М.Н. Марченко, Е.М. Дерябина

Теория государства и права России

Том 1

Государство

Учебное пособие

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340(470+571)(075.8)

ББК 67.0(2 Рос)я73

М30

Авторы:

Марченко М. Н. – доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки Российской Федерации;

Дерябина Е. М. – кандидат исторических наук, доцент юридического факультета Военного университета Министерства обороны Российской Федерации.

Учебное пособие подготовлено на основе и в соответствии с учебной программой изучения дисциплины «Теория государства и права» с учетом исторических, межнациональных, межконфессиональных и других особенностей Российского государства и права.

Работа состоит из двух частей (теория государства и теория права) и рассчитана на студентов, обучающихся по специальности «Юриспруденция».

УДК 340(470+571)(075.8)

ББК 67.0(2 Рос)я73

© Марченко М. Н., Дерябина Е. М., 2019

© ООО «Проспект», 2019

Предисловие

В отечественной и зарубежной юридической литературе значительное внимание традиционно уделялось и уделяется общей теории государства и права, вбирающей в себя сходные признаки и черты, свойственные любому, ранее существовавшему и ныне существующему государству и праву. Об этом свидетельствуют многочисленные работы, посвященные рассмотрению данной тематики, в виде монографий, учебников и учебных пособий, бесчисленных статей¹, опубликованных в тематических сборниках и научных журналах.

Однако, уделяя значительное внимание вопросам общей теории государства и права, исследователи нередко оставляют в стороне, на втором плане или вообще опускают вопросы, касающиеся, условно говоря, «частных» теорий — теорий конкретных, национальных государств и правовых систем.

По аналогии с историей можно сказать, что «частная» теория, как и «конкретная история не только многообразна, но и сугубо индивидуализирована». Как и «реальная история», теория «отдельных стран, народов и государств уникальна. События, происходящие в той или иной стране, нигде и никогда потом в точности не повторяются»². Аналогично обстоит дело и с «частной» теорией.

Исходя из этого, можно сказать, что «частная» теория — ее суть, содержание и назначение, как и реальная история отдельных стран, народов и государств, в своем роде всегда уникальна и неповторима.

Разумеется, это не означает ее некой изолированности, а тем более оторванности от общей теории государства и права, имея при этом в виду, что последняя, как было отмечено, с одной стороны, аккумулирует в себе сходные признаки и черты конкретных государств и правовых систем, а с другой стороны, выступает в качестве исходной основы процесса формирования и развития национальных государственно-правовых систем и, соответственно, их теорий.

Теория Российского государства и права в этом плане не является исключением. Она возникает и функционирует не сама по себе, а в тесной связи и взаимодействии, как с общей теорией государства и права, в рамках общих закономерностей возникновения и развития государства и права, так и с «частными» теориями национального государства и права других стран.

Как и любая иная «частная» теория, теория Российского государства и права порождается и развивается не иначе как под влиянием и вместе с окружающей Российское государство и право социально-экономической, политической, культурной, отчасти — природной и иной средой³.

Именно среда, основополагающими компонентами которой являются экономические и социальные феномены — экономика и общество, предопределяет сущность, содержание, функциональную роль и назначение рассматриваемой государственно-правовой материи, а вместе с тем — и адекватно отражающей ее теории.

Эта же среда предопределяет в конечном счете также специфичность данной теории, основные черты и особенности, выделяющие ее среди других национальных «частных» теорий.

Такого рода черт и особенностей, свидетельствующих о самобытности и специфическом характере теории Российского государства и права, довольно много и все они весьма разнообразны. Однако среди них можно выделить наиболее яркие и наиболее значимые как для характеристики Российского государства и права, так и для более глубокого и разностороннего представления об отражающей их теории.

В числе подобного рода черт и особенностей выделяются такие, которые: а) непосредственно связаны с весьма длительным, по сравнению с такими государственно-правовыми системами, как США, периодом существования и функционирования Российского государства и права, накопивших огромный исторический опыт оптимального решения как внутренних, возникающих внутри общества, так и внешних проблем; б) касаются отсутствия на большей части территории российского общества и государства рабовладельческих социально-экономических, политических, правовых и иных свойственных каждому рабовладельческому обществу и государству отношений; в) ассоциируются с разнотипным характером истории и теории Российского государства и права, прошедшим весьма сложный и противоречивый путь развития от феодального государства и права к капиталистическому — в дооктябрьский период (1917 г.), от капиталистического к социалистическому типу государства и права — в советский период, и от социалистического типа вновь (в 90-е гг. ХХ в.) возврат назад, вспять к капиталистическому типу государства и права — в современный, постсоветский период; г) органически связаны с традиционным для российской государственно-правовой материи и, соответственно, для теории Российского государства и права разноэтническим, многонациональным и многоконфессиональным характером. Такого рода черты и особенности российской государственно-правовой материи и ее теории со всей очевидностью просматриваются как на ранних этапах существования Русского государства, со времени принятия христианства на Руси, так и на всех последующих этапах их развития, включая современность.

Кроме названных черт и особенностей, свойственных Российскому государству и праву, которые адекватно отражаются в их теории, следует указать также на такие, которые обусловливаются высоким уровнем национальной культуры и духовной жизни российского общества, генетической связью и глубокой преемственностью различных поколений и целого ряда создаваемых ими на разных этапах развития российского общества культурных, духовных и иных институтов и ценностей; и др.

Исходя из этого и других подобного рода феноменов, скрепляющих российское общество на разных этапах его развития, а вместе с ним и возникающие на его основе институты, следует заключить, что, несмотря на разнотипность и порождаемую ею весьма противоречивую по своей природе разноэтапность развития Российского государства и права, тем не менее при рассмотрении российской истории и теории как таковой вообще и истории и теории государства и права в частности речь следует вести в первую очередь не о раздробленности и «разорванности» российской истории и теории, а вместе с ними Российского государства и права, а об их историческом, формально-юридическом и фактическом единстве.

Речь должна идти, прежде всего, как представляется, не о противопоставлении одних этапов или периодов развития Российского государства и права другим — досоветского советскому, а советского — постсоветскому или, наоборот, как это зачастую имеет место в отечественной литературе, а о нахождении точек их соприкосновения и взаимосвязи, памятуя о том, что эти, порою весьма противоречивые в социально-классовом отношении и далеко не совместимые в этом плане друг с другом этапы и периоды тем не менее являются этапами и периодами развития одного и того же государственно-правового образования — Российского государства и права.

Рассмотрение российской государственно-правовой материи как относительно целостного образования с позиций единой истории и теории позволяет глубже и разностороннее понять, на основе анализа прошлого Российского государства и права, их настоящее и, соответственно, на основе анализа настоящего, включая тенденции развития государства и права, с известной определенностью предвидеть в обозримой перспективе их будущее.

Авторы выражают глубокую благодарность рецензентам настоящей работы, а также своим коллегам — членам кафедры теории государства и права юридического факультета МГУ, оказавшим помощь своими советами и замечаниями при подготовке данного учебного пособия к печати.

При подготовке данной работы к изданию в отдельных случаях авторами использовался ранее опубликованный ими принципиально важный для более глубокого понимания некоторых рассматриваемых вопросов материал.

Раздел I.
Общетеоретические и методологические проблемы исследования Российского государства и права

Глава I.
Общие черты и особенности Российского государства и права

§ 1. От общей теории государства и права к теории Российского государства и права

1. Независимо от того, идет ли речь о теории государства и права или любого иного социально значимого явления, согласно сложившемуся в отечественной литературе представлению, «теория» понимается как «система идей в той или иной отрасли знания» или же как «форма научного знания, дающая целостное представление о закономерностях и существенных связях действительности»⁴.

В западной литературе «теория» представляется в более обобщенном виде, как «толкование (explanation) общих принципов науки или искусства» и как «составная часть (branch) науки или искусства, выступающая в виде знания принципов их построения и методов их осуществления»⁵.

В процессе познания государственно-правовой, равно как и иной действительности, понятие теории органически сочетается с рядом других, «прилегающих» к нему явлений и понятий, таких, в частности, как «учение» о том или ином общественно значимом и государственно-значимом явлении и «концепция».

При этом «учение» как своего рода средство познания действительности проявляется в виде «совокупности теоретических положений о какой-либо области явлений действительности» или же в виде «системы воззрений какого-либо ученого или мыслителя». В свою очередь, «концепция» выступает как «определенный способ понимания, трактовки какого-либо явления», как «основная точка зрения, руководящая идея для их освещения» или просто как «ведущий замысел»⁶.

Будучи тесно связанной и взаимодействующей с «учением», «концепцией», равно как и с другими однопорядковыми феноменами наподобие «доктрины», выступающими в виде средств познания действительности, теория всегда отличалась в методологии юридической или иной науки своими особенностями как в формах выражения и проявления, так и в своей структуре и содержании.

Основными компонентами «теории» всегда были и остаются, согласно мнению методологов, ее неотъемлемые составные, а точнее — структурные части, как: а) наличие самодостаточной эмпирической базы, которая включает в себя «множество зафиксированных в данной области знания фактов»; б) формирование «исходной теоретической основы» в виде «множества допущений, постулатов, аксиом, общих законов теории, в своей совокупности описывающих идеализированный объект»⁷; в) допущение в рамках теории «множества правил логического вывода и доказательства»; г) наличие ряда «выведенных в теории утверждений с их доказательствами, составляющих основной массив теоретического знания»⁸.

Выступая в процессе познания реальной действительности в качестве одного из наиболее эффективных средств, «теория» подразделяется, в зависимости от тех или иных критериев, на различные виды или разновидности.

В частности, в зависимости от сферы ее разработки и применения, теория подразделяется на политическую, экономическую, социальную, правовую и другие ее разновидности. В зависимости от своего логического объема и широты охвата рассматриваемой материи, она представляется в виде теории в широком смысле как «комплекс взглядов, представлений и идей, направленных на истолкование и объяснение какого-либо явления», и теории «в более узком и специальном смысле». В этом варианте она рассматривается как «высшая, самая развитая форма организации научного знания, дающая целостное представление о закономерностях и существенных связях определенной области действительности — объекта данной теории»⁹.

2. Будучи наделенной такими универсальными признаками и чертами, как предметность, системность, полнота, логическая обоснованность и непротиворечивость¹⁰, теория подразделяется также на общую теорию и, по логике вещей, — на «частную», менее общую теорию или теории.

Применительно к государственно-правовой материи общая теория права идентифицируется как «система объективно-истинных знаний, которая наиболее полно и последовательно (без логических противоречий) отражает общие закономерности становления и функционирования права в форме понятий, категорий, научных закономерностей, принципов и теоретических конструкций и иных теоретических знаний»¹¹.

Аналогичным образом, но с акцентом на государственную материю, определяется также общая теория государства, отражающая в таких же формах, как и общая теория права, общие закономерности его возникновения, становления и последующего развития.

Неслучайно поэтому, определяя предмет теории государства и права как научной и учебной дисциплины, авторы акцентируют внимание прежде всего на том, что общая теория права и государства — это «общественная наука о закономерностях возникновения, развития и функционирования права, правосознания и государства вообще, о типах права и государства, в частности, об их классово-политической и общечеловеческой сущности, содержании, формах, функциях и конечных судьбах»¹².

Выступая в качестве универсального государственно-правового феномена, отражающего и вбирающего в себя все те общеродовые признаки и черты, которые свойственны любому, ранее существовавшему или ныне существующему государственно-правовому образованию, общая теория государства и права имеет дело лишь с общими закономерностями их возникновения, становления и развития. Она указывает, в частности, на органическую и закономерную связь процесса возникновения, становления и развития любого государственно-правового образования с определенным уровнем развития породившего его общества, с определенным характером существующих в обществе производственных отношений, с тем или иным уровнем развития в стране экономики, структуры общества, финансовой системы и т. д.

Однако общая теория государства и права, помимо общих закономерностей возникновения, становления и развития государственно-правовых явлений в мире, не указывает и объективно не может, в силу своей универсальной природы и характера, указать, во-первых, на особенности процесса эволюции государства и права и их соответствующих закономерностей на том или ином этапе развития общества.

А во-вторых, общая теория государства и права не может дать ответ на такие теоретически и практически важные вопросы, которые касаются, например, наиболее благоприятных условий формирования, становления и последующего развития государства и права; наиболее эффективных форм выражения и проявления их общих закономерностей.

Следует заметить, что на решение данных и им подобных вопросов в научной литературе нередко обращалось особое внимание. При этом верно подмечалось, что любая закономерность, любой закон как «существенная, повторяющаяся и устойчивая связь явлений, обусловливающая их упорядоченное изменение, не только фиксирует повторяющуюся, устойчивую связь, но и объясняет ее. В осуществлении закона большую роль играют условия». Ибо «меняя условия субъект способен воздействовать на него, на его формы, на глубину, время действия и т. п., а также на смену законов»¹³.

3. Если общая теория государства и права, имеющая дело лишь с общими закономерностями их формирования, становления и развития, в силу своей природы и характера, не может дать удовлетворительные ответы на эти и им подобные вопросы, касающиеся, в частности, тех или иных условий возникновения и эволюции государственно-правовых явлений, а также форм проявления их общих закономерностей на том или ином этапе развития общества или же в пределах той или иной страны, то такие ответы на них в полной мере даются в других, менее общих по своему логическому объему и широте охвата реальной действительности теориях.

Речь при этом идет о таких теориях или учениях государства и права, как они раньше в учебной и научной литературе назывались, как «учение о государстве и праве вообще»; учение «об эксплуататорском государстве и праве и их типах (рабовладельческом, феодальном и капиталистическом)»; учение о государстве и праве, «возникающих в ходе демократической революции и национально-освободительной борьбы» и учение о социалистическом государстве и праве¹⁴.

Используя данную классификацию теорий государства и права, предоставляется вполне допустимым и правомерным выделять и рассматривать, наряду с общей теорией государства и права, такие менее общие по своему логическому объему теории, как теории различных типов — рабовладельческого, феодального, капиталистического и социалистического — государств, а также теории отдельных государственно-правовых образований, в том числе — теорию Российского государства и права как исторически целостного государственно-правового образования, охватывающую и отражающую в себе весь исторический путь его развития — с момента образования в виде Древней Руси (IX–XII вв.) и вплоть до современного этапа его развития.

Разумеется, данные теории как системы «объективно-истинных знаний», в той или иной мере отражающих и раскрывающих закономерности становления и развития государства и права в форме различных теоретических конструкций, категорий, понятий и других им подобных компонентов, не существуют сами по себе, в изоляции друг от друга и от общей теории государства и права.

Теория Российского государства и права так же, как и теория любого иного национального государственно-правового образования, органически связана не только с другими национального и «типового» уровня, однопорядковыми и однородными теориями, но и с общей теорией государства и права.

Для теории Российского государства и права, равно как и для теории любого иного национального государственно-правового образования, общая теория государства и права, отражающая общие закономерности их формирования, становления и развития, служит своего рода отправной точкой и ориентиром в процессе разработки и последующего совершенствования данной и других ей подобных теорий.

В соотношении общей теории государства и права с теорией российского государственного правового образования так же, как и с другими теориями государства и права национального или «типового» — рабовладельческого, феодального, капиталистического и социалистического — уровня, нет и не может быть, в силу природы и характера рассматриваемой государственно-правовой материи, каких бы то ни было признаков иерархии. Однако между ними, как однородными и однопорядковыми явлениями, органически связанными между собой и взаимодополняющими друг друга, всегда существовала и существует логическая взаимозависимость.

При этом общая теория государства и права как отражатель общих закономерностей процесса возникновения, становления и развития государственно-правовой материи, создает и закрепляет своего рода стандарты, на базе и с учетом которых формируются и развиваются правовые теории. А последние, в свою очередь, вбирая в себя и синтезируя соответствующий эмпирический материал в виде юридических фактов и их изначальных обобщений, тем самым пополняют и обогащают не только свое внутреннее содержание, но и оказывают влияние на ассоциирующуюся с ними общую теорию.

4. Рассматривая вопрос о соотношении общей теории государства и права с теорией российского, равно как и любого иного национального или «типового» государства и права, в плане его более глубокого и разностороннего познания, представляется вполне допустимым и целесообразным использовать при этом по аналогии традиционное соотношение философских категорий общего, особенного и единичного.

В качестве категории общего, охватывающей собой все сходные стороны и «связи между явлениями»¹⁵ одного и того же рода или вида, в данном случае — государства и права, можно рассматривать общую теорию государственно-правового образования, а вместе с тем и такие ее содержательные компоненты, как, например, общее понятие государства и права, которое формируется на основе наиболее важных признаков и черт, свойственных любому явлению, именуемому государством и правом.

В частности, когда мы говорим о Российском государстве и его теории, то всегда имеем в виду, что на каком бы этапе своего развития оно не находилось, оно всегда обладало и обладает такими общими признаками и чертами, свойственными любому государству, как наличие публичной власти, суверенитета, территориальной организации государственной власти и общества, системы налогов и сборов, формальных атрибутов государства в виде гимна, флага, национальных праздников и др.

Вполне естественно, что на каждом этапе развития российского общества, в частности, в советский и постсоветский периоды, эти признаки и черты наполняются новым социальным содержанием, но они тем не менее не теряют своего изначального свойства и назначения, неизменно оставаясь признаками и чертами, на основе которых формируется общее понятие государства, интегрированное в содержание общей теории государственно-правовой материи.

Аналогичным образом обстоит дело и с общим понятием права, интегрированным так же, как и общее понятие государства, в общую теорию государственно-правовой материи, рассматриваемую с философских позиций в качестве категории общего по отношению к теории «типового» государства и права, выступающей в виде категории особенного, и к теории национального государства и права, проявляющейся в виде категории единичного.

При этом если категория общего применительно к государственно-правовой материи и ее теории охватывает собой, как было отмечено, сходные стороны и связи всех без исключения явлений, именуемых государством и правом, то категория особенного ограничивается охватом сходных сторон и связей лишь тех государств и правовых феноменов, которые относятся к тому или иному их типу.

Что же касается категории единичного, которая, как свидетельствует философия, используется для обозначения того, «что присуще только одному явлению, что отличает одно отдельно взятое явление от всех остальных явлений в данной группе»¹⁶, то этой категорией охватывается круг лишь тех сторон и связей государства и права, которые свойственны исключительно какой-либо одной национальной государственно-правовой системе. В данном случае — Российскому государству и праву как исторически единому и относительно целостному государственно-правовому образованию, прошедшему огромный путь своего становления и развития.

Рассмотрение Российского государства и права и его теории в категориальном плане, в виде единичного во взаимосвязи и взаимодействии с категориями общего и особенного, отражающих обобщенный опыт познания и само знание реальной государственно-правовой материи, позволяет глубже и разностороннее понять российскую государственно-правовую действительность, как в ее прошлом, так и в настоящем.

Кроме того, это позволяет путем выявления и изучения тенденций развития современного Российского государства и права с определенной долей условности говорить о характере и основных направлениях их эволюционного развития и совершенствования в обозримом будущем.

§ 2. Особенности российского государственно-правового образования — эмпирическая основа его теории

1. Теория российского, также и любого иного государственно-правового образования, выступая в виде одной из форм научного познания государства и права, формирующего целостное представление о закономерности их возникновения, становления и развития, опирается на определенную эмпирическую базу, которая складывается из системы многочисленных жизненных фактов, и также из их изначального осмысления и обобщения.

В качестве такого рода фактов или фактических обстоятельств, создающих эмпирическую основу данной теории, могут выступать и в действительности выступают те, самые разные, особые признаки и черты, которые характеризуют Российское государство и право на всем историческом пути их развития и которые выделяют их среди других государств и правовых систем.

Подобно особым признакам и чертам, свойственным каждому, отдельно взятому государству и праву, особенности Российского государства и права возникают и развиваются не сами по себе, а под влиянием самых различных — социально-экономических, политических, природных, климатических, национальных и иных — факторов.

Возникая и развиваясь под влиянием системы факторов, образующих окружающую государство и право среду, все государственно-правовые институты со всеми их особенностями должны, по логике вещей, в полной мере соответствовать, адекватно отражать и полностью соотноситься с этой средой.

Законы, заключал при рассмотрении вопроса о соотношении права и среды Ш. Монтескье в своем известном труде «О духе законов», должны «соответствовать физическим свойствам страны, ее климату — холодному, жаркому или умеренному, — качествам почвы, ее положению, размерам, образу жизни ее народов — земледельцев, охотников или пастухов, — степени свободы, допускаемой устройством государства, религии населения, его склонностям, богатству, численности, торговле, нравам и обычаям»¹⁷.

Кроме того, резюмировал просветитель, законы должны находиться «в таком тесном соответствии со свойствами народа, для которого они установлены, что только в чрезвычайных редких случаях законы одного народа могут оказаться пригодными и для другого народа»¹⁸.

2. Какие признаки и черты, жизненно важные факты и фактические обстоятельства, свойственные российскому обществу и государственно-правовому образованию на всем историческом пути его становления и развития, составляют эмпирическую основу его теории и, соответственно, выделяют Российское государство и право среди других национальных государственно-правовых образований?

Отвечая на данный и ему подобные вопросы с опорой на методологически исходные положения Ш. Монтескье, касающиеся соотношения права, а вместе с ним в определенной мере и государства, с окружающей средой, в российской государственно-правовой системе можно выделить следующие характерные особенности и черты.

Во-первых, следует обратить внимание на исторически длительный период существования и функционирования Российского государства и права по сравнению с другими мировыми и региональными державами (США, Канада, Австралия и другие), вобравших в себя огромный многовековой опыт государственного и правового строительства, взращивания и совершенствования духовной жизни российского народа, становления и развития отечественной науки, культуры и образования.

Наряду с исторически длительным периодом времени существования и функционирования Российского государства и права, в процессе рассмотрения их основных черт и особенностей, составивших эмпирическую базу теории российского государственно-правового механизма, следует указать также на огромное территориальное пространство, находившееся под юрисдикцией Российского государства, вызывавшее необходимость значительной централизации государственной власти и ассоциировавшееся вплоть до революции 1917 г. с самодержавием.

Касаясь данной «имманентной» особенности Российской империи, Екатерина II в своих записках рассуждала: «Если бы кто был настолько сумасброден, чтобы сказать: вы говорите мне, что величие и пространство Российской империи требует, чтобы государь ее был самодержавен; я ни мало не забочусь об этом величии и об этом пространстве России, лишь бы каждое частное лицо жило в довольстве; такому безумцу я бы отвечала: знайте же, что если ваше правительство преобразится в республику, оно утратит свою силу, а ваши области сделаются добычею первых хищников»¹⁹. И в заключение добавляла: «Не угодно ли вам с вашими правилами быть жертвою какой-нибудь орды татар, и под их игом надеетесь ли жить в довольстве и приятности»²⁰.

Во-вторых, среди характерных черт и особенностей Российского государства и права, возникших и развивавшихся на базе российского общества на протяжении всего исторического пути их эволюции, следует указать на их, ставший традиционным многонациональный и, за исключением советского — «атеистического» периода, многоконфессиональный характер.

Чтобы убедиться в многонациональном, а точнее — в интернациональном характере России, достаточно напомнить, что накануне Октябрьской революции 1917 г. и после революции на ее территории проживало более 100 национальностей и народностей. С образованием СССР входившая в его состав Российская Федерация была самой многонациональной союзной республикой. В ее состав входили, отражавшие национальные особенности России, 16 автономных республик, 5 автономных областей и 10 автономных округов²¹.

Многонациональный характер российского государственно-правового образования на всем многовековом пути его развития органически сочетался и дополнялся его многоконфессиональным характером. Имея в виду, что на территории России в течение многих столетий, наряду с традиционным для Руси христианством, широко распространялись и внедрялись в сознание определенной части российского населения многочисленные каноны и других религий²².

Роль и значение религиозного фактора в становлении и развитии духовной жизни и в просвещении российского народа, равно как и в его государственно-правовом строительстве, не следует недооценивать, как это имело место до недавнего времени в отечественной литературе. Несомненно, была крайность и односторонность в познании отечественной истории, теории и культуры. В связи с этим прав был митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн, когда писал, что «оглядывая русскую историю, православный наблюдатель повсюду находит несомненные следы промыслительного Божия попечения о России»²³.

Однако, говоря о влиянии религиозного фактора на духовное, государственно-правовое и иное историческое развитие России, его не следует в то же время переоценивать. Ибо это будет уже другая крайность и односторонность в познании как прошлого, так и настоящего Российского государства и права, отдающая судьбу России целиком «в руки божия» и недооценивающая роль и значение в определении ее судьбы самого российского народа.

В этом отношении трудно согласиться с митрополитом Иоанном, утверждающим, что все события в России «происходят почти всегда вопреки объективным закономерностям», свидетельствуя о том, что определяют историю не земные, привычные и, казалось бы, незыблемые законы, а мановения Божии, сокрушающие «чин естества» и недалекий человеческий расчет²⁴.

Крайне заманчиво звучат рассуждения автора о том, что «чудо сопровождает Россию сквозь века». В конце Х в., поясняет он, «вошли в купель святого крещения племена полян, древлян, кривичей, вятичей, радимичей и иных славян. Вышел из купели — русский народ, в течение шести веков (с X по XVI ) вдумчиво и сосредоточенно размышлявший о месте Святой Руси в мироздании, пока, наконец, в царствование Иоанна IV не утвердился в своем национально-религиозном мировоззрении»²⁵.

Однако весьма спорно, заключает исследователь, «все это — вопреки обстоятельствам, условиям, возможностям, выгоде, расчету»²⁶. Без опоры божественных сил народные силы, как показывает многовековой мировой опыт, нигде в мире, включая Святую Русь, ничего не происходило.

В-третьих, среди отличительных черт и особенностей Российского государства и права, составляющих эмпирическую основу их теории, следует выделить многотипный, а точнее — разнотипный характер данного государственно-правового образования.

Исходя из сложившегося в научной литературе представления об историческом типе государства, а вместе с ним и позитивного права, как совокупности наиболее существенных признаков и черт, свойственных государствам и правовым системам одной и той же общественно-экономической формации²⁷, необходимо отметить, что российская государственно-правовая система, в отличие от ряда зарубежных государственных и правовых систем, прошла весьма сложный и противоречивый путь, связанный с коренным изменением на каждом этапе развития российского общества ее сущности, содержания, форм организации государственной власти, целевых установок и социально-классового назначения²⁸.

Зародившись в основе своей в образе феодального государственно-правового образования со всеми свойственными данному типу признаками и чертами, Российское государство и право по мере развития общества и смены производственных отношений, переросло в буржуазное государственно-правовое образование, а после Октябрьской революции 1917 г. оно стало социалистическим образованием. Последнее существовало вплоть до политического переворота 90-х гг. ХХ в., возвратившего страну на раннекапиталистический путь развития.

По сравнению с зарубежными государственно-правовыми образованиями Российское государство и право с формационной точки зрения имеет, таким образом, две отличительных особенности. Первая из них заключается в возврате Российского государства и права социалистической («коммунистической») формации в капиталистическую общественно-экономическую формацию, в рамках которой оно пребывает и по настоящее время.

Что касается второй особенности становления и развития Российского государства и права с формационной точки зрения, то она заключается в отсутствии рабовладельческого этапа их эволюции, а следовательно, — и самого рабовладельческого типа государственно-правового образования в российской истории.

Указывая на эту особенность Российского государства и права, миновавших рабовладельческий этап своего развития и сразу перешедших, а точнее — начавших свое развитие с феодализма, следует, однако, ради объективности, заметить, что с данным, казалось бы, общеизвестным фактом, не все исследователи согласны²⁹.

Речь идет о тех авторах, которые не усматривали принципиальной разницы между рабовладельческим и феодальным строем и, со ссылкой на В. И. Ленина³⁰, считали, что крепостное право в России мало чем отличалось от рабства негров в США.

Данная точка зрения, вполне естественно, не получила широкого распространения уже хотя бы в силу той очевидности, согласно которой в условиях рабовладельческого государства и права, независимо от того, была ли это Древняя Греция, Древний Рим³¹ или любое иное государственно-правовое образование, раб, как одно из основных «действующих в нем лиц», всегда находился в полном бесправии, неизменно оставался «говорящим орудием». В то время как в федеральном государстве крепостной, хотя и был зависим от феодала, но тем не менее обладал некоторыми правами.

На территории Киевской Руси в XI в., по свидетельству историков, в рабском положении находилась лишь относительно незначительная часть «феодально-зависимого населения», именуемого холопами, которая пополнялась в основном лицами, попавшими в плен³².

Что же касается остальных слоев «феодально-зависимого населения», таких как закабаленные люди — закупы и влачи, наймиты (наемники), изгои, задушные люди и другие, то они, по свидетельству исследователей, обладали определенным социально-правовым статусом и различались как по своему материальному, так и по правовому положению³³.

Исходя из анализа складывавшихся в Киевской Руси — в обществе и государстве отношений, исследователи вполне определенно заключают, что Древнерусское государство и право было феодальным, а не иным государством и правом «с самого его начала», с момента его образования и последующего развития³⁴. Это, несомненно, наложило заметный отпечаток по сравнению с другими древними государственно-правовыми образованиями, как на характер, так и на особенности путей его дальнейшего развития и совершенствования.

В-четвертых, важной особенностью Российского государства и права, составляющей эмпирическую основу его теории, является «многоликость» сущности, содержания форм правления и государственного устройства, а также политического режима, присущих каждому типу данного государственно-правового образования, возникающего на разных этапах его развития и изменяющегося по мере его эволюции.

С теоретической точки зрения каждый из этих феноменов, включая прежде всего формы государства и политический режим, обладает такими же признаками и чертами, которые свойственны формам и политическому (государственному) режиму любого иного государства. А в практическом плане, в реальности они могут радикально отличаться друг от друга. Это в полной мере касается не только отдельных государств и государственных образований, но и различных этапов развития Российского государства и права, в пределах которых возникают и развиваются различные типы государственно-правовой материи³⁵.

В-пятых, наряду с названными особенностями Российского государства, а вместе с тем и права, формирующими эмпирическую базу его теории, следует обратить особое внимание также на особенность, связанную с необходимостью поддержания (на всем историческом пути развития российской государственно-правовой системы) на высоком уровне всех тех институтов, в задачу которых входила охрана общественного и правового порядка внутри страны и защита российского общества и государства от угрозы нападения и давления извне³⁶.

Изучение истории Российского государства на разных ступенях его развития весьма убедительно свидетельствует о том, что появление такой особенности — это не случайность, а порожденная самой жизнью на протяжении многих веков закономерность.

В основе ее лежит, как правило, неприязненное, а нередко враждебное отношение к России и ее народу правящих кругов — «элит» некоторых бывших или нынешних «цивилизованных» стран, зачастую вызванные элементарной зависимостью и подспудным желанием если не завладеть, то хотя бы быть «причастными» к использованию огромной российской территории, «освоению» несметных природных богатств и эксплуатации дешевого высококвалифицированного труда.

Анализируя многовековой «опыт общения» России с Западом и, именуя Запад, вместе с «огромным незападным большинством человечества» «архиагрессором современной эпохи», известный английский историк А. Тойнби отмечал, что хотя «Россия и Запад довольно удачно взаимодействовали в пору раннего средневековья», несмотря на «различный образ жизни», но в более поздний период, отчасти в силу алчности и агрессивности Запада, между ними возникло отчуждение³⁷.

«Отчуждение, — писал исследователь, — началось в XIII в., после нашествия татар на Русь. Татарское иго продолжалось недолго, ибо татары были степными кочевниками и не могли укорениться в русских лесах и полях». В результате татарского ига, повествовал ученый, «Русь потерпела убытки, в конце концов, не столько от татар, сколько от западных соседей, неприминувших воспользоваться ослаблением Руси, для того, чтобы отрезать от нее и присоединить к западнохристианскому миру западные русские земли в Белоруссии и на Украине (выделено нами. — М. М.)³⁸. И только в 1945 г., — заключал историк, — России удалось возвратить себе те огромные территории, которые западные державы отобрали у нее в XIII и XIV вв.»³⁹.

Общий вывод, к которому пришел автор в результате своего исследования характера отношений России и Запада, сводится в конечном счете к тому, что «за последние несколько веков угроза России со стороны Запада, ставшая с XIII в. хронической, только усилилась с развитием на Западе технической революции, и следует признать, что однажды разразившись, эта революция не проявляет до сих пор никаких признаков спада⁴⁰.

А вместе с нею, как свидетельствует реальность последних веков, не проявляют явных признаков спада враждебности и попытки давления Запада на Россию с помощью всякого рода санкций и прочих «ограничений».

По-прежнему злободневным остается высказанное еще в XIX в. мнение исследователей о том, что Запад вообще и Европа в частности хотели бы видеть Россию в конечном счете слабым и зависимым от них государством. С их позиций «всякое преуспеяние России, всякое развитие ее внутренних сил, увеличение ее благоденствия и могущества есть общественное бедствие, несчастье для всего человечества»⁴¹.

В свете сказанного совершенно очевидным является необходимость уделения Россией на всех этапах ее развития, включая современный, ассоциирующийся с разрушением с помощью западных «партнеров» СССР, особого внимания укреплению и поддержанию на высоком уровне всех тех государственных органов и институтов, которые обеспечивают внутригосударственный порядок и внешнюю безопасность страны.

Выделяя данную особенность российского государственно-правового образования, следует подчеркнуть, что вместе с другими его особенностями она формирует эмпирическую основу теории Российского государства и права, выступающей подобно теоретическим конструкциям других национальных государств и правовых систем своеобразным продолжением и одновременно «конкретизацией» общей теории государства и права.

В-шестых, среди других особенностей российского государственно-правового образования, составляющих эмпирическую основу его национальной теории, следует выделить сохраняющиеся на всем пути исторического развития Российского государства единство и преемственность его изначальной социально-этнической, а позднее — многонациональной, многоконфессиональной и иной природы, характера, исторической памяти народа, народного духа и культуры.

Значительно отличаясь друг от друга в социально-классовом и ином отношении, различные этапы развития Российского государства и права, наряду со свойственными им специфическими признаками и чертами, которые их отличают друг от друга, имеют в то же время то нечто общее, что их объединяет.

Это «нечто» заключается, в частности, в том, что существующие на разных этапах разнотипные государственно-правовые системы возникают и развиваются в рамках одной и той же цивилизации — «православного христианства», охватывающего собой, как констатирует известный английский историк А. Тойнби, «континент от Балтики до Тихого океана и от Средиземноморья до Северного Ледовитого океана»⁴².

Эти государственно-правовые системы объединяют также то, что они формируются и функционируют на базе одной и той же — славянской культуры; одного и того же менталитета; одних и тех же многовековых традиций и обычаев; наконец, — на базе одного и того же непрерывно развивающегося и исторически трансформирующегося российского общества, в котором, как отмечал Н. М. Карамзин, всегда имел место патриотизм как «любовь ко благу и славе отечества и желание способствовать им во всех отношениях»⁴³.

Исходя из наличия общего у государственно-правовых систем различных этапов развития российского общества, наряду с особенным, рассматриваемые системы, несмотря на их разнотипность, представляется теоретически и практически важным, а методологически возможным трактовать периоды развития и функционирования этих систем как особые этапы развития и функционирования одного и того же национального в широком смысле Российского государства.

При этом, естественно, необходимо иметь в виду и учитывать тот неоспоримый факт, что российское, также, скажем, как французское, немецкое или любое иное национальное государство на всем пути своего исторического развития подвергается значительным, а порою — радикальным изменениям не только по форме правления и государственного устройства, но и по своей социально-классовой сущности, содержания и своего прямого социально-классового предназначения.

От того, что, скажем, советское и постсоветское государства, а вместе с ними и их правовые системы, будучи разнотипными, самостоятельными по своей сути и содержанию, самодостаточными феноменами, призванными обслуживать в приоритетном порядке интересы различных слоев общества и классов, они отнюдь не перестают быть от этого, в силу своей «генетической» связи, национальной природы, характера и других общих для них признаков и черт, неотъемлемыми составными частями как «виртуального», так и реально существующего Российского государства.

Изучение разных этапов развития российского государственно-правового механизма с позиции их взаимной «генетической» взаимосвязи и определенной преемственности дает возможность глубже познать Российское государство, а вместе с ним и право, как на отдельных этапах, так и на протяжении всей истории их существования и развития.

Весьма важным при этом представляется рассматривать российское государственно-правовое образование не как некий механический феномен, распадающийся на различных этапах развития российского общества на отдельные, не связанные между собой составные части, а как единый, сохраняющийся на всем своем историческом пути развития, несмотря на внутренние социально-экономические и иные противоречия, относительно целостный организм.

Будучи обусловленным едиными цивилизационными, духовными, историческими и многими другими факторами, проявляющимися в виде национальных в широком смысле («российских»), исторических и других традиций и обычаев, российский государственно-правовой организм, с момента своего зарождения и вплоть до настоящего времени неизменно сохранял, благодаря преемственности различных составных частей, свою относительную целостность и идентичность.

Используя сложившиеся в отечественной и зарубежной юридической литературе представления о различных ипостасях государственного феномена и соответствующую терминологию, российский государственный механизм, охватывающий собой государственные образования различных этапов развития российского общества, во избежание недомолвок и путаницы, можно рассматривать не в виде обычного государства, а в виде государственности.

Понятие последней, согласно сложившемуся в научной литературе о ней представлению, как весьма «широкое понятие» охватывает собой не только и даже не столько феномен государства как такового, сколько «предгосударственные образования (например, при первоначальном возникновении государства), а также национально-государственные образования и иные автономные образования политического характера»⁴⁴.

В переводе с языка теории на язык практики использование термина и понятия государственности применительно к российскому государству, означает, что, охватывая собой ряд относительно самостоятельных по отношению к нему, к обществу и экономической структуре государственных образований, возникших, на различных этапах развития российского общества, Российское государство в целом как явление и отражающее его понятие, выступает не иначе, как в виде своего рода «собирательного» явления и соответствующего ему, а точнее — соотносящегося с ним понятия⁴⁵.

В основе процесса образования и сохранения определенной целостности Российского государства на всем историческом пути его существования и функционирования⁴⁶, помимо ранее названных факторов, значительную роль играет возникшая на ранних стадиях развития Российского государства и сохранившаяся до наших дней своеобразная «социальная генетическая связь» между различными этапами развития общества и между различными поколениями, с одной стороны, а также между различными этапами эволюции российского общества и государства — с другой.

Важное значение в понятии и содержании «генетической связи», существующей в обществе и государстве, по аналогии с генетической связью, существующей в природе, имеет их постоянная изменчивость и своего рода «наследственность», в основе которых лежит их неизменная поэтапная преемственность.

