о государственных промышленных трестах, утвержденное ЦИК и СНК СССР 29 июня 1927 г.²¹⁶, хотя именно с его принятием начался весьма характерный процесс изменения сущности этой организационно-правовой формы. Во-первых, тресты уже с этого момента во все большей степени превращались в орган (звено) в системе государственного управления экономикой, во-вторых, они одновременно утрачивали все те черты корпорации, которые были им изначально присущи.

Соответственно изменениям правового статуса синдикатов, а в особенности трестов не могла не измениться и роль трестированного предприятия²¹⁷.

Обратим внимание прежде всего на то, что государственное предприятие далеко не сразу сделалось квазисубъектом права (прежде всего субъектом гражданского оборота).

Первоначально публичная власть рассматривала предприятие как и прежде — в качестве «заведения» (т.е. довольно условной экономической и совершенно не правовой единицы), роль «хозяина» по отношению к которой выполнял, как уже было сказано, государственный трест. Показательным в связи с этим является то обстоятельство, что тресты зачастую на равных основаниях взаимодействовали не только с предприятиями, но и с цехами, входившими в состав предприятий. Можно также вспомнить о системе нарядов-заказов, оформлявших отношения между трестом и трестированным предприятием, а также ту характеристику, которую давал этим отношениям А. В. Венедиктов²¹⁸ (§ 5). И лишь впоследствии, судя по всему — с наделением предприятия «собственными» оборотными средствами в ходе кредитной реформы (а точнее говоря, по ее завершению) со второй половины 1931 г., государственное предприятие легализуется в качестве самостоятельного субъекта экономического оборота, становясь как бы субъектом гражданского права. Кстати говоря, примерно с этого же времени государственное предприятие приобретает черты и субъекта трудового права (как бы работодателя)²¹⁹.

Спрашивается, почему мы так настойчиво подчеркиваем относительный, условный характер правосубъектности социалистического государственного производственного предприятия (который оно сохраняло, заметим, на протяжении всей последующей советской истории)?

Ответ кажется очевидным. Дело в том, что нечто, изначально не бывшее и неспособное быть субъектом (дело, бизнес), т.е. по сути своей объект, по поводу которого складываются какие-то общественные отношения, попытались превратить в субъекта права. Но ведь субъект — это не определенный имущественный комплекс, не сумма технологий — это личность, имеющая интерес и обладающая волей, достаточной, чтобы этот интерес выразить вовне и реализовать. Точно также личность человека никогда не может быть отождествлена с его телом, а есть нечто большее, находящееся внутри его тела и как хозяин управляющее его действиями, поведением. Этого-то хозяина никогда не было в «теле» социалистического производственного предприятия, и не могло быть, ибо оно всегда оставалось «хозорганом», а стало быть его хозяин (субъект хозяйской власти) находился за пределами предприятия, управляя им извне. Так и в былые времена предприятием («заведением») управлял его хозяин — физическое или юридическое лицо (акционерное общество), а позднее таким «хозяином» стал промышленный трест — как особого рода государственное корпоративное образование. Ровным счетом ничего не изменилось и после того, как предприятие, наделив «собственными» оборотными средствами и именем, попытались превратить в самостоятельного субъекта правоотношений — ведь истинным собственником государственного предприятия, его «хозяином» оставался внешний субъект — государство, которое, таким образом, и являлось настоящим субъектом права. Именно этим принципиально неразрешимым противоречием, как представляется, и объясняются закончившиеся неудачей попытки блестящих советских ученых-юристов выявить природу государственного предприятия как юридического лица, а также обосновать его участие в гражданском обороте в качестве нормального, полноценного субъекта, в том числе и несущего полноценную («экономическую») ответственность.

Поскольку это имеет существенное значение, напомним кратко суть теоретических споров по проблеме юридической личности социалистического государственного производственного предприятия²²⁰.

Насколько можно судить, все сформулированные по этой проблеме точки зрения можно разделить на две неравные (по объему) группы.

К первой группе можно отнести теорию социальной реальности (Н. Г. Александров, Д. М. Генкин и др.), которая, пожалуй, является здесь и единственной, по крайней мере в «чистом» виде. Суть ее заключается в констатации того, что государственные юридические лица являются точно такой же социальной реальностью, как и другие субъекты права. Эта концепция, вне всякого сомнения, весьма удобна, она многое, если не все, позволяет допустить, однако имеет тот существенный недостаток, что она никак не решает поставленную проблему. Нетрудно заметить, что эта теория восходит к древней теории фикций, а стало быть в ее адрес может быть обращена та критика, которой подвергалась последняя. В самом деле, вопрос: «кто субъект права при корпорации? Ответ: обращайтесь с нею как с физическим лицом». Но это не ответ на вопрос, — говорит Л. Л. Герваген, характеризуя теорию фикций. — Кроме того, для олицетворения нет пределов, кроме пределов человеческого воображения²²¹. Обратим внимание на последнее замечании Л. Л. Гервагена: оно самым очевидным образом нашло выражение в советской практике, когда этатизированное воображение, приписывая чуть ли не сверхъестественную и универсальную мощь социалистическому государству, могло признать, и реально признавало субъектом права (т.е. олицетворяло) кого и чего угодно²²².

Относящиеся ко второй группе и более многочисленные теории государственного юридического лица объединяет их авторов и сторонников в том, что все они так или иначе как раз и стремятся найти «хозяина», тот «субстрат», благодаря которому одухотворяется, живет, волит и действует государственное предприятие как определенный относительно замкнутый организационно-имущественный комплекс (который сам по себе ни к чему подобному не способен).

Однако обращаясь конкретно к этим теориям, с неизбежностью сталкиваешься с весьма характерным парадоксом: те теории, которые кажутся безупречными по своей логике, неприменимы к конкретной юридической жизни; напротив, те из них, которые помогают хоть каким-то образом приспособить категорию государственного предприятия как юридического лица к реалиям жизни, страдают существенными логическими несообразностями.

Пример первого рода — теория, которую выдвинул «ранний» А. В. Венедиктов (в упомянутой работе 1928 г.), а впоследствии обосновал С. И. Аскназий. Теория государства исходит из того, что за каждым юридическим лицом стоит государство как всенародно организованный коллектив. За каждым данным предприятием оказывается один и тот же субъект, однако не в единстве всех своих функций, а организующий именно данный участок своей работы.

Более чем очевидно, что эта теория совершенно адекватно отражает сложившуюся в нашей стране социально-экономическую действительность. Понятна и суть критики этой теории: если ей следовать, то получается, что многочисленные участники гражданского оборота (государственные юридические лица) на самом деле представляют собой одного и того же субъекта — социалистическое государство, вступающее в правоотношения само с собой. Однако думается, что сторонники указанной теории в наименьшей степени могли бы принять такого рода критику именно в свой адрес.

Пример противоположный — концепция, известная как теория коллектива, в своей окончательной форме была изложена А. В. Венедиктовым в его капитальной монографии, увидевшей свет в конце сороковых годов²²³. Суть этой теории сводится в общем к тому, что тем самым «субстратом» государственного предприятия — юридического лица, который одухотворяет его, обеспечивая волевую и целенаправленную деятельность, связанную с оперативным управлением закрепленным за предприятием государственным имуществом, — является, наряду с руководителем, трудовой коллектив предприятия, поскольку именно в его действиях воплощается юридически значимая деятельность юридического лица. Как это ни покажется парадоксальным, но эта теория, позволив обосновать теоретически и закрепить в советском законодательстве ряд более частных и прикладных проблем, по сути своей является крайне противоречивой (впрочем, как и в случае с «теорией государства» эти противоречия менее всего могут быть адресованы творцу «теории коллектива»). Не имея возможности и необходимости подробно рассматривать здесь эти противоречия²²⁴, укажем, что идея трудового коллектива как «субстрата» юридического лица может рассматриваться, пожалуй, применительно лишь к одному такому лицу — к корпорации, представляющей собой тип «объединения труда», т.е. к такой, в которой личный труд является условием членства; что касается социалистического предприятия и даже производственной артели (в том числе колхоза), то о коллективе как «субстрате» юридического лица здесь можно говорить в наименьшей степени (в особенности применительно к рассматриваемому периоду времени)²²⁵.

Представляет интерес теория, широко известная под наименованием теории директора (которое сам автор теории считает не совсем корректным). По словам Ю. К. Толстого, «за каждым государственным юридическим лицом стоят: 1) само социалистическое государство как единый и единственный собственник предоставленного госоргану имущества; 2) ответственный руководитель госоргана, который получает от государства средства производства и другое имущество и, не становясь, разумеется, его собственником, утверждается как уполномоченный советского государства по управлению этим имуществом согласно планам, преподанным государством»²²⁶. Отметим в связи с приведенной мыслью Ю. К. Толстого два момента.

С внешней стороны эта мысль представляет собой не что иное, как констатацию реального состояния вещей. И на первый взгляд может возникнуть впечатление, что в фигуре директора (ответственного руководителя) государственное предприятие и получает того самого «хозяина», который образует «субстрат» (интеллектуальное и волевое начало), необходимый предприятию как юридическому лицу. (При том, разумеется, уточнении, что в формально-юридическом плане государственные основные и оборотные средства закрепляются не за директором, а за предприятием — юридическим лицом).

В то же время, по сути данная концепция оказывается не чем иным, как вариантом все той же концепции государства.

В самом деле, имущество государственного предприятия не является не только его собственностью, но не переходит к нему и на иных основаниях, известных гражданскому праву (например, в порядке имущественного найма). В результате пришлось разрабатывать концепцию какого-то особого права оперативного управления имуществом, в разработку которой большую долю своего труда вложил А. В. Венедиктов. Но при всем при том концепция права оперативного управления имуществом государственного предприятия ориентирована ведь на теоретическое обоснование участия государственного предприятия во внешнем гражданском обороте, взаимодействия его с другими юридическими лицами, причем в условиях принципиально несвободной, нерыночной среды. Что касается отношений предприятия с собственником имущества — государством по поводу этого имущества, то эти отношения, если они и возникают, в лучшем случае являются не правовыми (в том числе не административными), а организационно-техническими, как совершенно правильно констатировал А. В. Венедиктов в своей ранней работе 1928 г.²²⁷

Определение же хозяйственного руководителя в качестве уполномоченного советского государства по управлению государственным имуществом «согласно планам, преподанным государством», — есть блестящая характеристика этого субъекта в качестве государственного чиновника, представляющего собой одно из звеньев в иерархии себе подобных и действующего (и взаимодействующего с другими такими же чиновниками — и по вертикали, и по горизонтали) в рамках вмененной этому чиновнику компетенции²²⁸.

Итак, подведем итог. Концепции, трактующие государственное предприятие в качестве особого (хозяйствующего) органа государства, с неизбежностью должны были вызвать критику, будто в сфере гражданского оборота действует исключительно государство, заключающее через посредство своих органов хозяйственные договоры само с собой — и это является совершеннейшей истиной. Все иные концепции представляют собой интеллектуальную попытку уйти от этого экономико-правового абсурда, но попытку заведомо обреченную на неуспех (ибо она шла против сложившейся экономической действительности). Государственное предприятие ни при каких условиях не было в состоянии выступать в качестве самостоятельного субъекта правового оборота, оно всегда было как бы субъектом права — гражданского ли, трудового или административного.

Проблемы организации управления государственным предприятием. Те проблемы, которые обнаружились немедленно после всеобщего обобществления промышленного производства — экономическая неэффективность, «вредительство» и т.п., руководство страны связывало, и вероятно небезосновательно, с плохой организацией системы управления, которая сложилась на государственных предприятиях.

В самом деле, насколько можно сделать вывод из анализа имеющихся партийных документов и законодательства, выдвинувшиеся за послереволюционный период из числа членов партии «красные» директора оказались малоспособными к тому, чтобы решать сложные технические, экономические и организационные вопросы, связанные с управлением производством, в результате чего эти вопросы зачастую вменялись в компетенцию так называемым старым специалистам — инженерам, технологам, экономистам, а красные директора оставляли за собой «общее руководство» — подписание бумаг, участие в разного рода заседаниях и т.п. Помимо этого управление на ряде предприятий перехватывалось действовавшими на предприятии партийными и профсоюзными организациями, в результате чего ответственность (и в позитивном, и в негативном смыслах) размывалась между этими структурами и приобретала характер «коллективной безответственности».

В то же время проявил себя недостаток, который сопровождал деятельность социалистических промышленных предприятий на протяжении всей истории существования — их экономическая неэффективность, которая в значительной мере порождалась отсутствием нормального счета прибылей и убытков, системы определения эффективности экономической деятельности внутренних подразделений предприятия (цехов, участков, бригад и т.п.). Напомним в связи с этим сердитую констатацию И. В. Сталина в его речи на совещании хозяйственников 23 июня 1931 г.: «В ряде предприятий и хозяйственных организаций давно уже перестали считать, калькулировать, составлять обоснованные балансы доходов и расходов».

Таким образом, реформа системы управления государственным предприятием, начатая в конце 1929 г., исходила из двух казавшихся очевидными, задач: во-первых, оптимизировать структуру управления, сложившуюся внутри предприятия, уточнив компетенцию каждого звена управления и «встроив» его в общую структуру государственного управления промышленностью; во-вторых, обеспечить возможность участия государственного предприятия в хозяйственном обороте как самостоятельного субъекта права, несущего реальную экономическую ответственность по результатам своей хозяйственной деятельности. То, что эти две задачи отнюдь не были взаимосвязанными, более того, взаимно отрицали друг друга, видимо не было очевидным для тех, кто задумывал и осуществлял реформу системы управления.

Централизм и децентрализация в системе управления производством. Внешне указанное противоречие проявилось ровно таким же образом, как оно нашло свое выражение при реформе высших органов управления промышленности — когда прямое государственное управление сверху донизу на основе плана пытались сочетать с оперативной самостоятельностью нижестоящих хозяйственных звеньев.

Так, например, еще осенью 1926 г. ХV конференция ВКП(б) в своей резолюции о хозяйственном положении страны и задачах партии отметила: осуществление принципа централизации, совершенно необходимого при плановом, организованном хозяйстве, проводится в настоящее время теми же методами, которые были необходимы в период первых шагов организации советского хозяйства, но которые устарели в настоящее время. Внутри самих органов недостаточно проведен принцип точного разделения труда и ответственности как между различными звеньями этих органов, так и между отдельными работниками. Несоответствие между системой организации и изменившейся обстановкой с ее новыми задачами неизбежно приводит к растрате средств и усилению бюрократизма.

Между тем, по мнению конференции «за время восстановительного периода образовался кадр работников, накопивший уже громадный опыт в деле организации управления промышленностью. Аппарат управления основными производственными ячейками (фабрика, завод) в достаточной степени окреп и овладел делом. Определилась громадная роль (которая в дальнейшем будет еще более возрастать) производственных совещаний, конференций и системы выдвиженчества, как форм непосредственного участия рабочих в организации производства. Все это дает возможность сделать дальнейший более решительный шаг в освобождении низших звеньев производственной системы от мелочной опеки, контроля и отчетности. Одновременно должна быть увеличена ответственность руководителей каждого отдельного органа (сверху донизу) за выполняемую ими работу»²²⁹.

Годом позже Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б), утверждая директивы по составлению пятилетнего плана народного хозяйства, констатирует, что по истечении десяти лет после Октября принципиально иной стала организационная форма народного хозяйства, поскольку — на основе национализации крупной промышленности и других командных высот — стало возможным плановое руководство, все более вытесняющее анархию товарно-капиталистического рынка²³⁰.

В дальнейшем централизованное начало в управлении промышленным предприятием только возрастало — разумеется, при соответствующем уменьшении роли децентрализации в системе управления.

В частности, ХVII конференция ВКП(б), состоявшаяся в начале 1932 г., отметила в силе главных недостатков управления промышленностью «громоздкость и оторванность руководящих хозорганизаций от предприятий, недостаточно конкретное руководство предприятиями со стороны объединений», признав необходимым «обеспечение конкретного руководства, доведенного до предприятия и агрегата»²³¹. Можно было бы назвать множество проявлений такого «конкретного руководства», но мы ограничимся здесь одним. Важнейшим направлением в деле улучшения системы управления государственным предприятием признавалось строгое проведение в нем принципа единоначалия (о чем будет сказано ниже). Одновременно с этим изменяется и процедура назначения руководства предприятием. Например, в отрасли тяжелого машиностроения директор и технический директор (главный инженер) предприятия, а иногда и начальники крупных цехов начали назначаться начальником главка или наркомом²³². К концу тридцатых годов идея централизации кадровой работы в руках наркоматов по отношению к подведомственным предприятиям стала главенствующей.

Принцип назначения руководителей пронизывал всю структуру управления промышленностью. Примечательно в связи с этим, что, например, практика выборности низовых хозяйственных руководителей, существовавшая на отдельных предприятия (в частности, в сварочном цехе «Электрозавода») была резко осуждена²³³.