При этом речь идет, прежде всего, о преемственности «народного духа», лежащего, как утверждал в начале XIX в. Г. Пухта, в основе процесса формирования и развития права, а вместе с ним и государства. Автором вполне резонно утверждалось, что «та же сила» в образе народного духа, которая выдвигает право, образует также и государство, без которого право имело бы неполное бытие⁴⁷.

Положение о неразрывной связи государства и права и преемственности в развитии, лежащего в их основании «народного духа» в полной мере касается любого, в том числе Российского государства, а вместе с ним и права, особенности формирования и развития которого служат эмпирической базой как концепции истории государства и права России, так и ее государственно-правовой теории.

§ 3. Проблемы периодизации исторического пути развития Российского государства и права

1. Глубокое и всестороннее изучение Российского, равно как и любого иного государства и права, с неизбежностью ставит вопрос о необходимости деления их истории, а вместе с тем и органически связанной с ней теории на определенные периоды. Они идентифицируются в научной и справочной литературе в виде «промежутка времени, в течение которого заканчивается какой-либо повторяющийся процесс», или же — в виде «промежутка времени в развитии чего-либо, характеризующегося теми или иными признаками, особенностями»⁴⁸.

Применительно к историческому пути развития Российского государства и права периодизация означает выделение в нем таких «промежутков времени» в их эволюционном и революционном развитии, каждый из которых бы, будучи неразрывно связанным с другими «промежутками времени», отличался бы своими, свойственными только ему особенностями⁴⁹.

Периодизация исторического пути развития Российского государства и права имеет весьма глубокий академический смысл, а вместе с тем — трудно переоценимое теоретическое и практическое значение.

В теоретическом плане значимость периодизации обусловливается тем, что она дает возможность исследовать такое сложное, многогранное, внутренне противоречивое явление со своей многовековой историей, каким является Российское государство и право, не «вообще», абстрактно, а вполне конкретно, поэтапно, с учетом всех его позитивных и негативных сторон на каждом этапе и в целом на всем пути его развития.

С теоретической и методологической точек зрения нельзя не согласиться с мнением о том, что «хотя история есть непрерывное движение, изучать ее сплошным, нераздельным потоком невозможно. Научный анализ и обобщение требуют членения исторического материала на хронологические отрезки, периоды»⁵⁰.

Прагматизм и практическое значение периодизации исторического пути развития Российского государства и права заключается, прежде всего, в том, что она, создавая предпосылки для сбора конкретного исторического материала, способствует тем самым воспитанию на его основе уважения и любви к Отечеству, патриотизма, а также формированию, сохранению и обогащению у народа исторической памяти.

Укрепляясь под воздействием и с помощью исторической науки, последняя, как верно подмечается в литературе, «в свою очередь выполняет функции интеграции общества, скрепляет единство поколений, создает представление об общей исторической судьбе и исторической ответственности, поддерживает нравственное здоровье общества, питает национальную гордость»⁵¹.

2. Каковы критерии периодизации исторического пути развития Российского государства и права? И в связи с этим: каковы те периоды или этапы, которые в своем развитии проходит Российское государство и право?

Отвечая на эти и другие, им подобные вопросы, следует заметить, что в юридической и исторической науке, занимающихся проблемами Российского государства и права, нет однозначного на них ответа.

Основные причины существования нескольких, несовпадающих друг с другом ответов на одни и те же вопросы, заключаются, во-первых, в сложности, многогранности, а в ряде случаев — внутренней противоречивости рассматриваемой материи.

Акцентируя внимание на данных особенностях исторического пути развитии Российского государства и права, ученые-историки особо подчеркивают, что «история нашей родины знает все типы государства и права — от рабовладельческого до социалистического». «Правда, — поясняют авторы, — не каждый народ прошел все эти ступени. Рабовладельческие государства существовали только в Причерноморье, Закавказье и Средней Азии. Славяне, прибалтийские народы, казахи и другие миновали рабовладельческую формацию и пришли сразу к феодализму»⁵².

Во-вторых, разнообразие ответов на одни и те же вопросы, касающиеся критериев периодизации исторического пути развития Российского государства и права и выделения на их основе тех или иных периодов или этапов истории России, объясняется, наряду с объективными причинами, коренящимися в особенностях рассматриваемой материи, также субъективными причинами, связанными с мировоззренческой позицией самих исследователей.

В переводе на язык практики последняя означает, что вопрос о периодизации исторического пути развития Российского государства и права решается не на основе объективно существующего эмпирического материала, касающегося истории Российского государства и права, а на основе сложившихся у авторов мировоззренческих установок, В обобщенном виде эти установки выступают, согласно сложившемуся в академической литературе о них представлению, в виде «системы обобщенных взглядов на объективный мир и место в нем человека, на отношение людей к окружающей их действительности и самим себе, а также обусловленных этими взглядами их убеждения, идеалы, принципы познания и деятельности»⁵³.

В отличие от объективного подхода к периодизации исторического пути развития Российского государства и права, равно как и в других аналогичных случаях, мировоззренческий фактор, как свидетельствует общественно-политическая практика, зачастую страдает односторонностью познания, предубежденностью авторов и крайностями в выводах и оценках рассматриваемых явлений.

В качестве одного из примеров предубежденного подхода некоторых авторов к исследованию исторической материи, может служить практика так называемых двойных стандартов, при которой одним — «своим» в политическом и идеологическом плане государственно-правовым системам приписываются только положительные свойства, а другим, наоборот, — только отрицательные черты.

История, а вместе с ней и теория стран, «шествующих впереди других по столбовым дорогам цивилизации, — справедливо подмечается в связи с этим в исторической литературе, — расцвечивается положительными характеристиками исторических фактов, явлений, процессов и личностей. Сочинения же по истории “нецивилизованных” стран изобилуют негативной информацией и антигероями»⁵⁴.

3. Касаясь конкретных критериев периодизации исторического пути развития Российского государства и права и выделения на их основе его различных периодов или этапов, необходимо, как представляется, обратить внимание, прежде всего, на такой традиционный и широко используемый в юридической науке вплоть до настоящего времени критерий, каким является формационный критерий⁵⁵.

Суть его, как известно, заключается в соотнесении того или иного национального государства, в том числе Российского государства и права, с определенной государственной образующей — рабовладельческой, феодальной, капиталистической или «коммунистической» общественно-экономической формацией, и выделения, исходя из этого, на основе данного критерия соответствующего периода или этапа его развития.

Согласно сложившемуся в отечественной, а отчасти и в зарубежной марксистской литературе представлению общественно-экономическая формация как основание периодизации и типизации государственно-правовых систем охватывает собой все стороны и аспекты социально-экономической, политической и иных сфер жизни общества, находящемся на определенной исторической ступени своего развития, и определяющей соответствующий тип государства и права.

В основе каждой общественно-экономической формации лежит определенный — рабовладельческий, феодальный, капиталистический или социалистический — способ производства и порождаемые им производственные отношения⁵⁶.

В силу этого, заключают исследователи, «поскольку развитие государства и права зависит прежде всего от экономического базиса, то и периодизация истории государства и права соответствует периодам развития производственных отношений. Основным общественно-экономическим формациям (кроме первобытно-общественного строя) соответствуют определенные типы государства и права»⁵⁷.

Применительно к историческому пути развития Российского государства и права, следуя формационному критерию, необходимо отметить, во-первых, однотипный характер государства и права каждого «формационного» периода или этапа развития российского общества. А во-вторых, разнотипный характер всей российской государственности, охватывающей собой всю историю возникновения, становления и последующего развития Российского государства и права⁵⁸.

Отмечая однотипный характер Российского государства и права, функционирующего в рамках отдельных общественно-экономических формаций и разнотипный характер всей российской государственности не следует упускать из виду также тот факт, что наряду с существующими формациями и соответствующими им типами государственно-правовых образований, в российской действительности имели место и межформационные, переходные периоды развития российского общества и соответствующие им переходные межтиповые состояния Российского государства и права.

Речь идет, в частности, о таких межформационных и, соответственно, межтиповых состояниях Российского государства и права, каким считалось государство диктатуры пролетариата и соотносящееся с ним позитивное право — государство и право переходного периода от капитализма к социализму. Или модель Российского государства и права, возникшая после событий 90-х гг. ХХ в. — государства и права переходного периода, обратно, от «развитого социализма» к «дикому капитализму», со всеми вытекающими из этого последствиями⁵⁹.

3. Наряду с формационным критерием периодизации всего исторического пути развития Российского государства и права, в соответствии с которым выделяются периоды, соотносящиеся с различными общественно-экономическими формациями и функционирующими в их пределах типами государства и права, в отечественной литературе рассматриваются и другие критерии.

Это, в частности, социокультурный критерий (подход), предлагающийся к использованию вместо формационного, а заодно — и цивилизационного подходов в периодизации истории развития позитивного права и, соответственно, неразрывно связанного с ним государства.

Социокультурный подход, отмечают исследователи, основывается «на системном рассмотрении и анализе социума, и парадигме — “социальная материя” и “социальное мышление” берутся в единстве, без априорных предположений о том, что из них “главнее”»⁶⁰.

Кроме названных критериев (подходов) периодизации истории развития Российского государства и права определенное внимание в отечественной литературе уделяется синергетическому критерию (подходу), призванному преодолеть, по мнению авторов, «ограниченность формационного и цивилизационного подходов к истории, представляющих путь народов как линейное восхождение от низших форм к высшим», развитие по неким «передовым образцам», как модернизационные переходы от традиционных обществ к современным⁶¹.

Преимущество данного критерия или подхода к периодизации исторического пути развития России заключается, как полагают исследователи, в том, что синергетический подход «основан на таких понятиях, как нелинейность, неустойчивость, непредсказуемость, альтернативность развития». Особую значимость при этом для понимания истории, по мнению авторов, «приобретает развитие в точке бифуркации — точке ветвления процесса, являющейся отправной для новой линии эволюции»⁶².

Яркими примерами подобных точек бифуркации в российской истории, положивших начало «новой линии» в развитии социально-экономической, политической и других сфер жизни российского общества, а вместе с тем государства и права, могут служить, в частности, такие исторически значимые явления, как Октябрьская революция 1917 г. или события 90-х гг. ХХ в., положившие начало формированию, наряду с «новым» обществом, нового типа государства и права.

4. Помимо отмеченных критериев периодизации истории Российского государства и права и выделения на их основе различных периодов или этапов развития данной государственно-правовой материи, исследователи, занимающиеся данной проблематикой, предлагают также использовать, судя по их рассуждениям, весьма близкий к формационному критерию классовый критерий, подразделяющий, в соответствии с марксистским подходом, всю классовую структуру общества на эксплуататорские классы — классы, использующие чужой труд, и неэксплуататорские (пролетарские) классы.

Согласно данному критерию весь исторический путь развития Российского государства и права подразделяется на два таких основных периода, как дооктябрьский (до Октябрьской революции 1917 г.) и послеоктябрьский период — период существования и функционирования советской власти⁶³.

В свою очередь каждый из этих периодов, на основе «частных» критериев, разбивается на определенные части, отражающие специфические условия и особенности развития государства и права в данный, относительно незначительный по историческим меркам, момент или же — по сравнению с основным, выделяемым авторами периодом — этап.

В частности, в рамках дооктябрьского периода развития Российского государства и права автором подобного рода двухпериодной классификации истории России С. В. Юшковым выделяются такие относительно самостоятельные этапы, как этап формирования и развития Киевского государства, периоды превращения Русского государства в централизованное и многонациональное государство, период кризиса в Российской империи крепостного хозяйства (до буржуазных реформ 60–70-х гг.), функционирование общественно-политического строя Российской империи в пореформенный период, и др.⁶⁴

Разумеется, выделение различных, относительно самостоятельных частей в рамках дооктябрьского, равно как и любого иного периода развития Российского государства и права, имеет весьма важное значение для глубокого и разностороннего познания как отдельно взятых периодов, так и для исследования всей истории становления и развития российской государственности в целом.

Однако при этом не менее, а скорее более важным, исходя из масштабов исследования, представляется более строгое определение объективных критериев периодизации и более четкое выделение на их основе ключевых периодов или этапов исторического пути развития Российского государства и права⁶⁵.

Предлагаемые авторами различные варианты периодизации истории Российского государства и права, определения критериев и выделения с их помощью основных периодов развития российского государственно-правового механизма, несомненно, содержат в себе определенные позитивные моменты и уже в силу этого заслуживают особого внимания и более обстоятельного рассмотрения.

В первую очередь, это относится, как представляется, к предложенной В. С. Юшковым периодизации, к подразделению всей истории развития Российского государства и права на два периода: дооктябрьский и послеоктябрьский.

Однако, поскольку данная периодизация проводилась еще в середине ХХ в., до развала советского государства и возникновения постсоветского государства, то она, естественно, не могла охватывать собой всю последующую, современную историю развития Российского государства и права.

В силу этого предложения периодизация нуждается в некоторой корректировке, которая касается как самих критериев периодизации, так и выделения на их основе различных периодов истории развития Российского государства и права.

В плане разрешения данного вопроса можно со значительной долей уверенности предположить, что в качестве одного из таких «универсальных», охватывающих всю историю России критериев мог бы выступать, как представляется, институт частной собственности, который был свойственен как дооктябрьскому (досоветскому), так и постсоветскому периоду, исключая разделяющий их советский период.

Исходя из этого весь исторический путь развития Российского государства и права логически верным будет подразделить на три ключевых периода: дооктябрьский (досоветский), советский и постсоветский периоды.

Глава II.
Проблемы методологии познания Российского государства и права

§ 1. Общая методология и конкретные методы исследования Российского государства и права

1. В процессе познания российского, равно как и любого иного государства и права или любого социально-значимого явления, отечественными и зарубежными авторами традиционно уделяется повышенное внимание вопросам понятия, структуры, роли и значения методологии как таковой «вообще» и методологии юридической науки, имеющей дело с процессом изучения государственно-правовой материи в частности⁶⁶.

Это особенно видно и значимо по сравнению, в частности, с концом XIX – началом XX в., когда известный немецкий государствовед и правовед, профессор Гейдельбергского университета Г. Еллинек, не без сожаления писал о том, что «всякий, приступающий к исследованию основных социальных проблем, не может не почувствовать с первых же шагов отсутствия глубоко продуманной методологии»⁶⁷. «Всякое исследование основных явлений государственной жизни», доказывал ученый, должно начинаться «с установления методологических принципов на основе результатов новейших изысканий в области теории познания и логики». Лишь при этом познании, заключал автор, мы приобретаем надежное орудие, как для критического отношения к прежней литературе, так и для плодотворных самостоятельных исследований⁶⁸.

Однако, несмотря на повышенное внимание в настоящее время к вопросам методологии как таковой, вообще и методологии юридической науки, в частности, многие из них, в том числе вопросы понятия, структуры и содержания методологии остаются в значительной степени спорными и до конца нерешенными. А это, как известно, отнюдь не способствует адекватному познанию любого рассматриваемого явления, в том числе — Российского государства и права.

Обратившись к анализу научной литературы, посвященной рассмотрению тех или иных проблем методологии, легко заметить, что при исследовании данных вопросов, как правило, над единством мнений авторов преобладает разнобой.

Так, если одни авторы рассматривают методологию как «известную систему исходных теоретических знаний», отражающих наиболее общие закономерности объективного мира, служащих средством, орудием, инструментом, руководящим принципом при решении задач, возникающих в теоретической и практической деятельности людей⁶⁹.

То другие исследователи отождествляют методологию, в одних случаях, с «общетеоретическими проблемами любой науки»; в других — с философией; в третьих — с диалектикой; в четвертых случаях рассматривают методологию как самостоятельную частную науку, не совпадающую с философией; и т. д.⁷⁰

Третья же группа авторов полагает, что методология проявляется в двуедином образе или обличии. А именно: а) как система познавательных средств, различных методов и приемов, используемых в какой-либо науке; б) как учение, или область знания, изучающая «средства, предпосылки, а также принципы организации познавательной и практически — преобразующей деятельности»⁷¹.

Наряду с данными определениями понятий методологии, в научной литературе имеют место и другие, отражающие различные стороны и аспекты этого явления, о ней представления.

Несомненно, наличие различных взглядов и подходов к определению понятия любого явления, в том числе методологии, имеет определенный резон и дает в процессе его познания, как правило, положительный эффект. Ибо позволяет охватить его в полном объеме и рассмотреть данное явление с различных сторон.

Однако при этом неизбежно, наряду с позитивными моментами, возникают и негативные моменты, Суть их сводится, во-первых, к тому, что в ряде случаев, особенно при возникновении противоречий в подходах к рассмотрению понятия методологии или любого иного явления, множественность разноречивых определений понятия рассматриваемого явления затрудняет его использование.

А во-вторых, множественность разноречивых, порою чрезмерно емких определений понятия методологии, приводит, по справедливому замечанию Д. А. Керимова, к тому, что «понятие методологии и его предназначение оказываются полностью и окончательно размытыми»⁷².

Понятие методологии, подчеркивалось исследователями еще в 80-е гг. ХХ столетия, стало сейчас настолько употребительным и модным, что почти лишилось всякой определенности и в большинстве случаев просто сливается с понятием философии⁷³.

Помимо проблем, связанных с неопределенностью и «размытостью» понятия методологии в научной литературе традиционно обсуждаются так же до конца нерешенные вопросы, касающиеся его логического объема и содержания.

Суть обсуждаемой проблемы сводится, по общему правилу, к неоднозначному восприятию характера и содержания методологии как явления и, соответственно, его понятия.

Дело в том, что если при рассмотрении характера и содержания методологии одни авторы акцентируют внимание на том, что методология — это ничто иное, как совокупность или система методов, принципов и других приемов познания права или любой иной исследуемой материи, то другие авторы рассматривают методологию не просто как систему методов и других средств познания, а как учение о них.

Методология «в точном значении этого слова, — писал по этому поводу В. М. Сырых, — представляет собой учение о методах, особую науку, ставящую своей непосредственной задачей разработку и совершенствование системы приемов, способов научного познания»⁷⁴.

Принципиальное различие между данными подходами и представлениями о методологии, как нетрудно заметить, заключается в том, что в первом случае она воспринимается как нечто механическое, сложившееся из совокупности методов и им подобных средств познания. В то же время, как во втором случае, методология представляется в виде науки, учения об этих методах и средствах.

В данном случае она проявляется в виде «всеобщего научного руководства к действию, составляющим базис всей системы знаний, познавательный стержень любой отрасли науки»⁷⁵.

Анализируя данные, наиболее устоявшиеся и наиболее распространенные подходы и представления о методологии как о явлении вообще и о ее различных разновидностях, включая методологию юридической науки, в частности⁷⁶, следует заметить, что теоретически и практически не только допустимо, но и вполне оправданно, как представляется, во избежание односторонности и поверхностности в процессе познания Российского государства и права и других явлений рассматривать методологию одновременно, с одной стороны, как систему методов и средств познания, а с другой — как учение об этих методах и средствах. В теоретическом и практическом плане одно и другое является, по сути, двумя, неотделимыми друг от друга сторонами одной и той же «медали», именуемой методологией.

При этом совокупность методов и средств познания проявляется как своего рода «материальное» содержание методологии, а наука, учение об этих методах и средствах выступает в виде их теоретического, «идеального», или «духовного» содержания. Вполне естественно, что «материальное» и «теоретическое», или «духовное» содержание методологии неразрывно связано между собой, дополняют друг друга и обуславливают друг друга. При этом «материальное» содержание методологии создает основу, базу для ее теоретического содержания как объект исследования, а, в свою очередь, последнее, будучи результатом научного познания существующих методов и других средств, способствует их дальнейшему развитию и совершенствованию.

2. Рассматривая методологию познания Российского государства и права, равно как и любой иной материи, отечественные и зарубежные авторы при этом исходят из того, что она, во-первых, как явление и социальная категория имеет не локальный, а глобальный, точнее — универсальный характер. Будучи таковой, она в равной мере применяется в процессе познания не только каких-либо отдельных, а всех без исключения сфер жизни общества и государства⁷⁷.

Во-вторых, что определение характера и содержания методологии как учения о методах и других средствах познания, представляющего собой, согласно научным канонам, «совокупность теоретических положений о какой-либо области явлений действительности»⁷⁸, с неизбежностью предполагает использование разностороннего подхода к ней и всестороннего анализа охватываемых ею методов.

Особое значение имеет в процессе познания различных социальных явлений, в том числе Российского государства и права, применение исторического и логического подходов и соответствующих методов⁷⁹.

Применительно к познанию Российского государства и права, равно как и любого иного явления, это предполагает, прежде всего, определение того, как и в каких условиях данное явление возникло, «какие основные этапы в своем развитии оно прошло и как изменилось в процессе этого развития, чем стало в момент своего исследования» и, наконец, какие тенденции проявлялись на пути его эволюционного движения⁸⁰.

В-третьих, при рассмотрении методологии познания Российского государства и права или любой иной материи, отечественные и зарубежные исследователи исходят из того, что она, будучи предопределенной характером и особенностями охватываемых ею методов, в решающей степени, наряду с последними, зависит от характера и особенностей исследуемого объекта⁸¹.

В-четвертых, в процессе выявления особенностей методологии как явления, выступающего одновременно в виде совокупности методов познания и учения о них, авторы, занимающиеся данной тематикой, исходят из того, что методология юридической или любой иной науки может выступать также в качестве методологии познания, соответствующей ей практики.

Правда, касаясь данного вопроса, западные исследователи констатируют, что в зарубежной теории познания основное внимание традиционно уделяется методологии исследования правовых или иных явлений — «методологии науки», а не «методологии практики»⁸², хотя это и не всегда является гарантией высокого качества познания рассматриваемой материи. Все дело в том, что помимо и наряду с методологией науки, призванной обеспечить высокий уровень научного познания исследуемого объекта, существуют и другие «превходящие» — внутренние и внешние факторы, оказывающие позитивное или, наоборот, негативное, воздействие на познавательный процесс⁸³.

И, в-пятых, при выявлении характерных черт и особенностей методологии познания российской государственно-правовой или любой иной материи, авторы исходят из того, что это, наряду с самим познанием, как правило, весьма сложный творческий процесс, состоящий из целого ряда дополняющих друг друга «операций».

Среди них в научной литературе выделяются такие «операции», как: «научная постановка проблемы, ее четкое формулирование», выдвижение «альтернативных идей» и возможных путей разрешения проблемы; выбор оптимальной идеи для ее разрешения; использование альтернативных идей в случае, «если первоначально избранная идея не решила проблемы» и «выход решенной проблемы на практику путем определения этапов действия»⁸⁴.

Наряду с названными чертами и особенностями методологии как явления, выделяющих ее среди других социальных явлений, в научной литературе указывается и на другие характерные для нее признаки, позволяющие в своей совокупности рассматривать ее в виде всеобщей методологии.

Фактически отождествляя последнюю с философией «как с наукой о наиболее общих законах развития природы, общества и мышления», авторы не без оснований выделяют также так называемую частную методологию, «в качестве которой выступают знания общего характера о той или иной форме человеческой деятельности»⁸⁵.

Одним из примеров такого рода методологии может служить методология юридической науки вообще, сводящаяся в конечном счете к методологии познания всей государственно-правовой материи, и методология познания Российского государства и права в частности.

3. Не касаясь всех сторон и аспектов последней, обратим более пристальное внимание лишь на такую ее весьма важную часть, как структура, в значительной степени зависящую от характера, сущности и содержания самого исследуемого объекта — Российского государства и права.

Анализ структуры, или строения методологии познания Российского государства и права показывает, что она, как и методология любого исследуемого объекта, почти полностью предопределяется структурными и другими особенностями этого объекта.

Особенность структуры методологии юридической науки вообще к методологии познания Российского государства и права в частности заключается в ее двухуровневом, или «двухслойном» порядке. На одном из них — на «материальном» уровне находится вся совокупность методов и всех иных средств познания рассматриваемой правовой материи. А на другом — на «теоретическом» уровне — учение об этих методах и средствах.

На «теоретическом» уровне методологии юридической науки и методологии познания Российского государства и права в качестве структурных элементов выступают различные теоретические положения, научные гипотезы и взгляды, касающиеся понятия и содержания используемых методов и других средств познания правовой материи, а также их видов, характера их взаимосвязи и взаимодействия, места и роли их в исследовании того или иного правового объекта.

Наряду с данными элементами «теоретического» уровня, методология юридической науки вообще и методология познания государства и права России включают в себя также такой элемент, как мировоззрение исследователя.

В соответствии со сложившимся в научной литературе представлением, мировоззрение воспринимается в виде «системы принципов, взглядов, ценностей, идеалов и убеждений, определяющих как отношение к действительности, общее понимание мира, так и жизненные позиции, программы деятельности людей»⁸⁶.

Касаясь вопроса о мировоззрении как одного из элементов методологии познания мира, Ф. Энгельс писал, что «все миропонимание Маркса — это не доктрина, а метод. Она дает не готовые догмы, а отправные пункы для дальнейшего исследованиия и метод для того исследования»⁸⁷.

Будучи одним из носителей тех или иных мировоззренческих позиций, каждый исследователь, наряду с другими их носителями — социальными слоями, группами, классами и т. п., обладает определенными знаниями и убеждениями и, вполне естественно, оказывает известное влияние на процесс формирования и развития «теоретического» уровня методологии юридической науки.

По логике вещей это возможно лишь тогда, когда мировоззрение исследователя выступает не как нечто внешнее по отношении, к методологии юридической науки, а как ее внутренняя составляющая, как ее неотъемлемый структурный элемент.

4. Рассматривая структуру методологии юридической науки и методологии познания Российского государства и права на «материальном» уровне, следует обратить внимание прежде всего на методы, а вместе с ними и на другие средства познания права. Общепризнанно, что методы познания правовой и любой иной материи в системе методологии играют ведущую роль и уже в силу этого они заслуживают особого внимания и отдельного рассмотрения.

Общее понятие метода, разработанное и используемое философами и другими учеными на протяжении многих столетий, сводится к тому, что это есть «способ достижения цели, определенным образом упорядоченная деятельность»; средство познания и «воспроизведения в мышлении изучаемого предмета»; «манера, стиль и путь» познания исследуемой материи⁸⁸.

В современной научной литературе метод в самом широком смысле рассматривается так же, как система приемов исследования, комплекс различных способов и принципов познания, совокупность приемов и процедур изучения рассматриваемой материи⁸⁹.

В структуре и содержании метода рядом исследователей выделяются различные уровни, или аспекты, обусловливающие двойственное его понимание и толкование как «системы конкретных способов и принципов достижения поставленной цели исследования» и как системы инструментов (средств)»⁹⁰.

При этом научный метод в одних случаях представляется в весьма абстрактном плане, в частности, как «способ, или путь (way) получения научных знаний» или же как средство «восприятия научных или же отторжения ненаучных знаний»⁹¹. А в других — довольно конкретно и обстоятельно, позволяя исследователям, руководствуясь с учетом соответствующих особенностей, в процессе познания любых, не исключая правовых явлений.

5. Будучи однородными по своей социальной природе, содержанию и назначению явлениями, методы познания государственно-правовой или иной материи тем не менее различаются друг от друга по самым разным критериям — основаниям.

Так, например, в зависимости от сферы распространения и охвата исследуемой материи, а также от их специфики и характера все методы классифицируются на несколько групп. Это: а) всеобщий, диалектико-материалистический метод; б) общие методы; в) специальные методы; г) частные методы⁹².

Не касаясь классификации методов на основе других критериев, следует указать на то, что в структуре методологии познания Российского государства и права, равно как и других явлений, ведущую роль играет диалектический метод. В отечественной литературе ему традиционно уделялось значительное внимание.

Помимо этого метода важную методологическую роль в механизме исследования Российского государства и права играют также общие (общенаучные) методы.

Как следует уже из названия, они распространяются и широко используются не только в юридической, но и в других науках. Среди них — методы сравнения, анализа и синтеза, абстрагирования, системного и структурного подходов, методы подведения менее общего понятия под более общее, восхождения от абстрактного к конкретному и др.

Разумеется, не все эти методы одинаковы по частоте и эффективности применения. Например, методы анализа и синтеза используются в повседневной научной работе гораздо чаще, чем, скажем, системный метод. Однако все они имеют важное значение для получения объективных знаний о Российском государстве и праве, для глубокого и всестороннего исследования рассматриваемой материи.

По широте охвата, сфере применения и отчасти по своему характеру общие методы в своей совокупности ассоциируются со всеобщим диалектико-материалистическим методом⁹³. Они находятся в постоянной взаимосвязи и взаимодействии, дополняют и развивают друг друга. Общие методы так же, как и всеобщий диалектико-материалистический метод⁹⁴, широко востребованы во всех без исключения конкретных науках. Однако в отличие от последнего, общие методы, как справедливо отмечается в современной юридической литературе⁹⁵, охватывают собой далеко не все стадии научного познания. Сфера их применения ограничивается решением лишь определенных познавательных задач.

Следует отметить также, что диалектико-материалистический метод, составные элементы которого в виде таких законов диалектики, как переход количественного состояния в качественное, отрицания, закон единства и борьбы противоположностей и другие, действует повсеместно и на постоянной основе, независимо от того, осознается ли он исследователями. Некоторые общие методы, точнее их применение, ассоциируются иногда хотя и с весьма условными, но достаточно четко обозначенными рамками.

Речь идет, в частности, о таких общих методах, как системный метод, «открытие» которого для юридической науки, включая общую теорию права, и широкое, интенсивное использование неразрывно связаны с разработкой системных исследований в различных сферах жизни общества лишь в послевоенный период.

Имеется в виду также сравнительный метод, активное использование которого применительно к государственно-правовой материи началось только со второй половины XIX–XX в., когда стала формироваться относительно самостоятельная отрасль знаний под названием «сравнительное право». Это не означает, что сравнительный метод в юридической науке не применялся раньше. Однако это применение не имело постоянного, систематического характера.

Специальные методы. Они разрабатываются в рамках отдельных специальных наук и широко используются, в том числе для изучения Российского государства и права. К специальным методам обычно относятся математические, статистические, психологические, кибернетические, конкретно — социологические и многие другие.

Практическая значимость этих методов заключается в том, что они вместе с другими позволяют взглянуть на государство и право с позиций негосударственно-правовых дисциплин, помогают создать более полное представление о российской государственно-правовой действительности.

В частности, с помощью конкретно-социологического и статистического методов исследователь стремится получить количественные, а вместе с тем и качественные оценки различных государственно-правовых явлений, институтов и учреждений (например, эффективность предпринимаемых мер по борьбе с организованной преступностью и коррупцией); выявить основные тенденции развития Российского государства и права на том или ином этапе; наметить и применить наиболее действенные меры по борьбе с негативными последствиями в их развитии.

Частные методы. Главная особенность их заключается в том, что они вырабатываются самой теорией государства и права и другими юридическими науками и используются только в пределах этих наук. К данной группе методов следует отнести методы выработки правовых решений, методы толкования норм права, формально-юридический метод и др.

Частные, как и все другие методы познания Российского государства и права, имеют не только сугубо академический, но и практический характер. Например, с помощью формально-юридического метода проводится исследование с целью выработки практических рекомендаций по дальнейшему развитию и совершенствованию различных государственных институтов, форм или источников права, отдельных правовых актов, норм и институтов, по систематизации существующего в стране нормативно-правового материала, по развитию законодательной и правоприменительной техники и т. д.

§ 2. Диалектический метод познания Российского государства и права

1. В системе методов и других средств познания российского, так же как и любого иного государства и права, диалектическому, или диалектико-материалистическому методу познания, как он зачастую называется в отечественной литературе, неизменно отводится ключевая роль.

Суть, содержание и назначение данного, универсального по своей природе и характеру метода в идеалистическом варианте, как известно, разработанного г. Гегелем, а в материалистическом — философами-марксистами, сводится в конечном счете к требованию рассматривать исследуемую государственно-правовую или иную материю в беспрерывном движении, изменении и развитии.

Определяя диалектику с точки ее значимости для процесса познания, Ф. Энгельс отмечал, что она проявляется «как наука о всеобщих законах движения и развития природы, человеческого общества и мышления»⁹⁶.

Среди основных элементов диалектики как сложного и разностороннего явления В. И. Ленин с полным основанием выделял, в частности, следующие: 1) определение понятия самого из себя (рассматривается сама вещь в ее отношениях и развитии); 2) противоречивость в самой вещи, противоречивые силы и тенденции во всяком явлении; 3) соединение анализа и синтеза⁹⁷.

Диалектический материализм отличается от предшествующих форм материализма тем, что, распространяя основные положения философского материализма не только на природу и мышление, но и на общество, философы-марксисты выделяют, в частности, такие устоявшиеся и проверенные основные системообразующие принципы, как: а) принцип материальности, исходящий из первичности материи по отношению к сознанию, в котором она отражается и которое наполняет его определенным содержанием; б) принцип единства и относительной целостности мира, бытия как непрерывно эволюционирующей универсальной системы; в) принцип познаваемости окружающего мира, согласно которому мерой познанности мира, определяющей степень соответствия полученных знаний объективной реальности, является общественно-производственная, общественно-политическая и иная практика; г) принцип непрерывного развития исследуемых явлений и всей окружающей среды, исходящий из того, что все явления мира и мир в целом находятся в постоянном движении и развитии, и источник этого процесса — возникновение и разрешение внутренних противоречий, ведущих к отрицанию одних состояний и образованию других, принципиально новых качественных явлений и процессов⁹⁸.

Изучая данные и подобные им принципы, наполняющие содержание универсального по своей природе и характеру диалектического метода, нетрудно определить, что подавляющее большинство из них полностью применимо не только к природе и мышлению, но и к социальной среде. Несомненно, что в этом смысле процесс познания Российского государства и права, правовой системы общества не является исключением, если иметь в виду, в частности, материальность исследуемых явлений, их познаваемость, непрерывность процесса развития и совершенствования, обусловленность его возникновением в них и разрешением их внутренних противоречий.

Применимость данных и иных принципов к процессу познания Российского государства и права свидетельствуют, помимо прочего, о том, что к нему «приложимы» и в полной мере действуют в его пределах, наряду с принципами, широко известные законы диалектики как формы всеобщей связи и взаимосвязи явлений. Это закон единства и борьбы противоположностей, закон отрицания отрицания и закон взаимного перехода количественных изменений в качественные.

Наконец, процесс познания Российского государства и права, равно как и любого сложного, социально-значимого явления, наряду с принципами диалектики и другими средствами познания, «обеспечивается» также системой таких категорий материалистической диалектики, как: общее, особенное и единичное; форма и содержание; сущность и явление; причинность, целесообразность и цель; необходимость и случайность; возможность, вероятность и действительность; структура и элементы.

2. Применяя в процессе исследования Российского государства и права диалектический метод, за неимением возможности остановиться на рассмотрении всех наполняющих его содержание и соотносящихся с ним принципов и элементов, обратим внимание лишь на некоторые, наиболее значимые из них.

Одним из таких принципов, формирующих содержание диалектического метода, является принцип непрерывного развития рассматриваемого объекта — в данном случае Российского государства и права, а вместе с тем — и окружающей его среды.

Руководствуясь выработанным в философской литературе понятием «развития» как «закономерного, направленного качественного изменения материальных и идеальных объектов»⁹⁹, отличающегося совокупностью данных свойств от понятия простого «изменения», следует заметить, что Российское государство и право как объект исследования обладает всеми свойствами, как развития, так и простого изменения.

Иными словами, на всем историческом пути своего многовекового функционирования Российское государство и право не только подвергалось различным изменениям, но и постоянно развивалось.

В основе этого развития всегда лежали и лежат многочисленные экономические, социальные, культурные, духовные, политические и другие факторы. Развитие Российского государства и права на каждом историческом этапе в решающей степени обусловливалось характером и уровнем развития общества, на базе которого оно зарождалось и совершенствовалось; уровнем и характером доминирующих в стране экономических связей; утвердившегося типа и форм собственности; уровнем развития в стране общей и правовой культуры; степенью духовного, интеллектуального и психологического состояния общества на том или ином этапе развития Российского государства и права¹⁰⁰.

Выделяя особенности многовекового развития российского государственно-правового механизма как «закономерного, направленного качественного изменения» по сравнению с другими его изменениями, важно обратить внимание на следующие обстоятельства.

Во-первых, на то, что многовековое развитие российской государственности носит типовой и межтиповой характер. В переводе с языка теории на язык общественно-политической практики это означает, что в своем развитии Россия прошла путь от феодального типа государства к капиталистическому, от капиталистического типа (с октября 1917 г.) к социалистическому (советское государство), а от социалистического типа — обратно, вспять — к раннекапиталистическому типу (постсоветское государство). Кроме того, Российское государство одновременно проходит «межтиповой», переходный путь от одного типа к другому.

В зависимости от мировоззренческих позиций переход от одного, более раннего — феодального типа государства, ассоциировавшегося с соответствующей общественно-экономической формацией, к последующему, более позднему, капиталистическому, а затем — к социалистическому («коммунистическому») типу в одних случаях, чаще — с марксистских позиций рассматривается как прогрессивное развитие, как движение вперед в общественной эволюции.

При этом, разумеется, обратное движение от социализма к дикому капитализму, как это имело место в России 90-х гг. ХХ в., вполне естественно рассматривается как шаг назад.

В то же время, в других случаях, в частности, с либеральных позиций все воспринимается и оценивается с точностью «до наоборот».

Во-вторых, при рассмотрении особенностей развития российского государственно-правового механизма следует обратить внимание на его различные, чередующиеся между собой, по мере возникновения соответствующих изменений в экономической, социальной и других сферах жизни общества, эволюционные и революционные формы.

Последние, по общему правилу, возникают и проявляются «на стыке» различных общественно-экономических формаций и, соответственно, при переходе от одного типа государства и права к другому. В то же время как первые — эволюционные формы развития государства и права имеют место в пределах сложившихся общественно-экономических формаций и, соответственно, в рамках устоявшихся типов государства и права.

Революционные формы связаны с резкими качественными изменениями, происходящими в социально-экономической, политической, государственно-правовой и других сферах жизни российского общества, а эволюционные — с постепенными, плавными изменениями, происходящими в них.

В-третьих, среди особенностей процесса развития Российского государства и права, кроме названных, следует указать также на сохранение и поддержание в рамках каждого этапа эволюции российского общества и, соответственно, в пределах каждого типа государства и права определенного качественного состояния как самой исследуемой материи — в виде государственно-правового механизма, так и окружающей его среды.

Качественное состояние государственно-правового механизма и окружающей его среды предопределяется на каждом этапе эволюции российского общества не только характером, но и типом складывающихся в нем экономических, социальных и иных отношений, специфичных для общественно-экономической формации, которую общество проходит в своем развитии¹⁰¹.

Будучи неразрывно связанными и обусловленными друг другом, социально-экономическая и иная среда оказывает прямое воздействие на Российское государство и право, обеспечивая при этом на каждом этапе развития Российского общества их определенное качественное состояние. В свою очередь, Российское государство и право оказывают обратное воздействие на процесс формирования и развития окружающей их среды, обеспечивая тем самым ее определенное качественное состояние.

В-четвертых, важной особенностью процесса многовекового развития Российского государства и права является прохождение его и преодоление им периодически возникающих на разных этапах развития российского общества, вплоть до настоящего времени, экономических, политических и иного рода кризисных явлений.

При рассмотрении данной особенности с позиций диалектического метода весьма полезным представляется, по примеру М. Ориу, «различать с исторической точки зрения две категории кризисов». А именно: кризисы, возникающие в период роста и централизации тогда, когда «еще молодое государство самоутверждается, укрепляет свою власть и само является ареной жестокой борьбы за завоевание власти и кризисы, происходящие в период децентрализации, когда зрелое государство стремится осуществить внутри себя политическую свободу и, в то же самое время, социальную справедливость»¹⁰².

К числу кризисов первой «категории» следует отнести кризисные ситуации, возникающие в период зарождения, становления и укрепления каждого нового типа государства и права на различных этапах развития российского общества.

Такого рода кризисные ситуации возникали, например, в первые годы существования советского государства, когда шла ожесточенная борьба за власть и в разгаре была Гражданская война. Кризисные ситуации имели место в экономической, политической, социальной и других сферах жизнедеятельности государственной власти также в начале 90-х гг. ХХ в. в результате проводимых ею так называемых «радикальных реформ»¹⁰³.

К разряду кризисов второй «категории», имевших место в истории России, можно отнести все те кризисные ситуации, которые возникали в пределах устоявшихся на различных этапах развития российского общества типов государств.

Во избежание резкого обострения социально-экономических, политических и иных противоречий в стране и создания революционной обстановки, такого рода кризисные ситуации разрешались, как правило, путем проведения разного рода реформ, разряжающих напряженную обстановку в обществе.

В качестве одного из примеров разрешения такого рода кризисных ситуаций путем проведения реформ могут служить, проводимые в этих целях реформы середины XIX в. Это, в частности, Крестьянская реформа 1861 г., Земская реформа 1864 г., Судебная реформа 1864 г., полицейская и военная реформы 60–70-х гг. XIX в. и др.

3. Наряду с названными особенностями многовекового развития Российского государства и права, применение диалектического, или диалектико-материалистического метода познания реальной действительности позволяет выделить и другие особенности данного процесса, а вместе с тем и всего российского государственно-правового механизма в целом.

Разумеется, это с необходимостью предполагает широкое использование, наряду с диалектическим методом, также и ряд других методов.

§ 3. Исторический и логический методы познания государственно-правовой материи

1. Если диалектический, универсальный по своей природе и характеру метод-диалектика является, по образному выражению Гегеля, «движущей душой всякого научного развертывания мысли», то все другие — частные и общие методы выступают в виде своеобразных средств «развертывания» этих мыслей, а вместе с тем и «сопряженной» с ними реальной государственно-правовой и иной действительности.

Одним из таких весьма важных в теоретическом и практическом плане методов познания является исторический метод, неразрывно связанный с логическим методом.

Придавая особую значимость данному методу, г. Еллинек писал еще в начале ХХ в. о том, что научное познание какого-либо учреждения «необходимо предполагает историческое исследование его». Исторический материал, рассуждал автор, «собранный кропотливым трудом целых поколений, представляется почти невообразимым. Тем не менее ни в одной, даже ограниченной области не может быть речи об исчерпывающей полноте материала, которая вообще представляется недостижимой»¹⁰⁴.

Аналогичных взглядов относительно важности исторического метода в процессе познания государственно-правовой материи придерживался примерно в этот же исторический период и г. Шершеневич. В своей «Общей теории права», изданной в 1910–1912 гг., он замечал по поводу государственного правопорядка, что «правовой порядок, наблюдаемый нами в известный момент времени, есть закономерный продукт всей предшествовавшей истории данного народа. В его прошлом могут быть обнаружены причины, по которым общественный строй принял ту, а не иную политическую и юридическую форму». По этой причине, заключал автор, «юрист должен обратиться к истории права, которая объяснит ему, как сложился существующий правовой порядок, поможет ему лучше познать действующее право, наконец, даст ему твердую опору, для его реформаторских стремлений»¹⁰⁵.

Подобно правопорядку вопрос о необходимости и важности применения исторического метода в полной мере относится также к процессу познания любого государства вообще и различных государственных образований, не исключая Российского государства на разных этапах его развития.

Что собой представляет исторический метод и в чем его специфика?

Отвечая на эти вопросы, следует констатировать, что суть исторического метода заключается в том, чтобы подойти к исследованию искомого явления не только и даже не столько с позиций его понятия, формы, содержания и т. п., сколько — с точки зрения истории его возникновения, становления и развития. Главное в научном подходе и познании, отмечал в связи с этим В. И. Ленин, «это — не забывать основной исторической связи, смотреть на каждый вопрос с точки зрения того, как известное явление в истории возникло, какие главные этапы в своем развитии это явление проходило, и с точки зрения этого его развития смотреть, чем данная вещь стала теперь»¹⁰⁶.

Исторический метод познания различных явлений, институтов и учреждений исходит, в силу своей природы и характера, из основного тезиса о том, что все они как в пространстве, а главное — во времени относительны¹⁰⁷, что все государственные образования, не исключая досоветского, советского и постсоветского Российского государства, вместе с их правовыми и иными системами относительно времени не вечны. Они возникают в определенное время, в течение определенного, обусловленного заложенным в них потенциалом, развиваются и видоизменяются, достигая своего определенного предела, и уходят, как и множество других им подобных, ранее существовавших образований, в историческое небытие или же трансформируются в своей сущности, формах и содержании.

В силу этого весьма важным представляется для понимания сути и содержания исследуемого явления в настоящем, а также перспективы его развития в будущем, при рассмотрении исторического пути его развития видеть и принимать во внимание не только позитивные моменты, но и те трудности, а также кризисные моменты, которые возникали в процессе его образования, становления и развития.

Следует заметить, что на эти стороны исторического развития различных общественных образований, и прежде всего государств, в процессе применения исторического метода неоднократно обращалось внимание.

Так, М. Ориу в своих «Основах публичного права», как было отмечено, указывал на то, что для полноты исследования весьма полезно различать с исторической точки зрения две категории кризисов государства. А именно — кризисы роста и кризисы зрелости¹⁰⁸.

Гольбах П. в своей очередной (девятой беседе) «О распаде государства», сравнивая государственный механизм с человеческим организмом, обращал внимание на то, что «государственные организмы, подобно человеческим, носят в себе зародыши своей гибели; как и люди, они пользуются более или менее долговременным здоровьем; как и люди, они подвержены острым заболеваниям и кризисам, которые уносят их жизнь очень быстро, или хроническим болезням, которые подтачивают их постепенно, исподволь разрушая основы жизни»¹⁰⁹.

2. Говоря об «острых заболеваниях и кризисах» роста или зрелости, постигающих государства на том или ином историческом этапе их развития, следует заметить, что в данном случае имеются в виду лишь «естественные» болезни и кризисы, возникающие в том или ином государстве в силу внутренних причин.

Но наряду с ними не следует забывать, особенно в настоящее время, и не учитывать в процессе применения исторического метода искусственно создаваемых кризисов и проблем.

Они создаются, как свидетельствует реальность, с одной стороны, с помощью внешнего по отношению к государству экономического, политического и иного, открытого или скрытого воздействия на него «дружественных» государств — «государств-партнеров». А с другой — с помощью действующей на территории государства и внутри соотносящегося с ним общества так называемой «пятой колонны» — «иностранных агентов», финансируемых «дружескими» государствами и преследующих, как правило, под флагом борьбы за демократию и права человека их политические и иные цели.

Такого рода кризисы, олицетворяемые так называемыми «цветными революциями», искусственно создавались за последние десятилетия в бывшей Югославии, Грузии и других государствах. В настоящее время такой кризис парализовал Украину.

Искусственно создаваемые политические и иные кризисы, несомненно, сыграли также свою определенную роль и в развале Советского Союза. Именно в развале, а не в распаде СССР, как утверждают, пытаясь оправдаться путем создания себе «алиби», ветераны «пятой колонны».

Стремясь выгородить своих западных «друзей», приложивших, как показывает анализ их соответствующей деятельности, немало усилий вместе с «пятой колонной» для ослабления СССР, М. С. Горбачев — бывший лидер Советского государства и Коммунистической партии Советского Союза в это время, без тени смущения и признаков сожаления за совершенные им деяния, бодро заявляет, что «несомненно, абсолютно и определенно: развалили Союз мы сами»¹¹⁰.

Что же касается распространенной на Западе «устоявшейся теории» заговора против СССР и «целенаправленной стратегии по развалу советской империи», также как и «руки Вашингтона», то все это, по мнению взявшего на себя полную ответственность за совершенное преступление М. С. Горбачева, «вообще выдумки»¹¹¹. Ибо у многих западных «серьезных политиков того времени, — утверждает бывший руководитель Советского государства, — была просто паническая боязнь развала Советского Союза хотя бы по той простой причине, что иметь дело с одним понятным Горбачевым лучше, чем с дюжиной новых непредсказуемых лидеров»¹¹².

К легковесности и наивности данных аргументов М. С. Горбачева относительно причин и самой «панической боязни» западных политиков развала великой державы под названием Советской Союз, нечего ни добавить, ни убавить. Остается сожалеть лишь, что к этим «аргументам» не прислушались западные «серьезные политики», когда разрабатывали и методически реализовывали планы проведения подрывной деятельности против первой и единственной в мире страны Советов.

Следует добавить, констатируя факты, связанные с введением незаконных «санкций» со стороны США и их сателлитов против современной России, что деятельность, направленная на ослабление Российского государства велась со стороны западных «серьезных политиков» не только против советского социалистического государства, но и продолжает вестись уже против постсоветского капиталистического государства.

Этот факт, равно как и все другие социально значимые факты, имевшие и имеющие определенное значение для развития и совершенствования российской государственности, следует непременно иметь в виду и учитывать в процессе изучения российской государственно-правовой материи как с помощью исторического, так и других методов познания.

Правда, при этом не следует упускать из поля зрения то обстоятельство, что в силу разных мировоззренческих и иных причин, обусловленных политическими, идеологическими и иными интересами государств сами факты могут «опровергаться» весьма произвольной, искажающей их настоящий смысл интерпретации.

В качестве примера можно сослаться на развернувшуюся в последние десятилетия на Западе пропагандистскую кампанию, направленную на искажение фактов решающей роли Советского Союза в победе над фашизмом во Второй мировой войне.

Искажая реальные исторические факты, западные «серьезные политики», идеологи и пропагандисты пытаются доказать всему миру, что не СССР и его армия, а их союзники, открывшие Второй фронт только в 1944 г., фактически накануне поражения немецкого фашизма, внесли-де основной вклад в победу над этим «исчадием ада».

Разумеется, эти и другие подобного рода политико-идеологические экзерсисы, построенные на искажении реальных фактов, рассчитаны прежде всего на людей, слабо знающих или вообще не знающих ни отечественной, ни зарубежной истории. Однако это отнюдь не означает, что в процессе исследования исторического пути развития Российского государства с помощью исторического или любого иного метода на искажения исторических, равно как и других социально значимых фактов, рассчитанных в основном на определенную часть, а не на все общество, не следует обращать внимание.

Объективность исследования рассматриваемой государственно-правовой материи с неизбежностью требует не только учета и анализа всего существующего эмпирического материала, но и борьбы с возможными его искажениями.

В этом плане особую роль призван сыграть реализуемый в отечественной исторической науке принцип историзма как один из основных принципов «в диалектическом подходе к изучению социальной действительности», который, по справедливому замечанию исследователей, «обязывает рассматривать явления и события в их возникновении и развитии, неразрывной связи с конкретными историческими условиями»¹¹³.

Принцип историзма, констатируют авторы, предполагает «всестороннее исследование объекта изучения», включая изучение его структуры «как органического целого системы», изучение совокупности «следующих друг за другом во времени исторических связей и зависимостей, характеризующих развитие объекта»; выявление и изучение закономерностей развития объекта; анализ «законов перехода от одного исторического состояния к другому»¹¹⁴.

3. В неразрывной связи и взаимодействии с принципом историзма и историческим методом важное значение в процессе изучения многовекового пути развития Российского государства и права имеет логический метод.

Выявляя особенности логического метода по сравнению с историческим методом, исследователи отмечают, что если исторический метод «есть метод, применение которого требует мысленного воспроизведения конкретного исторического процесса развития», то логический метод является «особым методом отражения того же исторического процесса»¹¹⁵. Логическое, со слов Ф. Энгельса, — это то же историческое, но «освобожденное от исторической формы и от нарушающих стройность изложения исторических случайностей»¹¹⁶.

Логический метод в процессе познания российской государственности акцентирует внимание исследователей не только на изучении ее сущности, внутреннего строения, закономерностей и особенностей ее становления и развития в прошлом, но и на тенденциях ее развития в настоящем и будущем.

При этом, в отличие от исторического метода, верно подмечают ученые, логический метод «позволяет отвлекаться от случайного, несущественного в государственной и правовой жизни общества, а исторический метод обязывает анализировать факты, события, процессы, характеризующие государство и право, учитывать все зигзаги и случайности, сквозь которые прокладывают себе дорогу объективные закономерности возникновения и развития государства и права»¹¹⁷.

Будучи «типичным» методом для теории государства и права и других общетеоретических дисциплин, логический метод в своем содержании и проявлении отнюдь не сводится к чисто абстрактным формам. Во избежание схоластики он опирается на реальную действительность в виде социально значимых фактов, процессов, событий и других явлений, зафиксированных исторической наукой и другими дисциплинами, и постоянно нуждается в исторических «иллюстрациях».

Последние, в соответствие со своим прямым назначением, призваны подтвердить или, наоборот, опровергнуть в исторических спорах или дискуссиях «правильность» проводимых с помощью логического метода изысканий и обоснованность сделанных при этом выводов.

Например, при рассмотрении вопроса о закономерностях перехода от одной общественно-экономической формации к другой и формирования при этом соответствующих типов государства и права на основе российского общества, находящегося на том или ином этапе своего развития, принципиально важно не только и даже не столько констатировать данное обстоятельство, сколько привести, опираясь на исторические данные, конкретные факты, указать на конкретные причины и условия, подтверждающие или, наоборот, опровергающие сделанный вывод.

С методологической точки зрения, в данном, равно как и в других подобных случаях, мы имеем дело, кратко говоря, с «диалектикой» конкретного и абстрактного, с движением познания Российского государства и права от конкретного, в качестве какового выступает реальный эмпирический материал, зафиксированный исторической наукой, к абстрактному.

По аналогии с «диалектикой» конкретного и абстрактного в процессе изучения Российского государства и права с использованием исторического и логического методов представляется допустимым также применение метода подведения менее общего под более общее с целью выявления особенностей того и другого. Это допустимо, в частности, на примере соотношения однопорядковых понятий или теорий государства, возникающих на разных этапах развития российского общества, с общим понятием государства или его теорией.

В «диалектике» данного соотношения в качестве менее общего звена выступает понятие (теория) национального государства — Российского государства в целом, состоящее из ряда государственных образований, возникающих на разных этапах развития российского общества. Более общим понятием (теорией) по отношению к нему является понятие (теория) государства того или иного типа — понятие (теория) «типового» государства. И наиболее общим (всеобщим) в этом соотношении понятий (теорий) выступает понятие (теория) государства как такового, вообще, как явления выделяющего его среди других социально-политических и иных явлений.

Если в «диалектике» конкретного и абстрактного наиболее приближенным к реальной действительности и наиболее богатым по своему содержанию является конкретное, то в «диалектике» менее общего и более общего, на примере соотношения разного уровня обобщений понятийного аппарата и теоретических конструкций государства наиболее близко к реальной действительности находится, и, следовательно, наиболее богатым по своей сути и содержанию является понятие и теория национального государства.

Исходя из этого можно сделать вполне определенный и, как представляется, заслуживающий внимания вывод о том, что в процессе познания российской, так же как и любой иной государственно-правовой материи, следует больше внимания уделять, наряду с общей теорией государства и абстрактного о нем представлении, более приближенной к жизненным реалиям теории национального государства.

Разумеется, речь при этом не идет об игнорировании или же о противопоставлении теории национального государства сложившейся веками и устоявшейся общей теории государства. Имеется в виду лишь необходимость дальнейшего развития, совершенствования и дополнения последней за счет теории национального государства в связи с повышением его роли и значения в современном мире, обусловленными новыми «вызовами времени».

§ 4. Системный характер Российского государства и системный метод его исследования

1. Несмотря на разнотипность российского государственно-правового механизма, состоящего из феодального, капиталистического и социалистического государства и права, он, тем не менее, как свидетельствует многовековой опыт его существования и функционирования, является системным образованием, обладает системностью, которая, как отмечают философы, «будучи характерной чертой материальной действительности», фиксирует преобладание в мире организованности над хаотичными изменениями»¹¹⁸.

Системный характер, согласно сложившемуся в отечественной и зарубежной литературе представлению о понятии и содержании системы как философской и социологической категории проявляется прежде всего в целостном характере российского или иного государства.

В теоретико-методологическом и практическом плане целостность государства понимается как наиболее высокая форма его внутренней организованности, разносторонней связанности, упорядоченности и взаимной дополняемости составляющих его частей.

Категория целостности, отмечается в философской литературе, выражает «качественную автономию, самодостаточность предмета, меру интегрированности в рамках сущности его внутренних и внешних условий, меру-способность предмета к самовыдвижению и к саморазвитию». Кроме того, целостность рассматривается так же, как «мера противостояния предмета силам энтропии, разложения, принципом которых выступает бесконечная раздробленность»¹¹⁹.

Целостность государства имеет различные уровни и проявляется в самых разных сферах и формах. Представляется вполне допустимым рассматривать целостность государства в институциональном, функциональном, информационном и других планах. Причем уровни их целостности, особенно в процессе становления и первоначального развития государства, как в силу объективных, так и субъективных причин, могут не всегда совпадать. Это может проявляться, например, тогда, когда в процессе формирования государственного механизма, состоящего из различных институтов в виде разнообразных органов, учреждений и государственных организаций, имеют место функциональные сбои в их повседневной деятельности, допускаются подмены, дублирование и т. д.

Однако несовпадение разных уровней целостности отдельных составных частей государственного механизма или их отсутствие у некоторых из них вовсе не означает отсутствия данного свойства у государства как такового. Ибо целостность последнего не является простой суммой целостных свойств составляющих его структурных элементов и иных его составных частей. Это — интегративное или, как его обычно называют исследователи, «системное качество», возникающее у государства не в результате механического сложения соответствующих свойств его элементов или частей, а в результате их повседневной взаимосвязи и взаимодействия, направленных на достижение общих целей, стоящих перед государством, и на решение возникающих на каждом этапе развития общества общих для всех его составных элементов и частей задач.

Говоря о целостности государства как об одном из весьма важных его системных признаков, следует заметить, что проблема определения, а главное — формирования и сохранения данного свойства государственной организации, во все времена существования и функционирования государственного механизма стояла в центре внимания философов, историков, политических и государственных деятелей, а также юристов — теоретиков и практиков.

Еще в глубокой древности китайский философ и политический деятель Мо-Цзы (479–400 гг. до н.э.), обращаясь к проблеме установления и поддержания в стране порядка и целостности государства, писал, что «ныне в Поднебесной служилые и благородные великие люди — ванны и гунны, если только они желают сделать богатой свою страну, умножить ее население, упорядочить управление и наказания, утвердить свой престол, должны почитать единство»¹²⁰. Связывая целостность государства и единство страны с благополучием общества и порядком как самоценностью, автор философски рассуждал: «Чтобы навести порядок в стране, нужно знать причину беспорядков, то, устранив эту причину, приведешь страну к процветанию и спокойствию; если не знаешь причины беспорядков, то невозможно навести порядок в стране»¹²¹.

Проблема целостности и органического единства государства рассматривалась философами и политическими мыслителями разных стран и в более поздние периоды развития общества.

Известно, например, что Т. Гоббс в начале XVII в. определял государство как «единое лицо, ответственным за действия которого сделало себя путем взаимного договора между собой огромное множество людей, с тем чтобы это лицо могло использовать силу и средства всех их так, как сочтет необходимым для их мира и общей защиты»¹²².

Гегель Ф. рассматривал в конце XVIII — первой половине XIX в. различные формы проявления и уровни целостности государства, определял его как «обладающее первичной господствующей властью союзное единство оседлых людей»¹²³.

Сходные по своей целевой установке и направленности определения целостности государства, исходящие в своей основе из того, что от уровня развития данного свойства государства и от степени единства его составных частей во многом зависит эффективность государства, содержались также в работах других многочисленных авторов-философов, политических и государственных деятелей, а также юристов.

Повышенный интерес и внимание к целостности государства — это не только дань истории, но это и современность. Ибо на каком бы этапе развития человеческой цивилизации не находилось государство, от него — от его целостности и эффективности во многом зависит состояние общества. И наоборот.

Нарушение целостности государства, скажем, путем возникновения двоевластия с неизбежностью влечет за собой раскол в обществе. В свою очередь, возникновение политического, социального или иного раскола в обществе, негативно сказывается на целостности и другим параметрам государства; ведет к его ослаблению или даже разрушению.

Именно на это направлены инициированные извне, со стороны «цивилизованных» государств по отношению к «нецивилизованным» народам, всякого рода «цветные революции», информационные войны и тому подобные изобретения западной «настоящей», в смысле — очередной «подлинной» демократии.

2. Выделяя целостность государства как один из его системных признаков, теоретически и практически важным представляется иметь в виду, что данный признак органически связан и взаимно дополняется другими его системными признаками, которые свойственны не только государству как системе, но и всем иным явлениям, институтам и учреждениям, рассматриваемым в системном плане.

Речь идет о таких традиционных для любой системы признаках, как наличие структурных элементов, существование системообразующих связей между ними, наличие разнообразной окружающей среды, формирование у явлений, институтов и учреждений проявляющихся в виде системы интегративных (системных) свойств и качеств, выделяющих их среди других, несистемных феноменов.

Вполне естественно и понятно, исходя из институциональных, функциональных и иных особенностей рассматриваемых в системном плане явлений, институтов и учреждений, что у каждого из них системные признаки с точки зрения их формы и содержания проявляются далеко не одинаково. Однако, несмотря на специфику их формирования и проявления, все они создают в каждом отдельном случае общее представление как о предмете, так и об объекте системного исследования.

Применительно к системному изучению Российского государства, равно как и в отношении к другим объектам и предметам системного познания, специфика системных признаков данных феноменов обусловливается специфическим характером самой исследуемой материи в целом, равно как и ее отдельных составных частей. В силу этого, например, при системном исследовании институционального механизма государственной организации в качестве структурных элементов данной, частной по своему характеру системы, будут выступать ее отдельные институты. При рассмотрении государства в функциональном плане в качестве структурных элементов данной частной системы, выступающей по отношению к государству в целом в виде подсистемы, будут выделяться и рассматриваться его отдельные направления деятельности — функции.

В процессе системного познания государства в теоретико-идеологическом отношении в качестве структурных элементов данной подсистемы будут выступать формирующие ее идеи и доктрины.

Аналогично обстоит дело со спецификой форм выражения и содержания структурных элементов, также как сторон и аспектов государственного механизма, рассматриваемого в системном плане. Будучи органически связанными между собой и взаимодействующими друг с другом, данные и им подобные элементы оказывают прямое влияние не только друг на друга, но и на состояние государственного механизма в целом.

Это обусловлено прежде всего тем, что, как в теоретическом, так и в практическом плане государство, будучи целостным, системным образованием, выступает по отношению к формирующим его институциональным, функциональным и иным частным системам в виде вбирающей их в себя общей системы, или, как такого рода системы именуются в научной литературе, в виде мета- или мегасистемы.

Структурными элементами Российского государства, рассматриваемого в системном плане и представляемого в виде общей системы, теоретически и практически будут считаться частные системы. От уровня развития и состояния последних, как частных систем, в прямой зависимости находятся уровень развития и состояние их общей системы-государства. Чем выше уровень их развития и чем устойчивее их состояние, тем стабильнее и самодостаточнее будет государство.

И наоборот. В тех случаях, когда в силу различных объективных или субъективных причин нарушается деятельность какой-либо частной системы, данное явление в зависимости от его силы и значимости может иметь как преимущественно локальный, ограничиваясь пределами этой частной системы, так и широкомасштабный, глобальный характер, распространяясь на другие частные системы и на весь государственный механизм в целом. Если такого рода негативные явления, возникшие в пределах одной или нескольких частных систем, существенно сказываются, а тем более парализуют деятельность других частных систем и всего государства как общей системы в целом, то это рассматривается и именуется системным кризисом.

Примером подобного явления может служить кризис российской государственности начала и конца 90-х гг. XX в. В первом случае паралич власти и государства был связан с государственным переворотом в стране, осуществленным определенными кругами во главе с бывшим первым секретарем Свердловского обкома КПСС Б. Ельциным и с последующим захватом («приватизацией») этим же кругом лиц основных отраслей бывшей государственной («общенародной») собственности.

Во втором случае кризис и без того «парализованного государства», по выражению некоторых высокопоставленных лиц¹²⁴, был связан с настигшим в 1998 г. нашу страну дефолтом, явившимся в конечном счете прямым следствием проводившихся в предшествующие годы, как и в последующий период, в стране «демократических» реформ.

3. Важным признаком системного характера государственных образований, включая Российское государство, кроме целостности как их основополагающего признака и наличия структурных элементов, является установление и поддержание между этими элементами системообразующих связей, «стягивающих» их в единое целое и обеспечивающих тем самым повседневное существование и функционирование государства.

В каждом государстве и обществе системообразующие связи существуют и проявляются, наряду с возникающими в их недрах, противоположными по своей природе и направленности, системоразрушающими связями, которые не только ослабляют, но и в некоторых случаях разрушают целостность государства.

Рассматривая процесс образования и развития системоразрушающих связей внутри государственного механизма и других политических организаций, вызванных «расхождениями» между формирующими их институтами, известный отечественный философ и экономист А. А. Богданов писал в своем основном сочинении под названием «Всеобщая организационная наука»: «Интересно наблюдать расколы политических организаций. Приходилось иногда видеть, что в момент самого разрыва различия едва уловимы, самими деятелями формулируются весьма неясно и сбивчиво, причем даже одна сторона приписывает другой те самые отрицательные черты, какие та приписывает ей. Но после раскола уже через короткое время обнаруживаются значительные расхождения — тактические, программные, теоретические; они явно возрастают; и все более возрастает необходимая величина тех воздействий, которые могли бы вновь спаять разорванное»¹²⁵.

Целостность государства как общей системы, равно как и любых иных мегасистем, сохраняется во всех тех случаях, когда поддерживается определенный баланс сил и возможностей, формирующих ее частных систем, когда центростремительные силы и порождаемые ими системообразующие связи уравновешиваются или превышают центробежные силы и продуцируемые ими системоразрушающие связи. При этом уровень и характер целостности государства-системы находится в прямой зависимости от уровня и характера соотносящихся друг с другом частных систем и, соответственно, порождаемых в процессе их взаимосвязи и взаимодействия системообразующих и системоразрушающих связей.

Аналогично обстоит дело с целостностью Российского государства на разных уровня его развития, в частности, на уровне советского и постсоветского государств как общих систем не только в плане соотношения их с другими частными системами и с возникающими внутри них системообразующими и системоразрушающими связями, но и в плане соотношения данной целостности с окружающей ее экономической, политической, социальной и иной средой. Именно среда в конечном счете предопределяет сущность, содержание, формы и другие параметры возникающих под ее воздействием и функционирующих государств, не исключая Российского государства.

В связи с этим нельзя не вспомнить заслуживающие внимания слова А. А. Богданова, занимавшегося проблемами «сохранения» государственных и иных систем, о том, что «сохранение», означающее нормальное существование и функционирование системы, которое «никогда не бывает абсолютным, а всегда лишь приблизительным», «является результатом подвижного равновесия систем с ее средою»¹²⁶. Такое «сохранение», рассуждал автор, образуется и поддерживается «двумя потоками активностей — ассимиляцией, поглощением и усвоением активностей извне, и дезассимиляцией, разусвоением активностей, их потерей, переходом их во внешнюю среду»¹²⁷.

Последняя как один из важнейших атрибутов любой системы, включая рассматриваемые государства, представляет собой весьма сложное и многогранное явление. В структурном и функциональном плане внешняя среда логически подразделяется, в зависимости от природы и характера своих составных компонентов, на две основные части. А именно — на так называемую интрасоциетальную и экстрасоциетальную среду¹²⁸.

По отношению к государству первая выступает в виде тех негосударственных систем, а также «множества типов поведения, отношений, идей», теорий, межличностных и иных связей, которые возникают вместе с государством на основе и в рамках одного и того же общества и которые являются вместе с ним фрагментами этого общества¹²⁹.

Что же касается второй — экстрасоциетальной части окружающей государство как систему среды, то она включает в себя все внешние как по отношению к государству, так и по отношению к «его» обществу системные и иные явления, оказывающие на него непосредственное и опосредованное (через интрасоциетальную часть среды) влияние.

Естественно, что влияние может быть как позитивным, способствующим дальнейшему укреплению и развитию государства, так и негативным, сдерживающим его развитие.

В зависимости от характера воздействия на то или иное государство-систему со стороны окружающей его среды и способности государства создавать механизмы приспособления его к изменяющимся условиям в полной мере предопределяется такое его качество, как адаптивность, а вместе с тем его возможность и способность адекватно своим интересам отвечать на вызовы времени.

В тех же случаях, когда государства-системы не могут в одиночку справиться с нарастающими негативными, «возмущающими» их экономическими, социальными, политическими или иными воздействиями — вызовами среды, они объединяются для защиты и «продвижения» общих интересов в соответствующие союзы. Одним из наиболее ярких примеров такого объединения может служить объединение в 1992 г. европейских государств в Евросоюз с целью сохранения самих себя и всей Европы, культурный и цивилизационный закат которой был предсказан О. Шпенглером еще в начале XX в.¹³⁰

Создавая новые системные образования в виде союзов, равно как и укрепляя свою собственную целостность, государства тем самым порождают новые и усиливают уже существующие у них интегративные качества, проявляющиеся в виде значительного повышения их роли в современном мире, их социально-политической и иной значимости и эффективности.

Верно предсказав культурный и цивилизационный закат Европы, в значительной своей части погрязшей ныне в тупиковом для будущего европейского сообщества гомосексуализме и других подобного рода «цивилизационных» проявлениях, всемирно известный философ, однако, явно ошибался, характеризуя государство как «застывшую историю», а историю как «текучее государство» и заявляя при этом, что «только выдуманное теоретиками государство представляет собой систему»¹³¹.

Государство, как свидетельствует тысячелетний опыт его существования и функционирования, это не «застывшая история», а весьма динамичное, постоянно развивающееся и совершенствующееся системное явление, которое играет трудно переоценимую и все более возрастающую в жизни общества роль по мере усиления его целостности и других системного характера интегративных качеств.

В полной мере это относится к любому государству, не исключая российского, на разных этапах его развития. И это необходимо учитывать, применяя в процессе его познания наряду с другими методами системный метод.

Данный метод, как показывает история и практика, является одним из наиболее распространенных и эффективных методов, применяемых в XX в.¹³²

Уделяя особое внимание системному методу, отечественные и зарубежные исследователи не без оснований акцентируют внимание на том, что он позволяет, умозрительно охватив собой всю государственную и непосредственно связанную с ней материю, исследовать ее с самых разных сторон в виде целостного явления, состоящего из множества разнообразных, взаимосвязанных между собой и взаимодействующих друг с другом составных частей. Причем как в статике, так и в динамике, как в историческом плане, так и в современном разрезе.

Наряду с этим системный подход к познанию государства, так же как и к исследованию других системных явлений и структур, таких, в частности, как политическая система, дает возможность, по справедливому замечанию авторов, «поставить ряд ключевых вопросов, ответы на которые помогли бы сделать более насыщенной конкретным содержанием»¹³³ традиционную модель государства, зачастую представляемую в научной и учебной литературе в виде перечня и краткого анализа тех или иных свойственных ему признаков.

Среди этих вопросов главным всегда был и остается вечный и весьма насущный для каждой эпохи и для каждого поколения исследователей вопрос об «истинной» сути и назначении государства как организации и официального представителя всего общества. Вопрос о том, является ли тот или иной тип или конкретное государство благом для своего, соотносящегося с ним общества, как об этом обычно утверждают его апологеты, или же в нем всегда содержится определенная доля зла по отношению к своему народу, как об этом заявляют его критики.

Очевидно, чтобы убедительно ответить на данный и другие подобного рода вопросы, касающиеся в данном случае Российского государства, нужно подходить к их исследованию не иначе как комплексно и системно, с учетом всех сторон процесса его образования, становления и функционирования.

Только с использованием системного метода можно с определенной долей условности определить также уровень полезности того или иного конкретного государства для большей части или для всего общества и его эффективности; установить степень и соотношение заложенного в нем относительно интересов и ценностей всего общества, а также стоящих у власти кланов, социальных слоев или классов, добра и зла; попытаться разработать и предложить современному обществу, в особенности такому, стоящему на перепутье от «развитого социалистического общества» к «благостно-демократическому» капиталистическому обществу, как нынешнее российское общество, наиболее адекватную его интересам и ценностям и наиболее приемлемую для него модель государства¹³⁴.

Ибо современная модель «правового» государства в России, где по наблюдению ученых-специалистов в области конституционного права, все рычаги политической и государственной власти находятся «в руках блока», состоящего из прежней номенклатуры; слоя чиновников, «получивших и захвативших дискреционные полномочия по принятию решений (прежде всего по переделу собственности)»; «новой буржуазии» — «новых русских», выросших в основном из среды мафиозных группировок и из среды «красных директоров»; а также из региональной номенклатуры, «сумевшей вырвать себе привилегии у центральной власти»¹³⁵, — эта модель «правового», псевдодемократического государства страдает с точки зрения интересов подавляющего большинства полунищих российских граждан, проживающих в одной из богатейших по своим природным и иным условиям стран мира, явной ущербностью и отчужденностью.

Эта модель напоминает, по меткому выражению журналистов, «государство Черкизон» — московскую культовую барахолку, закрытую по инициативе Правительства Москвы, где царили торгашеская психология и мораль, где все покупалось и продавалось и где российские законы в отношении торговых «бизнесменов» фактически не действовали¹³⁶.

Системный метод помогает четче и глубже осознать ту повседневную гнетущую реальность, которая царит в стране, где в соответствии с идеями либерализма, бездумно перенесенными в постсоветскую Россию из XVIII в XXI в., государство самоустраняется от своих экономических и других функций, отдавая все на откуп рынку и уповая на то, что «рынок решит все»¹³⁷, и предложить обворованному и цинично обманутому в 90-е гг. — ельцинскую эпоху — обществу отвечающую его подлинным интересам, историческим традициям и национальным ценностям, глубоко чуждым торгашеской морали, модель и концепцию развития как самого общества, так и государства¹³⁸.

Вопрос о разработке новой модели и концепции государства с опорой на системный метод и иные подходы в настоящее время встает не только в отношении российского постсоветского государства, но и в отношении, хотя и по иным причинам, других государств.

Нарастающие в сфере экономики, финансов, в системе массовой информации и в других сферах жизни общества глобализация и регионализация с неизбежностью ставят вопрос о необходимости внесения соответствующих духу и вызовам времени «корректировок» в институциональную, функционально и другие стороны жизнедеятельности современного, в том числе российского постсоветского государства.

В связи с этим отнюдь не случайно один из известных столпов «глобализованного капитализма» Ф. Фукуяма акцентирует внимание прежде всего на том, что «для будущего мирового порядка самое важное — это обучиться построению государства» и что «искусство построения государства будет ключевой составляющей национальной силы, столь же важной, как способность развертывать традиционную военную мощь для поддержания мирового порядка»¹³⁹.

Что лежит в основе системного познания государственной материи? Чем обусловлены его особенности? Какие факторы оказывают позитивное, а какие, негативное влияние на процесс системного исследования российского, как и любого иного государства?

Эти и другие подобные им вопросы неизбежно встают перед исследователем, познающим государство, а вместе с ним и другие явления, включая право, с помощью системного метода, воспринимаемого в самом общем значении как способ познания материи или средство достижения цели, и системного подхода, выступающего в виде определенного, в данном случае — системного направления исследования.

Отвечая на них, следует, прежде всего, иметь в виду тот факт, что системное познание хотя и осуществляется людьми — субъектами познания и в этом смысле является субъективным, но тем не менее по сути своей и характеру оно, будучи обусловленным реальной, независимо от человеческого сознания существующей реальностью, объективно.

Системный характер исследования государства, равно как и любых иных явлений, институтов и учреждений, не является произвольным, а в решающей степени зависит от характера самого предмета системного познания — от характера внутригосударственных связей и взаимодействий различных государственных органов и организаций, от характера и взаимоотношений с властными структурами и с обществом, от особенностей форм правления, форм государственного устройства и государственного, а шире — политического режима.

Иными словами, характер и особенности методологии системного познания государства в преобладающей степени обусловливаются характером и особенностями предмета этого познания — государства. Каково с точки зрения уровня системности состояние исследуемого государства, таковыми будут и особенности его системного познания, а вместе с тем и результат этого познания.

Разумеется, речь в данном случае идет об адекватности отражения через механизм системного познания реально существующей государственной действительности, а не о виртуальной абстрактности, именуемой, в силу разных причин, государством или государственностью.

В процессе системного познания искомого предмета Российское государство как реальная, повседневно функционирующая система с большей или меньшей степенью адекватности отражается в его формирующейся формально-понятийной, теоретически и практически значимой системе, состоящей из совокупности различных форм, понятий, категорий и т. п., позволяющей со значительной долей достоверности определять все плюсы и минусы рассматриваемой государственной системы, увидеть ее достоинства и недостатки.

При глубоком и разностороннем исследовании искомой материи формально-понятийная система выступает не только как адекватное отражение реальной государственной жизни, но и как ее своеобразный теоретический срез.

Говоря о факторах, оказывающих влияние на процесс системного познания государственно-правовой машины, о том, от чего зависит эффективность ее системного исследования и что при этом следует с методологической точки зрения в первую очередь учитывать, представляется важным обратить внимание на то, какой смысл вкладывается авторами в понятие государства и как оно соотносится с понятием общества.