Одновременно с проведением централизации и нередко в одних и тех же актах руководство страны ставит задачу децентрализации системы управления предприятием. Идея децентрализации органически связана с мерами по проведению хозяйственного расчета, как полного (на уровне предприятия), так и внутрихозяйственного (на уровне структурных подразделений предприятия — цехов, бригад). На проблеме хозрасчета мы остановимся далее, здесь же ограничимся лишь «административной» стороной вопроса.

Как уже отмечалось, Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б), состоявшийся в апреле 1928 г., отметил: «на примере Донбасса уродливо сказался чрезмерный централизм в хозяйственном управлении»²³⁴. Но были ли при этом когда-либо определены конкретные критерии, определявшие оптимальное сочетание централизма и децентрализация в сфере хозяйственного управления? Идея, сформулированная ХVI партийной конференцией, состоявшейся годом позже, в апреле 1929 г., о том, что следует обеспечить сочетание децентрализации оперативных функций при одновременной централизации планирования и руководства в основных вопросах²³⁵, — эта идея, как мы видели, оказалась очень трудной для практической реализации, ибо невозможно точно определить какие вопросы основные, какие — нет. Применительно к низовому звену управления (предприятию) эта идея должна была выразиться в виде расширения хозяйственной инициативы фабрик, заводов и отдельных цехов при одновременном усилении роли треста в области руководства технической реконструкцией предприятий.

Внутри предприятия сочетание централизации и децентрализации в управлении предлагалось осуществлять на основе сочетания строгого единоначалия в руководстве предприятиями со стороны директора и при этом расширении самостоятельности и свободы низовых хозяйственных руководителей (мастеров и бригадиров). Так, например, ХVII партийная конференция (30 января — 4 февраля 1932 г.) предписала «выдвинуть на передний план роль мастера и бригадира-инструктора как непосредственных организаторов трудовых процессов, расширив их права, для чего тщательно подбирать состав мастеров и бригадиров, обеспечить им лучшее материальное положение и необходимый хозяйственный авторитет в цехе, на предприятии»²³⁶. В дальнейшем мы неоднократно еще встретимся с идеей расширения компетенции мастеров в условиях проведения самой строгой централизации системы управления предприятием²³⁷, и такая последовательность в попытках решения одной и той же проблемы заставляет предположить, что все эти попытки так и не достигли желаемых результатов.

Установление единоначалия на производстве. Все проблемы улучшения организации системы управления производством и трудом на промышленном предприятии так или иначе фокусируются на идее единоначалия на производстве. Проблема проведения единоначалия имела несколько аспектов. Это, во-первых, разграничение роли, с одной стороны, администрации и, с другой стороны, партийных и профсоюзных организаций в управлении производством и трудом; во-вторых, сочетание административного и технического управления предприятием; в-третьих, проведение строгой «вертикали» в системе управления. При этом последнее в свою очередь предполагало изживание функционального принципа построения системы управления, разграничение компетенции различных звеньев управления производством (руководитель предприятия — руководители структурных подразделений предприятия), наконец, сочетание единоначалия и хозяйственной (хозрасчетной) самостоятельности структурных подразделений (цехов, бригад, а также творческой инициативы широких рабочих масс). Как видим, реформа системы управления производством и трудом на основе единоначалия предполагала проведение весьма многочисленных и разнородных мер.

I. На недопустимость вмешательства партийных и профсоюзных органов в деятельность по оперативному управлению предприятием было обращено внимание еще в Письме ЦК ВКП(б) от 21 февраля 1929 г. «О поднятии трудовой дисциплины»²³⁸, в котором было отмечено не только то, что «администрация предприятий в очень слабой степени использует права, предоставленные ей законом и правилами внутреннего распорядка, для поднятия трудовой дисциплины», но и, более того, что «на ряде предприятий наблюдается троевластие (ячейка²³⁹, завком, администрация), что дезорганизует в корне работу на производстве».

«Однако при этом не следует забывать, что единоличие не исключает привлечения широких народных масс к делу управления; оно только отграничивает функции непосредственного управления от обучения», — отмечается в Письме.

В сентябре этого же года ЦК ВКП(б) принимает постановление, определяющее комплекс конкретных мер, направленных на установление единоначалия на производстве²⁴⁰. При этом ЦК ВКП(б) был вынужден отметить, что, несмотря на большие достижения в области развития промышленности, «до сих пор мы еще не добились необходимого порядка в деле управления предприятиями: нет четкого и достаточно строгого разграничения функций и обязанностей между заводскими организациями — между директором, завкомом и партячейкой; на предприятиях все еще имеет место непосредственное вмешательство партийных и профсоюзных органов в оперативно-производственную работу заводоуправлений».

В связи с этим ЦК ВКП(б) формулирует компетенцию администрации в области управления производством и трудом, а также определяет задачи, которые должны были решать соответственно партийная ячейка и фабрично-заводские комитеты профсоюзов на предприятии (причем пытаясь разграничить сферы деятельности последних относительно друг друга). По идее, формулируемой ЦК ВКП(б), в организации управления производством необходимо исходить из того, что «администрация (директор) непосредственно отвечает за выполнение промфинплана и всех производственных заданий. Администрация руководит как аппаратом управления, так и всеми организационно-техническими процессами производства на предприятии. Все его оперативно-хозяйственные распоряжения как для нижестоящей администрации, так и для рабочих безусловно обязательны, какое бы положение они не занимали в партийных, профессиональных и иных организациях. Администрация предприятия непосредственно назначает весь административно-технический персонал предприятия, причем во взаимоотношениях между директором предприятия и цеховой администрацией необходимо исходить из расширения прав и предоставления большей самостоятельности цеховой администрации, в том числе и в деле подбора административно-технических сил в цехе (мастера, бригады и т.п.). При назначении и смещении того или иного работника администрация обязана учитывать мнение партийной и профессиональной организации, за которыми в случае несогласия с назначением или смещением остается право апелляции к вышестоящим партийным, профессиональным и хозяйственным органам, что, однако, не приостанавливает проведения в жизнь решения администрации». Из необходимости проведения «полного единоначалия на производстве» исходит и постановление ЦК ВКП(б) от 5 декабря 1929 г. «О реорганизации управления промышленностью».

Судя по всему, указанная партийная директива не была исполнена надлежащим образом. Во всяком случае, принятое несколькими месяцами спустя очередное постановление ЦК ВКП(б) констатирует, что «на громадном большинстве предприятий директива ЦК от 5 сентября 1929 г. о мерах по упорядочению управления производством и установлению единоначалия не проведена в жизнь»²⁴¹. На то, что «не во всех предприятиях проведено единоначалие» указал и ХVI съезд партии²⁴².

Можно с уверенностью утверждать, что меры по освобождению руководителей-хозяйственников от опеки по крайней мере партийных органов — как внутри, так, не в меньшей степени, — и вне предприятия, — не могли быть успешными в принципе. Для того, чтобы сделать этот вывод, достаточно вспомнить о той громадной и едва ли не исключительной роли, которую приняли на себя сами высший органы партии — съезд, конференция, Центральный комитет в деле управления хозяйством. Поэтому всякие призывы этих органов к низовым партийным звеньям, руководители которых лично отвечали за состояние дел в тех предприятиях, где они работали, не могли быть услышанными.

II. Упомянутое выше постановление ЦК ВКП(б) от 10 апреля 1930 г. «О руководстве промпредприятиями в связи с докладом о состоянии металлопромышленности» отметило, что «методы руководства предприятиями до сих пор не приспособлены к новым условиям реконструктивного периода, и директора предприятий, как правило, ограничиваются так называемым общим руководством, не стараются овладеть техникой предприятия и сваливают всю ответственность за техническое руководство всецело на техников и специалистов». Как полагает ЦК ВКП(б), «раздвоение руководства объясняется отсутствием или недостаточностью технических знаний у директоров предприятий и плохой постановкой дела учебы и переквалификации руководящего персонала предприятий, а также загруженностью директоров другими обязанностями, заседаниями и пр.». Соответственно «ЦК исходит из того, что директора предприятий в настоящих условиях реконструкции промышленности должны быть не только общими руководителями предприятия, но и обязаны руководить техникой производства»²⁴³.

Одновременно, в целях устранения двойственности в управлении, признавалось необходимым чтобы технические руководители (главные инженеры) назначались на должность заместителя директора «по всем вопросам управления предприятием», а директора были вправе самостоятельно подбирать себе заместителей с последующим утверждением трестом или объединением.

С современных позиций подобные директивы, как кажется, скользят по поверхности. В самом деле, должен ли директор предприятия досконально знать технологию производства? Ответ представляется неочевидным. Если бы проблема заключалась только в этом, то для ее решения достаточно было бы главного инженера (технического руководителя) предприятия назначить директором, а бывшего директора — его заместителем по общим вопросам. Однако проблема оказывается гораздо более сложной.

С одной стороны, господствовавший в тот период времени, мягко говоря странный, «классовый подход» при проведении кадровой политики (о чем мы будем вести речь далее) и крайняя подозрительность к старым специалистам препятствовали назначению квалифицированных работников на руководящие должности. Стоит в связи с этим обратить внимание на содержание многочисленных директив высших партийных и государственных органов, в которых призывы к смелому продвижению на руководящую работу в предприятиях специалистов (как и квалифицированных техников) сочетались с требованиями беспощадной борьбы с «вредительством» на производстве.

С другой стороны, в стране с очевидностью не хватало квалифицированных кадров, причем как собственно управленцев, так и технических специалистов. Выступая 4 февраля 1931 г. с речью на первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности, И. В. Сталин прямо связал причины невыполнения плана за предыдущий год с нехваткой «уменья использовать имеющиеся возможности… уменья правильно руководить заводами, фабриками, шахтами»²⁴⁴.

Отметим кстати, что и в этой речи не обошлось без ссылок на факты «вредительства», «Шахтинское дело», в связи с чем И. В. Сталин утверждает: «Если бы мы дело руководства хозяйством поставили иначе, если бы мы гораздо раньше перешли к изучению техники дела, к овладению техникой, если бы мы почаще и толково вмешивались в руководство хозяйством, — вредителям не удалось бы так много навредить». Отсюда вывод: «надо самим стать специалистами, хозяевами дела, надо повернуться лицом к техническим знаниям, — вот куда толкала нас жизнь». До тех пор, «пока мы не овладеем техникой» единоначалия «нет и не будет»²⁴⁵.

Таким образом, проблема единоначалия упирается в отсутствие квалифицированных технических кадров, причем не просто специалистов, а «красных» специалистов. При такой постановке вопроса проблема дефицита кадров приобретает чуть ли не катастрофические размеры²⁴⁶.

Решить эту проблему пытались по нескольким направлениям. Прежде всего, это реформирование системы высшего технического образования, предполагающая увеличение выпуска квалифицированных и притом «классово проверенных» специалистов. Такая задача ставилась и решалась (§ 3 гл. 3), однако ясно, что ее решение требовало по понятным причинам определенного времени. Другое направление — это выдвижение на руководящие должности квалифицированных рабочих (из числа передовиков социалистического соревнования, «ударников» и т.п.). Наконец, проблема дефицита кадров непосредственно на производстве, как можно предположить, явилась одной из причин отказа от функционального принципа построения системы управления промышленностью.

III. Решение об отказе от этого принципа носило кардинальный характер и было принято, очевидно, в течение весьма непродолжительного периода времени. А. В. Венедиктов отмечает, что еще 8 августа 1931 г. коллегия ЦКК — НК РКИ утвердила проект типового положения об организации управления производственными предприятиями, который исходил из того, что организация управления строится строго по функциональной системе, с максимальным ограничением объема функций, выполняемых каждым отдельным органом и работником, и с устранением многостепенности подчинения отдельных звеньев управления. Каждая функция управления предприятием должна была осуществляться в зависимости от ее объема и характера отдельными органами (бюро, секция, группа и т.п.) или отдельными ответственными исполнителями, подчиняемыми непосредственно директору, его помощникам или другим ответственным исполнителям. По словам А. В. Венедиктова «осуществление подобной системы на практике приводило к рассредоточению руководства предприятием между большим числом отделов заводоуправления, каждый из которых давал распоряжения начальникам цехов и других производственных звеньев без необходимого согласования своих указаний с указаниями других отделов, и чаще всего “через головуˮ начальника цеха, тем работникам, которые этому начальнику были подчинены»²⁴⁷. Как уже отмечалось, примерно такие же недостатки функционального принципа управления как такового констатировала ХVII партийная конференция, состоявшаяся в начале 1932 г.

В первой половине 1933 г. был принят ряд актов высших партийных и государственных органов, направленных на совершенствование организации управления производством и трудом, а также заработной платы на шахтах Донбасса. При том, что они ориентированы на конкретную отрасль промышленности, более того, на определенный регион, их значение выходит за границы и отрасли, и региона.

Постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 8 апреля 1933 г. «О работе угольной промышленности Донбасса»²⁴⁸, и от 21 мая 1933 г. «Об организации управления шахтой, рудником и трестом в Донбассе»²⁴⁹ резко осудив функциональный принцип управления, предписало перестроить всю систему управления шахтами по производственному принципу: непосредственное управление добычей и вывозом угля сосредоточивалось в руках заведующего шахтой и его заместителя; упразднялся ряд ненужных функциональных отделов и должностей и соответственно сокращалось общее количество служащих в аппаратах управления шахтой, а освобождавшиеся от административной работы инженеры и техники переводились на работу в шахте. По производственно-территориальному принципу должно было строиться и руководство внутри шахты, для чего заведующим участками передавались все производственные функции на участке с возложением на них всей ответственности за работу участка.

Одновременно предлагалось перестроить и работу в трестах и рудоуправлениях таким образом, чтобы они, сократив свой аппарат, целиком сосредоточились на непосредственном оперативном руководстве шахтами и «немедленном исправлением недостатков по добыче угля». Главуглю вменялось в обязанность сосредоточить на шахтах «лучших хозяйственников и инженерно-технических работников», для чего следовало произвести необходимые перемещения из аппаратов трестов, рудоуправлений и других учреждений; внутри же шахт — осуществить такую же переброску кадров с надземных работ на подземные.

Такая реорганизация системы управления (как и систем оплаты труда) на шахтах Донбасса диктовалась двумя группами обстоятельств: во-первых, сложностями обеспечения промышленного производства каменным углем, которые возникли в тот период (относительно частная проблема) и, во-вторых, общей проблемой дефицита квалифицированных кадров. Тем не менее уже ХVII съезд партии, состоявшийся чуть более чем через полгода после принятия указанных актов СНК СССР и ЦК ВКП(б), принял принципиальное решение об уничтожении «функционалки» как таковой: по примеру угольной промышленности, а также железнодорожного транспорта во всех отраслях народного хозяйства инженерно-технические работники должны были быть перемещены из аппарата и канцелярии непосредственно на производство.

Таким образом, ликвидация функционального принципа управления промышленностью имела всеобщий характер, охватив все промышленное производство и транспорт, причем не только систему «внешних» управленческих звеньев, но и организацию управления производством и трудом внутри предприятия. Следовательно, планируемая «вертикаль» государственного управления была создана, и упиралась она, как это и предполагалось, в каждый конкретный агрегат и каждое рабочее место.

Завершая эту тему, сформулируем в качестве некоторых промежуточных выводов некоторые мысли, имеющие как конкретный, так и более общий характер.

Обратим прежде всего внимание на то, что те критические замечания, которые А. В. Венедиктов (вслед за соответствующей партийной директивой) адресовал функциональному принципу управления производством, являются довольно-таки сомнительными. В самом деле, если руководители функциональных звеньев управления давали руководящие указания своим работникам в подразделениях, не согласовав их с другими такими звеньями и «через голову» начальников цехов, то, казалось бы, для ликвидации этого недостатка вовсе не нужно было ломать всю систему управления — достаточно было вменить соответствующим руководителям в обязанность производить необходимые согласования²⁵⁰. Кроме того, от функционального принципа в системе управления в реальной действительности было ведь невозможно отказаться — и после реформы на предприятиях сохранялись функциональные по сути подразделения, такие как бухгалтерия, кадровая служба, служба главного механика или главного технолога, технического контроля и пр. И даже ликвидация (по вполне понятным идеологическим причинам) такой должности на предприятии как должность коммерческого директора ничего по сути не изменило, ибо коль скоро даже в условиях победившего социализма предприятие легализовывалось в качестве самостоятельного участника имущественного оборота, необходимость в осуществлении функции управления материально-техническим снабжением сохранялась и впредь.

Нельзя не обратить внимания и на ставший, благодаря директиве ХVII партсъезда всеобщим, способ решения проблемы дефицита квалифицированных кадров. Такая противоестественная селекция путем замены лучших кадров руководителей, направляемых на производство, худшими (в том числе из выдвиженцев) в вышестоящих звеньях государственного управления хозяйством не могла в конце концов не дать свои плоды.