Ибо одно дело, когда в процессе системного познания, скажем, советского и постсоветского государств они рассматриваются как особая организация общества со всеми его властными и иными признаками и атрибутами, такими как наличие публичной власти, суверенитета, территориальной организации населения, налогов, сборов и т. д. Или когда то или иное государство представляется в виде некоей «корпорации населяющего определенную территорию народа», обладающей «первичной верховной властью»¹⁴⁰, либо в форме «общественного союза, представляющего собой самостоятельное, признанное принудительное властвование над свободными людьми»¹⁴¹.

И совсем другое дело, когда государство представляется не в виде организации, охватывающей и упорядочивающей общество, а в виде неотъемлемой его составной части или же всего общества. Характерными в этом плане являются такие его определения, согласно которым «государство (civitas) — это объединение множества людей, подчиненных правовым законам»¹⁴²; это — «замкнутая совокупность множества людей, подчиненных одним и тем же законам и одной и той же высшей принудительной «власти»¹⁴³; это, наконец, «всякое человеческое общество, в котором существует политическая дифференциация между правящими и управляемыми, одним словом, политическая власть»¹⁴⁴. Термин («слово») «государство», поясняется при этом, «специально служит для обозначения обществ, где политическая дифференциация достигла известной степени и где политическая власть представляет некоторые характерные черты»¹⁴⁵.

Нетрудно видеть, что в зависимости от того, какое смысловое значение «государства» берется за исходное в процессе системного, равно как и любого иного его познания, иными словами, каким видится предмет, а шире и точнее — объект познания, таким в конечном счете будет и его результат.

Если системное исследование направлено, как это имеет место в первом случае, на познание собственно государственной материи, существующей в относительно самостоятельном виде по отношению к социальной и иной материи, то результат будет один, а именно будет получено системное, цельное представление о сущностной, содержательной, институциональной и функциональной сторонах государственного, а не какого-либо иного, непосредственно связанного с государством и взаимодействующего с ним механизма.

В тех же случаях, когда системное исследование направлено на познание государства как «множества людей», как «всякого человеческого сообщества», подчиняющегося одним и тем же законам и одной и той же «принудительной власти», т. е. государства, которое полностью отождествляется или хотя бы частично смешивается с обществом, то результат такого его системного познания, несомненно, будет иной. Ибо при таком подходе к изучению «государства-общества» невозможно рассчитывать на получение системного, целостного представления о сугубо государственной, впрочем, как и любой иной материи, поскольку она перемешана в данном случае с чисто социальной материей.

Системный так же, как и любой иной метод может быть полезен и эффективен только в том случае, если он используется по назначению, т. е. применительно к таким объектам, как российское или иное государство; имеющим системный характер и если нет смешения одних явлений и отражающих их понятий с другими.

Теоретически и практически важным представляется учитывать это в процессе системного познания не только государства, но и других системных объектов. Точно так же весьма важно при этом следует иметь в виду то обстоятельство, что государство как система, подобно процессу его системного познания, содержит в себе наряду с элементами, указывающими на объективный характер его существования и функционирования, также и субъективные элементы, указывающие на то, что государство создается, познается и управляется не само по себе, а сознательным, волевым образом — людьми. В силу этого субъективному фактору в организации и жизнедеятельности государства, так же как и его познанию, на всех этапах развития человеческой цивилизации, как известно, всегда уделялось и уделяется повышенное внимание.

Известно в связи с этим, например, что еще в древнеиндийском политическом трактате под названием «Артхашастра, или Наука политики» (IV–II вв. до н. э.) авторы ставили довольно злободневные и поныне вопросы типа: что для государства хуже — «государь слепой (т. е. совершенно не знающий политической науки) или такой, который неправильно понимает ее?». И отвечали: государь, «лишенный совсем знаний в политике, что бы он ни предпринимал, будет упорствовать (в своем неправильном образе действий) или зависеть от других, и его «неправильные поступки» приведут к гибели государства. «Что же касается государя, не уверенного в методах политики, то если он отступит от правильных методов, его можно наставить на правильный путь»¹⁴⁶.

В этом же трактате содержались весьма поучительные для каждого государства рассуждения, подчеркивающие важность субъективного фактора в осуществлении государственной власти. «Когда государь деятельный, — подчеркивалось в одном из них, — то вслед за ним деятельны и его слуги. Если царь бездеятелен, то вслед за ним бездеятельны и его слуги, которые и уничтожают его дела, и он одолевается ненавидящими его. Поэтому пусть царь проявляет свою деятельность»¹⁴⁷.

Пожелания и требования к царям, государям и другим главам государств, олицетворяющим собой субъективную сторону государственного механизма, иногда сопровождались угрозами религиозного или светского наказания за злоупотребление властью или же за ненадлежащее исполнение своих обязанностей. Ярким примером могут служить Законы Ману (II в. до н. э. — II в.), где говорилось: «Царь, наказывающий не заслуживающих этого, а заслуживающих этого не наказывающий, принимает на себя великое бесчестие и идет в ад» (гл. VIII, ст. 128), или: «...царь, который по недоразумению беспечно мучает свою страну, немедленно лишается вместе с родственниками страны и жизни»¹⁴⁸.

По мере развития человеческой цивилизации такого рода требования наказания для власть имущих все дальше уходили в прошлое, радикально корректировались и видоизменялись, постепенно приобретая «цивилизованные» юридические, политические и моральные формы. Но тем не менее, хотя и в сугубо декларированном, выхолощенном виде, они всегда оставались, свидетельствуя помимо всего прочего о важности для нормального существования и функционирования государства не только его самодостаточной объективной, но и субъективной стороны. В силу этого во избежание односторонности в процессе системного познания российского государственного механизма необходимо уделять должное внимание исследованию государства как в объективном, так и в субъективном плане, — государства как объекта и государства как субъекта.

Помимо этого и наряду с этим в процессе системного анализа российского или иного государства методологически важным представляется иметь в виду и учитывать также такие факторы, как характер связей государства-системы с другими, возникающими в рамках и на базе породившего его общества экономической, социальной, политической и иными системами. Памятуя при этом о том, что, как многократно отмечалось исследователями, в мире, где постоянно возникают новые государства и формируются новые политические системы, существует поистине множество примеров того, «когда меняющаяся экономика, культура или социальная структура могут оказывать влияние на политическую жизнь»¹⁴⁹, а вместе с тем на политическую систему общества и на государство независимо от того, именуется ли оно, скажем, правовым государством или доправовым.

Одним из таких примеров может служить постсоветская Россия, где переходящая из одного — централизованного — состояния в другое — децентрализованное, «сосредоточенное» в руках узкой социальной прослойки экономика оказывает решающее влияние не только на государство, но и на состояние самого общества.

Прежний, существовавший в советский период баланс отношений между экономикой, государством и обществом как системами, основанный на приоритете государственной собственности, в 1990-е гг. разрушается, и вместо него формируется новая модель складывающихся между ними отношений, основанная на фактическом преобладании частной собственности, а точнее, монопольной, олигархической собственности перед другими, незначительными по своему удельному весу в сфере экономики, формами собственности.

Разумеется, что при этом радикально меняется характер отношений между искомыми системами; разрушаются их прежние, ставшие традиционными внутрисистемные и межсистемные связи; возникают кризисные явления в экономике, влекущие за собой вместе с другими факторами деградацию общества и ослабление государства.

Аналогичные ситуации, связанные с радикальным изменением характера отношений государства как системы с другими внутренними, а вместе с тем и с внешними международно-правовыми системами, приводящими к кризису переходных экономики, общества и государства, имели место не только в России, но и в других странах.

В связи с этим резонным представляется замечание М. Ориу по поводу того, что изучать государство в целом и его режим «единственно в его состоянии здоровья и нормального развития значило бы отрешиться от реальности». Следует рассмотреть также «беды и болезни», которые постигают государство и его режим, «кризисы, которые являются результатом этих болезней, и средства, которые пытаются применить для его исцеления»¹⁵⁰.

Данная, в принципе, верная постановка вопроса относится не только к системному исследованию государства в кризисных условиях и характера его отношений с другими системными явлениями, но и к иным методам его познания, которые необходимо использовать «при разборе этой обширной проблемы патологии государства»¹⁵¹.

Наряду с отмеченными факторами, на которые следует обращать внимание и учитывать в процессе системного познания государства не менее важным представляется держать в поле зрения и учитывать также уровень относительной самостоятельности и возможной отчужденности государства по отношению к обществу.

Наличие относительной институциональной, функциональной и иной самостоятельности государства к обществу — явление естественное и вполне объяснимое, имея в виду, прежде всего, тот факт, что государство как организация общества и его официальный представитель наделяется им определенными властными полномочиями и тем самым, наряду с другими особенностями, выделяется из него на ранних стадиях развития человеческой цивилизации и относительно обосабливается от него. Неестественным, однако, при этом является то, что, набирая силу по мере развития общества на более поздних этапах человеческой цивилизации, государство не только выделяется из него, но и с помощью принудительных и более гибких, «демократических» мер и средств, к числу каковых относятся выборы, становится над ним и фактически «распоряжается» им.

Отмечая это обстоятельство, Ф. Энгельс в своей известной работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства» далеко не без оснований заключал, что, «обладая публичной властью и правом взыскания налогов, чиновники становятся, как органы общества, над обществом. Свободного, добровольного уважения, с которым относились к органам родового общества, им уже недостаточно, даже если бы они могли завоевать его; носители отчуждающейся от общества власти, они должны добывать уважение к себе путем исключительных законов, в силу которых они приобретают особую святость и неприкосновенность». И далее: даже «самый могущественный монарх и крупнейший государственный деятель или полководец эпохи цивилизации мог бы позавидовать тому не из-под палки приобретенному и бесспорному уважению, которое оказывают самому незначительному родовому старейшине. Последний стоит внутри общества, тогда как первые вынуждены пытаться представлять собой нечто вне его и над ним»¹⁵².

Относительная самостоятельность государства, доведенная до своего предела и превратившаяся в полную или почти полную самостоятельность, является неестественной, по общему правилу, несовпадающей, а нередко противоречащей интересам и ценностям общества, чуждого ему.

Обладая относительной или выходящей за пределы относительной самостоятельности властью, государство, как известно, может воздействовать на общество в нескольких направлениях и с разным результатом, а именно: государство может воздействовать на общество в направлении его поступательного развития и совершенствования — так, как это делают государства, уделяя особое внимание открытию свободного, без каких бы то ни было финансовых затрат, доступа всего населения к образованию, развитию медицинского обслуживания общества, недопущению в обществе нищеты, безработицы, бездомности и т. д.

Кроме того, государство может своими действиями оказывать на общество негативное воздействие: привести к снижению уровня его жизни, морали, демографическому спаду и т. д. Ярким примером этому может служить постсоветское «демократическое» государство 1990-х гг., которое, как отмечают исследователи, под влиянием зарубежных сил, выстраивающих «новый мировой порядок, применяя свои собственные ценности на всем мировом пространстве», сделало очень многое в плане создания материальных и иных условий для «успешной» деградации российского общества¹⁵³.

Помимо названных направлений, государство может воздействовать на развитие общества исключительно в каком-либо одном направлении, например в направлении милитаризации, как это имело место в довоенный период в фашистской Германии, Италии или Японии.

Данные, равно как и любые иные факторы, касающиеся относительной самостоятельности государства и его различных направлений воздействия на общество, необходимо не только иметь в виду, но и учитывать в процессе системного или иного познания, в том числе Российского государства, поскольку они оттеняют весьма важный аспект институционального и функционального состояния данного образования.

Применительно к Российскому государству в целом в плане системности не следует также упускать из виду тот факт, что, будучи суммативной по своей природе и характеру системой, оно состоит из нескольких, действующих в разных параметрах разнотипных государственных образований — органических систем.

§ 5. Сравнительный метод исследования Российского государства и права на разных этапах их развития

1. Среди многочисленных средств познания государственно-правовой материи в последние столетия все большее место занимает сравнительный метод. Исторически сложилось так, что данный метод нашел свое более широкое распространение и применение в правовой, а точнее, в сравнительно-правовой, нежели в государственной сфере.

На базе сравнительно-правовых исследований сформировалась, как известно, относительно самостоятельная дисциплина — сравнительное правоведение, основные принципы которого, отдельные положения и другие теоретические «наработки» могут быть использованы, как представляется, также и в формирующейся отрасли знания — сравнительном государствоведении. Иными словами, они могут быть применимы, разумеется, с определенными коррективами, не только в процессе сравнительного исследования права, но и государства как явления вообще и Российского государства в частности.

Необходимость их применения, как, впрочем, и более глубокой разработки самого сравнительного метода и сравнительной методологии, по поводу которых в научной литературе ведутся довольно длительные споры¹⁵⁴, обусловлена, с одной стороны, усложнением и появлением по мере развития общества разнообразных государственных образований, глубокое и разностороннее изучение которых требует широкого применения не только традиционных, но и относительно новых методов, включая сравнительный метод.

А с другой — непрерывным, все более расширяющимся и все более возрастающим по мере развития общества, а вместе с ним и государства и права, эмпирическим материалом, касающимся правоведения и государствоведения и требующим поиска наиболее адекватных путей и наиболее эффективных методов своего познания.

В отношении сравнительного правоведения и государствоведения, так же как и в отношении других наук, по справедливому замечанию М. Барга, «лишний раз подтвердилась давно уже подмеченная в истории науки закономерность: периоды, характеризующиеся главным образом накоплением фактического материала, неизбежно сменяются периодами, когда на первый план выдвигается задача его научного осмысления и обобщения»¹⁵⁵. Именно тогда, подчеркивал автор, когда наука становится способной «взглянуть на себя», на свою практику как бы со стороны, «происходит проверка, оттачивание и обогащение ее познавательных средств, создаются предпосылки для перехода ее на качественно новую ступень освоения изучаемой ею действительности»¹⁵⁶.

Однако разработка средств познания исследуемой сравнительно-правовой или любой иной юридической материи отнюдь не ограничивается только рамками юридической науки. В этом смысле прав был известный немецкий философ г. Радбрух, утверждая, что науки, вынужденные заниматься собственной методологией, являются «больными науками»,

В силу непосредственно прямой и обратной связи сравнительного правоведения и государствоведения с рядом других юридических и неюридических дисциплин¹⁵⁷, таких, в частности, как философия и социология, методологическая составляющая данных отраслей знания в виде основного сравнительного метода и соответствующей методологии формируется и развивается не только и даже не столько сама по себе, сколько в тесной взаимосвязи и взаимозависимости с методологическими составляющими этих отраслей знания и дисциплин.

Чтобы убедиться в этом, достаточно сказать, что даже само понятие (а в определенной мере — структура и содержание) сравнительного метода как основного, доминирующего в системе средств познания сравнительно-правовой материи метода, берет свое начало и является производным от всеобщего философского метода — его понятия и содержания.

При этом неважно, как понимается и как воспринимается этот общефилософский метод — в виде диалектико-материалистического метода, на основе и с привлечением которого шло исследование государственно-правовой материи в России и во многих других странах почти все последнее столетие или же в виде синергетического метода, а точнее, подхода, который, рассматривая государственно-правовую материю с идеалистических позиций, способен, по мнению отдельных авторов, фактически заменить собой диалектико-материалистический метод и соответствующий подход¹⁵⁸.

Ведь когда мы говорим о сравнительном методе, равно как и о других методах, таких, скажем, как методы правового регулирования, то в каждом случае речь идет именно о методе или о методах вообще как исходных явлениях и понятиях, а не о чем-либо ином.

Аналогично дело обстоит и с методологией познания сравнительно-правовой материи, понятие и содержание которой в значительной степени зависит от общего понятия и содержания методологии как таковой.

Не акцентируя внимания на многочисленных разночтениях относительно общего понятия метода и методологии, имеющих место в отечественной и зарубежной литературе, поскольку это требует специального исследования, применительно к рассматриваемой сравнительно-правовой материи, следует обратить внимание лишь на то, что в процессе исследования российского и другого государства необходимо: а) проводить четкое различие между сравнительным методом как одним из средств или инструментов познания государства, с одной стороны, и сравнительно-правовой методологией как учением, а точнее, теорией этого метода — с другой; б) исходить из того, что суть и содержание сравнительного метода и соответствующей методологии возникают и развиваются не сами по себе, а под воздействием рассматриваемой сравнительно-правовой материи; в) учитывать, что сравнительный метод и сравнительно-правовая методология, их понятие и формально-логическое содержание, будучи в известной мере производными от общефилософского понятия и содержания метода и методологии, существуют и функционируют в тесной связи и взаимосвязи с целым рядом других методов познания и методологий.

2. Идентифицируя метод сравнительного исследования российской, равно как и любой иной государственно-правовой материи и выделяя его среди других аналогичных ему по преследуемым целям и назначению методов, следует заметить, что в системе методов познания государственно-правовой действительности сравнительный метод играет далеко не последнюю роль. В научной литературе он рассматривается как «метод исследования, позволяющий выявить с помощью сравнения общее и особенное в различных государственно-правовых системах, более глубоко и четко определять их природу, более точно устанавливать особенности их функционирования и тенденции их развития».

Несмотря на то что сравнительный метод традиционно и весьма активно используется отечественными и зарубежными исследователями, он, а точнее, его понятие, содержание, соотношение данного метода как явления с другими сходными с ним и сопричастными явлениями и понятиями, не перестает быть предметом нескончаемых споров и разноречивых суждений.

В особенности это касается соотношения «сравнительного метода» и «сравнительного правоведения», которые в одних случаях традиционно рассматривались и рассматриваются как идентичные явления и понятия, а в других, наоборот, как разнопорядковые феномены¹⁵⁹.

В настоящее время данный вопрос остается до конца не решенным, хотя подавляющее большинство авторов все еще склоняется к мнению, что, несмотря на свою относительную самостоятельность и огромную методологическую значимость, сравнительный метод по отношению к процессу познания (в сопоставлении и противопоставлении) государственно-правовых систем — выступает, как было отмечено, лишь в качестве метода сравнительного правоведения и государствоведения.

Разумеется, сравнительный метод может широко использоваться и действительно используется не только при выявлении общих черт и особенностей различных государственно-правовых систем, но и при анализе государственно-правовой материи в рамках каждой из них в отдельности. Например, в рамках Российского государства и права.

Однако в таком случае он и получаемый в процессе его использования результат в виде новых научных знаний и обобщений, будучи локальным по своему характеру, не может претендовать a priori на всеобщность и универсальность. Последние качества сравнительного метода и получаемого в процессе его применения результата в виде новых научных знаний, выводов и обобщений, включая, в частности, разработку общего понятия и теории Российского государства, в полной мере проявляются и могут проявляться лишь на уровне сравнительного познания различных государственно-правовых систем.

При этом сравнительный метод применительно к процессу познания, например, правового государства выступает не сам по себе, в «обезличенном виде», а как одна из важнейших составных частей, неотъемлемый компонент и атрибут сравнительного правоведения и государствоведения.

Исходя из неразрывной внутренней связи и единства сравнительного метода и механизма сравнительного познания, можно с полной уверенностью сказать, что многое из того, что заложено в сравнительном методе, содержится также в механизме сравнительного познания, и наоборот.

Будучи важнейшей составной частью, компонентом сравнительного правоведения и государствоведения, сравнительный метод всегда был и остается неразрывно связанным не только с общефилософским методом познания правовой и иной действительности, но и со многими другими «рядовыми» методами, разрабатываемыми в рамках юридических и неюридических наук. Обращение к ним объективно обусловлено, с одной стороны, сложностью и многоаспектностью самой исследуемой государственно-правовой материи, а с другой — относительно ограниченными познавательными возможностями используемого при этом сравнительного метода.

Необходимость сравнительного правоведения и государствоведения «в обращении к исследовательским средствам других наук», как справедливо отмечается в связи с этим в научной литературе, возникает во всех тех случаях, когда поставленные цели исследования, требуемые результаты не могут быть получены инструментарием его собственного метода, т.е. с помощью сравнительного метода и соответствующего методологического подхода. Последний, замечает О. Ф. Скакун, занимающаяся исследованием данного вопроса, «обнаруживает себя именно тогда, когда необходимо привлечь в юриспруденцию, в нашем случае — в сравнительное правоведение, методологические средства как философского и метанаучного плана (общая теория систем, теория моделирования, общая теория деятельности и другие), так и других наук, “работающих” на принципиальную методологическую ориентацию научного исследования»¹⁶⁰.

Аналогичная мысль относительно того, что сравнительное государствоведение и правоведение используют «отнюдь не один сравнительный метод, а весь методологический арсенал, инструментарий правовой науки»¹⁶¹, что в этом смысле они отличаются от других юридических дисциплин, «скорее специфическим предметом, чем специфическим методом»¹⁶², последовательно проводилась и проводится также в ряде других сравнительно-правовых исследований.

Для такой постановки вопроса есть все основания, имея в виду неразрывную связь сравнительного правоведения и государствоведения с другими научными и учебными дисциплинами и, как следствие, — аналогичную связь сравнительного метода со всеми иными методами, «обслуживающими» сопредельные науки и учебные дисциплины. И в подобной постановке вопроса, как было отмечено, есть полный резон.

Однако несомненным при этом остается и то, что сравнительный метод как специфический и вместе с тем главный метод сравнительного государствоведения и правоведения, несмотря на прилагавшиеся в течение длительного времени усилия для его познания, все еще нуждается в своем дальнейшем, более глубоком и более разностороннем рассмотрении¹⁶³. В особенности это касается таких его сторон и аспектов, как внутренняя структура, строение данного метода, его содержание и функциональное назначение, характер отношений сравнительного метода со всеми иными сопряженными с ним методами и его место в системе этих методов.

3. Рассматривая специфику сравнительного метода познания Российского государства и, соответственно, его особенности по отношению к другим методам, следует, прежде всего, как представляется, окончательно определиться с характером и местом данного метода в системе других методов и ответить на вопросы типа: применяется ли данный метод только в сфере сравнительного правоведения и в этом смысле является частнонаучным методом, или же он распространяет свое действие и на другие сферы научных знаний и дисциплин и, исходя из этого, должен рассматриваться как общенаучный метод?

Ответ представляется очевидным: сравнительный метод нашел свое широкое применение не только в области государственно-правовых исследований, но и в сфере распространения других юридических и неюридических наук. Широкое распространение и применение сравнительного метода, отмечалось в отечественной юридической литературе еще в 70-е гг. прошлого века, «привело к появлению особых сравнительных наук (сравнительной лингвистики, сравнительной анатомии, сравнительного правоведения и другие). Сравнительные науки не только произвели значительный сдвиг в соответствующих отраслях знания, их значение состоит в том также, что они установили связь между науками и тем самым помогли развитию науки в целом»¹⁶⁴.

Исходя из того, что сравнительный метод применяется не только в юридических, но и в других науках, вполне логично его рассматривать, наряду с такими методами, как системный, метод анализа и синтеза, метод подведения менее общего под более общее понятие, метод синергетики, метод эксперимента и др., в качестве общенаучного метода.

Как общенаучный метод он широко используется в тесной связи и взаимодействии с частнонаучными методами, вырабатываемыми и применяемыми в рамках юридической науки в целом (методы толкования, методы выработки и принятия юридически значимых решений и другие), и со специальными методами, вырабатываемыми и используемыми отдельными отраслевыми и иными дисциплинами¹⁶⁵.

Будучи общенаучным по своей природе и характеру, сравнительный метод, так же как системный или любой иной такого рода метод, не теряет своего характера и своих базовых свойств, независимо от того, в какой сфере научных знаний он применяется, идет ли речь о правовой, экономической, политической или о какой-либо другой сфере.

В этом плане весьма спорным представляется отнесение сравнительного метода как такового, выступающего в виде метода сравнительного государствоведения и правоведения, к разряду частнонаучных методов¹⁶⁶.

Безусловно, адаптируясь к правовой, равно как и к любой иной сфере жизни общества, сравнительный метод приобретает свои специфические черты, обусловленные особенностями объекта и предмета сравнительного познания, а также теми непосредственными и конечными целями, которые преследуются исследователем, использующим данный метод в процессе своего исследования. Однако независимо от того, в рамках каких наук и в пределах каких сфер сравнительный метод применяется, он не утрачивает своего общенаучного статуса и своего изначального общеродового характера.

4. Между тем сохранение сравнительным методом в процессе его применения в сфере сравнительно-правовых, равно как и иных исследований, своих базисных признаков и свойств вовсе не означает, что он является раз и навсегда данным и неизменным.

В научной литературе верно по этому поводу подмечается, что сравнительный, так же как и любой иной метод, не является «однажды данной “отмычкой” решения разнообразных исследовательских задач», что «он “пребывает” в процессе постоянного расширения и усложнения своей системы и элементов методов других наук, их критического заимствования»¹⁶⁷.

Будучи сложным, многосторонним и многоаспектным явлением, содержание которого наполняется такими элементами, как различные познавательные средства, способы, принципы познания и приемы, сравнительный метод как основной метод сравнительного государствоведения и правоведения непрерывно развивается и совершенствуется. Это происходит не только за счет «критического заимствования» от методов других наук, но и в силу саморазвития и совершенствования его собственных составных частей — структурных элементов в виде расширяющегося по мере развития сравнительно-правовой материи круга средств познания, исследовательских приемов, принципов познания и др.

При этом, рассматривая сравнительный метод в процессе познания государства и права не только как «рабочий метод», но и как «определенную систему мышления — сумму критериев, которая должна обеспечить достижение правильного результата»¹⁶⁸, авторы вполне оправданно указывают на то, что в системе элементов сравнительного метода, так же как и в системе сравнительного государствоведения и правоведения в целом, «основным методическим принципом», на котором зиждятся все остальные элементы учения о методе — выбор объекта для сравнительного исследования, объем исследовательских работ, система понятий и т. д., — является функциональность¹⁶⁹.

Именно принцип функциональности, наряду с другими методологически значимыми принципами сравнительного государствоведения и правоведения, исходящий из того, что сравнивать можно лишь то, что выполняет одну и ту же функцию и решает одни и те же задачи, позволяет эффективно использовать сравнительный метод в самых разных условиях, в рамках самых различных, порою весьма далеких друг от друга методологически значимых подходов (аксиологический, социокультурный, антропологический и другие), а также в пределах самых разных исторических эпох и измерений.

Кроме принципа функциональности и наряду с ним важное теоретическое и практическое значение имеют и другие структурные элементы, наполняющие содержание сравнительного метода¹⁷⁰, а вместе с ним и сравнительно-правовой методологии.

В частности, имеется в виду группа принципов, касающихся процессов становления и развития сравнительного государствоведения и правоведения и самого сравнительного метода.

5. Наряду с названными принципами сравнительного анализа, которые в равной степени применимы к процессу сравнительного познания, как сугубо правовой, так и чисто государственной материи, включая Российское государство, в отечественной и зарубежной литературе рассматриваются и другие принципы.

Среди них выделяется, в частности, принцип сравнимости рассматриваемых явлений, институтов и учреждений. Суть его заключается в требовании, согласно которому допускается сравнение лишь «сравнимых» объектов, принадлежащих к одному и тому же роду или виду и обладающих сходными институциональными, функциональными и иными признаками и чертами.

Применительно к процессу сравнительного исследования Российского государства в качестве сравнимых с ним объектов могут выступать только другие государства, а также государственные образования, но не такие объекты, как, скажем, право, мораль, культура и др.

Аналогично обстоит дело также с соотношением Российского государства и его теории: государство может быть сравнимо только с государством, а теория — с теорией.

Важным принципом сравнительного исследования различных явлений, институтов и учреждений, в том числе и Российского государства, является принцип строгого соответствия друг другу различных уровней, форм и видов элементов сравниваемых систем¹⁷¹.

Независимо, например, от того, о каком — российском или ином государстве, сравниваемом с другими государствами, идет речь, в соответствии с данным принципом допускается сравнение только государства в целом как явления с другими государствами — явлениями, форм правления или государственного устройства одного государства с формами правления или государственного устройства других государств¹⁷², государственного режима одного, скажем, правового государства с государственным режимом другого такого же государства и т. д.

Помимо названных принципов сравнительного исследования Российского государства, так же как и любого иного явления, института и учреждения, механизму сравнительного познания свойственны и другие принципы.

Среди них: принцип всестороннего учета исторических, национальных и иных условий, в которых возникают и развиваются идеи того или иного государства, формируется его теория и зарождается в реальности как само государство; принцип установления и рассмотрения общих признаков и черт сравниваемых государственно-правовых систем, так и их особенностей; принцип сравнительного исследования государства не только в статике, но и в динамике; и др.

6. Будучи одинаковыми по своей природе, характеру и общему целевому назначению, данные, равно как и все другие принципы сравнительного познания государственно-правовой материи, реализуются не иначе, как под влиянием и с учетом особенностей исследуемого государства и окружающей его социально-экономической, политической и иной среды.

В процессе сравнительного исследования Российского государства, во избежание односторонности познания, теоретически и методологически важным представляется учитывать, прежде всего, такую его особенность, которая заключается в возникновении и функционировании на каждом историческом этапе его развития на основе российского общества, нового типа (феодального, капиталистического или социалистического) государства и права, кардинально отличающегося от всех других типов.

Из этого следует, что в процессе познания Российского государства сравнительный метод может быть эффективен и полезен не только и даже не столько в сравнении его с другими, зарубежными государствами, сколько в сравнении одного типа государственно-правового образования, возникшего на почве российского общества, с другими.

Речь при этом идет, в частности, о возможности сравнения государственно-правового образования капиталистического типа с государственно-правовым образованием феодального или социалистического («коммунистического») типа с целью выявления у них общих и особенных признаков и черт, характеризующих российское государственно-правовое образование в целом, на всем пути его исторического существования и функционирования, равно как и на разных этапах его развития.

Глава III.
Происхождение Российского государства и права

§ 1. Теоретическая и практическая значимость вопроса о происхождении государства и права

1. Изучение процесса происхождения российского, так же как и любого иного государства и права, имеет не только чисто познавательный, академический, но и политико-практический характер. Оно позволяет глубже понять социальную природу государства и права, их особенности и черты. Дает возможность проанализировать причины и условия их возникновения и развития. Позволяет четче определить все свойственные им функции — основные направления их деятельности, точнее установить их место и роль в жизни общества и политической системы.

Среди теоретиков государства и права никогда не было раньше и в настоящее время нет не только единства, но даже общности взглядов в отношении процесса происхождения государства и права¹⁷³. При рассмотрении данного вопроса никто, как правило, не подвергает сомнению такие, например, общеизвестные исторические факты, что первыми государственно-правовыми системами в Древней Греции, Египте, Риме и других странах были рабовладельческие государство и право. Никто не оспаривает того факта, что на территории нынешней России, Польши, Германии и ряда других стран никогда не было рабства. Исторически первыми здесь возникли не рабовладельческое, а феодальное государство и право.

Не оспариваются и многие другие исторические факты, касающиеся происхождения государства и права. Однако этого нельзя сказать о всех тех случаях, когда речь идет о причинах, условиях, природе и характере происхождения государства и права. Над единством или общностью мнений здесь преобладает разнобой.

Помимо общепризнанных мнений и суждений в вопросах происхождения государства и права нередко имеют место прямые искажения данного процесса, сознательное игнорирование ряда весьма существенных для его глубокого и всестороннего понимания фактов. «Если понятие государства, — писал в связи с этим еще в начале XX в. видный государствовед Гумплович, — часто сводилось к выражению политических тенденций, к изображению политической программы и служило знаменем для политических стремлений, — то не меньшему извращению должен был подвергаться и чисто исторический акт происхождения государств. Его часто искажали и сознательно игнорировали в пользу так называемых высших идей»¹⁷⁴. «Чисто исторический акт происхождения государств, — продолжал автор, — строили на идее, выводили из известных потребностей или, иначе говоря, из определенных рационалистических и нравственных мотивов. Полагали, что для поддержания морали и человеческого достоинства обязательно нужно скрыть действительный, естественный способ возникновения государств и выставить вместо него какую-нибудь «легальную и гуманную формулу»¹⁷⁵.

Дело, однако, заключалось не только и даже не столько в преднамеренном сокрытии «действительного, естественного способа» возникновения государства и права, сколько в различном понимании сути и самой значимости этого способа. Ведь один подход к пониманию естественного способа возникновения государства и права может быть связан, скажем, с естественным развитием экономики и общества, на базе или в рамках которых возникают государство и право, и совершенно другой — с естественным развитием общей культуры людей, их интеллекта, психики, наконец, здравого смысла, приведших к осознанию объективной необходимости формирования и существования государства и права.

2. Кроме этого, при рассмотрении проблем возникновения государства и права важно учитывать и то, что сам процесс появления государства и права далеко не однозначен. С одной стороны, необходимо различать процесс первоначального возникновения государства и права на общественной арене. Это процесс формирования государственно-правовых явлений, институтов и учреждений на основе разложившихся по мере развития общества догосударственных и, соответственно, доправовых явлений, институтов и учреждений. А с другой стороны, необходимо выделять процесс зарождения и развития новых государственно-правовых явлений, институтов и учреждений на базе ранее существовавших, но по каким-то причинам ушедших с общественно-политической сцены государственно-правовых явлений, институтов и учреждений.

Отмечая неоднозначный, двойственный характер процесса возникновения государства и права, известный российский правовед г. Ф. Шершеневич писал еще в 1910 г., что этот процесс непременно нужно исследовать как минимум в двух плоскостях. Важно исследовать, каким образом впервые в недрax общества зародилось государство. Это — одна плоскость, одно восприятие процесса возникновения государства и права. И совсем иначе ставится вопрос, когда исследуется, каким образом в настоящее время, когда почти все человечество живет в государственном состоянии, возможны новые государственные образования¹⁷⁶.

Необходимость такого дифференцированного подхода к исследованию процесса возникновения государства и права обусловливается тем, что в том и другом случае существуют разные условия возникновения и развития данного процесса, далеко не одинаковые причины возникновения этого явления, значительно отличающиеся друг от друга закономерности их становления и последующего развития.

Если, например, на ранних этапах развития государства и права доминирующую роль играли объективные, естественные факторы, то на последующих стадиях развития госудаpcтвeннo-пpaвoвoй материи, при смене одних, отживших свой век государств и правовых систем, другими, вновь возникающими государствами и правовыми системами, наряду с объективными факторами трудно переоценить роль субъективных факторов.

Поэтому при рассмотрении процесса возникновения одних государств и правовых систем на месте других по мере созревания общества все чаще стали обращать внимание не только на такую преимущественно естественную форму развития государственно-правовой материи, как эволюция, но и на такую содержащую в себе значительный субъективный заряд форму, как революция.

Отнюдь не случайно в многочисленных научных и художественных изданиях, наряду с различными объективными факторами, предопределяющими процесс замены одних государств и правовых систем другими, все большее внимание стали уделять и субъективным факторам. В равной мере это относится как к древнему миру — первоначальному периоду смены одних государственно-правовых систем другими, так и к средневековью и, разумеется, к настоящему времени.

Отвечая на вопрос, скольких видов бывают государства и как они приобретаются, известный философ, мыслитель эпохи Возрождения Н. Макиавелли писал, что государства могут быть «либо унаследованными — если род государя правил долгое время, либо новыми». Новым может быть государство в целом либо его часть, присоединенная к унаследованному государству вследствие завоевания. Новые государства, продолжал автор, разделяются на те, где подданные привыкли повиноваться государям, и те, где они испокон веков жили свободно. Государства приобретаются «либо своим, либо чужим оружием, либо милостью судьбы, либо доблестью»¹⁷⁷.

Способ приобретения государств или, иными словами, форма их возникновения имеют важное значение с точки зрения не только политической, а точнее — государственно-правовой теории, но и прагматической, с позиции практики.

Они имеют важное значение, во-первых, для удержания правящими элитами или отдельными лицами (царем, монархом, князем) вновь приобретенной государственной власти.

Трудно удержать власть новому государю, рассуждал Н. Макиавелли. И даже наследному государю, присоединившему новое владение, трудно удержать над ним власть вследствие «той же естественной причины, какая вызывает перевороты во всех новых государствах». А именно: люди, веря, что новый правитель окажется лучше, охотно восстают против старого. Однако вскоре они на опыте убеждаются, что обманулись, «ибо новый правитель всегда оказывается хуже старого. Что опять-таки естественно и закономерно, так как завоеватель притесняет новых подданных, налагает на них разного рода повинности и обременяет их постоями войска, как это неизбежно бывает при завоевании».

Таким образом, делает вывод автор, новый правитель наживает себе врагов среди тех, кого притесняет, и теряет дружбу тех, кто способствовал завоеванию. Причина заключается в том, что он не может вознаградить их в той степени, в какой они от него ожидали. С другой стороны, он не может применить к ним крутые меры, поскольку обязан им приобретением своей новой власти¹⁷⁸.

Каков же выход, по Макиавелли, из создавшегося положения? Какие меры необходимо предпринять, чтобы удержать «приобретенные» государство и государственную власть? Ответ на эти вопросы зависит от того, в каких условиях возникали новое государство и, соответственно, государственная власть.

Если они возникали в условиях забитости населения, не знавшего раньше никаких прав и свобод, а также в пределах территории одной страны и одного языкового пространства, новому правителю для удержания государственной власти требуется предпринять, согласно довольно циничному замечанию Макиавелли, по крайней мере, следующие «предосторожности». Прежде всего искоренить род прежнего государя, «ибо при общности обычаев и сохранении старых порядков ни от чего другого не может произойти беспокойства». А кроме того, необходимо предпринять меры для сохранения прежних законов и податей, которые будут способствовать тому, чтобы вновь образованное государство и все завоеванные земли слились «в одно целое с исконным государством завоевателя»¹⁷⁹.

В том же случае, когда государство и государственная власть возникают путем завоевания в чужой по языку и обычаям стране, правителю этого государства следует предпринять несколько иные меры. А именно — «учредить в одном-двух местах колонии, связующие новые земли с государствами завоевателя»; «сделаться главой и защитником более слабых соседей»; постараться ослабить сильных, а кроме того, следить за тем, чтобы в страну «как-нибудь не проник чужеземный правитель, не уступающий ему силой»¹⁸⁰.

Ссылаясь при этом на исторический опыт своих предшественников, Макиавелли пишет, что римляне, завоевывая страны и создавая новое государство, соблюдали все названные правила, в том числе «учреждали колонии, покровительствовали слабым, не давая им, однако, войти в силу; обуздывали сильных и принимали меры к тому, чтобы в страну не проникло влияние могущественных чужеземцев»¹⁸¹.

Во-вторых, способ или форма возникновения новых государств и правовых систем на месте старых имеет важное значение в морально-политическом и социальном плане как основа для формирования новых законов и их добровольного соблюдения.

В зависимости от того, как, каким образом формируется новое государство — создается ли оно, скажем, путем завоевания одних народов другими, образуется ли оно в результате освобождения народов и стран от колониальной зависимости — от этого в момент образования оно приобретает далеко не одинаковую социальную и морально-политическую основу для своего существования и функционирования, а значит, и, соответственно, далеко не равнозначную базу для своей правотворческой и правоприменительной деятельности.

Из многовекового опыта существования и функционирования вновь возникающих государств на базе старых со всей очевидностью следует, что и морально-политический потенциал, а следовательно, и их легитимность существования и функционирования находятся в прямой зависимости от легитимности способов их возникновения и от степени их поддержки со стороны народных масс. В прямой зависимости от этого находится также легитимность процессов правотворчества и правоприменения со стороны общества.

Спрашивается, писал по этому поводу Е. Н. Трубецкой, в силу каких причин законы, издаваемые вновь возникшим или давно существующим государством, должны признаваться правом и добровольно соблюдаться? Очевидно, отвечал сам себе автор, в силу того, что они изданы властью, которая имеет право их издавать, которая «имеет право на повиновение подданных». Но спрашивается, вторил автор, почему же власть имеет право на повиновение подданных? Не потому ли, что она обладает силою удерживать их в повиновении? Но мы знаем из исторического опыта, что сила сама по себе не создается и не может создавать права.

По отношению к власти, вполне обоснованно утверждал Трубецкой, которая господствует одной только голой силой, «подданные не связаны ни правовыми, ни вообще какими бы то ни было обязательствами». Власть имеет несомненное право господствовать лишь постольку, поскольку она действительно представляет собою то общество, над которым она господствует в том смысле, что служит его благу, выражает его волю, «соответствует господствующим в данной среде интересам и воззрениям».

Так или иначе, делал вывод исследователь, право власти сводится к праву того народа или общества, от имени которого она господствует и повелевает. Если мы обязаны повиноваться ей, то только потому и лишь постольку, поскольку она олицетворяет собою авторитет той или иной окружающей нас экономической, социальной, политической и иной общественной среды¹⁸².

В-третьих, способ или форма возникновения новых государств, а с ними и правовых систем, наряду с существующими или на месте некоторых ранее существовавших государственно-правовых систем, имеет огромное значение для их дальнейшего укрепления и развития в плане поддержания их высокого жизненного тонуса, усиления их социально-политической сбалансированности и живучести.

Из опыта формирования и функционирования в различных частях мира многочисленных государств следует, что государства, возникающие путем широкой опоры на массы, всегда имеют больше шансов на выживание и развитие, нежели государства, не имеющие такой широкой социальной опоры.

На примере возникновения в период средневековья «не в силу злодеяний и беззаконий, а в силу благоволения сограждан» новых государств и единовластных политических систем Макиавелли не без оснований считал, что «государю надлежит быть в дружбе с народом, иначе в трудное время он будет свергнут».

Новые государства и единовластие в них, рассуждал автор, учреждаются либо знатью, либо народом, «в зависимости от того, кому первому представится удобный случай». Знать, видя, что она не может противостоять народу, возвышает кого-нибудь из своих и провозглашает его государем, чтобы за его спиной утолить свои вожделения. Так же как и народ, видя, что не может сопротивляться знати, возвышает кого-нибудь одного, чтобы в его власти обрести для себя защиту. Тому, кто приходит к власти с помощью знати, «труднее удержать власть, чем тому, кого привел к власти народ, так как государь окружен знатью, которая почитает себя ему равной, он не может ни приказывать, ни иметь независимый образ действий. Тогда как тот, кого привел к власти народ, правит один и вокруг него нет никого или почти никого, кто не пожелал бы ему повиноваться»¹⁸³.

Кроме того, пояснял исследователь, нельзя честно, не ущемляя других, удовлетворить притязания знати, но можно удовлетворить требования народа, так как «у народа более честная цель, чем у знати: знать желает угнетать народ, а народ не желает быть угнетенным». Сверх того, с враждебным народом нельзя ничего поделать, ибо он многочислен, а со знатью — можно, ибо она малочисленна. Народ, на худой конец, отвернется от государя, тогда как от враждебной знати можно ждать не только того, что она отвернется от государя, но даже пойдет, против него, ибо она «дальновидней, хитрее, загодя ищет путей к спасению и заискивает перед тем, кто сильнее».

Таким образом, делал вывод Н. Макиавелли, если государь пришел к власти с помощью народа, то он «должен держать его дружбу, что совсем нетрудно», ибо народ требует только того, чтобы его не угнетали. Но если государя привела к власти знать наперекор народу, то первый его долг — заручиться дружбой народа, что опять-таки нетрудно сделать, если взять народ под свою защиту. Люди по своей природе таковы, что, видя добро со стороны тех, от кого ждали зла, особенно привязываются к благодетелям, поэтому народ еще больше расположится к государю, чем если бы сам привел его к власти¹⁸⁴.

3. Широкая поддержка народных масс в процессе возникновения государства имеет решающее значение не только для укрепления власти и поддержания в последующем высокого жизненного тонуса государства, но и для успешного преодоления возникающих при этом кризисов.

Речь при этом идет не только о кризисах становления и роста государственного механизма, когда еще молодое государство самоутверждается, укрепляет свою власть и нередко является ареной ожесточенной борьбы за завоевание власти, но и о кризисах «зрелого возраста», возникающих на более поздних этапах развития общества и государства, когда, по словам известного французского правоведа М. Ориу, «зрелое государство стремится осуществить внутри себя политическую свободу и, в то же самое время, социальную справедливость»¹⁸⁵. Такого рода кризисами, по утверждению автора, являются политические и социальные кризисы современной нам эпохи, начало которым положила английская революция 1688 г. и французская революция 1789 г. и которые были вызваны «негармоничным развитием некоторых идей или принципов» и породили не только революционный дух, но и дух реакции как противодействие ему. Борьба между ними все шире развертывается на наших глазах¹⁸⁶.

Слова эти были сказаны М. Ориу больше ста лет назад. Во многом они сохраняют свою актуальность и поныне. Речь, разумеется, идет не только о борьбе сугубо революционного и реакционного духа. Вопрос ставится шире. Речь, как это было всегда, идет о периодически обостряющихся и ослабляющихся противоречиях и конфликтах между власть имущими в различных странах и остальной массой населения, а также между отжившими свой век государствами и политическими режимами, с одной стороны, и вновь нарождающимися — с другой. Это бесконечный, никогда не прекращающийся, как и сама многообразная и весьма противоречивая жизнь, и никакие страны не избегающий процесс.

Рано или поздно он затрагивает в той или иной мере все без исключения государства и политические режимы. Распад Римской империи и образование на ее основе ряда самостоятельных государств, распад Британской империи, развал СССР и образование на их основе новых, самостоятельных государств и многие другие примеры из глубокой истории и современности свидетельствуют именно об этом. Бывшие сверхдержавы или обычные рядовые государства под влиянием происходящих в обществе и в окружающем мире процессов претерпевали и претерпевают существенные изменения, а со временем уходят с мировой арены.

Этот процесс неизбежно коснется и всех ныне существующих, даже, казалось бы, самых сильных в промышленном, военном и некоторых других отношениях государств: США, Канады, Англии, Франции др. Эволюционные или радикальные, революционные изменения предопределены самой их социально-политической природой, а также непрерывно происходящими изменениями в мировой экономике, политике, идеологии, науке, культуре.

Чтобы глубоко и всесторонне понять сущность и особенности существующих ныне государств и правовых систем, а также попытаться выявить исторические тенденции их развития в будущем, необходимо прежде всего изучить, как эти государства и государственные образования возникают, какой путь они проходят и чем становятся. Ленин В. И., безусловно, был прав, когда писал, что если рассматривать какое угодно общественное явление, включая государство, под углом зрения его возникновения и развития, то в нем, несомненно, окажутся остатки прошлого, основы настоящего и зачатки будущего¹⁸⁷.

Таким образом, акцентируя внимание на изучении проблем возникновения и развития государства в настоящем, мы тем самым перебрасываем мост в его прошлое и создаем предпосылки для понимания основных тенденций его развития в будущем.

Рассматривая проблему взаимосвязи и взаимодействия настоящего с прошлым и будущим на примере эволюции общества, Н. М. Коркунов писал, что рядом с настоящим для общества и государства имеет важное значение и прошлое. Каждое поколение имеет известное влияние на развитие общественной жизни в будущем, с одной стороны, и каждое поколение получает богатое наследство от отцов и дедов из прошлого, с другой стороны.

Жизнь и уклад общества, подчеркивал ученый, в большей степени определяются прошлым, чем больше это прошлое богато историческими событиями. Слабое общество в настоящем может, однако, продолжать существовать, если оно богато прошлым. Примером может служить Римская империя, существовавшая в течение долгого времени после того, как настоящие условия, несомненно, вели ее к падению. Ее прошлое было так богато, что даже варвары, разрушившие ее политическое могущество, не могли не преклоняться перед величием ее цивилизации.

Однако рядом с прошлой исторической жизнью, продолжал Н. М. Коркунов, определяющей уклад всей общественной жизни, и рядом с настоящими благоприятными или неблагоприятными условиями находится еще третий элемент, составляющий важную отличительную черту общественных явлений. В силу того, что человек одарен сознанием и памятью, он переносится от прошедшего к будущему. Память и желание — две стороны одного и того же явления. Все то, что человек накопил в опыте прошлого, он так или иначе переносит в будущее. Каждый человек способен благодаря создаваемым им идеалам иметь свое собственное представление о будущем. «Существование этих идеалов или отсутствие их, их характер, все это чрезвычайно важные моменты, определяющие общественную жизнь».

Таким образом, делал вывод автор, общество определяется тремя моментами: «настоящими условиями жизни, прошедшими и теми идеалами, которые образуются на основании прошедшего опыта»¹⁸⁸.

Сказанное в полной мере относится не только к общественной, но и к государственной жизни, к государству. Возникновение и становление любого из его типов в настоящем всегда имеет свои корни в виде причин, условий, материальной, социальной, политической и иной основы данного процесса в прошлом. Одновременно с этим процессом закладываются материальные и иные предпосылки для поддержания его высокого жизненного тонуса, для его укрепления и развития в будущем. Исходным моментом во всем этом движении государственно-правовой материи является процесс возникновения государства и права со всеми свойственными ему признаками и особенностями в виде его различных способов и форм проявления, разных условий и причин формирования государства и права, разнообразных обычаев и традиций, содействующих или препятствующих их зарождению.

4. Акцентируя внимание на общих закономерностях возникновения и становления государства и права в прошлом и неразрывной связи этого процесса, а точнее — его последствий, с настоящим и будущим, не следует упускать из виду также особенности проявления этих закономерностей на национальном уровне, на уровне возникновения и становления каждого отдельно взятого национального государства и права.

В наличии различных, порою весьма значимых для судеб государств и правовых систем особенностей можно убедиться на многочисленных примерах возникновения и становления государства и права в странах Западной Европы, России и других странах.

Например, среди важных особенностей процесса возникновения и становления Древнерусского государства (Киевская Русь) — государства восточных славян (IX–XII вв.), отразившихся на дальнейшем развитии русской государственности, выделялись такие как: а) образование этого государства (882 г.) на основе объединившихся между собой под властью Киева двух крупнейших для того времени славянских государств — Киевского и Новгородского. Позднее киевскому князю, возглавившему это объединенное государство, подчинились другие славянские племена; б) неразвитость во время образования данного государства по сравнению с государствами античного мира (Древний Рим, Греция и другие) рабовладельческих отношений. В рабское положение попадал лишь ограниченный круг людей, а именно — пленные, захваченные во время военных походов князя с дружиной. Рабский труд, констатируют историки, «у славян (как и у германцев) не стал основной формой эксплуатации, экономические, климатические, географические и другие условия не способствовали этому»¹⁸⁹; в) формирование правящего класса, определявшего в конечном счете внутреннюю и внешнюю политику государства и таким образом влиявшего на его дальнейшее развитие, из двух социальных слоев: старой «родоплеменной аристократии» — вождей, старейшин и жрецов, и из общинников, «разбогатевших на эксплуатации рабов и соседей»¹⁹⁰.

Сравнивая процесс образования и функционирования Древнерусского государства (Киевской Руси) — раннефеодальной монархии с раннефеодальными монархиями Западной Европы, исследователи-эксперты в данной области с полным основанием заключают, что «несмотря на то, что Киевская Русь имела в своем социально-политическом строе и правовой культуре немало общих черт с раннефеодальными монархиями Западной Европы, в целом она являла собой государство весьма самобытное, существенно отличавшееся от западноевропейского варианта раннефеодальной государственности»¹⁹¹.

Наиболее значимые отличительные особенности Киевской Руси заключались, в частности: в более значительной роли, по сравнению с государствами Западной Европы, государственной власти в общественно-политических процессах; в особенностях механизма властвования на территории Киевской Руси; в особенностях порядка осуществления государственной власти и ее передачи от одного князя другому; в своеобразии статуса князя, а также — в особенностях характера «взаимоотношения княжеской власти и церкви»¹⁹².

Данные и другие им подобные особенности процесса образования и функционирования Русского государства оказывали значительное влияние на него не только на ранних стадиях его развития, когда оно представляется в виде Древнерусского государства, но и на всех последующих этапах эволюции общества, а вместе с ним — дальнейшего, разнотипового развития государства и права.

§ 2. Разнообразие теорий происхождения государства и права: причины и следствие

1. Многовековой опыт изучения российского, так же как и других государств и правовых систем, породил множество самых различных теорий и доктрин, касающихся различных сторон исследуемых ими функций, преследуемых целей, решаемых ими задач и др.

Заметное место среди них занимают теории и доктрины, каждый из которых по своему объясняет процесс возникновения и развития, в той или иной стране или же на общетеоретическом уровне государства и права.

Существование множества такого рода теорий и доктрин — явление вполне естественное и легко объяснимое, имея при этом в виду, прежде всего, тот общеизвестный факт, что каждая из них отражает взгляды различных групп, слоев, классов, наций и других социальных общностей на данный процесс или взгляды и суждения одной и той же социальной общности на различные аспекты данного процесса возникновения и развития государства и права. В основе этих взглядов и суждений всегда находились и находятся различные экономические, финансовые, политические и иные интересы.

Речь идет не только о классовых интересах и связанных с ними противоречиях, как это длительное время утверждалось в отечественной и отчасти зарубежной литературе. Вопрос ставится гораздо шире. Имеется в виду весь спектр существующих в обществе интересов и противоречий, оказывающих прямое или косвенное влияние на процесс возникновения, становления и развития государства и права.

За время существования юридической, философской и политической наук были созданы десятки самых различных теорий и доктрин, высказаны сотни, если не тысячи, самых различных предположений. Вместе с тем споры о природе государства и права, причинах, истоках и условиях их возникновения продолжаются и по сей день.

Причины их и порождаемых ими многочисленных теорий заключаются в следующем. Во-первых, в сложности и многосторонности самого процесса происхождения государства и права и объективно существующих при этом трудностях его адекватного восприятия со стороны исследователей, обусловленного их несовпадающими, а порою противоречивыми экономическими, политическими и иными взглядами и интересами. Во-вторых, в преднамеренном искажении процесса первоначального или последующего (на основе ранее существовавшего государства), возникновения государственно-правовой системы в силу конъюнктурных или иных соображений. В-третьих, в преднамеренном или непреднамеренном допущении смешения в ряде случаев процесса возникновения государства и права с другими сопредельными, соотносящимися с ним процессами.

Обращая внимание на последнее обстоятельство, г. Ф. Шершеневич не без оснований сетовал, в частности, на то, что вопрос о происхождении государства часто смешивается с вопросом «об обоснованности государства». Конечно, рассуждал он, логически эти два вопроса совершенно различны, но «психологически они сходятся общими корнями». Вопрос о том, почему нужно повиноваться государственной власти, в таком представлении логически связывается с вопросом, каково ее происхождение.

Таким образом, в строго теоретическую проблему о происхождении государства вносится чисто политический момент. «Не то важно, каково было в действительности государство, а как найти такое происхождение, которое способно было бы оправдать заранее предвзятый вывод»¹⁹³. В этом, по мнению автора, заключается основная цель смешения названных явлений и отражающих их понятий. В этом одна из причин множественности и неоднозначности произрастающих на данной основе теорий.

Различного рода теории возникают не только в связи с неправомерным смешением процесса возникновения государства с другими взаимосвязанными с ним процессами. Аналогичная картина наблюдается и в отношении процесса зарождения и становления права, его первоначального возникновения¹⁹⁴. При этом нередко имеет место неправомерное смешение происхождения права с его развитием.

На это особое внимание обращал, в частности, Н. М. Коркунов. Объяснение происхождения права, писал он, не может ограничиваться и подменяться указанием на то, как развивается право. Главный и самый трудный вопрос заключается в объяснении первоначального возникновения права и того, каким образом впервые появляется «самое сознание о праве».

В современном быту, размышлял он, мы знаем, что право творится и развивается сознательной деятельностью и при этом «отправляется от сознания недостатков или неполноты уже существующего права. Но откуда же взялось первоначальное сознание о праве?». Разрешение вопроса тем труднее, заключал автор, что сознание людей всегда предполагает уже готовый объект, готовое содержание. Обыкновенно объект одного акта сознания дается предшествующим ему также сознательным актом. Но когда речь идет о первоначальном возникновении сознания относительно права или государства, то такое объяснение неприменимо. Остается предположить или врожденность правосознания, или же что «первоначально объект правосознания дается бессознательным актом»¹⁹⁵.

Не имея возможности или не умея вполне определенно и аргументированно ответить на данный вопрос, исследователи зачастую обращаются к проблемам развития права вместо изучения проблем его первоначального возникновения. Такая подмена близких, но не равнозначных явлений и отражающих их понятий нередко уводит в сторону от познания процесса возникновения государства и права и создает благоприятную основу для появления самых различных, порою весьма противоречивых суждений и теорий.

Кроме того, оставляя вопрос о происхождении государства и права весьма запутанным и нерешенным, не умея, как отмечал Н. М. Коркунов, естественным путем объяснить их происхождение, в них начали усматривать «божественное установление». Государство и право получает, таким образом, в глазах людей значение некоего объективного порядка, «независящего от человеческой воли, стоящего выше человеческого произвола»¹⁹⁶.

2. И это действительно так. Как показывает опыт, в решении проблем происхождения государства и права особая роль на протяжении всей истории развития человечества отводилась религии. Еще в Древнем Египте, Вавилоне и Иудее выдвигались идеи божественного происхождения государства и права. «Закон дал нам Моисей, наследие обществу Иакова», — читаем мы в Библии.

Но особенно широкое распространение данные идеи получили на стадии перехода многих народов к феодализму и в феодальный период. На рубеже XII–XIII вв. в Западной Европе развивается, например, теория «двух мечей». Она исходит из того, что основатели церкви имели два меча. Один они вложили в ножны и оставили при себе. Ибо не пристало церкви самой использовать меч. А второй они вручили государям для того, чтобы те могли вершить земные дела. Государь, по мнению богословов, наделяется церковью правом повелевать людьми и является слугой церкви. Основной смысл данной теории в том, чтобы утвердить приоритет духовной организации (церкви) над светской (государством) и доказать, что нет государства и власти «не от Бога».

Примерно в тот же период появляется и развивается учение широко известного в просвещенном мире ученого-богослова Фомы Аквинского (1225–1274). Он утверждал, что процесс возникновения и развития государства и права аналогичен процессу сотворения Богом мира. Сам божественный разум, согласно учению Ф. Аквинского, управляет всем миром. Он лежит в основе всей природы, общества, мирового порядка, каждого отдельного государства.

Автор выступал за активное проникновение богословской идеологии в науку и философию, за неразрывную взаимосвязь светских и религиозных институтов. Религия, по логике Ф. Аквинского, должна обосновывать необходимость возникновения и существования государства. В свою очередь, последнее обязано защищать религию.

Призывая светские власти беспощадно бороться с еретиками, Ф. Аквинский писал, что «извращать религию, от которой зависит жизнь вечная, гораздо более тяжкое преступление, чем подделывать монету, которая служит для удовлетворения потребностей временной жизни. Следовательно, если фальшивомонетчиков, как и других злодеев, светские государи справедливо наказывают смертью, еще справедливее казнить еретиков».

Религиозные учения о происхождении государства и права имеют хождение и поныне. Наряду с ними продолжают существовать идеи, высказанные еще в Древнем Риме, о том, что на возникновение и развитие государства и права, а также на закат отдельных государств и правовых систем решающее влияние оказали человеческие слабости и страсти. Среди них — жажда денег и власти, алчность, честолюбие, высокомерие, жестокость и другие отрицательные человеческие черты и страсти. «Что послужило главной причиной упадка Римского государства?» — спрашивает, например, римский историк I в. до н. э. Гай Саллюстий Крисп в известной его работе «Заговор Кателины» и отвечает — «упадки нравов, стяжательство, страсть к распутству, обжорству и прочим излишествам».

После того, пишет Саллюстий, когда «трудом и справедливостью» возросло Римское государство, когда силою оружия были укрощены великие цари и смирились дикие племена, когда исчез с лица земли Карфаген — соперник римской державы и «все моря, все земли открылись перед нами, судьба начала свирепствовать и все перевернула вверх дном». Римляне, которые с легкостью и достоинством переносили лишения, опасности и трудности, не выдержали испытания досугом и богатством.

Сперва, подмечает Саллюстий, развилась жажда денег, за нею — жажда власти, и обе стали как бы общим корнем всех бедствий. Так случилось потому, что корыстолюбие сгубило верность, честность и остальные добрые качества. Вместо них «оно выучило высокомерию и жестокости, выучило презирать богов и все полагать продажным». Честолюбие многих сделало лжецами, заставило «в сердце таить одно», а вслух говорить другое. Дружбу и вражду оценивать «не по сути вещей, а в согласии с выгодой. О пристойной наружности заботиться больше, чем о внутреннем достоинстве».

Начиналось все с малого, продолжает Саллюстий. Иногда встречало отпор. Но затем «зараза расползалась, точно чума, народ переменился в целом, и римская власть из самой справедливой и самой лучшей превратилась в жестокую и нестерпимую».

С той поры, заключает историк, как богатство стало вызывать почтение, как спутниками его сделались слава, власть, могущество, начала вянуть доблесть, бедность считаться позором и бескорыстие — недоброжелательством.

Особенно сильно падение нравов отразилось на молодежи. Ее легко было подтолкнуть на преступление, лжесвидетельство и мошенничество. В ней легко было воспитать презрение к верности. По вине богатства «на юность напала роскошь и алчность, а с ними и наглость: хватают, расточают, свое не ставят ни во что, жаждут чужого, стыд и скромность, человеческое и божественное — все нипочем, их ничто не смутит и ничто не остановит».

Все сказанное о падении нравов населения окончательно подорвало моральные основы Римского государства, и оно было обречено. Так может случиться с любым государством. Нравы — положительные и отрицательные, добрые и злые — несомненно, играли и играют важную роль в процессе возникновения и развития государства и права. Важную, но не решающую. Они являются скорее следствием, но не первопричиной. Хотя и выступают иногда, как в случае с Римской империей, на первый план.

Как показывает исторический опыт, главные причины возникновения и развития государства и права лежат вовсе не в сфере морали или религии. Они коренятся в области экономики и в социальной сфере жизни людей.

Научные исследования и выводы свидетельствуют о том, что государственная организация приходит на смену родоплеменной организации, право — на смену обычаям. И происходит это в силу не самого по себе изменения общественных нравов, религиозных воззрений и взглядов, а коренных изменений в экономической сфере и в самом обществе. Именно они привели к разложению первобытно-общинного строя и к утрате способности регулировать общественные отношения в новых условиях.

3. Кроме названных условий и объективных в большинстве своем причин, обусловивших появление разнообразных теорий происхождения государства, а вместе с ним и права, определенную роль в этом процессе традиционно играли также и субъективные, мировоззренческие факторы, отражающие различные, сложившиеся в обществе политические и идеологические установки.

Следует заметить, что субъективное восприятие любого социального или иного явления, включая процесс возникновения государства и права, по сути, является неизбежным, поскольку каждый исследователь имеет свой взгляд и свое представление о рассматриваемом им объекте, обусловленные его самыми различными — материальными, социальными, политическими и иными — интересами.

Дело при этом, однако, заключается в том, насколько те или иные взгляды и представления, а вместе с тем и формируемые теории происхождения государства и права, адекватно воспринимают и отражают сложившиеся в обществе социально-экономические и все иные реалии.

В тех случаях, когда теории полностью и адекватно отражают реальную действительность, как это, например, имеет место в материалистической теории, такие теории, несомненно, способствуют глубокому и разностороннему познанию процесса возникновения государства и права и играют позитивную роль.

Во всех других случаях, когда теории происхождения государства и права, равно как и иные государственно-правовые теории, расходятся с реальной действительностью, они не могут выполнять позитивные познавательные функции и в силу этого в процессе исследования государства и права играют негативную роль. В качестве одного из примеров такого рода искусственно созданных теорий может служить норманнская теория происхождения Древнерусского государства.

§ 3. Материалистическая теория возникновения государства и права

1. Суть и содержание материалистической теории возникновения государства и права, зачастую именуемой марксистской теорией по причине того, что в марксистской государственно-правовой идеологии этой теории уделялось особое внимание, сводятся в конечном счете к следующим постулатам: а) государство — явление не вечное, ибо первобытное общество не знало государственного устройства; б) государство возникает и развивается только на базе классового общества; в) движущей силой его развития является разрешение возникающих в обществе классовых противоречий в силу материального и иного неравенства людей, а также по причине эксплуатации одного человека другим.

Материалистическая теория опирается на общепризнанные положения о том, что первобытное общество в силу слабости производительных сил и, как следствие, слабости своего материального обеспечения не знало ни материального, ни социального расслоения, приведшего в конечном счете к возникновению классов, а вместе с ним — государства и права.

Лишь известные во всемирной истории крупнейшие разделения труда, связанные с отделением скотоводства от земледелия, ремесла от земледелия и с появлением торговли и обмена, привели к быстрому росту производительных сил и способности человека производить больше средств к существованию, чем это было нужно для поддержания жизни. Становится экономически выгодным использовать чужой труд. Военнопленных, которых раньше убивали или принимали на равных в свой род, стали превращать в рабов, заставляли работать на себя. Производимый ими достаточный (сверх необходимого для прокормления) продукт присваивали.

В обществе сначала наметилось, а затем, по мере разделения труда, быстро усилилось имущественное расслоение. Появились богатые и бедные. В целях получения остаточного продукта стал широко использоваться труд не только военнопленных, но и своих сородичей. Имущественное неравенство повлекло за собой социальное неравенство. Общество постепенно, в течение многих тысячелетий расслаивалось на различные устойчивые группы, классы, социальные прослойки со своими собственными интересами и далеко не одинаковым статусом.

Во всей Галии, писал по этому поводу еще в глубокой древности Гай Юлий Цезарь (100–44 гг. до н. э.), «существуют вообще только два класса людей, которые пользуются известным значением и почетом, ибо простой народ там держат на положении рабов: сам по себе он ни на что не решается и не допускается ни на какое собрание. Большинство, страдая от долгов, больших налогов и обид со стороны сильных, добровольно отдается в рабство знатным, которые имели над ними все права господ над рабами».

Об аналогичной ситуации, складывающейся между различными классами и слоями населения в связи с имущественным неравенством, во все последующие столетия писали многие авторы. Но особое значение данному фактору, оказавшему огромное влияние на процесс возникновения государства и права, уделялось в период становления капитализма и в последовавшие за этим годы. Так, всемирно известный английский экономист Д. Рикардо (1772–1823) обращал внимание на то, что «продукт земли — все, что получается с ее поверхности путем соединенного приложения труда, машины и капитала, — делится между тремя классами общества, а именно — землевладельцами, собственниками денег или капитала, необходимого для ее обработки, и рабочими, трудом которых она обрабатывается»¹⁹⁷.

Маркс К. и Энгельс Ф. исходили из того, что с возникновением и существованием классов неразрывно связано возникновение и существование государства и права. Государство, писал Энгельс, существует «не извечно. Были общества, которые обходились без него, которые понятия не имели о государстве и государственной власти. На определенной ступени экономического развития, которая необходимо связана была с расколом общества на классы, государство стало в силу этого раскола необходимостью»¹⁹⁸.

Ленин В. И. рассматривал государство как «продукт и появление непримиримости классовых противоречий». Государство, писал он в работе «Государство и революция», возникает «там, тогда и постольку, где, когда и поскольку классовые противоречия объективно не могут быть примирены»¹⁹⁹.

В отличие от многих буржуазных авторов, считавших, что государство и право существуют на всех стадиях развития человеческого общества, пролетарские ученые и идеологи придерживались иного мнения. С их точки зрения, государство и право имманентны лишь классовому обществу. Что же касается доклассового, первобытного общества, то в нем существуют лишь зачатки государства и права. «Доклассовое общество без государства и классовое общество с государством», — заключал Ленин²⁰⁰.

2. При первобытном строе начавшееся расслоение общества первоначально ведет к тому, что из общей массы членов рода выделяется знать — обособленная группа вождей, военачальников, жрецов. Используя свое общественное положение, эти люди присваивали себе большую часть военной добычи, лучшие участки земли, приобретали огромное количество скота, ремесленных изделий, орудий труда. Свою власть, ставшую со временем наследственной, они использовали не столько для защиты общественных интересов, сколько для личных, для удержания в повиновении рабов и неимущих соплеменников. Появились и другие признаки разложения первобытно-общинного строя и соответствующей ему родоплеменной организации, которая постепенно стала вытесняться государственной организацией²⁰¹.

В новых общественно-экономических условиях прежняя система организации власти — родоплеменная, рассчитанная на управление обществом, не знавшим имущественного разделения и социального неравенства, оказалась бессильной перед растущими изменениями в сфере экономики и социальной жизни, усиливающимися противоречиями в общественном развитии, перед углубляющимся неравенством. «Родовой строй, — писал Энгельс в работе “Происхождение семьи, частной собственности и государства”, — отжил свой век. Он был взорван разделением труда и его последствием — расколом общества на классы. Он был заменен государством»²⁰². Государственные органы и организации частично появились в результате преобладания органов и организаций, сложившихся в рамках первобытно-общинного строя, частично — путем полного вытеснения последних.

О появлении признаков государства в любой стране свидетельствует прежде всего выделение из общества особого слоя людей, не производящих материальных или духовных благ, а занятых лишь управленческими делами. Об этом же свидетельствуют наделение данного слоя людей особыми правами и властными полномочиями; введение различных налогов и всевозможных податей, займов; подразделение членов общества не по кровнородственному признаку, как это было при первобытно-общинном строе, а по административно-территориальному признаку; появление на постоянной основе особых отрядов вооруженных людей, дружин, признанных, с одной стороны, защищать территорию и общество от нападения извне, а с другой — вести самим новые территориальные завоевания.

О появлении признаков государственной организации общества и вытеснении ею первобытно-общинной организации свидетельствуют и другие факторы. Помимо всего прочего они указывают на то, что государство не навязывается обществу извне. Оно возникает на его основе естественным путем. Вместе с ним оно развивается и совершенствуется. «Все древнейшие государственные организации, — писал в середине XIX в. немецкий историк г. Ландау, — возникли не из человеческого произвола, не благодаря организационным эдиктам... Как раз наоборот. Они выросли, словно растение из зерна, брошенного в землю, в силу объективной необходимости, в силу неизменных, самой природой данных законов»²⁰³.

Аналогично обстоит дело и с государственной (или публичной) властью, являющейся признаком государства.

Право в силу тех же причин, что и государство, появляется в мире и под воздействием тех же экономических, социальных и политических процессов изменяется²⁰⁴.

До появления имущественного расслоения населения и социального неравенства общество не нуждалось в праве. Оно вполне могло обходиться и обходилось обычаями, опиравшимися на власть авторитета советов старейшин и регулировавшими все общественные отношения. Однако положение коренным образом изменилось, когда появились группы, слои и классы со своими собственными, противоречащими друг другу и противоборствующими интересами.

Родовые обычаи, рассчитанные на полное равенство членов общества и на добровольное соблюдение содержащихся в них правил, в новых условиях оказались бессильными. Возникла жизненная необходимость в новых правилах — регуляторах общественных отношений, которые бы учитывали коренные изменения в обществе и обеспечивались не только силой общественного воздействия, но и государственным принуждением. Таким регулятором и стало право.

Важнейшие признаки, свидетельствующие о его появлении, по мнению исследователей, следующие: социальное и имущественное расслоение в обществе, образование классов — антагонистов — бедных и богатых, угнетенных и угнетателей; постепенное сосредоточение частной собственности и права на нее в одних руках и полное их отсутствие в других; возникновение, наряду с имущественными, семейно-брачных и иных правоотношений; придание действующим социальным нормам общеобязательного характера, обеспечиваемого принудительной силой со стороны возникающих государственных органов; и др.

Первоначально право складывается как совокупность новых обычаев, к соблюдению которых обязывали зарождающиеся государственные органы и прежде всего суды. Позднее правовые нормы (правила поведения) стали устанавливаться актами князей, королей и просто наделенных такими полномочиями чиновников.

Разумеется, богатеющая родовая знать, правящая верхушка всегда стремились закрепить в этих актах и обычаях прежде всего свои собственные имущественные и иные интересы, усилить с помощью зарождающегося права свою власть. Ей это в значительной степени всегда удавалось, о чем можно судить по характеру и содержанию дошедших до нас правовых и литературных памятников той эпохи, и в особенности памятников Древней Греции, Древнего Рима, Древнего Египта, Вавилона²⁰⁵.

Например, в хорошо известных каждому образованному правоведу «Институциях» римского юриста II в. н.э. Гая имущественное и социальное неравенство людей закреплялось так: «Главное разделение лиц состоит в том, что все люди — или свободные или рабы». Затем уточнялось: «Из свободных людей одни — свободнорожденные, другие вольноотпущенные. Свободнорожденные суть те, которые родились свободными, вольноотпущенные — это те, которые отпущены на волю из законного рабства».

В «Институциях», имевших юридическую силу и выступавших одновременно в качестве учебника по римскому праву, закреплялась власть правящих кругов, одной части общества над другой, одних членов семьи над другими.

Итак, говорится в данном акте, «под властью господ состоят рабы; эта власть над рабами — есть институт общенародного права, ибо у всех вообще народов мы можем заметить, что господа имеют над рабами право жизни и смерти и что все, что приобретается рабом, приобретается господину».

Далее в «Институциях» Гая предусмотрено деление лиц на «самовластных», т. е. обладающих широкой властью по отношению к другим лицам, и подвластных. «Из подвластных одни находятся под властью отца, другие — под властью мужа, третьи — в неограниченной власти (mancipio) от другого».

Экономическое и социальное неравенство, право собственности у одних и отсутствие его у других, власть господствующих слоев и классов закреплялись не только в римском праве, но и в праве других народов. В этом заключается одна из важнейших особенностей права и правовых обычаев, отличие их от прежних, регулировавших общественные отношения в условиях первобытного строя, неправовых обычаев.

Рассматривая процесс, а вместе с ним теории возникновения государства и права, остановимся на раскрытии лишь некоторых, наиболее известных и распространенных из них.

§ 4. Договорная теория происхождения государства и права

1. Среди многочисленных теорий происхождения государства и права заметную роль играет договорная теория, которая ассоциируется, как об этом свидетельствует ее название, с договорными началами образования государственно-правового объединения.

Окончательно сформировавшись в своем классическом виде в XVII–XVIII вв. в странах Западной Европы, эта теория широко распространилась и была признана во многих других странах, в том числе и в России.

Наиболее видными ее представителями были г. Гроций, Дж. Локк, Д. Дидро, П. Гольбах, А. Радищев, Ж.-Ж. Руссо и другие ученые энциклопедического уровня, просветители.

В работах многих отечественных и зарубежных авторов договорная теория рассматривается как естественно-правовая теория или просто — естественная теория происхождения государства и права²⁰⁶. В таком понимании договорной теории, несомненно, есть свой резон. Дело в том, что она, как и естественная теория, развивалась, по общему правилу, одними и теми же авторами, содержала одни и те же или весьма сходные положения. Из теорий договорного и естественного права, например, делались и вполне оправданно, одни и те же выводы.

Необходимость же их отдельного рассмотрения обусловливается прежде всего тем, что при всей своей общности договорная теория и теория естественного права имеют определенные различия. Первая акцентирует свое внимание на государстве, тогда как вторая — на праве. Отнюдь не случайно теорию естественного права называют, как правило, теорией происхождения права, тогда как договорную теорию — теорией происхождения государства.

Разумеется, в силу неразрывной связи государства и права четкое разделение теорий происхождения государства и происхождения права весьма проблематично, условно. Однако оно проводится и должно проводиться, поскольку для этого есть объективные причины (необходимость их более глубокого и разностороннего исследования не только во взаимосвязи и взаимодействии, но и самих по себе) и обстоятельства. Нельзя, в частности, не учитывать тот факт, что договорная теория происхождения права возникла и развивалась на основе теории естественного права. Это следует из содержания научных исследований и трактатов как отечественных, так и зарубежных авторов, в особенности А. Радищева, Дж. Локка и Ж.-Ж. Руссо.

Каждый из них внес заметную лепту в процесс становления и развития договорной теории, ввел помимо общих, подтвержденных всеми авторами положений, также элементы своеобразия. Оспаривая идеи божественного происхождения государства и права, А. Радищев (1749–1802) считал, например, что государство возникает не как результат некоего божественного провидения, а как следствие молчаливого договора членов общества в целях совместной защиты слабых и угнетенных. Государство, по его мнению, «есть великая махина, коея цель есть блаженство граждан».

Изначальное возникновение государства и права А. Радищев связывал с переходом человеческого общества к земледелию. «Земледелие, — рассуждал он, — произвело раздел на области и государства, построило деревни и города, изобрело ремесла, рукоделия, торговлю, устройства, законы, правления»²⁰⁷.

А непосредственной предпосылкой установления в обществе государственной власти А. Радищев, так же как и другие просветители, в частности Ж.-Ж. Руссо, считал появление собственности.

С появлением собственности, писал автор, человеческое сообщество раскололось на сильных и слабых, господ и угнетенных. В результате «воззванные в общежитие всесильным гласом немощей и недостатков человеки скоро познали, что для обуздания наглости и дерзновения нужна была сократительная сила, которая, носяся поверх всего общественного союза, служила бы защитою, подпорою слабому, угнетенному, была бы против необузданности оплотом и преградою»²⁰⁸. Как скоро сказал человек «сия пядь земли моя, — заключал А. Радищев в своих рассуждениях о собственности как предпосылке установления в обществе государственной власти, — он пригвоздил себя к земле и отверз путь зверообразному самовластию, когда человек повелевает человеком».