Нельзя, однако, не сформулировать соображения и более общего характера.

В условиях рыночной экономики государство принимает на себя регламентацию лишь основ построения организационно-управленческой структуры хозяйствующего субъекта той или иной организационно-правовой формы. Например, если речь идет об акционерном обществе, то определяются легальные требования к организации управления им (наличие собрания акционеров, правления, ревизионной комиссии, наблюдательного совета, их компетенция и проч.). Эти требования призваны обеспечить, во-первых, существование акционерного общества именно в качестве акционерного общества и никакого другого, а во-вторых, участие этого общества в нормальном хозяйственном обороте. Проблема организации управления предприятиями, входящими в состав хозяйствующего субъекта — это дело каждой корпорации. В условиях же социалистической экономики дело обстоит существенно иначе: количество и виды отделов заводоуправления, компетенция каждого должностного лица администрации, иерархия их, вплоть до низовых хозяйственных руководителей (мастера и бригадира), все это — предмет заботы государства в целом. Но является ли такое положение преимуществом социалистической организации хозяйства?

Проблемы проведения хозрасчета. Другой крупной практической проблемой является необходимость сочетания упомянутой «вертикали» государственного управления с хозяйственной и оперативной самостоятельностью предприятия и его внутренних структурных подразделений, т.е. проблемой хозяйственного расчета.

Как мы помним, принцип коммерческого (хозяйственного) расчета был установлен при переходе экономики страны к нэпу для государственных промышленных предприятий. Не отрицалось, более того — всячески подчеркивалось необходимость обеспечения этого принципа и в ходе реформы рубежа двадцатых-тридцатых годов. Что касается изменений в организации хозяйственного расчета, то они коснулись прежде всего государственного производственного предприятия.

Как уже было замечено ранее, в хозяйственной практике сложилось два варианта хозрасчета — так называемый «полный», который обеспечивал возможность участия хозяйствующего субъекта во внешнем хозяйственном обороте, и «неполный» («внутренний», «внутрихозяйственный»), на который переводились структурные единицы и подразделения этого субъекта. Понятно, что в правовом плане субъекты, действовавшие на началах полного хозрасчета, выступали в качестве юридических лиц, а внутренние структурные единицы (подразделения) правами юридического лица не обладали.

В этой системе субъектами хозяйственного оборота — юридическими лицами являлись государственные промышленные тресты, а трестированные предприятия, будучи структурными единицами трестов, действовали на началах неполного (внутрихозяйственного) расчета. Вместе с тем руководители таких предприятий, действуя по доверенности и от имени треста, могли тем самым обеспечивать участие своих предприятий во внешнем обороте и, кроме того, как мы видели, государственные синдикаты нередко вступали во взаимодействие непосредственно с трестированными предприятиями (прежде всего в рамках снабженческо-сбытовых отношений).

С превращением синдикатов и трестов в звенья складывавшейся системы государственного управления экономикой менялось соответственно и положение производственного предприятия. Принципиально начало этому процессу было положено постановлением ЦК ВКП(б) от 5 декабря 1929 г. «О реорганизации управления промышленностью», которое определяет предприятие в качестве основного звена управления промышленностью.

Одновременно констатируется что «перевод предприятий на хозяйственный расчет вполне себя оправдал. Хозрасчет выявляет лицо предприятия, способствует рационализации производства, правильной организации сбыта и снабжения и вызывает вместе с тем противодействие элементам бюрократизма и волокиты».

Равновесие между трактовкой предприятия в качестве объекта управления и его хозяйственной самостоятельностью предполагалось обеспечивать следующим образом: «при строжайшем соблюдении производственно-финансовой плановой дисциплины в рамках заданных лимитов предприятие должно быть самостоятельным. Его администрация несет полную ответственность за выполнение программы. В распоряжение предприятия предоставляется определенная сумма средств, размер которой определяется ежегодно промфинпланом. На основе промфинплана в наряде-заказе оговариваются устанавливаемая для предприятия производственная сметная себестоимость и взаимные начисления при нарушении установленных нарядом-заказом условий».

Предприятие должно было иметь самостоятельный баланс. Основой месячного баланса предприятия являлись данные себестоимости продукции, причем разница между заданной и фактической себестоимостью при непременном условии выполнения требований о качестве вырабатываемой продукции должны были стать основным показателем успешности работы предприятия. Часть этой разницы в размере, предусмотренном законом, остается в распоряжении предприятия и по утверждении годового баланса расходуется по усмотрению последнего на производственно-бытовые нужды.

Как видим, организация хозрасчета предприятия на этом уровне достаточно хорошо нам уже знакома на примере системы хозрасчетных между трестом и трестированным предприятием (и с теми же самыми недостатками): промфинплан, система нарядов-заказов, баланс, который должен был строиться на основе данных о себестоимости производимой продукции, наконец, экономия на себестоимости, часть которой оставалась в распоряжении предприятия.

Дальнейшее развитие хозяйственной самостоятельности предприятия было осуществлено постановлением ЦИК и СНК СССР от 18 февраля 1931 г. «Об ответственности за невыполнение заказов и поставок по договорам для обобществленного сектора народного хозяйства»²⁵¹, в соответствии с которым хозорганы должны были «оформлять свои заказы и поставки путем заключения письменных договоров». Завершение этого процесса можно связать с постановлениями СТО от 23 июля 1931 г. «Об оборотных средствах государственных объединений, трестов и других хозяйственных организаций»²⁵² и от 2 декабря 1931 г. «О прибылях предприятий, входящих в объединения и тресты»²⁵³. Первое из указанных постановлений обеспечивало возможность наделения как трестированных, так и автономных государственных промышленных предприятий собственными оборотными средствами с 1 ноября 1931 г.; второе предусматривало сохранение за предприятиями части их накоплений, предусмотренных промфинпланом, сумма которых (прибыль) определялась путем среднегодового процентного начисления на утвержденную для данного предприятия плановую себестоимость на 1932 г.

Одновременно Директивы ЦК ВКП(б) от 12 апреля 1931 г. «О поправках к кредитной реформе и о кампании по заключению договоров»²⁵⁴, предлагая «обеспечить оформление договорами всех сделок хозяйственных органов по поставке товаров, производству работ, оказанию услуг», предусматривает ответственность этих «хозорганов»: «Госбанк не остановится перед продажей в принудительном порядке товаров и ценностей, принадлежащих хозорганам, не выполняющим своих обязательств. Впредь убытки хозорганов не будут покрываться из средств Госбанка, а войдут в баланс хозоргана». И, как говорится в Директивах, «именно по состоянию балансов ЦК будет судить об осуществлении хозрасчета и о руководстве парторганизаций работой хозорганов»²⁵⁵.

Таким образом, как констатирует А. В. Венедиктов, «внутренний» хозрасчет предприятия (по Положению о промышленных трестах 1927 г.) превратился в «полный», «законченный», «развернутый», «самостоятельный» хозрасчет, т.е. хозрасчет, связанный с наделением трестированного предприятия собственными оборотными средствами и правом самостоятельного участия в гражданском обороте. Соответственно утратила значение и система нарядов-заказов между трестом и трестированным предприятием — и вместо этого тресты перешли к установлению квартальных плановых заданий подведомственным предприятиям, — замечает А. В. Венедиктов²⁵⁶. Мы воздерживаемся здесь от очевидного вопроса насколько органично сочетается только что полученная предприятием свобода хозяйственной деятельности с этой планово-управленческой функцией треста, ставшего органом государственного управления в чистом виде.

Тема хозрасчета социалистических государственных предприятий (как и связанная с ним проблематика снижения себестоимости продукции, режима экономии и повышения качества работы промышленности в целом) в течение некоторого времени является одной из главных в директивных партийных и государственных документах. Так, например, ХVII конференция ВКП(б), проходившая в начале 1932 г., еще исходит из того, что «… проведение принципа хозрасчета во всей хозяйственной работе является важнейшим стимулом для выявления имеющихся в нашем хозяйстве огромных и далеко еще не использованных внутренних резервов, способствующих ускорению роста социалистического накопления, и тем самым укрепляют материальную базу всего социалистического строительства». При этом данное указание рассчитано на всю перспективу второй пятилетки²⁵⁷. Но уже ХVII партийный съезд, обязывая руководителей советско-хозяйственных органов «обеспечить на деле конкретное руководство каждым нижестоящим органом или предприятием в отдельности, исправляя их недостатки оперативными мерами в процессе работы», сократив «сеть промежуточных звеньев (объединений, трестов и т.п.)» и «расширив непосредственную связь наркоматов с крупнейшими предприятиями», — тем самым окончательно превращал экономическую и организационную самостоятельность предприятий (т.е. их «полный хозрасчет») в чистую фикцию²⁵⁸.

Одновременно с проведением полного хозрасчета государственных предприятий ставится задача доведение хозрасчетных начал до их внутренних подразделений, полный и внутренний хозрасчет трактуются как нечто, дополняющее друг друга. Как говорится в постановлении ЦК ВКП(б) от 5 декабря 1929 г. последовательное проведение хозрасчета предприятий требует принятия мер к выявлению успехов и недочетов отдельных цехов и отделов предприятий. «С этой целью предприятие должно устанавливать плановое задание для отдельных частей его (цеха, отдела). По цехам, отделам предприятия должен вестись учет произведенных за месяц расходов… Расходы отдельных частей предприятия должны сопоставляться с результатами их производственной деятельности».

В развитие этой директивы постановление ЦК ВКП(б) от 10 апреля 1930 г. «О руководстве промпредприятиями в связи с докладом о состоянии металлопромышленности» обязало ВСНХ закончить к 1 июня 1930 г. доведение хозрасчета до каждого цеха, а производственного задания до каждого агрегата и каждой бригады.

Одновременно, «в целях укрепления единоначалия» ЦК ВКП(б) «строжайше» воспрещает «переброску рабочих или лиц младшего технического персонала с завода по всякого рода мобилизациям или индивидуальным назначениям без согласия директора завода или начальника цеха, обязав партийные и профессиональные организации при проведении всех мероприятий такого рода иметь в виду необходимость полного обеспечения успеха производственной программы». «Равным образом» запрещался «вызов без согласия директора завода или начальника цеха в рабочее время для каких бы то ни было целей работников завода, обязанных находиться на производстве», а также «использование цехового административно-технического персонала во время исполнения им своих обязанностей для всякого рода заседаний, вызовов, обследований и т.д.».

Само по себе такого рода указания обладают существенной практической ценностью, ибо, с одной стороны, являются гарантиями полноценной реализации руководителями предприятий и структурных подразделений (цехов) своей компетенции как руководителей, с другой стороны, их реализация обеспечивает необходимую производственную (технологическую) и трудовую дисциплину в структурном подразделении, а в конечном счете — повышение эффективности и качества производственной деятельности. Удивительно только то, каким образом эти разумные меры должны были сочетаться с широко практиковавшимися органами государства в это же время «перебросками» работников из одного предприятия в другое, изъятием отдельных контингентов работников из предприятия, в частности, по мотивам их ненужности для целей производства и пр. — с достаточно суровой ответственностью хозяйственных руководителей, в случае их противодействия такого рода акциям²⁵⁹ (§ 4 гл. 3). Мы уже не говорим о большом количестве всякого рода люда из числа рабочих активистов, которые в рабочее время осуществляли разные мероприятия по общественному учету, контролю и т.п. производственного процесса в рамках Временных контрольных комиссий, секций производственных совещаний и пр. (§ 7).

Упомянутое Типовое положение о цехе от 23 декабря 1929 г. ставило задачу обеспечить цехам реальную возможность развертывания технической и хозяйственной инициативы «в рамках строго выдержанного единства управления заводами и фабриками». Будучи самостоятельными единицами, производственные, подсобные и вспомогательные цехи, а также отделы и другие части предприятия, должны были действовать в пределах заданий и инструкций заводоуправления на основе единых цеховых нарядов «на каждый определенный отрезок времени».

Наряды должны были устанавливать: 1) количество, качество и сроки изготовления продукции или полуфабриката; 2) технический план (расчеты, коэффициенты, рабочие чертежи) и технические спецификации; 3) технологический план; 4) нормы расхода материалов, рабочей силы, энергии и сырья, лимиты незавершенного производства и ремонта (капитального среднего и текущего), нормы запасов материалов и затраты на рационализацию; 5) сметную себестоимость по элементам затрат. Все это, а также все мероприятия по труду, касавшиеся цеха (разработка и установление норм выработки и сдельных расценок, установление цеховых штатов, работа заводских и цеховых РКК) подлежали обязательному согласованию с начальником цеха (напомним, что Типовое положение о цехе было разработано в период, когда функциональная система управления являлась единственно возможной).

Как видим, система внутреннего (цехового) хозрасчета, предлагаемая Типовым положением о цехе, была практически той же самой, которая в свое время устанавливалась для трестированных предприятий Положением о промышленных трестах от 29 июня 1927 г. с его нарядами-заказами. Вероятно, не стоит удивляться тому, что и здесь развитие хозрасчетных начал в деятельности предприятий продвигалось с очень большими сложностями. По свидетельству А. В. Венедиктова, лишь в первом квартале 1931 г., после ряда чисто административных мер, началось внедрение цехового хозрасчета, причем ни ВСНХ и его местные органы, ни сама практика не сумели, однако, найти достаточно целесообразные организационные его формы²⁶⁰.

Обращаясь к конкретике тогдашнего времени, заметим, что довольно спорными на современный взгляд кажутся не только предлагаемые практикой организационные формы цехового хозрасчета, но и критические замечания, направленные в их адрес²⁶¹.

Первоначально, как это ранее практиковалась в отношениях между трестом и трестированным предприятием, внутрихозяйственные связи также начали оформляться договорами, которые заключались между цехами, а также между цехом и заводоуправлением, причем договоры заключались как при наличии цеховых нарядов, так и вместо них.

Однако практика заключения договоров между цехом и заводоуправлением была подвергнута критике на том основании, будто она так же противоречила сущности административно-правовых отношений между выше- и нижестоящими звеньями государственно-хозяйственного аппарата, как противоречила ей в свое время попытка некоторых хозяйственников определить взаимоотношения треста и его предприятий путем заключения между ними специальных договоров на выполнение определенных заказов. На наш взгляд, этот аргумент является довольно спорным. В самом деле, почему система нарядов-заказов соответствует сущности указанных отношений, а система договоров с точно таким же содержанием — не соответствует? Отметим попутно, что много позже такого рода договорная практика получила широкое развитие, причем без какого-либо видимого ущерба для этих отношений (впрочем, как кажется, и без видимой пользы для них).

Впрочем, можно признать ущербность указанной практики несколько с других позиций: хозрасчетные договоры следовало бы заключать цехам не с заводоуправлением, а непосредственно с хозрасчетным предприятием как субъектом права, органом коего заводоуправление (или соответствующее должностное лицо) является.

Во исправление такого рода практики постановление президиума ВСНХ СССР от 12 ноября 1931 г. № 764 «О мероприятиях по переводу цехов на хозрасчет»²⁶², по сложившемуся обыкновению обязывая все промышленные предприятия перевести цехи на хозрасчет к определенной дате (1 января 1932 г.), разделило все цехи и отделы заводоуправлений на три группы: те, которые подлежали обязательному переводу на хозрасчет; которые разрешалось переводить на хозрасчет и, наконец, отделы, которые запрещалось переводить на хозрасчет. При этом допускалось заключение договоров лишь между цехами, а также между цехами и отделами заводоуправлений, переведенными на хозрасчет, запретив заключение договоров между заводоуправлением и цехами. Определяя такой перечень, ВСНХ СССР стремился преодолеть разнообразные «искривления» и недостатки в практике проведения хозрасчета: допуская перевод на хозрасчет отделов заводоуправления, оказывавших непосредственные хозяйственные услуги цехам, ВСНХ СССР запрещал такой перевод отделам, никаких услуг не оказывавших. Этот запрет был вызван тем, что некоторые заводоуправления стали переводить на хозрасчет все свои отделы, вплоть до канцелярии и машинописного бюро.

«В пределах выполнения плановых заданий и директив заводоуправления» цехи признавались «самостоятельными внутризаводскими единицами»; вместе с тем оперативная самостоятельность предоставлялась цехам исключительно в пределах предприятия, и ВСНХ СССР категорически требовал, чтобы все договоры с другими предприятиями заключались только заводоуправлением. Соответственно пресекались попытки отдельных заводоуправлений разрешать своим цехам заключение договоров по доверенности заводоуправления с другими предприятиями.