2. В работе Руссо «Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми» проводится эта же мысль, но излагается другими словами. Первый, писал мыслитель, кто, огородив участок земли, придумал заявить «это мое» и нашел людей достаточно простодушных, чтобы этому поверить, был подлинными основателем гражданского общества. От скольких преступлений, войн, убийств, несчастий и ужасов уберег бы род человеческий тот, кто, выдернув колья или, засыпав ров, крикнул бы себе подобным: «Остерегись слушать этого обманщика; вы погибли, если забудете, что плоды земли — для всех, а сама она — ничья!» Но очень похоже на то, продолжал автор, что дела пришли уже тогда в такое состояние, что не могли больше оставаться в том же положении. Ибо это понятие — «собственность», зависящее от многих понятий, ему предшествовавших, которые могли возникнуть лишь постепенно, не сразу сложилось в человеческом уме. Нужно было достигнуть немалых успехов, приобрести множество навыков и познаний, передавать и увеличивать их из поколения в поколение, прежде чем был достигнут этот последний предел естественного состояния²⁰⁹.

Связывая возникновение государства с возникновением и развитием частной собственности, Руссо и Радищев, однако, расходятся в том, кто и для чего его создал. Согласно теории Радищева, государство с самого начала создается по договору между всеми людьми и для «блаженства всех». В соответствии же с теорией Руссо государство является результатом некоего весьма хитроумного плана богатых и первоначально создается лишь в целях оправдания и защиты их интересов и их самих.

Не имея веских доводов, чтобы оправдаться, и достаточных сил, чтобы защищаться от бедных и угнетенных, богатый, учил Руссо, составил под давлением необходимости один из наиболее важных и обдуманных планов, которые когда-нибудь рождались в человеческом уме, а именно — обратив себе на пользу все силы тех, кто на него нападал, превратив своих противников в своих защитников, внушив им иные принципы и дав им иные установления, которые были бы для него настолько же благоприятны, сколь противоречило его интересам естественное право. «Давайте объединимся, — сказал он им, — чтобы оградить от угнетения слабых, сдержать честолюбивых и обеспечить каждому обладание тем, что ему принадлежит». Давайте установим судебные уставы и мировые суды, с которыми все обязаны будут сообразовываться, которые будут нелицеприятны и будут отчасти исправлять превратности судьбы, подчиняя в равной степени могущественного и слабого взаимным обязательствам. Словом, вместо того, чтобы обращать наши силы против самих себя, давайте соединим их в одну высшую власть, которая будет править нами, согласно мудрым законам, власть, которая будет оказывать покровительство и защиту всем членам образуемой ассоциации, отражать натиск общих врагов и поддерживать среди них вечное согласие.

Таково было или должно быть, заключает Руссо, происхождение государства, общества и законов, которые еще более увеличили неравенство и силу богатых, безвозвратно уничтожили свободу, навсегда упрочили собственность, «превратили ловкую узурпацию в незыблемое право и обрекли к выгоде нескольких честолюбцев весь род человеческий на труд, нищету и рабство»²¹⁰.

Таким образом, будучи созданным в результате заключения договора между людьми, или общественного договора, как его чаще называют, государство вначале обслуживает в первую очередь богатых, а затем уже обращает внимание на защиту интересов и охрану свободы всех.

Что собой представляет общественный договор, каковым должны быть его содержание и назначение? Эти, как и многие другие аналогичные им, вопросы получили наиболее яркое и основательное освещение в ряде трактатов Ж.-Ж. Руссо и особенно в его знаменитом труде «Об общественном договоре, или принципы политического права».

Основная задача, которую призван решать общественный договор, состоит в том, по мнению Руссо, чтобы найти такую форму ассоциации, которая защищает и ограждает всею общею силою личность и имущество каждого из членов ассоциации и благодаря которой каждый, соединяясь со всеми, подчиняется, однако, только самому себе и остается столь же свободным, как и прежде.

Основные положения и статьи договора должны быть настолько определенны и зависимы от его природы, чтобы их малейшее видоизменение сделало бы их пустыми и недействительными. Поэтому, согласно Руссо, не будучи никогда в формальном плане отдельно выражены, они везде одинаковы, везде молчаливо допускаются и признаются. Так продолжается вплоть до момента нарушения общественного договора. Если таковое совершается, то каждый человек «вновь вступает в свои первоначальные права и возвращает себе вновь свою естественную свободу, утратив свободу условную, для которой он отказался от первой».

Каковыми же должны быть основные условия общественного договора? Отвечая на данный вопрос, Руссо обращал внимание прежде всего на то, что все эти условия, правильно понятые, должны сводиться и сводятся, в сущности, к одному: к полному отчуждению каждого члена со всеми своими правами в пользу всей общины. Целесообразность этого обусловливается тем, что если каждый отдает всего себя целиком, то это условие оказывается одинаковым для всех, а если оно одинаково для всех, то ни у кого нет интереса делать его тягостным для других.

Кроме того, рассуждал Руссо, поскольку отчуждение происходит без оговорок, то союз людей становится настолько совершенным, насколько он вообще может быть таковым. Ни у одного из членов данного союза при этом не возникает каких-либо особых требований или претензий. Ибо, если бы у отдельных личностей остались хотя бы некоторые права, то за отсутствием высшей власти, которая могла бы решать споры между ними и обществом, каждый «был бы своим собственным судьей во всех других вопросах».

Наконец, заключал мыслитель, каждый, отдавая себя всем, не отдает себя никому. Поскольку среди членов союза нет ни одного участника, по отношению к которому остальные участники не приобретали бы такого права, какое они уступают ему по отношению к себе, то каждый снова приобретает все, что он теряет. При этом он приобретает больше силы для сохранения того, что он имеет.

Важным условием заключения и соблюдения общественного договора, помимо полного отчуждения каждого его участника со всеми его правами в пользу создаваемого сообщества, общины, является также принятие на себя обязательства выполнять все ее требования, установления, обязанность повиноваться.

Для того чтобы общественное соглашение не оказалось пустой формальностью, предупреждал Руссо, оно должно с неизбежностью заключать в себе следующее очень важное обязательство, которое «одно только может придать силу другим обязательствам». А именно — обязательство, согласно которому, если кто-то откажется повиноваться общей воле, он будет принужден к повиновению всем политическим организмом. Это означает, что его силой заставят выполнять обязательства, что, «предоставляя каждого гражданина в распоряжение отечества, оно гарантирует его от всякой личной зависимости». Это условие, резюмирует Руссо, составляет секрет и двигательную силу политической машины, и только оно одно делает законными гражданские обязательства, которые без этого были бы нелепыми, тираническими и давали бы лишь повод к огромным злоупотреблениям²¹¹.

Рассматривая государство как продукт общественного договора, разумной воли народа, а точнее — человеческим учреждением или даже изобретением, Руссо исходил из того, что каждый человек передает в общее достояние и ставит под высшее руководство общей воли свою личность и все свои силы. В результате «для нас всех вместе каждый член превращается в нераздельную часть целого». Это коллективное целое, по мнению Руссо, есть не что иное, как юридическое лицо. Раньше оно именовалось «гражданскою общиною», позднее — «Республикою, или Политическим организмом». Члены этого политического организма называют его «Государством, когда он пассивен, Сувереном, когда он активен, Державою — при сопоставлении его с ему подобными».

Государство рассматривается Руссо как «условная личность», жизнь которой заключается в союзе ее членов. Главной его заботой, наряду с самосохранением, должна быть забота об общем благе, о благе всего общества, народа. Огромную роль при этом играют издаваемые законы, право.

Руссо выдвигает и развивает идею прямого народного правления. Ибо, согласно общественному договору, «только общая воля может управлять силами государства в соответствии с целью его установления, каковая есть общее благо».

Народ, рассуждает мыслитель, не может лишить самого себя неотчуждаемого права издавать законы, даже если бы он этого и захотел. Законы всегда являются актами общей воли. И никто, даже государь, не может быть выше их. Законами являются лишь такие акты, которые непосредственно принимаются или утверждаются путем проведения референдума, самим народом.

Закон всегда всеобщ. Под этим, писал Руссо, он рассматривает всех участников общественного договора как одно целое, а их действия — «как отвлеченные». Это означает, что закон никогда «не касается ни человека как индивида, ни частного поступка». Разумеется, пояснял свою позицию автор, закон, например, может дать привилегии посменно тому-то или тому-то или может разделить граждан на несколько классов, может даже обозначить признаки, согласно которым определяется принадлежность к этим классам. Однако он не может зачислить тех или иных граждан в тот или иной класс.

Наконец, закон может учредить «королевское правительство и наследственную преемственность», но он не может ни избрать короля, ни назначить династии.

Из всего этого следует, что «всякая функция, которая относится к индивидуальному объекту, не есть дело законодательной власти»²¹². Это первое. И второе, весьма важные в практическом плане, — повеления, исходящие от одного лица, кто бы это ни был (государь, правитель, монарх и т. п.), только от его имени, не суть законы, поскольку «закон соединяет всеобщность воли с всеобщностью объекта». Даже то, что постановляет верховная власть относительно частного предмета, не является законом, а лишь декретом — актом администрации, а не суверена²¹³. В качестве суверена — обладателя верховной власти, выразителя и носителя общей воли может выступать, согласно общественному договору, только такое единое целое, как народ. Только «общая воля может управлять силами государства», доказывал Руссо, причем не произвольно, а «сообразно с целью, для которой последнее учреждено и которая есть общее благо».

Следует особо отметить, что эту общую волю, как и суверенитет — выразитель и носитель общей воли, никто не может ни отчуждать, ни искусственно делить. Она неотчуждаема и неделима. Руссо в связи с этим утверждал, что суверенитет, будучи только осуществлением общей воли, не может никогда отчуждаться и что суверен, будучи не чем иным, как коллективным существом, может быть представлен только самим собой.

По тем же самым основаниям, по каким суверенитет неотчуждаем, он и неделим. Ибо одно из двух: или воля является всеобщей, или ее как таковой вообще нет; или это воля всего народа, или же это воля только части его. В первом случае эта объявленная всеобщая воля «есть акт суверенитета и составляет закон; во втором — это только частная воля или акт магистратуры (должностных лиц), самое большое — это декрет»²¹⁴.

Согласно общественному договору суверен, будучи наделен законодательной властью или, иными словами, правом на издание законов, сам действует не иначе как на основе и в рамках законов. Больше того, поскольку законы есть акты только общей воли и к тому же являются исключительным проявлением общей воли — воли суверена, то последний может действовать только тогда, когда весь народ собран.

Разумеется, во всем этом есть элемент утопизма и идеализма. Причем не только применительно к нашему времени, но и ко времени написания «Общественного договора». Руссо понимал это, предвидел возможные упреки и поэтому, упреждая их, соответственно парировал. Скажут, писал он, что собранный вместе народ — химера. Да, это химера теперь, но это не было химерой две тысячи лет назад. «Разве люди изменились по своей природе?»²¹⁵.

Следует иметь в виду, что в «Общественном договоре» речь идет о времени первоначального возникновения государства на договорной основе, а не последующего его развития.

На ранних стадиях эволюции общества и государства ввиду немногочисленности и компактности проживания на сравнительно небольших территориях населения Руссо и другими сторонниками договорной теории по вполне понятным причинам допускалась возможность их совместного, непосредственного решения вопросов и принятия законодательных актов. Что же касается более поздних периодов, то здесь вместо непосредственной демократии на первый план выступают различные формы представительной демократии.

Идея представительства, отмечал Руссо, — идея современная. Она сама по себе не отвечает природе человека. Более того, она противоречит ей. Представительство идет, по мнению автора, от феодального правления, этого несправедливого и абсурдного правления, в котором род человеческий унижен и в котором самое имя человека обесчещено. «В древних республиках и даже монархиях народ никогда не имел представителей, и даже это слово не было известно»²¹⁶.

Какие же причины, помимо роста численности населения и других лежащих на поверхности причин, вызвали необходимость обращения людей к столь нелестно характеризуемой автором идее представительства? Это прежде всего «охлаждение любви к отечеству, более яркое проявление частных интересов, огромные размеры государств, завоевания и злоупотребления правительства». Именно эти причины в первую очередь, по мнению Руссо и других сторонников договорной теории, вызвали к жизни институт представительства, а вместе с ним и привели к «учреждению депутатов или представителей народа»²¹⁷.

Строго говоря, согласно развиваемой Руссо теории, институт представительства, как и сопутствующий ему институт депутатства, являются «противоестественными, вынужденно учрежденными людьми» институтами. Несколько противореча себе, автор утверждает, в частности, что «народные депутаты... не могут быть представителями народа, они только его комиссары». Они ничего не могут постановлять окончательно. Любой закон, который непосредственно не ратифицирован народом, является недействительным. «Это даже не закон».

Английский народ, поясняет свою мысль Руссо на примере представительной системы Великобритании, считает себя свободным. Однако «он горько ошибается; он свободен только во время выборов членов парламента; как только они выбраны, он становится рабом, он — ничто. То применение, которое он делает из своей свободы в краткие моменты пользования ею, заслуживает того, чтобы он ее терял»²¹⁸.

Таков вердикт Руссо и других сторонников договорной теории в отношении не только английской, но и всей представительной системы в целом. В центр внимания и всего конструируемого ими политического мироздания ставится при этом опять-таки суверен, собранный воедино и действующий согласно общей воле народа.

Именно народу принадлежит ряд неотъемлемых естественных прав и свобод, на первом месте среди которых находятся исключительное право на принятие законов и неотчуждаемое право на сопротивление тиранам.

Короли, писал по этому поводу Руссо, всегда «хотят быть неограниченными». Хотя им издавна твердили, что «самое лучшее средство стать таковыми — это снискать любовь своих подданных», однако это правило при дворах всегда вызывало и «будет вызывать только насмешки». Власть, возникающая из любви подданных, несомненно, наибольшая. Но она непрочна и условна. Поэтому «никогда не удовлетворяются ею государи». Личный интерес любых повелителей состоит прежде всего в том, «чтобы народ был слаб, бедствовал и никогда не мог им сопротивляться». Конечно, замечает мыслитель, если предположить, что подданные всегда будут оставаться совершенно покорными, то государь был бы тогда заинтересован в том, чтобы народ был могуществен, «дабы это могущество, будучи его собственным, сделало государя грозным для соседей». Но так как интерес народа имеет «лишь второстепенное и подчиненное значение» и так как оба предположения несовместимы, то естественно, что «государи всегда предпочитают следовать тому правилу, которое для них непосредственно выгодно».

Таким образом, у любого правителя всегда сохраняются свой собственный, отличающийся от народного интерес и соблазн сосредоточить в своих руках как можно больше государственной власти. Последнее же приводит не только к тому, что «расстояние между государем и народом становится слишком велико и государству начинает недоставать внутренней связи», но и к тому, что в политическом режиме устанавливаются признаки открытого игнорирования прав и свобод народных масс, признаки деспотизма.

В этих условиях, как следует из «Общественного договора» по Руссо; народ может реализовать свое естественное право на сопротивление; при этом, заключает он, восстание, которое «приводит к убийству или свержению с престола какого-нибудь султана, это акт столь же закономерный», как и те акты, посредством которых он только что распоряжался жизнью и имуществом своих подданных. «Одной только силой он держался, одна только сила его и низвергает».

Таковы вкратце основные положения общественного договора, легшего в основу договорной теории происхождения государства в интерпретации Руссо. Следует заметить, что теория, развиваемая Руссо, была своеобразной вершиной, пиком в развитии договорной теории. Это не означает, однако, что на данном, так же как и на всех других, этапе развития договорной теории сложилась четкая, строго последовательная, логичная и внутренне непротиворечивая концепция.

В отношении ряда положений договорной теории все обстоит как раз наоборот. Даже по вопросу о понятии и характере естественного состояния общества, предшествующего договорному государственному образованию, над единством взглядов авторов преобладает разнобой.

Для одних сторонников договорной теории естественное состояние — это фактически мир неограниченной личной свободы, переходящей в анархию, когда каждый «имеет право на все» (Т. Гоббс). Но когда это право в силу глубокого эгоизма человека, его природной алчности, страха, честолюбия и жадности реализуется не иначе как путем реализации принципа, согласно которому в обществе с фатальной неизбежностью идет «война всех против всех», «человек человеку — волк».

3. Для других же сторонников договорной теории естественное состояние отдельного человека и всего общества ассоциируется с мирной первобытной идиллией, с царством полной свободы, равенства и независимости людей друг от друга. Естественное состояние, писал в связи с этим Дж. Локк (1632–1704), имеет закон природы, которым оно управляется и который обязателен для каждого. Этим законом является разум, который учит всех людей, «которые пожелают с ним считаться, что постольку ни один из них не должен наносить ущерб жизни, здоровью, свободе или собственности другого»²¹⁹. И далее: «Состояние свободы — это состояние своеволия. Хотя каждый человек в этом состоянии обладает неограниченной свободой распоряжаться своей личностью и собственностью, у него нет свободы уничтожать себя или хотя бы какое-либо существо, находящееся в его владении, «за исключением тех случаев, когда это необходимо для более благородного использования, чем простое его сохранение»²²⁰.

Расхождение взглядов авторов — сторонников договорной теории имеет место и в других случаях. Например, в отношении института абсолютной монархии, его места и роли в обществе, а также в защите позитивных и естественных прав граждан или подданных — участников договорных отношений. Т. Гоббс, например, рассматривал этот институт как «абсолютную власть государства», в качестве важного гаранта мира и средства реализации естественных прав. Абсолютная власть государства, по его мнению, необходима для зашиты прав и свобод личности, избавления людей от страха быть постоянно не защищенными от постоянной угрозы насильственной смерти, наконец, от ужасов «войны всех против всех».

Совсем иную позицию по отношению к абсолютной монархии занимал Дж. Локк. Развивая договорную теорию вслед за Гоббсом и затрагивая вопросы места и роли абсолютной монархии в обществе, он вполне определенно и осознанно выступал против данного института. Совершенно очевидно, писал Локк, что «абсолютная монархия, которую некоторые считают единственной формой правления в мире», на самом деле несовместима с гражданским обществом и, следовательно, не может быть вообще формой гражданского правления²²¹.

Чтобы обеспечить права и свободы людей, гарантировать их безопасное существование, государство должно быть не чем иным, как только добровольным объединением людей в единое «политическое общество», объединением, которое должно создаваться и функционировать не иначе как только на основе и посредством «одного лишь согласия». Именно это и есть «весь тот договор, который существует или должен существовать между личностями, вступающими в государство или его создающими».

Локк писал, что «абсолютные монархи всего лишь люди», и если государственное правление должно быть средством, избавляющим от тех зол, которые неизбежно возникают, тогда люди оказываются судьями в своих собственных делах, и естественное состояние поэтому нетерпимо. Но что же это за правление и насколько оно лучше естественного состояния, когда «один человек, повелевая множеством людей, волен быть судьей в своем собственном деле и может поступать в отношении всех своих подданных как ему заблагорассудится»? Причем никто не имеет ни малейшего права при этом ставить под сомнение его правоту или проверять тех, кто осуществляет его прихоть²²².

Наряду с названными противоречиями во взглядах и разночтениями в понимании авторами — сторонниками договорной теории различных ее постулатов и положений существует немало и других расхождений. Они касаются не только природы и порядка возникновения государства, а вместе с ним и права, но и их сущности, содержания, форм организации, назначения.

Из этого следует, что договорную теорию, так же как теорию естественного права и некоторые другие теории происхождения государства и права, следует рассматривать не как нечто органически целое и неделимое, a как совокупность в основе своей сходных между собой, но вместе с тем отличающихся друг от друга по ряду параметров концепций.

Касаясь самого существа и оценки характера и роли договорной теории происхождения государства, следует отметить прежде всего, что она является весьма идеалистической теорией, берущей за исходный постулат чаще всего некую первобытную идиллию, царство неограниченной свободы, первозданную по своей чистоте и невинности естественную жизнь.

Договорная теория по своей сути и характеру антиисторична и механистична. Антиисторизм ее проявляется в том, что многие постулаты свои, касающиеся государства и права, она представляет вне времени и пространства. К таковым можно отнести, в частности, положения о государстве как выразителе интересов и защитнике всех членов общества — и богатых, и бедных, и стоящих у власти, и униженных, и обиженных.

Механистический характер рассматриваемой теории выражается в том, что процесс возникновения государства и права она представляет не как эволюционный, постепенно складывающийся и не зависящий от воли отдельного человека процесс, каковым он является на самом деле, а как некий разовый, субъективный акт (заключение общественного договора), результатом которого является государство.

В период своего расцвета договорная теория выполняла многоцелевую функцию. Она была не только академически, политически и идеологически, но и практически важной доктриной. В частности, договорная теория широко использовалась восходящим классом буржуазии в борьбе с абсолютизмом и деспотизмом. Она служила политическим и идеологическим оправданием революционных выступлений и требований установления и соблюдения принципов демократии, законности, равноправия всех граждан или подданных, конституционности.

В настоящее время роль договорной теории, по сравнению с периодом ее наибольшего развития, во много крат уменьшилась. Соответственно значительно сократилась и сфера ее распространения. Из некогда весьма популярной, теоретически и практически важной, широко распространенной концепции она превратилась по существу лишь в исторически и академически значимую теорию.

Это, однако, не означает, что отдельные ее положения не могут выполнять и поныне определенную идеологическую и политико-практическую роль. Речь идет, в частности, о положениях, касающихся мер, принимаемых в обществе и государстве против узурпации власти одним лицом или группой лиц; права граждан не только на сопротивление, но на свержение насильственным путем «власти политического закона», равенства прав и свобод граждан, их реальности и гарантированности и др.

§ 5. Теория насилия: основные положения

1. Данная теория не имеет прямого отношения к процессу возникновения государства и права в России, но она довольно широко распространена и культивируется на Западе²²³.

Наиболее видными ее основателями и сторонниками являются немецкий философ и экономист Е. Дюринг (1833–1921), австрийский социолог и государствовед Л. Гумплович (1838–1909), известный «ревизионист марксизма» К. Каутский (1854–1939) и др.

Краеугольным камнем теории насилия является утверждение о том, что главная причина возникновения государства и права лежит не в социально-экономическом развитии общества и возникновении классов, а в завоевании, насилии, порабощении одних племен другими²²⁴.

Теория насилия, как и некоторые другие теории происхождения государства и права, имеет свою довольно длительную историю. Зачатки ее появились еще в древности, в частности, они просматриваются в сочинениях первого и второго поколений софистов. В их учениях государство рассматривается как учреждение, существующее исключительно для блага сильного, а право — как средство обуздания одних слоев общества в интересах других. Первоначально право предназначалось, по мнению софистов, для «обуздания сильного в интересах слабого». Однако сильный, вскоре распознав это, сделал все, чтобы разорвать эти «противоестественные оковы» и «восстановить господство естественного закона», согласно которому слабый по законам самой природы должен подчиняться сильному.

В сочинениях одного из наиболее одаренных и ярких мудрецов-софистов, Фрасимаха из Халкедона, постоянно проводится мысль, что в природе государства и права, в государственной политике и законодательстве, так же как и в области идеологии, нравственности, господствуют воля и представления тех, в чьих руках находится сила и государственная власть. «Справедливость, — утверждал Фрасимах, — это то, что пригодно сильнейшему». «Справедливость и справедливое — в сущности, это чужое благо, это нечто, устраивающее сильнейшего, правителя, а для подневольного исполнителя это чистый вред, тогда как несправедливость — наоборот: она правит, честно говоря, простоватыми, а потому и справедливыми людьми».

2. Дальнейшее развитие теория насилия получила в последующие столетия и особенно в период Средневековья. Она широко использовалась, в частности, в борьбе с теологическими теориями и взглядами на государство и право.

Анализируя роль теории насилия на данном этапе, известный немецкий государствовед и правовед г. Еллинек (1851–1911) не без оснований утверждал, что «в новейшее время теория силы впервые возрождается в связи с борьбою против теологического миросозерцания». «Уже Гоббс, — писал автор, — не знает для права индивида в естественном состоянии другой границы, кроме его силы, и признает государство, основанное на силе, наряду с договорным государством как «равноправные формы государства», одинаково осуществляющие принуждение по отношению к своим членам. Спиноза вообще отождествляет право и силу. Помимо всего прочего это означает, что мы не имеем никакого объективного критерия «для измерения права и неправа естественных процессов» и что правопорядок, лишенный силы, «не может отстоять своего существования»²²⁵.

Особую роль в дальнейшем развитии и окончательном формировании основных положений теории насилия на рубеже XIX–XX вв. сыграл Л. Гумплович.

«История не предъявляет нам ни одного примера, — рассуждал он в своей фундаментальной работе “Общее учение о государстве”, — где бы государство возникало не при помощи акта насилия, а как-нибудь иначе. Кроме того, это всегда являлось насилием одного племени над другим, оно выражалось в завоевании и порабощении более сильным чужим племенем более слабого, уже оседлого населения».

Ссылаясь на пример образования ряда стран Европы и Азии, которые возникли, по мнению ученого, не иначе как путем насилия, Л. Гумплович делал окончательный вывод, согласно которому «вследствие подчинения одного класса людей другому образуется государство», а из потребности победителей обладать «живыми орудиями» возникла экономическая основа античной семьи, отношения властвования, существовавшие между господином и его слугою.

По мнению автора, «не из отдельных людей, как атомов, не из семейств, как ячеек, создается государство. Не отдельные личности и не семейства являются его основными частями». Только из различных «человеческих групп, из различных племен возникает государство и из них лишь состоит». Победители образуют правящий класс, а побежденные и порабощенные — «класс рабочих и служащих».

Во внутренней и внешней вражде племен заключается все дело, а не в чем-то ином. Именно в племенах, в их взаимной борьбе, утверждают Л. Гумплович и его сподвижники, мы можем признать «главные, основные части, действительные краеугольные камни государства, — в племенах, которые мало-помалу превращаются в классы и сословия. Из этих племен создается государство. Они и только они предшествуют государству»²²⁶.

Таким образом, ни общественный договор, ни божественное провидение, ни «высшие» идеи, ни «известные потребности» или «рационалистические и нравственные мотивы», как это следует из других учений о происхождении государства и права, а лишь грубая сила, борьба, покорение одних племен другими, одним словом, прямое насилие — «вот родители и повивальная бабка государства». Именно они являются, согласно теории насилия, основной причиной возникновения данных институтов.

Выявляя главную черту данной теории, г. Еллинек писал: суть этого учения состоит в том, что оно конструирует государство как господство сильного над слабым и признает такое отношение властвования данным самою природою. Таким государство по этой причине и должно признаваться индивидуумом. Последний должен подчиняться ему в силу того соображения, что оно есть неотвратимая сила природы, подобно солнечному теплу, землетрясению, приливу и отливу. Теория силы, делал вывод автор, — это материалистическая противоположность теологического учения. Если последнее требует подчинения воле божьей, то теория насилия требует подчинения слепым силам социальной эволюции²²⁷.

При этом «слепые силы социальной эволюции», насилие рассматриваются не как некое ограниченное, локальное, а как глобальное, к тому же «естественное» явление, порождающее не только единство противостоящих друг другу «элементов» государства — победителей и побежденных, правящих и управляемых, но и имеющее далеко идущие социально-экономические последствия.

Какие последствия имеются в виду? Прежде всего те, которые ассоциируются с появлением рабства. Последнее возникает, по мнению Гумпловича, исключительно в результате воздействия на общество (племя, народ, нацию) извне, со стороны других сообществ, племен, народов, в результате войн, порабощения и закабаления одних племен, народов другими, а уж потом, в силу внутренних причин, во всех подобных случаях, подчеркивают сторонники теории насилия, появляется военное превосходство того или иного народа (племени) над другим — «над жителями завоеванной страны». При этом, с одной стороны, ведущиеся войны производят «разрушительное действие», а с другой — в них обнаруживается и «некоторая положительная, известным образом созидающая государства сила».

Со временем войны превращаются для некоторых племен и народов в средство не только закабаления других племен и народов, но и приобретения земельных угодий, материальных благ. Там, где дикое племя жило по соседству с цивилизованным, повествует К. Каутский, там к войне за спорную область присоединялся еще и хищнический набег — предприятие, приносившее воинственным варварам богатую добычу. Были такие варварские племена, у которых грабеж цивилизованных соседей составлял главный способ приобретения. Быть воином при подобных обстоятельствах, продолжает автор, было очень выгодно — это стоило очень мало. Оружие, необходимое для войны, было большею частью то же самое, какое употреблялось на охоте, бывшей в то время самой важной отраслью приобретения²²⁸.

На определенном этапе развития общества создается экономическая основа, а вместе с тем и экономическая необходимость для некоторых племен и народов в ведении войн. «Воинское право свободного человека», которым он так гордился, пишет в связи с этим Каутский, постепенно превращается в воинскую повинность, которая ложится тяжелым бременем как на самих воинов, так и на ту часть общества (земледельцы, ремесленники и другие), которая обеспечивает их проживание²²⁹.

Вести войны или нет — это вовсе не было предметом выбора и делом, зависящим от воли земледельцев и других оседлых племен. То огромное по тем временам благосостояние, которое благодаря упорному повседневному труду сосредоточивается в руках оседлых народов и племен, «постоянно подстрекает варварские подвижные племена к хищническим набегам». Первым из них ничего не остается делать, как на время бросать свой труд и защищать свое благосостояние и самих себя от набегов. Последним же приходится вести войну, прежде всего, в силу экономических причин — ради захвата чужого добра и приобретения дешевой рабской силы.

Все это, а именно систематическое ведение войн и связанные с ним возникновение и развитие института рабства, по мнению сторонников теории насилия, создает реальные условия и предпосылки для образования государства.

Пока не было института рабства, пишет по этому поводу Л. Гумплович, пока не хватало этого первого условия для продолжительной жизни, до тех пор развитие государства было невозможно. О государственной жизни, о ее хозяйственных основах племя могло думать тогда лишь, когда оно приобретало необходимые для этого «живые орудия», т. е. когда оно «покоряло себе другое племя, порабощало его и эту порабощенную массу разделяло между отдельными своими членами, когда оно таким образом создало первую государственную организацию».

Сторонники теории насилия полагают, что до тех пор, пока племя состоит лишь из «сходных между собою единоплеменников», т. е. «личностей, родившихся и воспитавшихся в одном и том же социальном обществе», между ними нет вражды, войн, а следовательно, и рабства. Когда же одно племя покоряет другое, то тут же, как неизбежный спутник всех завоеваний, появляются рабы, возникает и развивается институт рабства, а вслед за ним — и государство.

3. Таким образом, согласно теории насилия, войны, насилие, закабаление одних племен другими рассматриваются и в качестве основных причин рабства. Что же касается естественно-исторического процесса зарождения и развития данного института, то он или вообще игнорируется, или же отодвигается на второй план.

Остается открытым также вопрос о причинах и природе закабаления. Что предшествовало чему: захватнические войны, влекущие за собой порабощение одних племен другими, или, наоборот, сложившийся в силу разделения труда и социального расслоения общества институт рабства рождал захватнические войны? Ведь не следует забывать о том, что сам характер захватнических войн, порабощение одних племен и народов другими практически стали возможными лишь тогда, когда процесс развития орудий труда и производства в обществе достиг такого уровня, когда экономически стало возможным и выгодным закабалять побежденные племена и народы, эксплуатировать их, превращая в рабов.

На ранних стадиях общества, при низком уровне развития орудий труда и производства, когда первобытный человек не в состоянии был производить больше, чем это нужно было для поддержания его жизни, экономически невыгодным, а практически немыслимым было закабаление, превращение пленников в рабов. Их или убивали, или принимали в новое племя, «усыновляли». В силу этих же причин не могли вестись тогда и захватнические по своему характеру войны.

Другим далеко идущим социальным последствием, которое ассоциируется, по мнению сторонников теории насилия, с завоеванием и порабощением, является возникновение частной собственности. Насилие порождает рабство, а рабство ведет к появлению частной собственности. С последней же связан, согласно теории насилия, переход племен от кочевого образа жизни и быта к оседлому, земледельческому. Зарождающаяся при этом государственная власть опирается исключительно на физическую силу. Это государство племени. Его основа — физическое преобладание одного племени над другим.

По мере развития общества государство племени перерастает в государство класса. Основой последнего является экономическое господство власть имущих.

Гумплович Л. отмечает, что одновременно с процессом превращения племен в классы и сословия, а также в процессе эволюции государства протекает процесс развития сознания. «Племенное сознание в современном государстве отчасти исчезло, отчасти же, одновременно с превращением племен в сословия и классы, сменилось сословным и классовым сознанием».

Согласно теории насилия, наряду с данными процессами развития общества и государства происходит также процесс дальнейшей эволюции частной собственности. Она рассматривается Л. Гумпловичем и его последователями не иначе как некое орудие или средство в руках государственной власти.

Не отрицая процесса эволюции общества, государства и собственности следует обратить внимание на спорностъ решения вопроса о соотношении собственности и власти. Исторический опыт не подтверждает тезиса, выдвигаемого сторонниками теории насилия, согласно которому государственная власть порождает частную собственность, а не наоборот. Не подтверждается тезис и о том, что собственность является орудием государственной власти. Все обстоит как раз наоборот. Собственность в конечном счете обусловливают как само появление государственной власти, так и ее характер. Собственность в основном определяет и ее служебную роль.

Можно по-разному относиться к научным исследованиям Маркса и Энгельса. Но не подлежит никакому сомнению многократно подтвержденный самой жизнью их вывод, сделанный на примере Англии, о том, что собственность «правит аристократией». Именно она «дает возможность купцам и фабрикантам намечать депутатов для больших, а частью и для мелких городов; собственность дает им возможность усиливать свое влияние с помощью подкупа». Почему это происходит? Потому что «народ еще не осознал ясно существо собственности, потому что он вообще еще, по крайней мере, в деревне, — духовно мертв и потому мирится с тиранией собственности»²³⁰.

Частично данные выводы справедливы и для современной России.

Говоря о теории насилия вообще и об учении Л. Гумпловича в частности, следует заметить, что сторонники по-разному характеризуют исторически первые и современные государство и право.

По-разному они относятся и к насильственным формам образования современных государств и правовых систем и к их природе. Если одни из них высказывают одобрение и оправдывают насильственные формы образования современных государств путем осуществления революций или ведения освободительных или, наоборот, захватнических войн (считают, что они всегда приводят к прогрессивному обновлению общества и государства), то другие, наоборот, выступают против каких бы то ни было силовых форм и способов формирования современных государств, считая, что эти формы и способы возникновения государств и правовых систем являются данью прошлому. Соответствующим будет характер государства и общества, возникающий на этой основе.

Известный французский писатель-романтик Ф. Шатобриан (1768–1848) упрекал, например, Наполеона Бонапарта не только в том, что своей бурной завоевательской деятельностью он «насоздавал» целый ряд недолговечных марионеточных государств с деспотическими или полудеспотическими режимами, но и в том, что в результате его «мудрого» правления «обновленное» государство Франция «в своей территории и могуществе уменьшилось», а французское общество в значительной степени «развратилось».

Говорят, полемизировал автор по поводу возникновения «нового» французского государства, что, хотя силы нашего государства стараниями Наполеона ослабли, зато слава его окрепла; что «на всех широтах французов знают и боятся, на них равняются, перед ними заискивают». Но разве обязаны мы были непременно выбирать что-то одно: бессмертие либо могущество? Александр Македонский тоже прославил свою нацию. Но это не помешало ему основать в Азии четыре мощные империи; язык и цивилизация эллинов распространились от Нила до Вавилона и от Вавилона до Инда. После смерти Александра «царство его не только ослабло, но, напротив, укрепилось»²³¹.

А что осталось от Наполеона-завоевателя? — вопрошал Шатобриан. И тут же отвечал, что «триумф нашего сюзерена стоил нам каких-нибудь две или три сотни тысяч человеческих жизней в год». Мы заплатили за него тремя миллионами наших солдат. Сограждане наши отдали ему «всего-навсего пятнадцать лет, прожитых в страданиях и неволе». Говорят, что бедствия, «пережитые при республике, послужили спасению Франции, несчастья, пережитые нами при Империи, принесли пользу несравненно большую — благодаря им Бонапарт стал богом, и этого довольно».

Но мне этого «не довольно, — заявлял писатель, — не паду так низко, чтобы забыть ради Бонапарта всех моих соотечественников; не он породил Францию, а Франция — его». Властитель может быть сколько угодно талантлив и могуществен, но «я никогда не соглашусь повиноваться ему, если одним словом он может лишить меня независимости, домашнего очага, друзей»²³².

Аналогичную позицию занимал Шатобриан — противник насильственных методов социальных преобразований не только по отношению к «обновленному» в результате краха империи французскому государству, но и в отношении современного ему французского общества.

Вот чего истинный философ никогда не простит Бонапарту, рассуждал он, так это того, что он «приучил общество к безвольному подчинению и развратил его нравственность». По его вине люди так исподличались, что невозможно сказать, когда в сердцах вновь проснутся великодушные порывы. «Наше бессилие в отечестве и за его пределами, наш нынешний упадок — следствие наполеоновского ига: у нас отняли все, кроме привычки к ярму. Бонапарт погубил даже наше будущее...»²³³

Подобные взгляды на силовые методы образования и «обновления» государственных и общественных структур, а также на их характер и природу многократно выражались раньше и выражаются поныне. Имеющиеся при этом нюансы касаются в основном последовательности или, наоборот, непоследовательности позиций авторов в этих вопросах. Одни из них, например, считают, что государство, на каком бы этапе развития общества — догосударственном или государственном, оно ни возникало, всегда зарождается или обновляется не иначе как только силовым способом, в результате борьбы; таковым же силовым по своему характеру и природе (орудием насилия, подавления) оно и остается в дальнейшем.

Другие же авторы, среди которых и Л. Гумплович, придерживаются иного мнения. Они считают, что если ранние государства, возникающие в результате войн и насилия, до конца остаются инструментами насилия, господства одних над другими, закабаления и угнетения, то более поздние и современные, в частности капиталистические, государства не являются таковыми.

Общественное развитие, согласно, например, взглядам Гумпловича, идет по направлению все более возрастающего равноправия низших слоев с высшими, подвластных с властвующими. Все больше смягчаются формы и методы властвования. Постепенно образуется современное культурное государство. Складываются такие его черты и особенности, как режим парламентаризма и законности, равноправие граждан, доступ их к управлению делами общества и государства и др. Исходными причинами и условиями становления такого либерального государства считается, однако, насилие.

4. Аналогичных взглядов на трансформацию силовых элементов в государстве придерживаются и другие авторы. Один из них, дореволюционный российский ученый-юрист И. В. Михайловский, не будучи сторонником теории насилия, тем не менее считал, что даже если бы государство и возникло с помощью насилия, то в дальнейшем своем развитии оно все равно бы трансформировалось в несиловую организацию.