Еще ранее были устранены попытки перевода цехов на самостоятельное кредитование в Госбанке. Постановление президиума ВСНХ СССР от 12 ноября 1931 г. № 764 расширило этот запрет, распространив его не только на хозрасчетные цеха, но и другие «внутризаводские части»; таким образом этот запрет распространялся и на структурные единицы (предприятия) в составе комбината. Такие единицы могли иметь расчетный счет в госбанке лишь в случае наделения их в установленном порядке собственными оборотными средствами.

Подобная же судьба постигла и получившую на ряде предприятий систему внутризаводских чеков. Как отмечает А. В. Венедиктов, внутризаводские чеки были впервые применены еще в середине 1930 г., однако широкую рекламу они получили со времени их введения с 1 марта 1931 г. на московском «Электрозаводе», одновременно с наделением каждого хозрасчетного отдела оборотными средствами. Пресса писала о том, что эта система вызвала к жизни кредитные отношения между отдельными структурными подразделениями предприятия, что денежные средства передавались здесь под векселя (ибо по «честное слово» уже не верили), и т.п. По словам А. В. Венедиктова «трудно было бы найти более яркий пример увлечения внешней стороной хозрасчета и механического перенесения на отношения между цехами форм отношений, существовавших ранее между самими производственными предприятиями и потерявшими значение даже между самими производственными предприятиями со времен кредитной реформы (выдача векселей!»)²⁶³

Нет ничего удивительного в том, что была предпринята целая серия мер, направленных на упорядочение этих внутризаводских расчетных знаков. Упомянутое выше постановление президиума ВСНХ СССР допускало производство текущих расчетов между цехами посредством чеков, которые должны были выпускаться заводоуправлением «в строгом соответствии с потребностями в них при внутризаводских расчетах», причем чеки подлежали «строгому учету и хранению наравне с денежными знаками». Постановление НКФ СССР от 17 марта 1932 г. и дополнительный циркуляр к нему от 11 апреля 1932 г.²⁶⁴ определили порядок выпуска и условия обращения внутризаводских расчетных знаков. Чеки имели хождение исключительно внутри предприятия и применялись только в отношениях между хозрасчетными звеньями, имевшими самостоятельный баланс и промфинплан. Расчеты чеками запрещались с бригадами, отдельными работниками, а также с кооперативными, профсоюзными и другими общественными организациями завода, хотя бы последние и находились на его территории. Чеки признавались действительными лишь при наличии сопроводительного документа (накладной, счета-фактуры, требования в склад и т.п.), причем каждый экземпляр чека должен был иметь литер серии и порядковый номер, а также две подлинных подписи представителей администрации. Короче говоря, при таких обстоятельствах стоит ли удивляться тому, что практика применения внутризаводских чеков на предприятиях быстро сошла на нет, в том числе и на тех предприятиях, которые явились основателями и пропагандистами этой системы?

С течением весьма непродолжительного времени сошла на нет и практика внутризаводских договоров как между цехами, так между цехами и хозрасчетными отделами заводоуправлений.

Постановление президиума ВСНХ от 12 ноября 1931 г. № 764 устанавливало, что такие договоры, заключаемые на основе нарядов-заказов, должны были фиксировать «все взаимные обязательства сторон», а также «материальную ответственность сторон по принятым на себя взаимным обязательствам (неустойки, пени и т.п.)». «Убытки по невыполненным договорам» надлежало в полной сумме относить на счет виновной стороны. Споры по цеховым договорам должны были разрешаться директором или назначенным им лицом.

В обязанность заводоуправления вменялось ежемесячное определение размера экономии или перерасхода по выполнению цехом плана с учетом полученных или уплаченных цехом за отчетный месяц пени, неустоек и возмещения убытков, причем часть полученной цехом экономии надлежало передавать в распоряжение цеха. Экономия исчислялась путем сопоставления сметных и отчетных калькуляций, а также анализа плановых и фактических технико-экономических показателей работы цеха. Как видим, эта модель — не что иное, как калька с хозрасчетных отношений между трестом и трестированным предприятием менее чем десятилетней давности — с теми же самыми органическими недостатками: цех (как и трестированное предприятие до этого) стимулируется к тому, чтобы всячески завышать затраты, чтобы потом «экономить» на них.

Первым и самым очевидным недостатком этой системы является ее чрезмерная сложность. Как показал опыт, применение к хозрасчетным отношениям с участием цеха модели «полного» хозрасчета — с «полной материальной ответственностью», взысканием неустойки, пеней — на практике часто приводило к курьезным случаям, когда заводской арбитраж рассматривал споры между отдельными цехами о взыскании неустойки за срыв месячной поставки в сумме, пожалуй, превышавшей оборот предприятия в целом. Нет ничего удивительного поэтому в том, что некоторые хозяйственные руководители объявили межцеховые договоры, как и внутризаводские чеки «игрой в хозрасчет». Даже такой завод, как «Красный Путиловец», который много усилий потратил на разработку типовых внутризаводских договоров, инструкций о договорной дисциплине и на попытки провести их в жизнь, — приказом от 29 августа 1933 г. отменил всю систему договоров и перешел на систему бездоговорного хозрасчета²⁶⁵.

Вместе со всеми указанными «внешними формами» к середине тридцатых годов перестал существовать и сам внутренний хозрасчет как таковой²⁶⁶.

Позволительно задать вопрос о причинах неудачи перевода на хозяйственный расчет как производственных предприятий в целом, так и его внутренних структурных подразделений.

Наиболее очевидные причины, определившие судьбу хозрасчета в конце двадцатых — первой половине тридцатых годов, были определены в советской литературе, причем в значительной своей части относящейся как раз к рассматриваемому периоду времени.

Одна из таких причин уже была названа — это чрезмерная усложненность систем внутрихозяйственного расчета. Другая причина — то, что заводоуправления нередко не выплачивали цехам полагавшейся им премии, неправильно рассчитывали ее размер либо затягивали сроки выплаты. Следует заметить, что чаще всего такие действия сами обусловливались разного рода причинами — отсутствием обоснованных норм расхода материалов и энергии, потребности в рабочей силе а также технических средств учета (в цехах множества предприятий было невозможно осуществлять учет потребления электроэнергии ввиду элементарного отсутствия электрических счетчиков; и — немаловажная деталь — таких счетчиков так не появилось и в дальнейшем). Нельзя также не указать и на нередкие случаи изменения плановых заданий — как предприятия, так и его структурных подразделений.

Вместе с тем за всеми указанными внешними причинами неудачи перевода предприятий на хозрасчет кроются причины более глубокие — как организационного, так и экономического порядка.

Прежде всего, при попытке непредвзятого анализа приведенных выше правил, направленных на организацию хозяйственного расчета, невольно возникает чувство досады, поскольку все эти правила производят впечатление каких-то довольно унылых управленческих игр.

Например, руководящий хозяйственный орган обнаруживает, что на множестве подведомственных ему предприятий практикуется перевод на хозрасчет всех без исключения структурных подразделений, включая машинописное бюро, и, разумеется, запрещает эту практику.

Заметим попутно, что точно с таким же «рефлексом» хозяйственная практика удивительным образом столкнулась много позже, на рубеже семидесятых-восьмидесятых годов, и это не кажется случайным. Хозяйствующий субъект, действующий в условиях рынка, никогда бы не позволил себе подобного рода благоглупостей, но он перевел бы на начала хозрасчета любое структурное подразделение, пусть даже машинописное бюро, если бы такой перевод обещал повышение экономической эффективности деятельности его предприятия. Аналогичным образом, без всякого вмешательства извне, вне всякого сомнения, был бы решен вопрос об открытии счета в банке тому или иному структурному подразделению хозяйствующего субъекта. Напротив, чиновник, стремящийся наилучшим образом исполнить данное ему сверху административное указание, способен совершить любую глупость, и это его административное рвение приходится сдерживать административными же способами. Ситуация близка к тупиковой.

Далее, выявляется и запрещается практика вступления в договорные отношения по доверенности от заводоуправления внутренних подразделений (цехов) данного предприятия со службами других предприятий. Но, спрашивается, почему? Конечно, возможность такой договорной практики была бы весьма ограничена — ровно в той же мере, в какой ограничивалась оперативно-хозяйственная самостоятельность самих предприятий директивным планом и жесткой системой управления. Но даже при этом некоторые возможности оставались. Например, типовая доверенность завода им. Владимира Ильича разрешала цехам «заключать договоры на сдачу ремонтных работ другим госпредприятиям в случае очевидной выгодности этого — сравнительно со стоимостью тех же работ, заявленных отделом механика завода»²⁶⁷.

Разумность такой практики не вызывает никаких сомнений — прежде всего потому, что она открывает путь к обеспечению так желаемой экономии за счет снижения себестоимости, кроме того, это очевидный стимул для хорошей работы отдела механика завода и, как минимум, способ объективного контроля качества работы этого отдела, и т.п. С юридической же точки зрения такая практика не может вызывать возражений — достаточно вспомнить, что именно таким образом действовали трестированные предприятия до того времени, как они получили хозяйственную независимость от трестов. Чем же вызван запрет? Ему есть только одно объяснение — это путь к реальной самостоятельности не только цеха, но и предприятий, а стало быть, к рыночной «анархии».

Такого же рода аргументы можно сформулировать и по поводу других организационных форм внутреннего хозрасчета. В самом деле, если на каком-то промышленном предприятии оказалась удобной такая форма, как внутризаводские чеки и даже (!) векселя, то, спрашивается, с какой целью немедленно вводится серия косвенных запретительных мер, которые в очень скором времени полностью уничтожают эту форму?

Короче говоря, возникает впечатление, что хозяйственники-практики увлекались «внешней стороной» хозрасчета (о которой писал А. В. Венедиктов), вводя чеки и пр., а хозяйственное руководство страны, также увлекшись «внешней стороной», эти чеки запрещало: все были при деле. Не было только самого дела.

В конечном счете все указанные организационные несообразности, как и множество других определяются одной глобальной экономической проблемой, а именно проблемой возможности рационального экономического расчета в условиях централизованно и планово управляемой экономики, где неизбежно отсутствуют цены. (Сразу же сделаем оговорку, что под ценой в данном случае подразумевается, конечно, не ярлык с какими-то цифрами на том или ином товаре, а цена как индикатор общественной полезности и востребованности продуктов, произведенных в условиях объективной ограниченности ресурсов для их производства).

Отметим, что эта проблема была поставлена еще в середине ХIХ в. немецким экономистом Г. Госсеном; в начале ХХ в. особенно последовательно она разрабатывалась голландцем Т. Г. Пирсоном. Однако наибольшую известность в этой области получили работы Л. Ф. Мизеса (1920), М. Вебера (1921) и русского экономиста В. Д. Бруцкуса (1921–1922)²⁶⁸. Позднее в рамках продолжавшейся научной дискуссии ряд ценных обобщений был сделан Ф. Хайеком.

Поскольку у нас здесь нет задачи полного освещения сути сделанных указанными авторами выводов, ограничимся лишь одной констатацией, имеющей отношение к нашему вопросу.

Л. Фон Мизес в своей более поздней работе (1944) пишет: основной проблемой социализма является проблема экономического расчета. В условиях системы разделения труда и, соответственно, общественного сотрудничества производство нуждается в методах расчета издержек, потому что всегда можно представить разные пути достижения поставленных целей. В капиталистическом обществе экономические расчеты осуществляются на основе рыночных цен. Но в системе, где все факторы производства принадлежат государству, рынка нет, а значит, на них не существует цен. Поэтому в социалистическом обществе управляющие не способны ничего рассчитать. Они не могут знать, разумно или нет то, что они планируют и к чему стремятся. В их распоряжении нет способов определения, какой из рассматриваемых методов производства наиболее предпочтителен. Они не могут найти реальную базу для количественного сопоставления различных материальных факторов производства и разных услуг; поэтому сравнить необходимые затраты с ожидаемым результатом невозможно. Для таких сравнений нужна общая единица, а такую единицу дает нам только рыночная система цен. На основе сравнения различных классов расходов и доходов в натуральном выражении никакие расчеты невозможны²⁶⁹.

Сказанное как нельзя более точно определяет главную причину неудачи попыток внедрения хозрасчетных начал в деятельность производственных предприятий и его структурных подразделений (цехов).

Следует предположить (ибо ни в одном партийном директивном документе рассматриваемого периода мы не встретим характеристики сущности хозрасчета в условиях победившего социализма), — следует предположить, что хозяйственный расчет есть возможность хозяйствующего субъекта осуществлять экономически обоснованное поведение. Таким образом, хозрасчет имеет две взаимосвязанные стороны: в организационном плане — это возможность относительно свободного участия во внешнем хозяйственном обороте и внутренней самоорганизации хозяйствующего субъекта; в экономическом плане — это наличие возможности принятия рациональных экономических решений. Рациональность таких решений напрямую определяется балансом затрат и выгод от их реализации, для того же, чтобы определить такой баланс, нужно иметь представление о реальной цене затраченных ресурсов и полученной выгоды. При этом требуется знать цены не только на конечный продукт, на и на все факторы производства этого продукта — в противном случае режим экономии и задача снижения себестоимости (а это — экономическая основа хозрасчета) не могут быть реализованы.

В самом деле, как можно рассчитать без этого размер экономии, полученной в тот или иной период? Обнаружился только один способ — «от достигнутого», т.е. путем сопоставления затрат в текущем учетном периоде в сравнении с прошлым. Однако этот путь оказывается совершенно негодным, потому что он, во-первых, ничего не говорит о реальной стоимости произведенных затрат, а во-вторых, стимулирует хозяйствующего субъекта к тому, чтобы экономить не на затратах, а на мерах по их понижению — с тем, чтобы в следующем учетном периоде получить большую «экономию». Но даже если оставить за скобками указанное, на самом деле весьма существенное, обстоятельство, это не приблизит нас к решению проблемы. Представим себе, что цех в отчетном периоде обеспечил экономию расходования прочих ресурсов, но при этом допустил перерасход электроэнергии — спрашивается, эффективно он сработал или, напротив, неэффективно? Но ситуация ничуть не изменится и в случае, если цех сэкономит все без исключения планируемые ресурсы.

Ф. Хайек примерно по этому поводу говорит следующее: при социализме было бы так же ошибочно, как и в капиталистическом обществе, определять ценность подлежащего возмещению капитала на какой-то исторической основе, скажем, исходя из прошлых издержек производства данного оборудования. Ценность любого отдельного орудия и, следовательно, ценность его услуг, которую следует рассматривать как издержки, должна определяться исходя из ожидаемых прибылей с учетом всех альтернативных способов достижения того же результата и всех возможных вариантов применения этого орудия. В другом месте Ф. Хайек приводит такой пример: высокое качество — с технической точки зрения — некоторой части российского промышленного оборудования, нередко поражающее случайного наблюдателя и обычно считающееся свидетельством успеха, малозначимо с точки зрения ответа на главный вопрос. Лучший тракторный завод не может быть активом, а вложенный в него капитал есть чистый убыток, если замененная трактором рабочая сила дешевле, а прибыль больше, чем затраты материалов и труда, пошедших на создание трактора.

Невозможно заставить монополиста назначить цену, которая существовала бы при конкуренции, или цену, равную необходимым издержкам, поскольку конкурентные или необходимые издержки не могут быть известны, если нет конкуренции. Это означает, что поскольку нельзя проверить экономические преимущества одного метода производства в сравнении с другим, место монопольных прибылей займут потери от неэкономичного использования²⁷⁰. Приведенные суждения Ф. Хайека относятся к отрасли промышленности, но они вполне применимы и к уровню каждого отдельного предприятия²⁷¹, и их справедливость подтверждается конкретной практикой советских промышленных предприятий.

Ставшая очевидной бессмысленность исчисления экономии в соответствии с установленными критериями и, в то же время, как свидетельствует А. В. Венедиктов, «трудности обнаружившиеся при проведении в жизнь порядка премирования за счет фонда цеховой экономии, побудили перейти к новому порядку премирования, не связанному с исчислением размера валовой и чистой экономии цеха и построенному на учете выполнения плана по определенным количественным и качественным показателям плана». Этот новый порядок премирования был введен в соответствии с постановлением СНК и ЦК ВКП(б) от 21 мая 1933 г. о заработной плате рабочих Донбасса²⁷² и распространен на предприятия Наркомтяжпрома. В соответствии с ним фонд премирования стал устанавливаться не из экономии, а в виде процента от общего фонда заработной платы²⁷³. Таким образом, благодаря этому новшеству в дальнейшем слова о необходимости обеспечения режима экономии если и произносились, то это было не более как ритуальной фразой, никого и ни к чему не обязывавшей декларацией. А все вместе явилось решительным шагом к отказу от идеи хозяйственного расчета. У идеи хозяйственного расчета в условиях социалистического хозяйства не оказалось не только «внешней стороны», но и реального внутреннего содержания.