При рассмотрении теории насилия, по мнению И. В. Михайловского, не следует смешивать два различных вопроса: 1) вопрос о генезисе, происхождении известного факта и 2) вопрос о его сущности. «Из того, что многие государства исторически возникли путем насилия, вовсе не следует, что идея государства есть насилие». Из того, что многие современные юридические отношения «имеют своими отдаленными предками насильственные отношения», вовсе не следует, что нынешние законные обладатели соответствующих прав лишь фактически пользуются этими правами²³⁴.

Вообще порядок «чисто фактический», доказывал автор, имеет тенденцию превратиться в «порядок нормальный». Дело в том, что люди сживаются с известными фактами, привыкают к ним. Вокруг этих фактов и на основании их постепенно образуются постоянные, прочные отношения. С течением времени то, что было первоначально актом насилия, незаметно превращается в право. Это означает, что постепенно под влиянием ряда условий «фактическое», порожденное силовыми факторами, превращается «в нормальное», отражается в психике людей уже как явление, изменившее свою первоначальную природу, как явление правомерное²³⁵.

Таким образом, допуская (и в принципе положительно воспринимая) возможность первоначального образования государства и права путем силовых способов или форм, И. В. Михайловский весьма критически воспринимает теорию насилия в последующем. В качестве основного довода при этом выступает все тот же тезис о постепенной трансформации государства и права как силовых явлений в несиловые, все та же идея о «мирной» эволюции и перерождения государства и права.

Изучение государства и права в связи с историей культуры, пишет, в частности, автор, дает весьма важные факты для критики теории силы. Эти факты свидетельствуют о постепенно нарастающем очищении и облагорожении отношений между правом и силой, «о постепенном превращении силы в служанку права». Конечно, далеко не везде и не всегда это превращение удается подметить, «но общая тенденция несомненна»²³⁶.

Наряду с названным аргументом о трансформации, тенденции превращения силы в несилу, И. В. Михайловским против теории насилия использовался и другой, «филологический» аргумент. Есть еще один источник, рассуждал автор, из которого мы можем почерпнуть материал для критики теории силы и построения теории, приближающейся к истине. Это язык. Философия, сравнительное языкознание учат нас, что первоначальное, основное значение слова выражает собой обыкновенно сущность соответствующего понятия.

И вот, первоначальное значение слова «право» на всех языках звучит как «прямо» и «правда». Таким образом, это слово выражает понятие о чем-то неуклонном, согласном с истиной, о чем-то справедливом. Из этого следует, делал окончательный вывод автор, что вековая мудрость человечества, скрытая в языке, учит нас тому, что право как таковое вообще и отдельные юридические нормы в частности являются не чем иным как составными частями «одного общего этического порядка, где царствует не сила, а высшие идеальные начала»²³⁷.

В основе современного государства и права лежат, таким образом, не голая физическая или иная сила, а человеческий разум, справедливость, «общий этический порядок», человеческий идеал. Не сила есть сущность права, особо и довольно аргументированно заявлял Михайловский, а «нечто принципиально другое». Не сила есть главное основание действия права, а признание его населением, обусловленное по меньшей мере непротиворечием юридических норм субъективному правосознанию большинства населения.

Что же касается силовых элементов, свойственных любому современному праву, то они составляют лишь внешнюю сторону юридических норм, ассоциирующихся с их государственной обеспеченностью и гарантированностью, но отнюдь не с их содержанием и внутренними мотивами их соблюдения²³⁸.

Данная позиция автора об органическом сочетании в государстве и праве силовых и несиловых элементов, а следовательно, о разумном сочетании и применении в деятельности государства и реализации права методов принуждения и убеждения, несомненно, заслуживает особого внимания. В последующих исследованиях отечественных и некоторых зарубежных авторов она была не только поддержана, но и получила свое дальнейшее развитие и обоснование. Критически воспринимая теорию насилия и ее отдельные положения, сторонники данного подхода дают, на наш взгляд, более взвешенное и аргументированное решение рассматриваемой проблемы.

Теория насильственного формирования государства и права в том виде, как она сформулирована и как она представлялась в научных, учебных и иных печатных изданиях в конце XIX — начале XX в., систематически подвергалась довольно напористой и небезосновательной критике не только с точки зрения ее сущности и содержания, но и под углом зрения ее социальной роли и назначения.

Особенно в этом плане следует выделить весьма критическую позицию г. Еллинека. Отмечая, что «теория силы с первого взгляда в значительной мере подтверждается историческими фактами», а именно тем, что исторически процесс образования государств только в исключительных случаях не сопровождался победою превосходящей силы и «война была творцом большинства государств», и той равно неоспоримой истиной, что «каждое государство по существу своему представляет организацию силы и властвования», ученый, однако, особо подчеркивает, что теория насилия имеет своей целью не объяснение причин и условий возникновения государства и права в прошлом, а их обоснование в настоящем. А это, по мнению автора, не только неблагоприятная, но и невыполнимая задача. Теория силы убедительна только для тех, кто «фаталистически относится к существующему, как к чему-то неустранимому», и неубедительна для тех, кто решается выяснить на опыте, «не может ли существующее сложиться и как-нибудь иначе»²³⁹.

Говоря о фактической роли и назначении теории насилия, г. Еллинек считал, что практические последствия ее сводятся даже не столько к обоснованию, сколько к «разрушению государства». Если государство, размышлял он, есть не что иное, как грубая, неразумная сила, то почему бы угнетенному этой силой слою или классу не сделать попытки сбросить ее с себя, низвергнуть тех, кем осуществляется эта сила. Или даже разрушить всю нашу «столь прославленную цивилизацию», тем более что такие деяния, как все, что происходит, не стоят вне обусловленной естественными законами необходимости.

И далее. Поскольку между господствующими и подвластными, согласно теории насилия, нет никакой этической связи, то при такой конструкции государства отпадают все этические мотивы, которые могли бы воспрепятствовать возникновению и осуществлению учений, разрушающих государство.

Теория силы, делал вывод автор, является неконструктивной теорией. Она не только не обосновывает, а тем более «не основывает государство, а разрушает его, пролагая путь непрерывной революции».

Наряду с отмеченными направлениями теория насилия подвергалась и подвергается критике и с других сторон. Это свидетельствует прежде всего о несовершенстве ее как концепции, о неудовлетворенности ею. Вместе с тем это говорит об известной жизнеспособности данной теории, о ее живучести, о том, что теория насилия является не только данью прошлому, но и составной частью академического потенциала настоящего.

Одна из причин академической живучести теории насилия в настоящее время заключается в наличии у нее определенной эмпирической базы, существующей как в рамках границ отдельных национальных государств, так и в международном масштабе.

§ 6. Норманнская теория происхождения Российского государства и права

1. В отличие от многочисленных теорий происхождения государства и права, в том числе договорной теории, теории насилия и других им подобных по своему характеру теорий, объясняющих процесс возникновения государства и права как явления, независимо от их этнических, социальных или иных особенностей, норманнская теория имеет строго целевой характер и направлена преимущественно на объяснение и раскрытие процесса возникновения Древнерусского государства.

Специфическая особенность данной теории заключается также в том, что, в отличие от других аналогичных теорий, объединяющих процесс образования государства и соотносящегося с ним позитивного права, сугубо внутренними причинами или действиями самого сообщества (договор, война и т. д.), норманская теория выводит этот процесс, а точнее — причины его порождения, за пределы данного сообщества и обусловливает его действиями других стран и народов, действиями извне.

Согласно данной теории государство восточных славян — Древней Руси (Киевской Руси) возникло не в силу внутренних причин и процессов, происходивших на территории Руси среди славянских племен, что оно было создано не самими славянами, а пришедшими на их территорию варягами.

В русских источниках варягами именовались норманны — скандинавы, которые в IX–XI вв. совершали походы в соседние страны с целью получения добычи и которые были наемными дружинниками русских князей в этот период истории. Варяги также, согласно источникам, служили в качестве наемных воинов в Византии. К варягам в это время относили также, кроме наемных дружинников, ряд купцов, торговавших на пути «из варяг в греки»²⁴⁰.

2. Норманская теория появилась в XVIII в. Разработчиками ее были, по мнению отечественных исследователей, немецкие ученые Миллер, Байер и Шлецер, приглашенные для работы в Российскую Академию наук в XVIII в. Горячими противниками этой теории был М. В. Ломоносов и другие русские исследователи²⁴¹.

В основу норманнской теории была положена легенда начала XII в., вошедшая в летописный свод под названием «Повесть временных лет», где подробно описывалось о возникновении государства у славян.

«Русский летописец начала XII века, — констатируют историки, — пытаясь объяснить происхождение Древнерусского государства, в соответствии со средневековой традицией включил в летопись легенду о призвании в качестве князей трех варягов — братьев Рюрика, Синеуса и Трувора»²⁴².

Данная легенда, в отсутствие других источников, позволила немецким авторам, в противоречие с реальной действительностью, сконструировать норманнскую теорию, направленную на доказательство того, что именно пришельцы-варяги, а не сами славянские племена создали на занимаемой ими территории государство.

Называя по праву и с полным основанием историю и легенду о создании русской государственности варягами «сказочной», один из известных отечественных ученых-историков О. И. Чистяков с иронией комментировал содержание этой легенды так: «Жили де славяне в своей богатой земле в беспорядке, надоела им такая жизнь и решили призвать они варяжских князей, чтобы те навели желанный порядок. Князьям за такую работу браться не очень хотелось, но потом они уступили настотельным просьбам славян, пришли к ним, сели в трех городах и учредили государство»²⁴³.

Однако, несмотря на «сказочность» данной истории, легенды возникновения Русского государства и основанной на ней норманнской теории, последняя получила широкое распространение и признание, начиная с Петра I, когда «пошла мода на все западное» и когда «половина царей и цариц того времени были если не чистокровными немцами, то с изрядной долей немецкой крови, не говоря уже о том, что придворная камарилья была в значительной степени иноземной»²⁴⁴.

Значительную роль в утверждении рассматриваемой теории на территории России историки, представители других общественных наук и публицисты того времени, такие, например, как Н. В. Шелгунов, не случайно в первую очередь отводили Петру I, связывая с его правлением огромное влияние иностранного элемента на развитие российского общества.

«Петр, взятый в его отвлечении, как идея, — замечал по этому поводу Н. В. Шелгунов, — есть, с одной стороны, органический продукт своей страны, с другой — совершенно посторонняя сила, стоящая вне родной почвы».

Последнее, по мнению автора, наиболее ярко и значимо проявлялось, во-первых, в том, что Петр «не только отринул» традиционный для российского уклада жизни «земский элемент, но и совершенно подавил его». На этом пункте, пояснял исследователь, «западно-римский классицизм и идея римского государства взяли окончательный перевес над бытовой и социальной стороной русской жизни».

Во-вторых, в том, что Петр покончил с традиционными для Руси патриархальными отношениями между царем и народом, «основанные на чувстве добра, взаимного доверия, любви и т. п. и заменил их формально-юридическими отношениями, при которых государь выступает лишь как «олицетворение отвлеченного принципа, представителя государства, государственного интереса, правосудия, общего блага»²⁴⁵.

В-третьих, в том, что «разорвав русскую традицию», Петр «создал чиновничество», ввел совершенно новое учреждение, имевшее не органическую, а чисто механическую связь с государственным интересом».

И, в-четвертых, в том, что «при Петре русская мысль прибегала к помощи европейской мысли, чувствуя, однако, под собою свою родную почву; при Екатерине же русская передовая мысль была совершенно подавлена европейским влиянием и авторитетом и безразлично растворилась в европейском космополитизме. Царствуя над Россией, Екатерина управляла ею точно из Европы»²⁴⁶.

3. Наряду с Н. В. Шелгуновым аналогичного мнения относительно того, что при Петре I и позднее в России в значительной степени усилилось влияние «иностранного элемента» на русскую жизнь и тем самым были созданы условия для укоренения созданной немцами норманнской теории, — придерживались и другие его современники.

В частности, один из современников Н. В. Шелгунова, русский исследователь Н. Я. Данилевский писал в своей известной книге «Россия и Европа» (1871 г.), что «если Европа внушала Петру страстную любовь, страстное увлечение, то к России относился он двояко. Он вместе и любил и ненавидел ее»²⁴⁷.

Любил он в ней, пояснял автор, «собственно ее силу и мощь, которую не только предчувствовал, но уже сознавал — любил в ней орудие своей воли и своих планов; любил материал для здания, которое намеревался возвести по образу и подобию зародившейся в нем идеи, под влиянием европейского образца; ненавидел же самые начала русской жизни — самую жизнь эту, как с ее недостатками, так и с ее достоинствами»²⁴⁸.

Касаясь последнего — «ненависти», автор не без оснований утверждал, что деятельностью второго рода, связанной с насильственным реформированием и «искажением русского народного облика и характера», Петр «не только принес величайший вред будущности России (вред, который так глубоко пустил свои корни, что досель еще разъедает русское народное тело), он даже совершенно бесполезно затруднил свое собственное дело»²⁴⁹.

Русская жизнь при Петре, констатирует исследователь, «была насильственно перевернута на иностранный лад». Сначала это удалось только в отношении «верхних слоев общества», которые «везде и всегда были податливее на разные соблазны». А затем продолжает автор, «мало-помалу это искажение русской жизни стало распространяться и вширь и вглубь, т. е. расходиться от высших классов на занимающие более скромное место в общественной иерархии, и с наружности — проникать в самый строй чувств и мыслей, подвергшихся обезнародовающей реформе»²⁵⁰.

После Петра, резюмирует с налетом горечи Н. Я. Данилевский, «наступили царствования, в которых правящие государством лица относились к России уже не с двойственным характером ненависти и любви, а с одною лишь ненавистью, с одним презрением, которым так богато одарены немцы ко всему славянскому, в особенности ко всему русскому». И в заключение: «После этого тяжелого периода долго еще продолжались, да и до сих пор продолжаются еще, колебания между предпочтением то русскому, как при Екатерине Великой, то иностранному, как при Петре III или Павле»²⁵¹.

4. В подобных условиях — условиях «тяжелого периода», переживаемого Россией, когда в русской интеллектуальной среде значительным влиянием пользовался «иностранный элемент», противникам норманнской теории происхождения Русского государства — антинормативистам во главе с М. В Ломоносовым весьма трудно было противостоять сложившемуся в российской действительности исторической науке того времени лагерю нормативистов, одухотворявшемуся иноземными идеями и проевропейской средой.

Именно поэтому, утверждают историки, М. В. Ломоносов и его сторонники, «не решаясь отвергнуть полностью концепцию призвания варягов» и их решающую роль в создании Русского государства, пытались «доказать лишь то, что Рюрик, Синеус, Трувор и прочие князья были не германцами, а представителями славянского племени Русь, обитавшего на побережье Балтийского моря»²⁵².

Что касается самой норманнской теории, то несостоятельность ее была доказана экспертами — специалистами в области древнерусской истории в более поздний период на основе многочисленных материалов, убедительно свидетельствующих о том, что не варяги, а сами восточные славяне создали Древнерусское государство.

Историки обладают убедительными доказательствами, — констатируют исследователи, — что «есть все основания утверждать: у восточных славян устойчивые традиции государственности сложились задолго до призвания варягов»²⁵³.

Государственные институты у восточных славян, так же как и у других народов, возникли в силу внутренних процессов, протекавших в их сообществе, в результате развития общества и разложения первобытного строя, а не привнесения их извне.

Что касается факта призвания варягов, доказывают исследователи, то он «говорит не столько о возникновении русской государственности, сколько о происхождении княжеской династии». Если Рюрик и был «реальной исторической личностью, — поясняют историки, — то его призвание на Русь следует рассматривать как ответ на реальную потребность в княжеской власти русского общества того времени»²⁵⁴.

5. Несмотря на свой откровенно искусственный характер, норманнская теория образования Древнерусского государства, а точнее — «заложенные» в нее антирусские и шире — антиславянские идеи оказали огромное негативное воздействие на процесс формирования и развития на Руси государственно-правового сознания и имели к тому же далеко идущие последствия.

В этой связи в научной литературе не случайно акцентируется внимание на том, что «в нашей стране до самого Октября и даже несколько дольше» существовал лагерь норманистов, которому противостоит лагерь антинорманистов», и что на Западе норманнская теория по сей день пользуется успехом²⁵⁵.

Основная причина ее восприятия антироссийски настроенными кругами современного Запада, так же как и в свое время немецкими фашистами, заключается в стремлении показать якобы исконную отсталость русского народа, не способного-де без соответствующего иностранного «покровительства» к «самостоятельному и историческому творчеству»²⁵⁶.

При этом, занимаясь кликушеством по поводу «исконной отсталости русского народа», западные идеологи и политологи такого уровня полностью игнорируют тот хорошо известный ученым-историкам факт, что «по степени развитости духовной культуры Киевская Русь значительно превосходила современные ей государства Западной Европы». Это касалось, в частности, превосходящего европейские стандарты, высокого уровня грамотности в Киевской Руси, широкого распространения среди населения письменности, «совершенной по своему стилю и содержанию литературы» и др.²⁵⁷

Посыл об «исконной отсталости русского народа», так же как и другие идеи, ассоциирующиеся в прямой или косвенной форме с норманнской теорией образования Древнерусского государства, на протяжении многих столетий открыто или подспудно использовался Западом в его противостоянии с Россией. В настоящее время он широко используется западными «партнерами» в ходе ведения ими против России перманентной «холодной войны».

Глава IV.
Формы Российского государства на разных этапах его развития

§ 1. От общего понятия форм государства к понятию форм Российского государства

1. Методология познания форм российского, так же как и любого иного национального государства, с неизбежностью связана с обращением к философской категории формы как таковой вообще и к общетеоретическому представлению о формах государства как явления в частности. Такая логическая цепочка обусловлена неразрывной связью и взаимодействием рассматриваемых явлений и отражающих их понятий.

Из этого следует, что общее понятие форм государства логически выводится из философского понятия (категории) формы, а, в свою очередь, понятие формы российского, равно как и любого иного национального государства, вырабатывается на базе общего понятия формы государства.

Последнее не означает, разумеется, какого бы то ни было принципиального, коренного отличия понятия форм национального государства от общего понятия форм государства вообще. Речь идет лишь о различных уровнях абстрактности рассматриваемых понятий. Общее понятие форм государства более абстрактно, нежели понятие форм национального государства.

В отличие от общего понятия, понятие форм национального государства наполняется конкретным содержанием, отражающим сущностные и иные особенности рассматриваемого государства.

2. Обращаясь к философской категории «форма» как к исходному феномену при выработке общего понятия форм государства, на базе которого, в свою очередь, вырабатывается понятие форм национального государства, следует обратить внимание, прежде всего, на то, что форма любого явления, не исключая государство, всегда рассматривается в неразрывной связи, в единстве с его соответствующим содержанием.

При этом если под содержанием понимается, согласно философским словарям, «все то, что содержится в системе», включая «не только субстраты — элементы, но и отношения, связи, процессы, тенденции развития, все части системы», то под формой разумеется «внешнее выражение содержания, внешняя конфигурация вещи, предмета, его внешние пространственные и временные границы»²⁵⁸.

Отмечая относительную самостоятельность формы и содержания, а также их взаимосвязь и взаимную зависимость, философы вместе с тем указывают на многозначность понятия формы.

Под формой явления зачастую понимается «способ существования материи», «внешнее выражение материи», «внутренняя организация материи» и т. д.²⁵⁹

Решая вопрос об определении понятия форм государства, исследователи руководствовались, как это следует из анализа соответствующих научных работ, не однозначным представлением о форме как философской категории, а исходили из ее многозначности²⁶⁰.

В силу этого, а также по причине «необычайного разнообразия форм государства», существующих в реальной жизни, формы государства одновременно определялись и определяются и как «устройство государства», и как «организация государственной власти и способов ее осуществления», и как «совокупность органов государства и конкретных способов их связи между собой и населением в процессе осуществления функций государства»²⁶¹.

Данные так же, как и многие другие определения понятия формы государства, независимо от их типа и характера, включая Российское государство на различных этапах его развития, адекватно отражая те или иные его стороны и аспекты, несомненно, способствуют более глубокому и разностороннему познанию государственного механизма и тем самым –повышению его эффективности, ибо давно и справедливо было замечено известным отечественным ученым А. И. Денисовым, что «вопрос о форме государства имеет не только теоретическое, но и практическое значение»²⁶².

Именно этим объясняется то, что формам отечественного и зарубежного государства в учебной и научной литературе уделяется особое внимание²⁶³. И это неслучайно, поскольку в зависимости от того, как понимается форма государства и как она соотносится с другими его сторонами, помимо всего прочего, во многом создается представление и о самом государстве в целом.

3. Форма государства всегда выступает как непосредственное выражение его сущности и содержания. Каковы сущность и содержание (функции) государства, такова в конечном счете и его форма.

Исследовать государство с точки зрения сущности означает выявить волю и интересы таких слоев общества, групп, классов, которые оно в первую очередь выражает и защищает. Рассмотреть государство под углом зрения содержания означает установить, как и в каких направлениях оно действует. Изучить же государство с точки зрения его формы — значит, в первую очередь изучить его строение, его основные составные части, внутреннюю структуру, основные методы становления и осуществления государственной власти.

При рассмотрении формы государства важно иметь в виду, что форма государства, так же как его сущность и содержание, никогда не оставалась и не остается раз и навсегда установленной, неизменной. Под влиянием множества экономических, социально-политических, идеологических и иных факторов она всегда изменялась и развивалась. Постоянно менялось и представление о ней. Справедливо утверждение Л. Гумпловича о том, что «учение о различии государств или о государственных формах» является «столь же шатким и неустановленным, как и определение понятия государства».

Чтобы убедиться в этом, достаточно сказать, что за всю историю развития государства и права были выдвинуты десятки, если не сотни различных теорий о форме государства. Предлагались самые различные подходы и варианты решения данной проблемы. Еще в Древней Греции и Древнем Риме философы и юристы высказывали самые различные, порой весьма противоречивые суждения по поводу того, что следует понимать под формой государства, какие формы государства существуют, чем они различаются.

Один из величайших мыслителей античности, древнегреческий философ Платон исходил, например, из того, что идеальной формой правления «идеального государства» как государства «лучших и благородных» является «законная власть немногих» — аристократия. Кроме того, им рассматривались «законная монархия» — царская власть и «незаконная» — олигархия.

Платон создал целое учение о динамике государственной жизни и смене, в силу «испорченности человеческой натуры», ее форм. Идеальное государство и его аристократическая форма, согласно этому учению, не вечны. Государство может деградировать и соответственно в этом же направлении изменять свою форму.

Аристократия, согласно учению Платона, приводящая к появлению частной собственности на землю и превращению свободных людей в рабов, может вырождаться в так называемую демократию. Последняя, представляющая собой критско-спартанский тип государства, господство наиболее сильных воинов, может постепенно превращаться в олигархию. Олигархия же, основанная на имущественном цензе и власти немногих богатых, — в демократию. Наконец, демократия как власть народа и для народа, в силу опьянения последнего свободой сверх меры, в «неразбавленном виде» может вырождаться в свою противоположность — тиранию. Тирания — самая худшая форма государства, при которой безраздельно господствуют произвол, бесправие широких масс и насилие. Глава государства — тиран захватывает власть от имени народа и выступает как «ставленник народа».

На многообразие форм государства имел свои взгляды и Аристотель — ученик Платона и вместе с тем его критик. Считая форму государства системой, олицетворяемой верховной властью в государстве, Аристотель определял ее в зависимости от числа властвующих (один, немногие или большинство) как монархию, аристократию или политию-демократию. Эти формы государства он назвал «правильными», ибо в них просматривалась общая польза правителей. Каждая из данных «правильных» форм могла легко искажаться и превращаться в соответствующую «неправильную» форму — тиранию, олигархию или охлократию. «Неправильные» формы использовались правителями, по мнению Аристотеля, лишь в личных целях.

Традиции древнегреческой мысли в исследовании форм государства развивались и в Древнем Риме. Цицерон, например, выделял в зависимости от числа правителей три простые формы государства (царскую власть — монархию, власть оптиматов — аристократию, народную власть — демократию) и смешанную форму.

Когда верховная власть находится в руках одного человека, писал он, мы именуем такую форму государства «царской властью». Когда она находится в руках у выборных лиц, то говорят, что «эта гражданская община управляется волей оптиматов. Народной же (ведь ее так и называют) является такая община, в которой все находится в руках народа».

Для того чтобы предотвратить искажение и вырождение той или иной простой формы государства, великий римский оратор и государствовед предлагал использовать смешанную форму, складывающуюся в результате выделения и смешения положительных качеств всех простых форм.

Целые учения и отдельные идеи, касающиеся формы государства, развивались не только в Древней Греции и Древнем Риме, но и в других странах. Причем не только на ранних и средних стадиях существования и развития цивилизации, но и во все последующие столетия.

Значительное внимание исследованию формы государства уделяется в современной отечественной и зарубежной литературе. Разумеется, среди авторов-современников, так же как и среди предшественников, нет единого мнения о понятии, видах и содержании формы государства. Высказываются самые разные точки зрения. Имеют место самые различные подходы к определению понятия и содержания формы государства.

Традиционным, например, для отечественного государствоведения и правоведения 60–70-х гг. XX в. было представление о форме государства как институте, складывающемся из формы правления и формы государственного устройства. Позже, вплоть до настоящего времени, в научной литературе утвердилось мнение, согласно которому форма государства состоит из формы правления, формы государственного устройства и государственного режима. Данное, глубоко обоснованное мнение преобладает не только в отечественной, но и в зарубежной литературе. Этот подход используется и в настоящей работе при рассмотрении форм Российского государства в целом и его отдельных форм, возникающих на различных этапах развития российского общества.

4. Однако, прежде чем говорить о формах Российского государства и их особенностях, следует обратить внимание еще на такую общую закономерность, ассоциирующуюся с процессом возникновения и развития тех или иных форм национального, в том числе российского, государства, как их неразрывная связь с существующей в стране государственной властью.

Отмечая это обстоятельство, еще дореволюционные российские авторы не без оснований указывали на то, что «в современную эпоху» любое государство есть не что иное, как «организация государственной власти», выступающая в ее различных формах и проявлениях²⁶⁴.

При этом государственная власть «в юридическом смысле этого слова» понималась не в общепринятом ее восприятии как воля государства, а как «известное отношение одной воли и другой, господство одной воли над другой»²⁶⁵.

Если бы воля государства, писал в связи с этим в начале XX в. Ф. Кистяковский, была властью, т. е. если бы оба эти понятия государственной власти и государственной воли были тождественны, то государственная воля «оставалась бы властью и в тех случаях, когда государство вступает в частноправовые сделки. Но в действительности это не так. В частноправовых сделках воля государства не является властью, а стоит наравне с волей частных лиц. Поэтому определение власти как воли явно несостоятельно»²⁶⁶.

Говоря о прямой связи формы государства с государственной властью, следует обратить внимание также на то, что власть в данном случае, равно как и во всех других случаях, рассматривается не в абстрактном виде, как совокупность ее общих, родовых, признаков и черт (верховенство, суверенность, территориальность и другие)²⁶⁷, а в ее конкретном, социально-классовом виде и проявлении.

Это означает, что при определении понятия формы того или иного государства способ или своего рода модель организации власти соотносят с последней не вообще, а применительно к тому или иному типу государственной власти, к строго определенному в социально-классовом отношении государственному и общественному строю.

При рассмотрении, например, форм рабовладельческого государства и выявлении их особенностей данные формы можно соотносить лишь с рабовладельческим типом власти и таким же типом государственного и общественного строя.

Аналогично обстоит дело с процессом определения форм и выявления их особенностей и у других типов государства. Попытки же игнорирования данной закономерности и решения вопроса о формах государства безотносительно того или иного соответствующего им типа ни к чему позитивному, а тем более весомому в научном плане, не приведут. Все рассуждения о формах государства сведутся только к самым общим, весьма абстрактным выводам, касающимся лишь их некоторых общеродовых черт.

Из всего сказанного следует, что, имея общее представление о формах государства, их общеродовых признаках и чертах, для глубокого и разностороннего изучения необходимо соотносить данные формы с конкретным типом государства, наполнять их конкретным социально-классовым содержанием. Каждая из форм государства имеет свою политико-практическую значимость лишь в том случае, когда она берется не сама по себе, вообще, безотносительно ко времени и пространству, а соотносится с конкретным, вполне определенным типом государства, с конкретным типом и видом государственной власти.

5. Российского государство в этом плане с его формой правления, формой государственного устройства и государственным режимом не является исключением. Каждая из его форм будет иметь не только теоретическую, но и определенную политико-практическую значимость лишь тогда, когда она будет рассматриваться не сама по себе, а будет соотноситься с вполне определенным социально-экономическим, классовым, политическим и иным конкретным содержанием.

Из этого следует, что поскольку Российское государство в целом как явление не выступает в виде монолитного феномена с единой формой и единым, соотносящимся с ним содержанием, а представляет собой, образно говоря, конгломерат различных типов государственных образований, то его формы в обобщенном, «целостном» виде будут иметь преимущественно лишь теоретическую значимость, а формы возникающих на историческом пути его развития различных типов государственных образований будут иметь, наряду с теоретической, также и политико-практическую значимость. Ибо только они соотносятся и наполняются конкретным социально-экономическим, политическим, классовым и иным содержанием.

Формы государственных образований дооктябрьского (досоветского) периода, так же как формы советского и постсоветского государств, возникают и развиваются не сами по себе, а под воздействием вполне определенных сложившихся на данных этапах развития российского общества, условий.

На процесс возникновения и развития форм Российского государства на разных этапах его эволюции значительное влияние традиционно оказывали такие факторы, как: уровень развития экономики, а также тип и характер сложившихся в стране производственных отношений; уровень образования и культуры населения; многонациональный и многоконфессиональный состав общества; сложившиеся в стране исторические, национальные и иные традиции и обычаи; огромная по своим масштабам и разносторонней значимости территория Российского государства; соотношение складывающихся на различных этапах развития российского общества классовых интересов и социальных сил; и др.

Данные и другие им подобные факторы предопределяют в конечном счете не только формы каждого отдельного типа государственного образования, возникающего на всем пути исторического развития Российского государства, но и специфику форм его организации в целом.

§ 2. Формы правления Российского государства на разных этапах его развития

1. Понятие формы правления Российского, равно как и любого национального государства, органически связано и в значительной степени обусловливается выработанным в отечественной и зарубежной литературе общим понятием формы правления государства.

В силу этого в процессе определения понятия формы правления Российского государства и возникающих на пути его развития и в его исторических пределах различных государственных образований, методологически важным представляется руководствоваться, с учетом отдельных поправок, вызванных временем, и изменений, именно данным общим понятием формы правления государства.

При наличии различных точек зрения и подходов к определению общего понятия формы правления государства наиболее устоявшимся и практически подкрепленным представлением о ней является взгляд на форму правления государства как на способ организации государственной власти, включающий порядок образования и деятельности высших и местных государственных органов, порядок взаимоотношений их друг с другом и с населением. Формы правления в значительной мере различаются в зависимости от того, осуществляется ли власть одним лицом, или же она принадлежит коллективному выборному органу. В первом случае, согласно сложившемуся представлению, имеет место монархическая форма правления, во втором — республиканкая.

2. При монархической форме правления источником власти и ее носителем является монарх. При республиканской источником власти объявляется народ, а ее носителем — выборные государственные органы.

Классификация форм правления государства в зависимости от числа стоящих у власти, правящих является одной из старейших и широко признанных в юридическом мире классификаций. В процессе ее проведения используется количественный критерий. Если «высшее распоряжение государственной властью, — писал в связи с этим еще в конце XIX в. известный русский ученый-юрист Н. М. Коркунов, — принадлежит одному лицу, это будет монархия, если многим лицам, это будет аристократия, если же всем, то это будет демократия»²⁶⁸.

Количественный критерий подкупает своей простотой и непосредственностью, но отпугивает упрощенностью. Руководствуясь только им, порой весьма трудно провести различие между отдельными формами государства и ответить на некоторые принципиально важные вопросы.

Например, какая часть общества или правящих слоев должна стоять у власти для того, чтобы появилось основание называть такую форму правления аристократической республикой или аристократией? Это должна быть как минимум треть правящего класса? Половина его? Или весь правящий класс?

К тому же, как правильно подметил Н. Коркунов, кого, собственно, следует называть правящими? «Если тех, в чьих руках сосредоточено все распоряжение государственной властью», а все «другие учреждения являются лишь содействующими им или действующими по их полномочию», то под определение монархии как власти и правления одного лица подпадает только неограниченная, абсолютная монархия. Ибо в конституционной монархии «парламент не содействует только монарху и, опираясь на полномочия, данные ему народом, всячески «ограничивает монарха»²⁶⁹.

Если же «под правящими, — продолжал автор, — разумеют тех, в чьих руках сосредоточено не все распоряжение властью, а только функции так называемой исполнительной власти, тогда большинство современных республик, имеющих единоличного главу исполнительной власти, президента, окажутся также подходящими под определение монархии».

С другой стороны, рассуждал Н. Коркунов, под определение демократии как правления всех «не подойдет в сущности ни одно действительно существующее государство». Ибо «нигде к участию в осуществлении функций власти не допускается все без исключения население»²⁷⁰.

Уже в древности, в период появления демократии и определения ее «как правление всех», к управлению делами государства допускалось далеко не все взрослое население, а только свободные граждане. Остальная часть общества была вообще лишена правоспособности и политических прав, находилась на положении рабов.

В современном государстве, где все объявляются свободными и равноправными, также далеко не все «участвуют в функциях власти». Даже там, подчеркивал Н. Коркунов, где введена «так называемая всеобщая подача голосов, правом голоса на политических выборах пользуется в действительности не более одной четверти всего населения»²⁷¹.

Из всего этого делался вполне оправданный вывод о том, что количественный критерий (по числу правящих) классификации форм государства является далеко не совершенным, «слишком внешним и случайным». Он не дает возможности провести четкую грань в ряде случаев между монархической и республиканской формами. Следуя ему, в частности, «пришлось признать, что Россия во время совместного царствования Иоанна и Петра перестала быть монархией и сделалась аристократической республикой»²⁷².

Следует заметить, что предостережения в отношении ущербности количественного критерия классификации форм правления постоянно следовали и от многих других авторов. Это подтолкнуло ряд исследователей к тому, чтобы не ограничиваться только данным критерием, а разрабатывать и другие.

Так, еще Платон пытался свести различие форм правления к различию трех добродетелей — мудрости, мужества и умеренности, из которых каждая может преобладать то в одном, то в другом государстве.

Вслед за ним Аристотель, рассматривая форму государства как политическую систему, которая олицетворяется верховной властью, в процессе классификации форм правления использовал наряду с количественным критерием такие, как общая польза, благо и интерес.

В более поздний период Монтескье, используя в качестве критериев классификации форм правления различные принципы организации и деятельности государственной власти, считал, что добродетель лежит в основе демократии, умеренность — в основе аристократии, честь — в основе монархии и страх — в основе деспотии.

Помимо названных критериев, в отечественной и зарубежной литературе, в особенности ранних лет, довольно широко применялись так называемые юридические критерии. Суть их, по общему признанию, сводилась к тому, что в процессе классификации форм правления за основу брались не количественные или любые иные факторы, а юридическое положение (статус) высших государственных органов и «правящих лиц».

Различие между монархической и республиканской формами правления, констатировал в связи с этим Н. Коркунов, заключается не в наличии различного числа правящих или иных, второстепенных по своему характеру их особенностей, а в различном «юридическом положении» правящих лиц.

При республиканской форме правления, пояснял автор, все лица, «участвующие в распоряжении властью», ответственны перед народом от «последнего избирателя до президента», стоящего во главе республики и призванного действовать от ее имени. В монархии же все обстоит как раз наоборот, а именно в условиях монархии «имеется и безответственный орган власти», называемый монархом²⁷³. Именно в этом различии ответственности и безответственности, подытоживал Н. Коркунов, заключается «различие президента республики и монарха, а не в объеме и характере их функций», как иногда утверждается в литературе. В самом деле, президент США пользуется большей властью, нежели английская королева. Однако президент «ответственен перед конгрессом и потому не монарх». Английская же королева, напротив, «безответственна и потому, несмотря на всю ограниченность своей власти, остается все же монархиней»²⁷⁴.

Юридические критерии определения и классификации форм правления широко использовались также известным русским ученым-юристом Ф. Кистяковским. В своих «Лекциях по общему государственному праву», изданных в 1912 г., он всячески подчеркивал, что «юридическое различие между монархией и республикой нужно искать не в компетенции правительственной власти, а в ее организации, именно в юридическом положении носителя этой власти»²⁷⁵.

В чем конкретно выражается это «юридическое положение»? Согласно представлениям Ф. Кистяковского и других авторов, многократно подтвержденных самой жизнью и политико-правовой практикой, оно может выражаться прежде всего в выборности (в условиях республики) или наследственности (в условиях монархии) высших органов государства и самой государственной власти.

Указывая на то, что «обыкновенно отличительным признаком монархической власти считают наследственность ее монарха, а отличительным признаком высшей правительственной власти в республике — ее выборность», Кистяковский в то же время вполне справедливо утверждал, что многие теоретики государства и права не разделяют данную точку зрения. Основная причина этого заключается в том, что «история знает не только наследственные, но и выборные монархии»²⁷⁶.

Однако выборные монархии, замечает автор, составляют не столько само правило, сколько исключение из него. Кроме того, по наблюдениям автора, «избирательная монархия» везде, где бы она ни существовала, «оказывалась учреждением весьма неустойчивым и нецелесообразным». Она «или приводила к разложению государственного строя, или превращалась в наследственную монархию»²⁷⁷.

Выборность и наследственность как критерии определения и подразделения форм правления государства на республики и монархии органически сочетаются с такими их немаловажными признаками, как срочность пребывания у власти главы государства в условиях республики и, соответственно, бессрочность — в условиях монархии.

Данные критерии, впрочем, как многие другие, имеют, естественно, относительный и к тому же формально-юридический характер, поскольку в реальной жизни иногда бывает все наоборот. Однако тем не менее они довольно широко использовались раньше в процессе классификации форм правления как дополнительные критерии. В качестве таковых они могут быть использованы и сейчас.

Различное юридическое положение носителей власти как общий критерий классификации форм правления может выражаться, по мнению ряда авторов, в ответственности их перед народом, нацией, парламентом и т. д. в условиях республики и «полной безответственности» в условиях существования монархии.