Интересно то, как Ф. Хайек оценивает дальнейшее (в тридцатых годах и позднее) развитие дискуссии об организации экономики социализма после критики, которая была произведена М. Вебером, В. Д. Бруцкусом и в особенности Л. Мизесом²⁷⁴. По его свидетельству здесь наметились две основные тенденции. С одной стороны, были предприняты попытки преодолеть возникающие трудности посредством еще большего усиления элемента планирования, чем предусматривалось раньше, полностью устранив свободный выбор потребителя и свободный выбор занятий. С другой стороны, стали пытаться вводить те или иные элементы конкуренции²⁷⁵. Ф. Хайек ведет речь о двух направлениях в экономической науке. Однако это его наблюдение самым непосредственным образом нашло выражение и в практике социализма.

В самом деле, вспомним прежде всего о том, что своеобразный вариант конкурентного (т.е. рыночного) социализма начинали разрабатывать в Советской России «правые» в конце двадцатых годов, и что именно теория «рыночного социализма» была положена в основу некоторых социалистических государств, возникших после Второй мировой войны (прежде всего в Югославии).

С другой стороны, в СССР после изживания идеи хозяйственного расчета с середины тридцатых годов, обнаруживает очевидная тенденция ко все большему усилению планового начала, полностью исключавшего как свободный выбор потребителями, так и свободный выбор рода занятий (путем установления запрета «самовольного ухода» с работы и установления уголовной ответственности за совершение дисциплинарных правонарушений (гл. 4)²⁷⁶.

Кроме того, нельзя не обратить внимания на еще одно наблюдение Ф. Хайека, относящееся к Советской России тридцатых годов: «нынешняя тенденция, отнюдь не продвигая нас к более рациональным методам планирования, сводится к тому, чтобы разрубить гордиев узел, отказавшись от использовавшихся в прошлом сравнительно научных методов. Вместо этого они заменяются все более произвольными и несогласованными решениями конкретных проблем, как диктует злоба дня»²⁷⁷. Со своей стороны, будучи минимально знакомыми с тогдашними социально-экономическими реалиями, мы можем полностью подтвердить вывод Ф. Хайека.

Здесь, впрочем, можно указать на две стороны этого процесса.

С одной стороны, видимо убедившись в полной бесперспективности организовать экономику на началах экономического (стоимостного) расчета, руководство страны предпочло заняться конкретными организационно-техническими проблемами. Впрочем, вполне вероятно, что генерация политиков, пришедших на смену выдающихся советских экономистов двадцатых годов (в числе которых, кстати говоря, находился и Б. Д. Бруцкус), не имела ни стремления, ни способности к квалифицированному экономическому мышлению высокого уровня.

С другой стороны, та самая установившаяся конкретика экономического управления, которая исключала какую бы то ни было экономическую и организационную самостоятельность хозяйствующих субъектов, заставляла руководство страны принимать бесчисленное количество, и часто «немедленных», управленческих решений именно на злобу дня, и необъятный объем таких по большей части сиюминутных решений, касавшихся разных областей социально-экономической жизни, сам по себе исключал возможность их согласования друг с другом.

§ 7. Участие работников в управлении производством и трудом

Участие рабочих в управлении производством как теоретическая проблема. Насколько можно судить, участие работников в управлении как теоретическая проблема в советскую эпоху не ставился. И тому есть вполне понятные причины: коль скоро речь идет о диктатуре пролетариата, то понятно, что в условиях такой диктатуры правит сам пролетариат, т.е. самые широкие массы рабочих. При таких обстоятельствах участие пролетариата в управлении, осуществляемом пролетариатом, — логический нонсенс. Следовательно, речь должна идти прежде всего о тех формах, в которых пролетариат осуществляет свою диктатуру или (более узко) свою деятельность по управлению в различных сферах социальной жизни. Речь может идти о совершенствовании форм управленческой деятельности пролетариата, в том числе посредством расширения участия отдельных рабочих и широких рабочих масс в управленческой деятельности, осуществляемой пролетариатом как классом.

Как уже отмечалось, теоретически возможно существование двух типов социалистического производства — централизованного, управление которым сосредоточивается в руках государства как единого и единственного хозяйствующего субъекта и рыночного, когда социализированные производственные предприятия находятся в руках их трудовых коллективов и взаимодействуют друг с другом на началах экономического соревнования (конкуренции). В нашу задачу здесь не входит осуществление подробного анализа указанных двух типов социализма, включая и ответ на вопрос о том, насколько правомерно употребление термина «государственный социализм»²⁷⁸. Поэтому ограничимся лишь констатацией, что большевистское руководство страны последовательно находилось на позициях именно теории, а стало быть и практики «государственного социализма», трактуя идеологию рыночного социализма как «анархо-синдикализм».

При таких условиях участие отдельных рабочих и даже сколько угодно значительных групп рабочих в управлении хозяйством в любом случае могло представлять собой исключительно участие в государственном управлении экономикой как единым народнохозяйственным комплексом, осуществляемое на уровне того или иного звена этой системы²⁷⁹.

Если следовать И. В. Сталину в его трактовке форм («приводов» и «рычагов»), посредством которых реализуется диктатура пролетариата²⁸⁰, то можно сделать вывод о том, что участие рабочих в управленческой деятельности пролетариата может быть осуществлено а) через пролетарскую партию (в рамках так называемого «демократического централизма»); б) через пролетарское государство (выдвиженчество, контроль за деятельностью советского аппарата в широком смысле; контроль за деятельностью администрации государственных предприятий); в) через профессиональные союзы и другие общественные организации (насколько они признаны пролетарским государством).

Кроме того, следует указать различные формы самодеятельности рабочих масс (производственные совещания, социалистическое соревнование, ударничество, «встречный план», низовой (бригадный) хозяйственный расчет). Все эти формы надлежало развивать, как правило, под руководством профессиональных союзов. Необходимо в связи с этим подчеркнуть, что все указанные формы являются встроенными в систему диктатуры пролетариата, а стало быть не могут считаться автономными. Это означает, что производственные совещание, социалистическое соревнование, ударничество и т.п., — все это, конечно, есть разные формы (во многом при этом пересекающиеся) вовлечения работников в хозяйственное управления, но вместе с тем, они являются и формами, при посредстве которых публичная власть, вовлекая в управление широкие рабочие массы, тем самым обеспечивает управленческое воздействие на эти массы, делая их объектом собственного управления. Иными словами, участие работников в управлении есть неофициальный способ управления этими работниками. Совершенно поэтому не случайно то постоянное внимание, которое уделяли высшие органы партии этой проблеме.

Производственные совещания. ХI всероссийская конференция РКП(б), проходившая в 19–22 декабря 1921 г., особо подчеркнула, что «работа по восстановлению промышленности не может быть проведена иначе, как при ближайшем и активном участии профсоюзов». В связи с этим было поддержано постановление СНК, согласно которому «При новом курсе экономической политики и организации государственной промышленности необходимо более решительное привлечение профсоюзов, а через них самих рабочих, к разрешению вопросов организации и управления производством, организации труда и т.д. Работа профсоюзов должна целиком совпадать с новым курсом экономической политики по восстановлению и укреплению крупной промышленности, как в направлении их широкой воспитательной массовой работы, так и в отношении участия профсоюзов в организации производства и труда на основе принципа хозяйственной целесообразности и расчета»²⁸¹.

ХIII партийная конференция (16–18 января 1924 г.) поставила задачу перед партией, профсоюзами и «хозорганами» подготовки «выдвигающихся из рабочих масс организаторов, могущих занять посты руководителей государственной промышленности». С этой целью следовало, в частности, путем «вовлечения широких масс в обсуждение хозяйственного положения и текущей работы промышленных предприятий, подготавливать кадры таких рабочих-руководителей». В качестве организационной формы, призванной обеспечить решение этой задачи, рассматривались производственные конференции, «на которых для обсуждения текущих вопросов производственной жизни, подведения итогов, обмена опытом» должны были «сходиться представители хозяйственных органов, профсоюзов, партии и беспартийных рабочих». Такие конференции, которые предлагалось устраивать регулярно, должны были «дать возможность профсоюзам тщательно изучать и контролировать ведение дел в предприятиях, оказывая всемерное содействие хозорганам в деле улучшения хозяйства, в борьбе с бесхозяйственностью, накладными расходами и т.п.»²⁸². Как можно предположить, организационная форма производственного совещания имела в своей основе эти самые производственные конференции, которые партия предписала созывать на предприятиях государственной промышленности.

О производственных совещаниях впервые упоминается в резолюции октябрьского (1925 г.) Пленума ЦК ВКП(б), который одобрил деятельность профсоюзов по расширению работы в деле восстановления хозяйства и промышленности «путем втягивания в нее широких рабочих масс через производственные совещания» и признал «настоятельно необходимым дальнейшее всемерное углубление и развитие этой работы»²⁸³.

В дальнейшем высшие партийные органы постоянно обращаются к производственным совещаниям, трактуя их в качестве важнейшей организационной формы участия широких масс рабочих в управлении социалистическим промышленным предприятием, способной обеспечить решение самого широкого круга проблем. Среди этих проблем — выдвижение из числа рабочих новых кадров управленцев-хозяйственников, повышение эффективности производства, в том числе и за счет его рационализации, укрепления трудовой дисциплины, улучшения планирования и т.д., короче говоря, пожалуй, нет такой проблемы в сфере общественного производства, решение которой не связывалось бы с участием рабочих масс, в том числе и действующих посредством производственных совещаний.

Так, например, по оценке ХIV партийного съезда «наилучшей формой втягивания широких рабочих масс в дело практического строительства советского хозяйства, воспитания в них сознания тесной зависимости интересов трудящихся от степени хозяйственных успехов социалистического государства, выдвижения и воспитания новых кадров хозяйственников и администраторов из среды рабочих являются производственные совещания при фабриках, заводах и других крупных предприятиях и хозяйствах»²⁸⁴.

Неоднократно к этой теме обращается ХV конференция ВКП(б), проходившая осенью 1926 г. Констатируя, что определение роли производственных совещаний, данное ХIV съездом, «целиком и полностью подтверждено жизнью», конференция исходит из того, что «наряду с административно-техническими мероприятиями по борьбе за укрепление трудовой дисциплины громадное значение приобретают производственные совещания. Без активного участия рабочих масс борьба за укрепление трудовой дисциплины не может вестись с полным успехом, равно как без широкого участия рабочих масс не могут быть успешно разрешаемы и все другие задачи и трудности, стоящие на пути социалистического строительства. Задачи индустриализации страны сможет быть успешно разрешена только в том случае, если широкие массы рабочих будут отдавать себе ясный отчет как в тех задачах, которые стоят перед рабочим классом в деле расширения промышленности, так и в трудностях строительства всего народного хозяйства». Хозяйственным, профессиональным и партийным организациям предписывалось «всеми мерами способствовать улучшению работы производственных совещаний и быстрейшему осуществлению указаний и решений производственных совещаний, направленных к улучшению и рационализации производства».

Как предполагает конференция, «в настоящее время производственные совещания (и конференции) должны при умелом и энергичном руководстве ими со стороны профсоюзов сыграть особо выдающуюся роль, приобщая широкие слои рабочих к сознательному участию в организации промышленности и всего дела социалистического строительства, воспитывая и обучая их делу управления производством, выдвигая новые тысячи пролетариев-администраторов и хозяйственников и тем самым создавая прочную основу для борьбы с бюрократизмом и оздоровления всего государственного и хозяйственного аппарата».

В связи с этим перед производственными совещаниями были поставлены новые задачи: переход их работы «к, как правило, плановой работе»; постановка на обсуждение более крупных вопросов, причем как на уровне цеха и предприятия, так треста. Одновременно, «в видах углубления» предлагалось «создать в виде опыта временные контрольные комиссии из рабочих предприятия», которые следовало формировать фабзавкомами и производственными совещаниями²⁸⁵.

Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б), состоявшийся в апреле 1928 г., обращает особое внимание на необходимость организации работы производственных совещаний и временных контрольных комиссий (ВКК)²⁸⁶. Пленум предписывает «добиться систематической работы производственных совещаний в цехах и предприятиях, особенно в отношении практики проведения рационализаторских мероприятий и капитальных работ на предприятиях». Что касается ВКК, то их предлагалось «немедленно» создать в крупных предприятиях, «особенно там, где имеются серьезные недочеты в строительстве и использовании оборудования, а также где проводятся крупные капитальные работы». В целом же, по мнению Пленума, опыт «целиком и полностью подтвердил целесообразность существования временных контрольных комиссий в общей системе фабрично-заводских рабочих организаций, как органа производственных совещаний, необходимость их более широкого применения и большего внимания со стороны партийных, профессиональных и хозяйственных органов».

Тем не менее, несмотря на чрезвычайно высокую оценку партией роли производственных совещаний и ВКК, возникает впечатление, что на деле эта роль оказывалась не на высоте, по крайней мере, не везде на высоте. Так, например, постановление ЦК ВКП(б) от 17 января 1929 г. «О задачах угольной промышленности Донбасса»²⁸⁷, предлагая принять решительные меры к уничтожению прогулов и усилению трудовой дисциплины как среди рабочих, так и среди инженерно-технического персонала и младшего надзора (десятников), а также «всемерно усилить работу профсоюзов по социалистическому воспитанию рабочих масс и широко пропагандировать идею о том, что предприятия Донбасса являются предприятиями социалистическими, что они представляют общенародное достояние, что от роста и процветания этих предприятий зависит благосостояние рабочих Донбасса, усиление политической мощи рабочего класса и выполнение задач социалистического строительства», одновременно предписывает «организовать решительный перелом в работе производственных совещаний и временных контрольных комиссий с тем, чтобы все целесообразные и обоснованные решения этих массовых органов проводились в жизнь». С аналогичным призывом ЦК ВКП(б) обращается к массам и месяцем спустя²⁸⁸.

Постановление СНК СССР от 18 июля 1929 г. «О мероприятиях к усилению работы производственных совещаний и использованию инициативы рабочих и служащих в деле улучшения производства»²⁸⁹ направлено на то, чтобы обеспечить участие отдельных работников и их внутрипроизводственных организаций в работе по рационализации производства. Постановление обязывало государственные хозяйственные органы «принять срочные меры к проведению в жизнь всех принятых администрацией, но задерживающихся осуществлением предложений производственных совещаний и отдельных рабочих и служащих». Все такого рода предложения предлагалось по соглашению с профсоюзной организацией разделять на две категории: а) те, которые должны быть выполнены немедленно и б) предложения, выполнение которых должно было быть предусмотрено промфинпланом, с установлением сроков их проведения в жизнь. Соответственно на государственные хозяйственные органы возлагалась обязанность «включать в планы рационализации предприятий все признанные ими технически целесообразными и экономически выгодными предложения производственных совещаний и отдельных рабочих и служащих», вести учет рационализаторских предложений и учет их выполнения, затрат на их осуществление и экономического эффекта, полученного от их применения. Постановлением предусматривалось выплата премий за внедрение рацпредложений, а также производство отчислений в специальный фонд, предназначенный на производственно-техническое просвещение рабочих.

С началом проведения реформы системы государственного управления промышленностью, предполагавшей усиление планового начала в управлении и введение единоначалия на производстве, возникла проблема обеспечения сочетания этих двух принципов с принципом производственной демократии, в том числе и с деятельность производственных совещаний. В связи с этим сентябрьское (1929 г.) постановление ЦК ВКП(б)²⁹⁰ указывает: администрация предприятия и цеха, проводя все необходимые мероприятия по укреплению и внедрению производственной дисциплины на предприятии, должна в то же время уметь сочетать методы всей своей организационно-административной деятельности с необходимостью развития творческого почина рабочих масс, с вовлечением их в управление производством, с обязательным учетом их предложений и реализацией принятых предложений, всемерно поощряя рационализаторскую инициативу и рабочее изобретательство и т.д., с максимально чутким отношением к нуждам рабочих и их указаниям как на технические, так и на управленческие недостатки. Профессиональные организации на предприятиях, «непосредственно отстаивая и защищая повседневные культурно-бытовые и экономические нужды рабочих», призывались «в то же время быть энергичными организаторами производственной активности и самодеятельности рабочих масс. Фабзавкомы должны принимать активное участие, в особенности через производственные совещания, в обсуждении и разработке основных вопросов производства промфинпланов и реконструктивных мероприятий на предприятиях, наблюдать за проведением в жизнь целесообразных предложений рабочих, содействовать рационализации производства, улучшению организации труда и т.п.».

С аналогичных позиций исходит и постановление ЦК ВКП(б) от 5 декабря 1929 г.²⁹¹, предписывающее профсоюзам и хозорганам «при проведении в жизнь реорганизации управления промышленностью» обеспечить активное участие рабочих в разрешении всех важнейших вопросов руководства предприятием и соответствующими отраслями промышленности, в составлении и проработке производственных планов и заданий, а также в контроле за их выполнением. Как следует из постановления, все профорганизации, начиная с фабзавкома и кончая ВЦСПС, должны были принимать участие во всем процессе разработки контрольных цифр и промфинпланов, в разверстке заданий по трестам, предприятиям и цехам. С этой целью профорганы должны повседневно собирать, изучать и систематизировать предложения рабочих, ударных бригад, производственных совещаний и производственных комиссий, подготовляя на основе этих предложений свои поправки и дополнения к производственно-финансовым планам предприятий и хозорганов. При этом профсоюзы и «хозорганизации» должны были организовать работу по планированию таким образом, чтобы было обеспечено предварительное обсуждение плановых предположений (контрольные цифры, промфинплан и т.д.) на широких совещаниях, конференциях, цеховых или групповых собраниях рабочих.

На хозорганы возлагалась обязанность «организовать постоянную деловую проработку опыта социалистического соревнования и ударных бригад, предложений отдельных рабочих, производственных совещаний, временных контрольных комиссий и т.д. с целью скорейшего продвижения и распространения на всю промышленность или на отдельные ее отрасли предложенных рабочими изобретений и усовершенствований».

Как видим, участие работников в планировании предполагалось как «на входе», т.е. в процессе разработки народнохозяйственного плана, так и в процессе выполнения утвержденного плана.

С конца двадцатых годов организация и функционирование производственных совещаний, как и временных контрольных комиссий, увязываются с развитием социалистического соревнования, в частности, на это нацеливает и упомянутое выше постановление ЦК ВКП(б) от 5 декабря 1929 г.

В 1930 г. руководство страны проводит ряд мер, направленных на развитие разных форм социалистического соревнования (об этом — ниже), и в связи с этим возникает необходимость осуществления проверки результатов этого соревнования в их соотношении с выполнением промфинплана. Эта задача возлагается на временные контрольные комиссии (ВКК). Постановление ВЦСПС «Об организации массовой самопроверки выполнения промфинплана, социалистического соревнования и ударничества», опубликованное 1 апреля 1930 г.²⁹², предлагает создать во всех предприятиях и крупных цехах временные контрольные комиссии, а в помощь к ним в цехах, сменах и на крупных агрегатах — самопроверочные бригады из ударников, с включением в их состав инженерно-технических работников. Таким образом, насколько можно судить, если начиная с 1928 г. ВКК надлежало создавать лишь в крупных предприятиях, то отныне они должны быть сформированы во всех предприятиях и кроме того в крупных цехах.

Под руководством производственных совещаний ВКК были призваны проверять не только выполнение промфинплана и договоров о соревновании по каждому производственному участку и по предприятию в целом, но и провести ряд мероприятий, которые могли бы содействовать наилучшему выполнению плана и социалистических обязательств. В частности, ВКК должны были помочь заводоуправлению в доведении плановых заданий до рабочего места, вскрывать причины невыполнения промфинплана и намечать совместно с административно-техническим персоналом конкретные мероприятия по выполнению плана каждым звеном, по лучшей организации производства и труда, по осуществлению «действительного хозрасчета и единоначалия» в цехе. На ВКК также возлагалось обязанность организовать работу «по закреплению и оформлению ударных бригад», по разработке конкретных обязательств для каждой бригады и соревнующейся группы рабочих, по ведению учета результатов соревнования, по повышению квалификации ударников и по обеспечению их техническим руководством. Помимо этого, в задачу ВКК вменялись организация массового привлечения рабочих, в первую очередь ударников, к рационализации производства и к борьбе с потерями, а также проверка выполнения рацпредложений рабочих и выявление конкретных виновников, «тормозивших эти предложения».

Судя по всему, директива ВЦСПС не встретила особого энтузиазма у тех, кому она была адресована; во всяком случае те надежды, которые возлагались на ВКК и социалистическое соревнование в целом как фактор, способный обеспечить выполнение установленных плановых заданий, не слишком оправдались. К этому выводу приводит содержание принятого двумя месяцами спустя постановление ЦК партии²⁹³, в котором обращается внимание на недопустимо слабое участие хозорганов в проведении самопроверки и было предложено ВЦСПС, ЦК профессиональных союзов и ВСНХ усилить оперативное руководство ходом самопроверки — с тем, чтобы в тех предприятиях, где она прошла формально, без участия рабочих масс, и не создала перелома в выполнении плана, произвести ее вторично. Систематический контроль над выполнением всех обязательств, принимаемых в порядке социалистического соревнования и ударничества, признавался одной из важнейших задач производственных совещаний, призванных возглавить и практически организовать движение социалистического соревнования и ударничества, стать школой хозяйственного управления и воспитания новых кадров — организаторов социалистического строительства.

В дальнейшем высшие партийные и профсоюзные органы предпринимают постоянные усилия к тому, чтобы активизировать и повысить эффективность деятельности производственных совещаний и ВКК, с не меньшей постоянностью констатируя то, что они не находятся на высоте стоявших перед ними задач. В частности, производственные совещания предлагается организовывать в первичных производственных группах в цехе (по агрегатам, комплектам, бригадам и т.д.). При сохранении существовавших сменных, цеховых и общезаводских производственных совещаний предлагалось дополнительно организовать их на решающих производственных участках. Во главе производственных совещаний было предложено поставить организаторов из числа ударников; в целях улучшения методов работы производственных совещаний при них должны были создаваться временные группы актива по отдельным производственным вопросам (для расшивки «узких мест»), с вовлечением в их состав в первую очередь ударников и других активных участников социалистического соревнования.

Одновременно предлагалось созывать «кустовые» производственные совещания для нескольких первичных производственных групп рабочих, обеспечивать связь между разными производственными совещаниями как внутри предприятия, так и разных предприятий, созывать производственные совещания на уровне трестов и т.д.

Самую непосредственную связь между социалистическим соревнованием и работой производственных совещаний подчеркнул ХVI съезд ВКП(б): развертывание социалистического соревнования и ударного движения требует коренной перестройки производственных совещаний. Первичной ячейкой вовлечения рабочих в управление производством должна стать ударная бригада. Ударники должны стать костяком производственных совещаний²⁹⁴.

В начале 1930 г. вводится должность помощника директора по работе производственных совещаний; на эту должность приказом директора назначался председатель заводского производственного совещания. Заработная плата помощника директора по работе производственных совещаний должна была выплачиваться за счет средств предприятия. Кроме того, в силу Положения о производственных совещаниях, опубликованного 31 мая 1930 г., могли организовываться ВКК «для проведения вопросов наиболее сложного характера» с освобождением их членов от работы на производстве²⁹⁵.

Социалистическое соревнование. Особенно пристальное внимание феномену так называемого «социалистического соревнования» партийно-хозяйственное руководство страны стало уделять во второй половине двадцатых годов, хотя значение экономического соревнования при социализме осознавалось гораздо раньше — достаточно вспомнить о работах В. И. Ленина «Как организовать соревнование» (1918) и «Великий почин» (1919), в которых социалистическое соревнование рассматривается как необходимый элемент социалистической организации труда. В первой из указанных работ В. И. Ленин отмечал: «Социализм не только не угашает соревнования, а, напротив, впервые создает возможность применить его действительно широко, действительно в массовом размере, втянуть действительно большинство трудящихся на арену такой работы, где они могут проявить себя, развернуть свои способности, обнаружить таланты, которых в народе — непочатый родник и которые капитализм мял, давил, душил тысячами и миллионами. Наша задача теперь, когда социалистическое правительство у власти — организовать соревнование»²⁹⁶.

Причины, обусловливающие необходимость организации соревнования, раскрываются в резолюции IХ съезда РКП(б), проходившего весной 1920 г.: «Каждый социальный строй (рабский, крепостной, капиталистический) имел свои методы и приема трудового принуждения и трудового воспитания в интересах эксплуататорских верхов.

Перед советским строем в полном своем объеме стоит задача развить свои собственные методы воздействия с целью повышения интенсивности и целесообразности труда на основе обобществленного хозяйства в интересах всего народа.

Наряду с агитационно-идейным воздействием на трудящиеся массы и с репрессиями по отношению к заведомым бездельникам, паразитам, дезорганизаторам, могущественной силой подъема производительности труда является соревнование.

В капиталистическом обществе соревнование имело характер конкуренции и приводило к эксплуатации человека человеком. В обществе, где средства производства национализированы, соревнование в труде, не нарушая солидарности, должно лишь повысить сумму продуктов труда.

Соревнование между заводами, районами, цехами, мастерскими и отдельными рабочими должно быть предметом тщательной организации и внимательного изучения со стороны профессиональных союзов и хозяйственных органов»²⁹⁷.

То обстоятельство, что внимание высших партийных и государственных органов к социалистическому соревнованию возросло именно во второй половине двадцатых годов, вполне объяснимо: как мы помним, именно в этот период происходит постепенный, но весьма быстрый процесс обобществления хозяйства и перехода к директивному планированию экономического развития. При таких условиях соревнование как метод решения проблем повышения эффективности общественного производства вновь становится в повестку дня публичной власти.

Разумеется, здесь мы не в состоянии осветить все те многочисленные формы, в которых нашел свое выражение феномен «социалистического соревнования», но это и не входит в нашу задачу. Ограничимся лишь некоторыми принципиальными моментами, причем, приходится признать, все, что относится к указанному феномену, довольно трудно укладывается в единую систему, более того, формы соцсоревнования переплетаются и их довольно трудно отделить одну от другой.

В целом, и довольно приблизительно, можно классифицировать виды социалистического соревнования по следующим главным критериям:

1. По целям — соревнование как: а) фактор воспитания («коммунистического» отношения к труду) и б) фактор, обеспечивающий достижение каких-либо производственных результатов — количественных (превышение плановых объемов или сокращение сроков) и качественных; обеспечения дисциплины труда и проч. При этом, между прочим, укрепление «социалистической» дисциплины труда предполагается обеспечить прежде всего посредством воспитания сознательного отношения к труду, и, таким образом, «коммунистическое» отношение к труду становится само по себе средством решения конкретных производственных задач.

2. По формам: а) ударничество (которое, по сути, представляет собой главным образом «соревнование» с существовавшими техническими нормативами — с целью превышение действующих норм); и б) соревнование субъектов труда и субъектов хозяйственной деятельности между собой. Впрочем, при этом «ударники» могли вступать в соревнование и друг с другом — по поводу того, кто из них больше добудет угля за смену или проведет (в качестве машиниста локомотива) более тяжелый железнодорожный состав, и т.п.

3. По субъектам: а) индивидуальное соревнование (между отдельными работниками) и б) коллективное соревнование (между бригадами, участками, цехами, предприятиями, отраслями, территориями)²⁹⁸.

Если же перечислять конкретно, то в список форм социалистического соревнования войдут «ударное» движение (ударники, «ударные заводы», «ударные бригады», стахановское движение), опытно-показательные заводы, совхозы, фермы, комсомольские домны, железнодорожные станции, бригады по качеству, рационализаторские бригады, движение за технический минимум (и технический экзамен); за встречный промфинплан; договоры о социалистическом соревновании и «социалистические обязательства», низовой (бригадный) хозяйственный расчет, «производственные дневники» и мн. др.

Насколько можно судить по имеющейся литературе, первая ударная бригада, по крайней мере в Ленинграде, была создана в сентябре 1926 г. на заводе «Красный треугольник». В дальнейшем это движение приобрело массовый характер, что позволило несколько лет спустя ХVI партийная конференции (апрель 1929 г.), утверждая первый пятилетний план развития народного хозяйства СССР, отметить: «Принципы коммунистического отношения к труду все больше начинают внедряться в производство. Ударные бригады, создающиеся на предприятиях и в учреждениях, являются продолжателями лучших традиций коммунистических субботников».

В своем обращении ко всем рабочим и трудящимся крестьянам конференция, признав, что упомянутое выше решение IХ съезда партии и теперь является полностью своевременным и жизненным, призвала трудящихся организовать соревнование за снижение себестоимости, за повышение производительности труда, за укрепление «труддисциплины», за расширение посевных площадей, за поднятие урожайности, за вовлечение крестьянства в колхозы и кооперацию, за упрощение госаппарата и укрепление его связи с массами, за улучшение работы культурно-бытовых учреждений. Было отмечено, что развернувшееся в этом (1929) году «по почину ленинского комсомола и печати социалистическое соревнование все более превращается в мощное массовое движение». Приведя примеры первых результатов соцсоревнования, конференция констатирует: «Трудовой героизм и самопожертвование трудящихся выражаются также в добровольном повышении норм выработки, в отработке праздничных дней, в гигантском росте предложений производственных совещаний, в бойкоте лодырей и прогульщиков, в борьбе за поднятие производительности труда»²⁹⁹.

Одним из главных лозунгов участников социалистического соревнования в период первой пятилетки явился лозунг «Пятилетку — в четыре года!». Еще в августе 1928 г. рабочие Луганского паровозостроительного завода им. Октябрьской революции выступили с предложением о досрочном выполнении пятилетки. Как свидетельствует А. В. Венедиктов, «этот призыв был единодушно поддержан рабочими Москвы, Ленинграда, Донбасса и других промышленных центров»³⁰⁰.

В декабре 1929 г. первый всесоюзный съезд ударных бригад от имени ударных бригад обратился ко всем рабочим с призывом добиваться выполнения пятилетки в четыре года. Считая, что выполнение этой задачи зависит от вовлечения всей массы рабочих в социалистическое соревнование, съезд призвал рабочих вступать в ударные бригады, превращать социалистическое соревнование в систему своей работы, в «коммунистический метод строительства социализма», в основное орудие выполнения пятилетки. «Вся страна должна стать ударной по методам, по темпам, по качеству своей работы», — сказано в Обращении съезда³⁰¹.

Еще одной формой социалистического соревнования признавалось заключение договоров о социалистическом соревновании и принятие соревнующимися на себя так называемых «социалистических обязательств». Весной 1929 г. ленинградский завод «Красный выборжец» вызвал на соревнование все заводы и фабрики страны. По инициативе одного из бригадиров, М. Я. Путина, был подписан первый в истории договор о социалистическом соревновании. Упомянутое выше постановление ЦК ВКП(б) от 1 июня 1930 г. «О ходе самопроверки выполнения промфинплана, соцсоревнования и ударничества» указало на необходимость, наряду с дальнейшим развертыванием ударничества, расширить практику заключения договоров соревнования между предприятиями, в первую очередь между производственно взаимосвязанными предприятиями, добиваясь наибольшей конкретизации договоров и систематической проверки исполнения. Как уже было сказано, осуществление систематического контроля за выполнением обязательств, принятых в порядке социалистического соревнования и ударничества, возлагался на производственные совещания.

Постановление ЦК ВКП(б) от 9 мая 1929 г. «О социалистическом соревновании фабрик и заводов³⁰² определяет задачи, а также порядок проведения и поощрения победителей социалистического соревнования. В качестве задач формулируются: выполнение и перевыполнение промфинплана, выполнение и превышение задания по снижению себестоимости и поднятию производительности труду, улучшение качества продукции, образцовая производственная дисциплина, борьба с прогулами и браком, уменьшение накладных расходов, активное проведение технических усовершенствований и рационализаторских мероприятий с широким привлечением рабочего изобретательства. В целях активизации участия рабочих масс и специалистов в соревновании все вызовы и решения о соревновании рекомендовалось обязательно проводить через общие собрания цеха и предприятия, решительно бороться против попыток бюрократической регламентации и насаждения «сверху» каких-либо схем соревнования. Признавалось необходимым ввести меры поощрения для лучших предприятий, цехов, групп рабочих и специалистов, отдельных рабочих. В этих целях ВСНХ и НКПС по согласованию с ВЦСПС должны были выделить особый фонд премирования передовиков, а также установить различные формы общественного поощрения (красный список, почетную грамоту, переходящее трудовое красное знамя и т.п.). Предлагалось также обеспечить большее освещение хода и результатов социалистического соревнования в печати.

В развитие указанного постановления было принято постановление СНК СССР от 11 сентября 1929 г. «О премировании за улучшения, достигнутые в порядке социалистического соревнования рабочих и служащих»³⁰³. Постановление предусматривало в качестве основания премирования превышение — в порядке социалистического соревнования — установленных производственных заданий (за увеличение производительности труда и выпуска изделий, за улучшение их качества, за снижение себестоимости продукции, за уменьшение брака, за экономию топлива, сырья, материалов и т.п.) — при условии, что перевыполнение плана по одним показателям не сопровождается невыполнением заданий по другим показателям. В то же время премирование за выполнение производственного задания допускалось лишь в тех случаях, когда оно было сопряжено, ввиду особых условий производства, «с исключительным напряжением». Для осуществления такого премирования предусматривалось создании соответствующего фонда содействия социалистического соревнования.

Отметим попутно тот многозначительный факт, что хозяйственная практика, судя по всему, довольно прохладно отнеслась как к осуществлению премирования по результатам социалистического соревнования, так и вообще к затее соцсоревнования. По свидетельству А. В. Венедиктова «хотя большинство предприятий объявило в начале соревнования о выделении специальных средств для премирования рабочих, руководители ряда предприятий на практике либо не создавало фондов премирования, либо расходовали их не по назначению, либо выдавали ничтожные премии» (так, на одном из предприятий ограничились выдачей каждому победителю соцсоревнования по две пачки папирос³⁰⁴.

Тем не менее важность организации социалистического соревнования как фактора форсированного развития экономики отныне постоянно подчеркивается в решениях высших партийных и государственных органов, в выступлениях политических лидеров. Так, например, ХVI съезд ВКП(б), проходивший летом 1930 г., констатировал в своей резолюции по отчету ЦК партии: гигантские успехи партии в деле строительства социализма в промышленности и сельском хозяйстве стали возможны только на базе огромной активности рабочего класса и идущих за ним трудящихся масс, выразившейся в широком развитии среди рабочих социалистического соревнования и ударничества. В других своих постановлениях съезд снова связывает социалистическое соревнование с решением проблем повышения качества продукции, и снижения себестоимости, социалистической рационализации производства, и «со всей решительностью» подчеркивает, что «решающим, основным звеном в оживлении и улучшении всей работы профсоюзов и вовлечения широких рабочих масс в управление производством является социалистическое соревнование и его детище — ударничество, как величайшее движение пролетариата». Цитируя приведенное выше высказывание В. И. Ленина, съезд делает вывод: «вот почему социалистическое соревнование и ударные бригады должны стать основой всей производственной деятельности профсоюзов в предприятиях и цехах»³⁰⁵.

В этом же году возникает новое, и ставшее чрезвычайно популярным, направление в социалистическом соревновании — рабочие ленинградского завода им. Карла Маркса выдвигают идею «встречного промфинплана». Выдвижение «встречного» плана ЦК ВКП(б) характеризует как «метод действительного вовлечения всех рабочих в дело социалистического строительства».

Как можно заметить, встречное планирование есть по сути разновидность ударничества, поскольку представляет собой «соревнование» с установленным для данного субъекта хозяйственной (трудовой) деятельности плановым заданием. Иными словами, для того, чтобы принять на себя «встречный» план, этот субъект должен иметь установленное для него плановое задание. Следовательно, здесь соединяются две взаимоувязанные задачи: планирующего государственного органа — довести плановое задание до каждого конкретного исполнителя, а конкретного исполнителя — выдвинуть в качестве встречного плана перевыполнение государственного планового задания. Таким образом, формировался (или пытались сформировать) механизм планирования, сочетающий в себе государственное и общественное нормирование производства, и направленный на всемерное увеличение его объемов. Об этом прямо говорит И. В. Сталин в своем докладе на ХVI партсъезде: «Для нас пятилетний план, как и всякий план, есть лишь план, принятый в порядке первого приближения, который надо уточнять, изменять и совершенствовать на основании опыта мест, на основании опыта исполнения плана. Никакой пятилетний план не может учесть всех тех возможностей, которые таятся в недрах нашего строя и которые открываются лишь в ходе работы, в ходе осуществления плана на фабрике, на заводе, в колхозе, в совхозе, в районе и т.д. Только бюрократы могут думать, что плановая работа заканчивается составлением плана. Составление плана есть лишь начало планирования. Настоящее плановое руководство развертывается лишь после составления плана, после проверки на местах, в ходе осуществления, исправления и уточнения плана.

Вот почему ЦК и ЦКК совместно с плановыми органами республики сочли необходимым исправить и улучшить пятилетний план на основании данных опыта в духе повышения темпов строительства и сокращения сроков исполнения»³⁰⁶.

Конкретные аспекты такого механизма планирования разрабатываются уже с начала 1930 г.

ЦК ВКП(б) предписывает всем хозорганам, профсоюзным и комсомольским организациям развернуть массовую работу по доведению плановых заданий до цеха, мастерской, агрегата и станка, — с тем, чтобы каждая ударная бригада, исходя из этих заданий, могла взять на себя совершенно конкретное, с точным указанием сроков, обязательство по увеличению выпуска продукции, улучшению ее качества, снижению себестоимости, повышению производительности труда и т.д.

Председатель Госплана СССР В. В. Куйбышев, подводя некоторые итоги проводимой работы, в своем выступлении в начале 1931 г. сформулировал в качестве задачи, стоявшей перед всей плановой системой, укрепление связи с массами, считая это «центральным условием успешной работы плановых органов». По его словам «мы являемся свидетелями величайших достижений масс в области планирования и охвата ими всего народнохозяйственного целого. Встречный план становится основой плановой работы. На многих предприятиях уже созданы плановые бригады, которые ставят своей задачей внутризаводское планирование и участие масс во всей плановой работе государства. На работе этих плановых бригад мы должны базировать свою работу. При достаточном руководстве со стороны плановой системы эти плановые бригады станут творцами здоровых большевистских планов, станут органами, обеспечивающими выполнение планов и борющимися за максимальные темпы социалистического строительства. Плановые органы должны сомкнуться с движением миллионов. Плановая работа должна быть вырвана из тиши кабинетов. Мы должны во что бы то ни стало связаться с рабочими, совхозниками, колхозниками, транспортниками, сомкнуться с мощным потоком соцсоревнования и ударничества»³⁰⁷.

Одновременно ЦК партии вновь возвращается к проблеме учета выполнения производственных заданий, признавая необходимым ввести «как систему» суточный, подекадный, помесячный учет результатов и проверку исполнения бригадами производственных заданий и взятых на себя обязательств, а также к поощрению передовиков соревнования. В связи с этим ВЦСПС совместно с ВСНХ и НКПС предлагалось организовать «систематическое премирование дополнительным жилищным и культурно-бытовым строительством» лучших предприятий, перевыполнивших промфинплан и развернувших социалистическое соревнование и ударничество, а также широкое премирование лучших ударных бригад, коллективов, цехов и отдельных, особо отличившихся ударников — рабочих и инженерно-технических работников (представлением к ордену Трудового Красного Знамени, посылкой на учебу в техникумы и втузы, путевками в санатории и дома отдыха и т.д.). Наряду с этим должны были лишаться звания ударных бригады, цехи и предприятия, на деле оказавшиеся лжеударниками, не выполнивших взятых на себя обязательств.

Вариантом ударничества традиционно являлось создание образцовых хозяйств (бригад, предприятий, ферм и т.п.), которые могли бы быть примером, ориентиром (или, по тогдашней терминологии, — «маяком») для других субъектов хозяйства и труда. Директива о создании «образцовых предприятий» сформулировал еще IХ съезд РКП(б), проходивший весной 1920 г. В резолюции об очередных задачах хозяйственного строительства (разд. ХVIII) указывается: «Наряду с общими мероприятиями по поднятию хозяйства страны и повышению производительности труда в промышленности, съезд считает необходимым создание в соответственных районов отдельных образцовых предприятий основных отраслей промышленности. Эти предприятия, выделенные в соответствии с общехозяйственным планом на основании технических, географических и прочих соображений, должны быть в срочном порядке обеспечены дополнительным оборудованием, необходимой рабочей силой, техниками, продовольствием, топливом и сырьем. Во главе таких предприятий должны быть поставлены лучшие администраторы и техники. Политическое обслуживание образцовых предприятий должно быть обеспечено ЦК РКП, под его непосредственным наблюдением. Отчеты о ходе работ на образцовых предприятиях должны периодически сообщаться в печати. При предприятиях должны открываться, как только представится возможным, технические и административные курсы, трудовые школы и пр. так, чтобы каждое образцовое предприятие становилось школой промышленного воспитания и очагом хозяйственно-технического творчества для обширного района, для целой отрасли промышленности, если не для всей страны»³⁰⁸.

Десятилетие спустя эта идея снова становится в повестку дня. Постановление ЦК ВКП(б) от 3 сентября 1930 г. предлагает в основных районах или в основных отраслях промышленности выделить отдельные «стержневые» предприятия — с тем, чтобы благодаря обеспечению в первую очередь лучшими кадрами, образцовой постановке партийно-массовой работы, организации труда и производства они могли превратиться в подлинно ударные предприятия, ведущие для своего района или своей отрасли промышленности.

С начала тридцатых годов практика поддержки передовиков социалистического соревнования («маяков)» — в рамках отдельных отрасли, района либо даже в масштабах всей страны) становится постоянным явлением на протяжении всей последующей советской истории.

Например, в начале 1934 г. В. В. Куйбышев констатирует возникновение так называемых «опытно-показательных комсомольских домен», которые, по его словам, «показывают достойный пример работы черной металлургии». В это же время «создаются на этих же основах опытно-показательные комсомольские железнодорожные станции»³⁰⁹.

Особенно же впечатляющим примером подобного рода является, безусловно, стахановское движение. Это движение возникло в годы второй пятилетки как практическая реакция широких масс трудящихся на провозглашенный партией лозунг «Кадры решают все». Смысл этого лозунга заключался в том, что после того, как в ходе первой пятилетки была решена задача индустриализации народного хозяйства, возникла новая задача — эффективного освоения новой техники. Соответственно возникла потребность в пересмотре действовавших (и считавшихся устаревшими) технических норм. Поэтому новым направлением социалистического соревнования в середине тридцатых годов явилось стремление рабочих, на основе использования новой техники и новых технологий, перевыполнить, по возможности многократно, действовавшие технические нормы с тем, чтобы на этом основании пересмотреть их. Как отмечается в официальной партийной литературе, пересмотр устаревших норм в первую очередь начался в таких отраслях промышленности, как угольная и металлургическая. Партия всегда обращала особое внимание на эти важные отрасли народного хозяйства, и это не прошло бесследно: появилось много рабочих и инженерно-технических работников, перекрывающих старые технические нормы, дающих более высокую производительность труда. Наиболее известных результатов добился забойщик шахты № 1 в г. Горловка Никита Изотов, который в 1934 г. за ударную работу был награжден орденом Ленина. Движение ударников промышленного производства стало массовым, к концу 1933 г. в промышленности и на транспорте насчитывалось около пяти миллионов ударников.

В 1935 г. движение передовых рабочих за освоение новой техники, за пересмотр старых технических норм получило название стахановского движения — по имени забойщика А. Стаханова, вырубившего за смену 102 тонны угля и превысившего обычную норму в 14 раз³¹⁰.

В ноябре 1935 г. состоялось первое Всесоюзное совещание стахановцев, на котором с речью выступил И. В. Сталин. Определив значение стахановского движения, как такое, которое выражает новый подъем, новый, высший этап социалистического соревнования, такое, которое ставит своей целью преодоление действующих технических норм, наконец, такое, которое подготовляет условия для перехода от социализма к коммунизму, И. В. Сталин в качестве ближайших задач указал на необходимость дальнейшего развития этого движения «вширь и вглубь на все области и районы СССР», устранив в то же время «все те элементы из хозяйственных и инженерно-технических работников», которые «систематически тормозят развертывание стахановского движения»³¹¹. Несколько позднее Пленум ЦК ВКП(б) сформулировал эти задачи в качестве партийной директивы. В частности, было признано необходимым изменить существовавшие технические нормы, как устарелые, на более высокие³¹².

Бригадный хозрасчет. Категорию низового (бригадного) хозяйственного расчета, применительно к специфике временного периода начала тридцатых годов, можно характеризовать имея в виду три значимых момента.

Во-первых, бригадный хозрасчет является элементом общей системы хозяйственного расчета (треста, предприятия, цеха). Иными словами, он может существовать только при наличии этой системы; вне ее, т.е. в качестве самостоятельной категории, бытие бригадного хозрасчета, как минимум, крайне затруднительно.

Во-вторых, бригадный хозяйственный расчет осуществляется на основе соответствующей технической организации труда. Этот вариант может быть определен как коллективная форма организации труда. Поскольку нам в будущем еще придется столкнуться с этим вопросом, дадим в связи с этим некоторые краткие пояснения.

Суть коллективных (бригадных) форм организации труда заключается в том, что труд определенной группы работников нормируется, учитывается и оплачивается применительно к этой группе, в целом, а не применительно к каждому отдельному ее члену.

Использование такой формы организации труда прежде всего бывает продиктовано спецификой трудовой деятельности (например, если работа заключается в постоянном перемещении на руках из одного места в другое каких-то тяжелых и притом неразъемных предметов, например, бревен, то ясно, что такую работу может выполнять только группа работников, причем осуществить извне нормирование, учет и оплату труда каждого работника технически невозможно — если только не прибегать к принципу уравнительности платы).

Вместе с тем, в ряде случаев индивидуальное нормирование, учет, а стало быть и оплата труда технически возможны, однако в силу каких-либо причин субъекты, осуществляющие организацию труда, предпочитают прибегнуть к коллективным формам.

В мире, а в России возможно и в наибольшей степени, коллективные формы организации и оплаты труда были и остаются по сию пору довольно широко распространенными. Применительно к России достаточно вспомнить об артелях, причем существовали артели как первого (артель бурлаков), так и второго (например, артель иконописцев) типа коллективных форм организации труда.

В Советской России специфика технической организации труда оказалась соединенной со спецификой коммунистической (т.е. коллективистской по сути) идеологии, которой оказались подвержены многие члены общества, в том числе и значительные массы наиболее «передовых» рабочих. При этом, как мы знаем, переход к коммунизму предполагался в самом ближайшем будущем и следовательно, рассматривался в качестве практической задачи. Само собой разумеется, что это коммунистически-коллективистское начало наилучшим и самым естественным образом соединялось именно с коллективными формами организации и оплаты труда. При этом в части оплаты труда, по-видимому, довольно широкое распространение получил коммунистический (уравнительный) принцип распределения³¹³. Коротко говоря, коммуны существовали отнюдь не только в аграрном секторе экономики, но и в сфере промышленного производства³¹⁴.

В-третьих, движение за бригадный хозрасчет традиционно (и вполне обоснованно) трактуется в качестве формы, и притом наивысшей, социалистического соревнования. Отметим в связи с этим прежде всего то, что первоначально ударничество как разновидность соцсоревнования базировалось именно на производственной бригаде: первыми были ударные бригады. Причины, по которым именно бригада стала основным звеном «ударного» движения были указаны нами выше.

Достаточно очевидны и причины, обусловившие развитие хозрасчетных начал в деятельности ударных бригад. Как уже было отмечено, Обращение ХVI конференции ВКП(б) от 29 апреля 1929 г., призывая к всемерному развертыванию социалистического соревнования, определила именно ударные бригады в качестве формы социалистического соревнования по выполнению и перевыполнению первого пятилетнего плана. Поэтому по мере развития хозрасчетных начал в деятельности предприятий и цехов, одной стороны, и доведения плановых заданий до уровня отдельного станка и агрегата — с другой, расширяется поле для определения предмета социалистического соревнования с участием ударной бригады. Как отмечает А. В. Венедиктов, социалистические обязательства ударных бригад были своего рода прообразом тех обязательств, которые бригады принимали на себя по хозрасчетным договорам с администрацией, обязываясь не только выполнить, но и перевыполнить утвержденный для бригады план. Поэтому хозрасчетная бригада, будучи, как и все остальные бригады, низовой ячейкой в общей системе производственно-хозяйственного аппарата, вместе с тем явилась новой формой социалистического соревнования и ударничества. Именно так и трактовался бригадный хозрасчет в первом по времени общесоюзном нормативном акте о хозрасчетных бригадах — в постановлении ВСНХ СССР и ВЦСПС от 11 сентября 1931 г. № 641. Как следует из постановления на хозрасчет могли переводиться те бригады, от которых зависели расходы (сырья, материалов) и которые были способны влиять на себестоимость; кроме того подчеркивался добровольный характер перевода бригады на хозрасчет — он должен был осуществляться по инициативе рабочих и по предложению администрации³¹⁵.

Движение по образованию хозрасчетных бригад развернулось в начале 1931 г. одновременно с общими мероприятиями по укреплению хозрасчета в промышленности и переводу на хозрасчет цехов. Движение возникло по инициативе рабочих ленинградских заводов «Севкабель» и Невского машиностроительного и вскоре приобрело массовый характер. В. В. Куйбышев, выступая с докладом в качестве председателя Госплана СССР на II сессии ЦИК СССР 23 декабря 1931 г., указал на огромное влияние, которое будет иметь на выполнение плана по производительности труда «непрерывный подъем соцсоревнования и ударничества». По его словам именно только при этих условиях, «при условиях дальнейшего широчайшего развертывания этих новых форм труда, мы можем добиться того большого задания, которое в области производительности труда записано в плане 1932 г.». Отмечая количественный рост социалистического труда (на 1 января 1931 г. 65,5% рабочих участвовало в соревновании, на 1 июня 1931 г. — уже 70,2%), В. В. Куйбышев констатирует и то, что «мы имеем непрерывный подъем и переход этого движения на новую ступень». По его словам, «трудно было бы назвать предприятие, где бы не применялись сейчас встречное планирование, выработка встречных норм и т.д. Наконец, в последние месяцы растут хозрасчетные бригады, наиболее полно отражающие заботы рабочих о повышении не только количественных, но и качественных показателей». В. В. Куйбышев ссылается на данные ВЦСПС по 129 крупным предприятиям, по которым можно наглядно проследить рост хозрасчетных бригад: если в апреле (1931 г.) здесь было 8 хозрасчетных бригад, охватывавших 40 рабочих, то уже на 1 октября на тех же предприятиях было свыше 4,5 тыс. бригад с числом членов в 77 тыс. При этом почти 15,5% общего числа ударников на этих заводах входило в хозрасчетные бригады³¹⁶. К 1933 г. в хозрасчетные бригады было объединено ¹/₃ рабочих³¹⁷.

С расширением практики перевода бригад на хозрасчет появилась необходимость правового регулирования ее деятельности. Как уже было отмечено, впервые это было осуществлено постановлением ВСНХ СССР и ВЦСПС от 1 сентября 1931 г. Несколько позднее, 10/27 июля 1932 г., в порядке обобщения накопленного опыта, НКтяжпром и ВЦСПС утвердили Типовое положение о хозрасчетной бригаде³¹⁸, определившее организационную структуру, порядок планирования и учета, основные начала руководства бригадой и условия премирования ее членов. Действие Типового положения было распространено и на другие отрасли народного хозяйства³¹⁹.

Основной формой производственных хозрасчетных бригад, согласно Типовому положению 1932 г., являлась сменная бригада. Суточные (по более поздней терминологии — «сквозные») бригады организовывались лишь в необходимых случаях: в связи с особенностями технологического процесса или невозможностью посменного учета результатов работы. Как следует из Типового положения, бригады должны были организовываться для выполнения отдельных видов работ, что заставляет предположить, что в то время основное значение придавалось специализированным бригадам. В то же время, в середине тридцатых годов стали возникать хозрасчетные бригады нового вида. Например, на заводе «Красный путиловец» были организованы укрупненные комплексные бригады³²⁰. Таким образом, в этот период появились все те виды производственных бригад (комплексные и специализированные, сменные и сквозные, укрупненные), которые методом проб и ошибок заново обнаруживала хозяйственная практика более поздних времен.

Производственная деятельность хозрасчетной бригады осуществлялась на основе двух основных документов: наряда-задания (плана) и хозрасчетного договора бригады с цеховой администрацией. В наряде-задании указывались состав бригады, оборудование, закрепляемое за бригадой, количественные и качественные показатели работы бригады, нормы расхода материалов и энергии, нормы производительности труда, фонд заработной платы бригады. Договор содержал взаимные обязательства: бригады — по выполнению плана и поддержанию трудовой дисциплины; цеховой администрации — по своевременной даче нарядов, бесперебойному снабжению бригады чертежами, инструментами, материалами и энергией, по ремонту оборудования, по учету работы бригады и по ее премированию за счет достигнутой экономии.

Порядок премирования членов хозрасчетных бригад за достигнутую экономию предусматривался Типовым положением, которое определяло и примерный перечень показателей, по которым начислялась премия (конкретный перечень таких показателей устанавливался нарядом-заданием и хозрасчетным договором). Премирование производилось ежемесячно, одновременно с выдачей заработной платы. Размер премии составлял от 20 до 60% суммы достигнутой бригадой экономии с учетом качества изготовленной продукции, а также состояния оборудования, закрепленного за бригадой. Распределение премии осуществляла бригада — пропорционально достигнутым результатам и квалификации каждого работника. Бригада имела право лишать премии полностью или частично отдельных работников за прогулы, выпуск брака и иные нарушения. Положение запрещало производить удержания из заработной платы рабочих на покрытие перерасходов, а также создание специальных фондов для покрытия возможных перерасходов в следующем месяце.

Руководство бригадой возлагалось на бригадира. Он являлся организатором производства, отвечал перед цеховой администрацией за всю деятельность бригады и за выполнение в срок количественных и качественных показателей по наряду-заданию (п. 10 Типового положения 1932 г.). Все члены бригады находились в подчинении бригадира, его распоряжения являлись для них обязательными и могли быть отменены только администрацией. Бригадир осуществлял расстановку рабочих по местам работы, распределял материалы и инструмент между членами бригады. Он нес ответственность за состояние трудовой дисциплины в бригаде, был обязан ставить перед цеховой администрацией вопрос о нарушителях ее для наложения дисциплинарных взысканий. Бригадир участвовал в подборе рабочих в бригаду. Ему предоставлялось также право проведения внутри бригады одобренных общезаводским БРИЗом и разрешенных начальником цеха рационализаторских предложений, затраты на проведение которых не превышали 50 руб. За руководство бригадой бригадиру полагалась надбавка к заработной плате в размере от 10 до 25% основного заработка. Размер надбавки зависел от объема возлагаемых на бригадира обязанностей, количества членов в бригаде, сложности работы, выполняемой бригадой, а также времени, затрачиваемого для исполнения бригадирских обязанностей. Премию бригадир получал на общих основаниях.

Завершая тему бригадного хозрасчета тридцатых годов, думается, нетрудно предугадать его судьбу. По свидетельству современников он был более интересен рабочим, чем цеховой хозрасчет, который проводился сверху, аппаратным путем, — потому что это была достаточно живая форма участия рабочих в управлении³²¹.

Разумеется, бригадный хозрасчет имел целый ряд недостатков в своей организации, и, зная о том, как организовывался хозяйственный расчет на более высоком уровне производственно-хозяйственного аппарата (треста, предприятия, цеха), можно с большой степенью достоверности судить о содержании этих недостатков. И в самом деле, специалисты указывали и на несоблюдение принципа добровольности при формировании хозрасчетных бригад, и на случаи отказа в выплате премий при наличии экономии, или, наоборот, выплаты премии при ее отсутствии. Отмечались также существенные недостатки в организации нормирования и планирования производственной деятельности бригады (если предприятия из-за отсутствия счетчиков не могли дать точно обоснованных норм расхода электрической энергии даже для цехов, по тем менее они могли дать их для бригад), слишком громоздкий перечень показателей экономии для исчисления премии и т.д. Нередкие перебои в снабжении цеха материалами, полуфабрикатами, энергией влекли за собой нарушение обязательств цеховой администрации перед бригадой, а это, в свою очередь, имело следствием падение интереса к работе в условиях хозрасчета со стороны членов бригады³²².

Все эти недостатки, однако, не кажутся фатальными и могли бы быть устранены. Бригадный хозрасчет был обречен на исчезновение по той же самой коренной причине, по какой не мог быть осуществлен хозяйственный (экономический) расчет как таковой, как принцип (§ 2, 3). И эта причина обнаруживается в случае с бригадным хозрасчетом весьма наглядно. В самом деле, смысл бригадного хозрасчета, как можно было заметить, — в обеспечении качественных показателей экономической деятельности на самом низшем уровне производства (повышение производительности труда, снижение себестоимости и пр.). Но, как было показано ранее, именно этого-то и не может обеспечить экономика социалистического типа. Великолепный юрист и не менее образованный экономист, А. В. Венедиктов совершенно определенно, хотя и достаточно осторожно, говорит об этом: «Нельзя было в достаточной мере использовать бригадный хозрасчет в борьбе за экономию основных материалов или за бережное отношение к оборудованию, если администрация не могла дать ни технически обоснованных норм расхода этих материалов или лимитов по ремонту, ни организовать правильного учета этих показателей». В результате под благовидными предлогами администрация попросту прекращала вести такой учет³²³. Думается, что при таких обстоятельствах даже наличие счетчиков электрической энергии дело бы не спасло, ибо с помощью счетчика, конечно, можно измерить количество затраченной электроэнергии, но этот технический показатель сам по себе ничего не может сказать об экономической эффективности работы хозяйствующего субъекта, а стало быть и его структурного подразделения.

Формальным моментом, свидетельствующим о фактическом отказе руководства страны от учета фактора себестоимости и экономии в производственной деятельности — ввиду обнаружившейся полной невозможности исчислить эту экономию на всех уровнях структуры производства — является, как мы могли заметить, переход к иным принципам премирования, когда сумма премии стала определяться не в виде процента от полученной экономии, а в процентном отношении от установленного для данного предприятия (подразделения) фонда заработной платы. С этого же момента, т.е. примерно с середины тридцатых годов начинается фактический отказ от хозяйственного расчета как принципа функционирования социалистического хозяйства. Понятно, что вместе с «полным» должен был умереть и внутрихозяйственный расчет. Однако изживание бригадного хозрасчета из хозяйственной практики характеризуется и некоторыми дополнительными чертами.

Еще ХVII партийная конференция, проходившая в начале 1932 г., возлагая весьма большие надежды на хозяйственный расчет, вместе с тем указала на необходимость решительно покончить с уравниловкой в заработной платы, стирающей грань между хорошей и плохой работой»³²⁴. Поэтому внедрение бригадного хозрасчета впредь могло осуществляться одновременно с усилением роли сдельной системы оплаты труда. Впрочем, упомянутое более раннее постановление ВСНХ СССР и ВЦСПС от 11 сентября 1931 г. уже признавало перевод на сдельную систему оплаты труда одним из условий успешного перевода бригад на хозрасчет.

Таким образом, при бригадной организации труда сдельщина могла существовать только в качестве коллективной системы заработной платы. Само по себе это вполне приемлемо и не представляет угрозы для бригады как формы организации труда. Однако, как мы знаем, в этот же период времени все более явственно проявляет себя тенденция к упрощению системы хозяйственного управления (по типу «команда-исполнение»), и в этих условиях коллективная сдельщина, предполагающая наличие определенной демократии при распределении заработной платы становится нетерпимой и вредной, поскольку за ней таится опасность уравнительности, а более того — бесконтрольности в оплате труда отдельных работников. Поэтому осуществляется переход от коллективной к индивидуальной сдельщине, а стало быть изживается и бригада как форма технической организации труда. К концу тридцатых годов в промышленности господствует индивидуальная сдельная система, а производственные бригады сохраняются только в тех производствах, в которых невозможно применить индивидуальную форму организации и оплаты труда.

Некоторые выводы. Обозревая в целом системы участия работников в управлении социалистическим хозяйством, включая и разные формы социалистического соревнования, следует заметить, что далеко не все из того, что было апробировано практикой конца двадцатых — тридцатых годов, заслуживает однозначного порицания. В самом деле, сама по себе весьма продуктивна идея, например, производственного совещания, и как известно, и в настоящее время во многих развитых экономиках применяется подобного рода институт. Не менее интересна такая форма организации труда, как бригадный хозрасчет; коллективные формы организации и оплаты труда достаточно широко практикуются на предприятиях различных стран с рыночной экономикой. Даже идея «социалистического» соревнования в целом отнюдь не однозначно плоха. Спрашивается, почему же тогда все или большинство этих идей были в конце концов дискредитированы; более того, почему у человека, пытающегося более или менее основательно во всем этом разобраться, с неизбежностью с течением времени возникает непреодолимое чувство досады и скуки?

Общий ответ на эти вопросы заключается в том, что многое из того, что предлагалось, в конкретной практике либо обесценивалось, либо вовсе не могло быть реализовано в данных социально-экономических условиях, либо при реализации самым непостижимым образом превращалось в свою полную противоположность.

Весьма характерным примером подобного рода можно считать затею с «маяками» — стахановцами или «образцовыми» предприятиями (фермами, совхозами и пр.). Сама по себе такая идея может показаться вполне разумной: и в самом деле, если какое-то учреждение является образцом организации производства и труда, более того, если оно кроме того выступает еще и в качестве школы — распространителя новой культуры производства — такую идею можно только приветствовать.

Но в условиях нашего отечественного социализма, когда стахановское движение или вообще ударничество становится формой «социалистического соревнования», — такая идея, мягко говоря, довольно сильно дискредитирует себя. И тому видится, как минимум, две причины.

Первая причина — самого общего характера: невозможность определить «образцовость». Представим себе, скажем, «образцовую» швею или даже «образцовую» швейную фабрику, обеспеченную прекрасным оборудованием, сырьем, энергией, работники которой все без исключения приняли социалистические обязательства, — и выступающую тем самым в качестве «маяка». Но если при этом продукция этой фабрики не нужна потребителю — можно ли ее считать образцовой? (Отметим, в скобках, что в том, что продукция фабрики не пользуется спросом, зачастую нет вины ни швеи, ни фабрики: она выпускает ту продукцию и в тех объемах, которые ей запланированы.) Но в итоге производственная «образцовость» в глазах общества становится надуманной, условной, — в общем, имеющей мало связи с собственно производством.

Вторая причина — более конкретна: как мы видели, социалистическая «образцовость» создается специально, т.е. искусственно. Но если при этом она осуществляется в рамках соревнования, то тем самым способна дискредитировать саму идею соревнования — как если бы предложили посоревноваться в скорости двум людям, причем один из них («стахановец») будет добираться до условленной цели на мотоцикле, а другой — пешком. Но беда еще и в том, что показатели, достигнутые «маяками», очень быстро становятся нормами, обязательными для всех, вовсе не «маяков», и стало быть, не обеспеченных привилегированным снабжением — от материалов и технологий до продовольствия. И это обесценивает значение достижений «маяков» — вплоть до «антистахановских» настроений и выступлений рабочих.

Совершенно не случайным является то, что появление ударников-стахановцев, судя по всему, не встретило особого энтузиазма ни у инженеров (имевших, судя по всему, свой взгляд на суть «социалистического» соревнования), ни у рабочих — и совсем не потому, что и те, и другие были «отсталыми», а тем более вредителями или саботажниками. Об наличии такого сопротивления можно судить хотя бы по цитировавшемуся выше выступлению И. В. Сталина на первом всесоюзном совещании стахановцев 17 ноября 1935 г.; кроме того, об этом свидетельствует и судебная практика³²⁵.

Констатируя противоречивость и непоследовательность практики организации систем участия, часто сводящее эффективность этих систем к минимуму, следует прежде всего вспомнить об общем противоречии социалистического механизма управления хозяйством, в границах которого пытались соединить централизованное плановое управление и децентрализацию (в данном случае — производственную демократию). Здесь речь ведь идет об участии в управлении, стало быть, объем этого участия (производственной демократии) никак не может быть более объема компетенции, которая предоставлена директору предприятия как государственному чиновнику, осуществляющему управление. При этом как объем компетенции руководителя предприятия, так и объем участия нормировался сверху, и, таким образом, не зависели от усмотрения администрации.

И здесь мы, как кажется, можем обнаружить причины возникновения чувства досады и скуки, о котором было сказано выше. Причины эти заключаются в том, что дело вовлечения работников в управление производством, организации социалистического соревнования и всех прочих форм общественной самодеятельности работников, — все это было совокупностью административных мероприятий, организуемых и проводимых сверху (даже если некоторые из этих мероприятий и зародились непосредственно в сфере общественного производства). Это было делом бюрократов (т.е. чиновников), по большей части профсоюзных, которые с большей или меньшей степенью квалифицированности и добросовестности выполняли поставленные перед ними служебные задания, с тем, чтобы потом отчитаться о проделанной работе. Поэтому мероприятия, проводимые таким образом, часто приобретали характер надуманных, не имеющих отношения к реалиям жизни, боле того в конечном счете приносящих вред. В то же время, такого рода мероприятия в очень малой мере связаны с интересами других групп государственных чиновников — руководителей государственных предприятий, которых, как мы видели, приходилось буквально заставлять, в том числе и под страхом ответственности разного рода, проводить мероприятия по вовлечение работников в управление и направленных на развитие «социалистического соревнования». Короче говоря, на местах все эти диктуемые «сверху» меры воспринимались часто как дополнительные обременения, вызывая скрытое раздражение и скуку — ввиду очевидной ненужности.

Далее, бросается в глаза очевидная рассогласованность в решениях, принимаемых публичной властью.

С одной стороны, партией и государством принимается целый ряд актов, запрещающих привлечение работников к выполнению всякого рода общественных обязанностей в рабочее время, во всяком случае без согласия непосредственного начальника³²⁶. Однако одновременно издается не менее объемный блок актов тех же органов, направленных на то, чтобы обеспечить широкое участие работников в управлении (об этом выше велась речь). Казалось бы все эти функции «участвующие» работники должны осуществлять во внерабочее время, однако понятно, что именно этого-то и сделать невозможно (скажем, осуществлять «общественный контроль» за работой чего бы то ни было возможно только тогда, когда это «что-то» работает, а не отдыхает). В результате на предприятии появляется значительное количество не занятых непосредственно делом людей, тем более далеко не всегда компетентных, а потому привлекающих к своему «общественному служению» знающих специалистов — и все это вряд ли способствовало интересам дела и эффективности