Самостоятельность власти монарха и его безответственность, писал Н. Коркунов, имея в виду прежде всего «доконституционную» монархию, оказывают значительное влияние «на все формы проявления государственного властвования». Монархический принцип требует, чтобы «в государстве ничего не совершалось против и даже помимо воли монарха»²⁷⁸. От его имени отправляется правосудие. Он назначает «всех высших должностных лиц суда и управления». В отношении к законам «ему принадлежит обыкновенно право абсолютного вето и всегда право их обнародования и обращения к исполнению». Разумеется, заключает автор, все эти функции могут принадлежать и президенту республики, но, конечно, огромная разница при этом состоит в том, осуществляются ли они «безответственным монархом или же ответственным перед народом должностным лицом»²⁷⁹.

Об ответственности государственных органов — носителей власти как признаке республики и безответственности носителя власти как признаке монархии говорится также в работах и других авторов. Так, Кистяковский при выявлении особенностей монархической формы правления наряду с наследственностью, как «существенным признаком монархической власти», называет безответственность, т. е. неподотчетность ее носителя какой-либо иной власти или органу²⁸⁰.

При этом автор справедливо утверждает, что «исторически начало безответственности установилось задолго до конституционных учреждений». Она стала результатом неограниченности власти монарха, с одной стороны, и «бессрочности его права — с другой». Однако безответственность монарха «сохранилась повсюду и после введения конституционного строя». Формально-юридически существует она в большинстве конституционных монархий и по сей день.

Наконец, различное юридическое положение носителей власти в условиях республики и монархии проявляется в том, что в первом случае в организации и деятельности высших и местных государственных органов преобладают принципы коллегиальности, а во втором — единоличности.

В монархической форме правления, замечает по этому поводу Н. Коркунов, «властвование по собственному праву плохо мирится с разделением этого властвования между несколькими лицами». Правительство в монархии «всегда стремится принять единоличную форму». Республике же, напротив, «более соответствует коллегиальная организация правительства, так как этим лучше обеспечивается подчинение делегированной правительственной власти народу». Там же, где при республиканской форме имеется «единоличная организация» правительственной власти, это объясняется, по мнению автора, влиянием монархических идей.

Классифицируя формы правления государства, важно подчеркнуть, что подразделение форм на монархию и республику является исторически первой и самой общей их классификацией. Противоположность монархической и республиканской форм проявляется уже на самых ранних ступенях развития государственной жизни. Та и другая выступают в истории как основные формы организации жизни государства.

Уже Орда, по справедливому замечанию г. Еллинека, которая предшествовала территориальной организации государства, была организована либо на началах единоличного властвования, либо «на принципе товарищества». Руководящее и «решающее значение имеет либо воля одного лица, стоящего над всеми другими, либо воля всей совокупности полноправных членов Орды».

Глубокое и разностороннее исследование форм правления с неизбежностью требует, во-первых, изучения их не вообще, а применительно к конкретным условиям жизни общества и государства. А во-вторых, – дальнейшего подразделения основных форм правления на отдельные виды и подвиды.

3. В полной мере это относится к процессу определения и классификации форм Российского государства, которые ассоциируются с формами правления различных типов государственных образований, возникающих на различных — дооктябрьском (досоветском), советском и постсоветском — этапах развития российского общества.

Какие формы правления государственных образований, представляющих в своей системе или же просто — в совокупности форму правления Российского государства, существовали на разных этапах развития российского общества? Как они определялись и как идентифицировались?

Отвечая на эти и им подобные вопросы, обратимся к краткому рассмотрению форм правления Российского государства, проявляющихся через формы правления соответствующих типов государственных образований, существующих на каждом этапе развития российского общества.

Руководствуясь общим понятием формы правления и опираясь на исторические данные, обратим в начале внимание на формы правления государственных образований дооктябрьского (досоветского) периода, или этапа становления и развития Российского государства.

Следует заметить, что данный период развития Российского государства, по сравнению с другими периодами, отличается не только своей значительной длительностью, охватывающей многие столетия, но также своей сложностью и противоречивостью.

Они заключаются, с одной стороны, в существовании и функционировании на данном этапе разнотипных государственных образований в виде феодального и буржуазного государства. А с другой — в спорности вопроса, касающегося времени возникновения на Руси феодального государства.

Речь идет, в частности, о нерешенности вопроса по причине «скудости источников», о существовании или, наоборот, не существовании у восточных славян до образования Киевского государства предшествующих ему государств или же — только переходных форм от родовой к государственной организации.

Среди авторов, занимающихся данной проблематикой, как показывает анализ их исследований, нет единого мнения по рассматриваемому вопросу. Ибо если одни из них считают, что до образования Киевского государства у восточных славян были его «исторические предшественники». В источниках упоминается, свидетельствуют историки в лице О. И. Чистякова и других ученых, о разных политических образованиях, которые существовали в Восточной Европе накануне возникновения Киевского государства²⁸¹ и которые рассматриваются некоторыми авторами в виде полноценных государственных образований²⁸².

В то же время как другие исследователи придерживаются иного мнения. Они полагают, что появлению Киевского государства предшествовали не другие государства, а «догосударственные», или «предгосударственные» образования — «племенные союзы»²⁸³, которые рассматривались как «переходная к государственной организации форма, соответствующая этапу военной демократии»²⁸⁴.

4. Существующая в исторической науке неопределенность с установлением «статуса» союза племен — «политических образований», предшествовавших возникновению Киевского государства, несомненно, создает определенные трудности в процессе их познания с теоретических, а вместе с тем с политико-практических и идеологических позиций.

В частности, встает вопрос о допустимости и возможности использования при этом выработанных теорией государства и права методологически оправдавших себя конструкций и подходов к рассмотрению сущности, содержания, а также форм существования и проявления данных явлений, включая формы их организации и правления.

Не подлежит сомнению возможность и необходимость использования, например, понятия формы правления в процессе изучения различных сторон предшествовавших Киевскому государству союзов племен — «политических образований» во всех тех случаях, когда они представляются исследователями в виде государственных образований.

Однако это полностью исключается тогда, когда эти политические образования рассматриваются в виде «предгосударственных» или «догосударственных» образований, поскольку понятие формы правления государства, как об этом свидетельствует уже само ее название, применяется лишь к государственным образованиям.

Во избежание теоретической путаницы и недопонимания в процессе изучения форм правления предшествующих Киевскому государству образований, представляется заслуживающей внимания позиция авторов, предлагающих признать «более верным и взвешенным» по сравнению с термином и понятием “предгосударственного”, “догосударственного” или же “дофеодального государства”, понятие “раннефеодального государства”, отражающего процесс становления государственности в докиевский период»²⁸⁵.

Это тем более представляется допустимым и оправданным, если иметь в виду и учитывать в своих академических изысканиях, что в предшествующий образованию Киевского государства период в VII–VIII вв. на территории славянских племен, как констатируют историки, «было образовано 14 племенных союзов»²⁸⁶, формой организации которых была военная демократия, близко примыкающая к государственному образованию.

Характерными признаками ее были такие, как: нахождение во главе союза князя с его дружиной; всеобщее вооружение населения (народное ополчение); особая роль народного собрания как высшего органа власти; участие всех взрослых членов союза в решении наиболее важных вопросов жизни сообщества; и др.²⁸⁷

5. Рассматривая Российское государство под углом зрения форм его правления в дооктябрьский период его существования и функционирования, следует заметить, что если по вопросу о «статусе» и формах организации (правления) образований, существовавших до возникновения в 882 г. Древнерусского государства — государства Киевской Руси (Киевского государства) среди историков велись длительные споры в силу сложившейся неопределенности в решении данного вопроса, то после образования этого государства, споры о характере и формах проявления последующих за ним государственных образований в значительной степени затихают и неопределенность исчезает.

Основная причина этого заключается, прежде всего, в том, что в социально-экономической и других сферах жизни русского общества с образованием Киевского государства завершается переход от родовой к государственной организации, сопровождавшийся, как отмечает С. В. Юшков, борьбой трех укладов, порождавших нестабильность и в организации общества. Речь при этом шла о борьбе рабовладельческого, общинного и феодального укладов с постепенным, однако, расширением, по мере развития русского общества, феодального уклада²⁸⁸.

Окончание борьбы такого рода разнопорядковых укладов, завершившееся полной победой феодального уклада, привнесло как в общество, так и в государство не только относительную стабильность, но и строгую определенность в процесс формирования, становления и развития на феодальной основе, наряду с Древнерусским государством, новых государственных образований.

Будучи однотипными по своей сущности и содержанию, последние между тем в определенной мере отличались друг от друга своими непосредственными целевыми установками, а также формами организации своей внутренней жизни, формами государственного устройства, государственным режимом и формами правления.

Следует заметить, что как в общности и относительной определенности возникающих на феодальной основе в дооктябрьский период государственных образований, так и в их различии нет никакой случайности, а скорее имеет место определенная закономерность. Она заключается в том, что общность данных государственных образований, помимо их сущности и содержания, обусловливается также их исторической преемственностью, а их различие — главным образом окружающей каждое государственное образование особой социально-экономической, политической и иной средой.

Выявляя «внутренние закономерности исторического развития России, ее собственный путь, определяемый национальным характером и народным миропониманием», констатируют в связи с этим историки, Н. М. Карамзин приходил к выводу еще в XVIII в. о том, что «такие закономерности существуют не только в настоящее время», но и, «проявляясь в течение тысячелетия, они будут действительны и на будущее»²⁸⁹.

Нет необходимости доказывать очевидное, а именно — что эти «внутренние закономерности исторического развития России» касаются не только Российского государства как явления в целом, но и отдельных его сторон, включая в том числе формы его правления. Необходимо лишь подчеркнуть, рассматривая формы правления государственных образований дооктябрьского периода, что в их возникновении и в их периодической «смене» друг другом по мере развития российского общества и государства, имеет место некая предопределенность, обусловленная соответствующим изменением окружающей искомые государственные образования социально-экономической, политической и иной среды.

Доминирующая на протяжении всего дооктябрьского периода развития Российского государства форма правления в виде монархии отнюдь не оставалась неизменной с момента ее возникновения и развития в Древнерусском государстве в IX в. и кончая ее превращением в начале ХХ в. из неограниченной самодержавной монархии в конституционную монархию.

Монархическая форма правления Российского государства по мере развития российского общества в рассматриваемый период, под воздействием изменяющихся экономических, социальных, политических и иных условий, постоянно развивалась и укреплялась.

В связи с этим в отечественной исторической науке была выработана даже своеобразная схема эволюции и смены форм феодального Российского государства²⁹⁰.

Согласно этой схеме раннефеодальная монархия, свойственная Древнерусскому государству, с середины XVI в. сменяется сословно-представительной монархией. На смену последней пришла абсолютная монархия, переход к которой проходил со второй половины XVII в. по первую четверть XVIII в.²⁹¹ Наконец, в начале ХХ столетия, после революции 1905 г. начался переход от абсолютной монархии к конституционной монархии.

6. Процесс эволюционного развития и последовательной смены различных видов монархической формы правления Российского государства в дооктябрьский период так же, как и любой иной подобного рода процесс, имел свои специфические черты и особенности. Среди них можно выделить следующие.

Во-первых, последовательное усиление личной власти монарха по мере развития и смены различных монархических форм. Своего апогея эта власть достигла в условиях абсолютизма, когда, как свидетельствуют историки, в России «вместо своевольного дворянского ополчения было создано постоянное войско. Развитие приказной системы подготовило армию чиновничества. Царь получил независимые источники дохода в виде налога (преимущественно пушниной с народов Поволжья и Сибири) и винной монополии». Когда ему «не нужно было испрашивать разрешения у земских соборов на начало войны или иное серьезное мероприятие»²⁹².

Одним из косвенных свидетельств наличия у монарха абсолютной власти и вместе с тем благоговейного отношения к ней и ее носителю со стороны царского окружения и значительной части населения явилось, в частности, прошение в октябре 1721 г. сенаторов царю Петру I о принятии им титула «Отца отечествия, императора Всероссийского, Петра Великого»²⁹³.

С принятием Петром I титула императора Россия становится империей во главе с «самовластным монархом», который, как определялось еще в 1715 г. в Воинских артикулах никому на свете о своих делах ответу дать не должен; но силу и власть имеет свои государства и земли, яко христианский государь по своей воле и благомнению управлять²⁹⁴.

Во-вторых, расширение территории Российского государства по мере развития российского общества и последовательной смены монархических форм.

Разумеется, речь шла, прежде всего, об объединении русских земель под единой «монархической крышей», которое, как свидетельствуют историки, вступило при Иване III (1462–1505 гг.) «в завершающую фазу» и было закончено в начале XVI в. при Василии III. Именно в этот период к Московскому княжеству были присоединены такие важнейшие русские земли, как Новгород Великий, Тверское великое княжество, Рязанское княжество, Чернигово-северские русские земли, и др.²⁹⁵

В результате реализации политической тенденции на расширение русских земель Россия к середине XVI в., по свидетельству исследователей, «была громадным по масштабам того времени государством». Среди европейских государств ко времени царствования Ивана Грозного она «по размерам территории (2,8 млн кв. км) занимала второе место после Священной Римской империи и германской нации»²⁹⁶. Население России составляло в то время 6,5 млн чел.

В результате проводимой Иваном Грозным политики, направленной на расширение границ Российского государства, его территория значительно выросла, что «соответствовало интересам мелких и средних феодалов, жаждавших увеличить свои вотчины и поместья»²⁹⁷.

В-третьих, усиление централизации Российского государства, обусловленное происходившими в социально-экономической, политической и иных сферах жизни общества изменениями и ставшее одним из факторов, оказавшим влияние на смену в российском феодальном государстве монархических форм.

Согласно историческим исследованиям, процесс централизации Российского государства проходил одновременно с расширением его территории и завершился в период сословно-представительной монархии в конце XV — начале XVI в.

Изначально отношения между великими князьями Московского княжества, вокруг которого образовалось Русское централизованное государство, и удельными князьями строились на основе сюзеренитета. «Расширяя территорию Московского государства, — констатируют историки, — великие князья превращали уделы в простые вотчины. Удельные князья переставали быть государями в своих владениях и приравнивались к боярам, т. е. становились подданными великого московского князя»²⁹⁸.

Однако по мере развития общества отношения «между центром и местами» постепенно менялись. Московские князья, подобно другим феодальным монархам, делили свои земли между наследниками, которые, получая обычные уделы, были формально самостоятельными, а фактически зависимыми от установившегося в Российском государстве во второй половине XIV в. института наследства, согласно которому только старший сын наследовал «стол» великого князя. Отношения между великим князем и удельными князьями первоначально оформлялись договорами²⁹⁹.

Образование русского централизованного государства имело огромное значение как для дальнейшего развития внутренней жизни страны, так и для обеспечения ее независимости, обороноспособности и защиты извне.

Проблема централизации государства и власти была злободневной не только для России дооктябрьского периода, подвергавшейся неоднократному нападению со стороны ряда ее «друзей» и соседей, но таковой она оставалась и во все последующие столетия, вплоть до современности.

В-четвертых, существование и функционирование на территории русских земель в дооктябрьский период, наряду с государствами-монархиями, государств-республик.

Если в Киевском государстве, свидетельствуют историки, на протяжении всей истории его существования была только монархическая форма правления, то в Новгороде и Пскове, после их освобождения от киевской зависимости, сложились феодальные республики.

По своей сути и характеру это были не демократические в современном представлении о демократии как власти всего народа, а аристократические (боярские) республики.

Основной особенностью общественно-политического строя феодальных республик XII–XV в., констатируют исследователи, «является сосредоточение политической власти в руках боярства — верхушки крупных феодалов-землевладельцев местного (городского) происхождения»³⁰⁰.

При этом если в феодальных монархиях хотя бы номинальное участие в управлении государством обусловливалось той или иной степенью близости к князю, то в феодальных республиках — принадлежностью к правящей боярской группировке.

В феодальных республиках князь оставался довольно важным звеном в системе государственной власти и управления. Однако он не обладал теми огромными полномочиями, которыми он наделялся в феодальных монархиях.

Это можно было видеть на примере Новгородской республики, в которую, как свидетельствуют историки, князья приглашались только после того, как их кандидатуры «предварительно обсуждались на Совете», формировавшемся из бояр и высших чинов новгородской администрации и обладавшим реальной властью. Затем кандидатура князя, подобранная и одобренная Советом, рекомендовалась вече — собранию полноправных жителей Новгорода мужского пола.

После успешного прохождения кандидатуры будущего князя, с ним заключался договор, подробно определявший его права и обязанности.

Анализируя республиканский характер новгородской власти, исследователи констатируют, что «городская община Новгорода сумела отстоять свою относительную независимость от княжеской власти. В дальнейшем она сильно ограничила власть князя и фактически отстранила его от осуществления важнейших политических функций». И в заключение: «Новгородское боярство сумело сохранить за собой непосредственное управление огромным земельным фондом Новгорода, которым оно распоряжалось без всякого участия княжеской власти»³⁰¹.

Аналогичным образом обстояло дело с характером государственной власти и управления также и в Псковской феодальной республике, образовавшейся в 1348 г. после отделения Пскова от Новгорода³⁰². Хотя, следует заметить, что Псковская феодальная республика не была и не могла быть, в силу объективных причин, точной копией Новгородской феодальной республики. В республиканской форме правления и в социально-классовой сущности Псковского государства были свои особенности.

В отечественной исторической науке в связи с этим верно подмечается, что особенности местоположения Псковской республики и географические условия оказали существенное влияние на ее общественный и политический строй. «Близость агрессивных соседей, — поясняют авторы, — обусловила более сильную власть князя, а скудость земельных угодий — отсутствие крупного боярского землевладения, что, в свою очередь, определило меньшую роль боярства в политической жизни Пскова»³⁰³.

Однако эти, равно как и другие, особенности Псковской республики по сравнению с Новгородской не играли решающей роли в определении ее феодальной сущности и республиканской формы правления.

Она как была, после отделения Пскова от Новгорода в первой половине XIV в., феодальной республикой, так и оставалась таковой вплоть до присоединения Пскова к Московскому княжеству в 1510 г. Это произошло вслед за присоединением Великого Новгорода к Москве в 1478 г. в результате проводимой в это время на Руси политики собирания вокруг Московского княжества русских земель.

7. Республиканская и монархическая формы правления Российского государства, свойственные дооктябрьскому периоду развития российского общества, после Февральской и Октябрьской революций 1917 г., на последующих этапах его эволюции, в советский и постсоветский периоды сменились устойчивым развитием лишь одной — республиканской формы правления в различных ее видах и проявлениях³⁰⁴.

Разумеется, это произошло непроизвольно и не само собой, а под влиянием предшествовавшего процесса развития капиталистических социально-экономических, политических и иных отношений в России во второй половине XIX — начале ХХ в., обусловивших постепенное превращение феодальной монархии в буржуазную, именуемую ныне буржуазной конституционной монархией.

В научной литературе сам процесс и период превращения феодальной монархии в буржуазную, послужившую предтечей образования в советский период республиканской формы правления разбивают на два периода.

Первый из них ассоциируется с формированием капиталистических отношений в России в 60–70-е гг. XIX в. — в «эпоху реформ 60–70-х гг.», а также с революционными событиями 1905–1907 гг., с принятием Манифеста об усовершенствовании государственного порядка от 17 октября 1905 г. и с созданием в стране Государственной думы.

Второй этап перерастания феодальной монархии в буржуазную исследователи связывают с периодом Первой мировой войны, начавшейся в 1914 г., когда ослабленный царизм «вынужден был обратиться за помощью к буржуазии». И это не могло не сказаться на ее все более возрастающем влиянии на эволюцию форм государства, включая форму правления, и на проводимую им внутреннюю и внешнюю политику.

Анализируя процесс превращения феодальной монархии в буржуазную, эксперты — историки не без оснований заключают, что «на протяжении исследуемого периода форма правления России прошла несколько ступеней: самодержавие до 1905 г., ограниченная монархия до марта 1917 г., монархия без монарха до 1 сентября того же года, буржуазная республика до октября 1917 г.»³⁰⁵.

Октябрьская революция 1917 г. покончила с буржуазной республикой и положила начало образования нового типа государства, именуемого социалистическим государством, а вместе с ним — новой, коренным образом отличающейся от всех прежних форм правления Российского государства республики Советов.

В организационном плане эта форма правления представляла собой систему местных Советов, возглавляемую высшим Советом, или съездом Советов и привлекавшую к управлению государством многие миллионы тружеников города и деревни³⁰⁶.

Именно те массы, констатировал В. И. Ленин, которые «даже в самых демократических буржуазных республиках, будучи равноправны по закону, на деле тысячами приемов и уловок отстранялись от участия в политической жизни и от пользования демократическими правами и свободами, теперь привлекаются к постоянному и непременному, притом решающему, участию в демократическом управлении государством»³⁰⁷.

Республика Советов, доказывал значимость данной формы правления основатель Советского государства, «дает возможность соединять выгоды парламентаризма с выгодами непосредственной и прямой демократии, т. е. соединять в лице выборных представителей народа и законодательную функцию и исполнение законов»³⁰⁸.

Будучи выборными политическими институтами, Советы сосредотачивали в своих руках всю полноту власти как в центре, так и на местах. Вся их система строилась и функционировала на основе принципов демократического централизма, выборности и ответственности перед избирателями. В политико-практическом плане это означало, в частности, обязательность решений вышестоящих Советов для всех нижестоящих; ответственность Советов и депутатов перед избирателями, имевшими право досрочного отзыва депутата, не оправдавшего их доверия; подконтрольность и ответственность исполнительных органов перед Советами.

Республиканская форма правления Советского государства — «Республика Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов» была закреплена в Конституции РСФСР 1918 г. и подтверждалась во всех последующих советских конституциях с соответствующими изменениями, как в структуре, так и в названии.

Речь идет, в частности, об учреждении в конце 80-х гг. ХХ в. нового органа государственной власти под названием Съезд народных депутатов СССР из числа участников которого избирался Верховный Совет, действовавший на постоянной основе.

Имеется в виду также введение в структуру государственной власти и управления советской России президентского поста. Первым и последним Президентом Советского Союза стал М. С. Горбачев, избранный на этот пост в марте 1990 г. третьим Съездом народных депутатов СССР.

С момента введения поста Президента СССР форма правления Советского государства, оставаясь традиционной республикой со всеми свойственными ей атрибутами, в то же время сочетала в себе, вплоть до развала Советского Союза, элементы советского строя с элементами президентской формы правления³⁰⁹.

С такого рода «дуализмом» формы правления Советского государства было покончено после 90-х гг., с приходом к власти новой, антисоветски настроенной политической «элиты» и принятием в 1993 г., закрепившей ее власть, новой конституцией.

Формой правления Российского государства стала президентская республика.

Появление ее было отнюдь не случайным, а обусловленным как объективными, так и субъективными факторами.

В числе последних на первом плане стояли, как показало время, непомерные амбиции главного претендента на пост президента России Б. Н. Ельцина, радикально расходившиеся с его явно недостаточным для государственного деятеля такого уровня кругозором и его ограниченными в управлении государственной машиной способностями.

Что касается объективных факторов появления в постсоветский период такой формы правления, как президентская республика, то здесь, очевидно, не последнюю роль сыграл такой фактор, как появление в стране в результате «приватизации» государственной собственности, в начале 90-х гг., власть предержащими и приближенными к ним лицами крупной частной собственности. Следствием этого стала резкая дифференциация, а точнее — раскол общества по-материальному, а вместе с тем и по другим признакам, на богатых и сверхбогатых, с одной стороны, и на бедных и сверхбедных, полунищих, с другой.

В этих условиях «дуалистическая», а тем более советская форма правления, функционировавшая в условиях относительного материального, политического и иного равенства всех без исключения советских граждан, a priori не могла бы успешно функционировать.

В постсоветском государстве уже изначально нужны были не Советы, власть которых еще в конце 80-х гг., как констатируют исследователи, с введением поста Президента СССР, в корне подрывалась, поскольку Верховный Совет СССР, согласно законодательству, «должен был следовать воле одного лица» — М. С. Горбачева, «совмещавшего высшую партийную и государственную должности»³¹⁰.

Возникший в результате политических событий 90-х гг. на месте прежнего, социалистического типа государства новый тип, буржуазного государства, базирующийся преимущественно на крупной олигархической собственности, естественно, требовал, помимо всего прочего, новой организации государственной власти и новой формы правления. Такой формой стала сконцентрировавшая в себе мощные властные прерогативы президентская республика.

В формально-юридическом плане форма правления постсоветского государства, существующего в настоящее время, именуется обобщенно «республиканской формой правления». Действующая Конституция устанавливает, что «Российская Федерация — Россия есть демократическое федеративное правовое государство с республиканской формой правления»³¹¹.

Фактически же она, будучи республиканской формой правления, является по своей сути и назначению одной из ее разновидностей, именуемой президентской, а иногда — неформально — «суперпрезидентской» республикой.

Последнее призвано подчеркнуть наличие у Президента, как главы государства, широкого круга полномочий, которыми он обладает в различных сферах жизнедеятельности общества и государства³¹².

Согласно Конституции он является не только гарантом Конституции Российской Федерации, но также — прав и свобод человека и гражданина. В установленном действующей Конституцией порядке Президент принимает меры «по охране суверенитета Российской Федерации, ее независимости и государственной целостности, обеспечивает согласованное функционирование и взаимодействие органов государственной власти». В соответствии с Конституцией и федеральными законами он «определяет основные направления внутренней и внешней политики государства»³¹³. Как глава государства Президент представляет Российскую Федерацию как внутри страны, так и на международной арене, в международных отношениях.

§ 3. Формы государственного устройства России в дооктябрьский период развития российского общества

1. Прежде чем говорить о формах государственного устройства России в разные периоды ее развития, обратимся сначала в качестве исходного к общему понятию формы государственного устройства, в рамках и на основе которого вырабатывается и развивается понятие государственного устройства конкретного национального, в том числе Российского государства.

При существовании различных точек зрения и подходов к определению понятия формы государственного устройства наиболее устоявшимся в современной научной литературе представлением о ней является рассмотрение данной формы в виде «территориальной организации государственной власти»³¹⁴, в виде внутреннего деления государства на такие составные части, как административно-территориальные единицы, автономные культурные, политические и иные образования, отражающие характер соотношения государства в целом и различных формирующих его частей.

В современной юридической и политической литературе, как известно, обычно выделяют две основные формы государственного устройства — унитарное государство и федеративное (федерацию). В качестве особой формы государственного устройства в настоящее время рассматривается конфедерация. В конце XIX — начале XX в. в виде особых форм государственного устройства выделялись так называемые инкорпорация и сюзеренитет.

Характеризуя последние одновременно как формы государственного устройства и формы соединения государств, Ф. Кистяковский писал, что в соединениях государств — обычных явлениях политической жизни, суть которых заключается в объединении их между собой «юридической связью, так что в некоторых областях правовой жизни эти государства выступают, как одно целое», — инкорпорация и сюзеренитет занимают особое место.

Инкорпорация представляет собой «полное поглощение одного государства другим или полное слияние нескольких государств в одно целое, в котором отдельные части совершенно утрачивают государственный характер».

В то же время сюзеренитет характеризуется как вассальное подчинение одного государства (вассала) «в известных отношениях» власти другого государства (сюзерена).

Соотнося сюзеренитет с государственно-правовой практикой, следует заметить, во-первых, что это явление выступает скорее как межгосударственное (международное), чем внутригосударственное. А во-вторых, что это дань средневековой истории, но не современности. По своему происхождению и назначению сюзеренитет имел двоякий характер: а) служил «переходной политической формой при распадении разноплеменного государства на его составные части» и б) выступал в качестве одного из средств «подчинения слабых государств сильным».

В отличие от сюзеренитета, который является данью прошлому, инкорпорацию можно рассматривать и как явление настоящее. Показательным примером в этом отношении может служить «воссоединение» по форме, а поглощение по сути в 90-е гг. Германской Демократической Республики (ГДР) и Федеративной Республикой Германии (ФРГ). Последнее стало возможным благодаря «перестройке» всей внутренней и внешней политики СССР во главе с М. С. Горбачевым, получившим титул «лучшего немца года» и ставшим почетным гражданином столицы Германии Берлина.

Среди основных форм государственного устройства наиболее простой и в то же время наиболее распространенной является унитарное государство.

В отечественной и зарубежной юридической литературе ее изучению уделяется огромное внимание. Среди авторов, специализирующихся на исследовании форм государственного устройства, нет принципиальных расхождений по поводу того, что представляет собой унитарное государство и каковы его основные признаки.

Все исследователи исходят из того, что унитарное государство — это всегда единое государственное образование. Государство при этом делится лишь на административно-территориальные части. Для унитарного государства характерно существование общих для всей страны высших органов государственной власти и управления, единой правовой и судебной системы, единой конституции, общей финансовой и налоговой системы, единой централизованной системы национальной безопасности, единого гражданства и др. Унитарными государствами в настоящее время являются Англия, Голландия, Дания, Венгрия, Китай, Монголия, Япония и др.

Более сложной и в то же время менее распространенной формой государственного устройства в современном мире является федерация. Она является менее распространенной лишь по отношению к унитарному государству, в относительном плане, но не по отношению к другим формам государственного устройства в абсолютном плане.

Обращая внимание на это обстоятельство, отечественные исследователи отмечали, что «девятая часть государств мира 21 государство — являются федерациями, в них проживает около трети населения Земли». Среди федеративных государств есть высокоразвитые гиганты (США) и малые индустриальные страны (Бельгия, ставшая федерацией в соответствии с конституционными поправками 1993 г.); крупные (Бразилия) и небольшие государства, находящиеся на среднем уровне развития; разного рода бывшие колонии (Индия с почти миллиардным населением и малая Исламская Федеративная Республика Коморских Островов); страны со значительным удельным весом патриархальных порядков (Танзания в Африке, Папуа — Новая Гвинея в Океании). Они неодинаковы по характеру социальной напряженности, связанной, в частности, с несовершенством федеративной структуры (например, в Канаде), и с точки зрения государствоведческих, правовых характеристик, совокупность которых образует определенную модель федерализма как особой формы государственного устройства.

Каждая из моделей имеет как позитивные, так и негативные стороны. И это объективно. С этим нельзя не считаться.

Что является типичным для федерализма как такового, отличающего его от других форм государственного устройства — конфедерации и унитаризма? Прежде всего то, что любая федеративная система, независимо от ее специфических черт и особенностей, выступает как единое союзное государство, состоящее из двух или более относительно самостоятельных государств и государственных образований. Каждое из них, будучи субъектом федерации, имеет свое собственное административно-территориальное деление. Имеет наряду с федеративными свои собственные высшие органы государственной власти и управления, судебные, правоохранительные, фискальные и иные органы, располагает своей конституцией и текущим законодательством. Может иметь в нередких случаях свои собственные воинские формирования и гражданство³¹⁵.

Основополагающими принципами образования и функционирования федеративной системы, с позиций которых следует рассматривать и оценивать любую, в том числе и современную российскую федеративную систему, представляются следующие:

— добровольность объединения государств или государственных образований в федерацию;

— равноправие субъектов федерации, независимо от величины их территории, численности населения, экономического потенциала и проч.;

— плюрализм и демократизм во взаимоотношениях субъектов федерации между собой и с гражданами. Широкая возможность граждан активно и беспрепятственно участвовать в федеральных и региональных политических процессах;

— наконец, принцип законности и конституционности, означающий строгое и неуклонное соблюдение федерацией и субъектами федерации, федеративными и всеми остальными органами и организациями обычных и конституционных законов как в отношениях друг с другом, так и с гражданами и формируемыми ими партийными, профсоюзными и иными общественно-политическими органами и организациями.

2. Наряду с названными формами государственного устройства, в отечественной и зарубежной юридической литературе выделяют нередко такую форму, как конфедерация.

Согласно сложившемуся в научной литературе и широко распространенному мнению конфедерация представляет собой объединение или союз государств, при котором государства, ее образующие, полностью сохраняют свою самостоятельность, имеют свои собственные высшие и местные органы власти, орган управления и правосудия. Для координации совместных действий государства-члены конфедерации создают объединенные органы. Последние функционируют лишь в строго определенном порядке и преследуют строго определенные цели.

Конфедерация нередко рассматривается как промежуточное звено на пути движения государств к образованию федерации³¹⁶. В настоящее время конфедерацией в формально-юридическом плане считается Швейцария, хотя фактически она является федерацией. Признаки конфедерации имеются в Содружестве Независимых Государств (СНГ). В качестве конфедерации нередко рассматривается и Европейский союз.

В отечественной и зарубежной юридической литературе конфедерация как форма государственного устройства не всегда воспринимается однозначно. Традиционные споры время от времени возникают не только и даже не столько по поводу ее отличительных признаков и черт, сколько по поводу ее формально-юридической природы и характера. Дело в том, что если одними авторами конфедерация воспринимается исключительно как форма государственного устройства, то другими — как международно-правовое объединение, как субъект международного права. Сравнивая конфедерацию с федерацией, еще в начале XX в. Ф. Кистяковский исходил из следующих посылок³¹⁷. Во-первых, из того что конфедерация основана «на международных взаимных обязательствах соединенных государств, вытекающих из договора», а федерация — на «объективном праве, установленном путем всеобщего соглашения, закона или обычаев».

Во-вторых, государства, входящие в состав конфедерации, сохраняют суверенитет, в то время как члены федерации теряют суверенитет и подчиняются суверенной власти «сложного целого, которое они образуют».

В-третьих, федерация есть государство, «юридическое лицо публичного права», тогда как конфедерация является субъектом права «лишь в международной жизни, но не обладает публичными правами власти»³¹⁸.

И, в-четвертых, за членами конфедерации признается право выхода из союза, тогда как у субъектов многих федераций такого права нет. Члены федерации, пояснял автор, «не могут актом своей односторонней воли прекратить свою связь с целым. Отделение их рассматривается юридически как акт бунта или мятежа против федеральной власти, и может повлечь за собой для них репрессии, помимо тех, которыми сопровождается война³¹⁹.

Подобного взгляда на конфедерацию как на исключительно международно-правовое объединение придерживались, помимо Ф. Кистяковского, и некоторые другие авторы. И в этом, несомненно, был и остается свой резон. А именно — наличие у конфедерации как признаков союзного государства, так и черт союза государств. Это необходимо учитывать, и с этим нельзя не считаться.

Ведь не только раньше, но и сейчас конфедерация определяется не иначе как «объединение независимых суверенных государств, образованное на основе договора или пакта для достижения вполне определенных, специфических целей»³²⁰.

Особо при этом подчеркивается «независимость», «суверенность» государств — составных частей, членов конфедерации. Правда, при этом тут же оговаривается, что в условиях федерации ее составные части, субъекты федерации тоже нельзя рассматривать в качестве обычных административно-территориальных единиц. В отношениях между собой и с федеральным центром каждый из них на соответствующей территории и в соответствующей сфере жизнедеятельности также неизменно выступает как суверенное государственное образование³²¹.

Таким образом, в условиях конфедерации ее субъекты сохраняют за собой полный суверенитет, а точнее, почти полный, имея в виду передачу части своих полномочий в сфере предмета договора новому союзному образованию. В то же время у субъектов федерации сохраняется ограниченный или весьма ограниченный суверенитет.

В этом проявляется сходство и различие федерации и конфедерации. Сходство заключается также в принципиальном наличии у них субъектов суверенитета. Различие — в степени, или уровне, наличествующего суверенитета. Первое сближает федерацию как форму государственного устройства с конфедерацией. Второе отделяет их друг от друга, вынуждает рассматривать конфедерацию не как прототип союзного государства, а как некий перманентный союз государств.

Сходство федерации как формы государственного устройства с конфедерацией проявляется и в других отношениях.

Поскольку конфедерация во многих случаях рассматривается как «отражение (выражение) федерализма», отмечается в связи с этим западными экспертами в области государственного устройства, и поскольку конфедерализм отражает общность некоторых принципов федерализма, таких, например, как принцип совмещения воли и автономии, то можно говорить не только и даже не столько о различии федерации и конфедерации, сколько об их общности и сходстве. С той, однако, разницей, что в условиях федерации основной акцент делается на принципе согласования воль, тогда как в условиях конфедерации — на принципе автономии. Последнее вполне объяснимо, поскольку конфедерация всегда предполагает гораздо большую самостоятельность своих составных частей — субъектов, их более широкую автономию, чем федерация³²².

На общность принципов построения и функционирования федерации и конфедерации как факторов, объединяющих их, указывается также во многих других источниках³²³. В них же нередко в утвердительной, констатирующей форме, а еще чаще в дискуссионном плане обращается внимание на то, что в условиях существования как федерации, так и конфедерации центральная власть может иметь прямую связь с населением.

Сторонники точки зрения существования прямой связи центральной власти с населением в условиях конфедерации рассматривают ее как фактор, сближающий конфедерацию с федерацией, считают конфедерацию как форму объединения, стоящую ближе к национальной, нежели к международной организации. Противники данной точки зрения считают, что все обстоит как раз наоборот³²⁴.

В качестве объединяющего, а точнее, сближающего конфедерацию с федерацией фактора рядом исследователей рассматривается то обстоятельство, что конфедерация, даже в том случае, когда она представляется как «чисто» международная организация, нередко с течением времени перерастает в федерацию, являющуюся по своей природе «чисто» национальной организацией.

Примерами могут служить конфедерация, существовавшая до перерастания ее в федерацию на территории США (с 1776 до 1789 г.), конфедерация земель Германии (с 1815 по 1867 г.), а также конфедерация, состоявшая из кантонов Швейцарии (с 1815 по 1848 г.). Все эти государственные объединения, первоначально зародившись в форме конфедераций, в силу экономических, политических и иных многочисленных причин постепенно трансформировались в классические федерации.

Имея в виду данное обстоятельство, многие западные исследователи отнюдь не случайно именуют конфедерацию «сверхнациональной» (supranational) организацией, «имеющей федеральный конец», или же рассматривают ее в качестве такого союза или ассоциации, который «не вписывается» в сложившиеся представления ни о национальной, ни о международной организации.

С учетом всего сказанного конфедерацию можно весьма условно, с учетом принципов ее организации и перспектив развития, относить к формам государственного устройства, впрочем, как и к «чисто» классическим международным организациям.

3. Рассматривая общее понятие и виды форм государственного устройства с целью их использования при изучении форм государственного устройства Российского государства на различных этапах его развития, теоретически и методологически важным представляется, во избежание некорректности в процессе познания искомой материи, обратить внимание на следующие два момента.

Во-первых, на несовпадение представления о государственном устройстве и его общего понятия, которые вырабатывались и использовались в процессе его исследования преимущественно в дооктябрьский период, с одной стороны, и в послеоктябрьские периоды, с другой³²⁵.

Такое несовпадение проявляется прежде всего в том, что в дооктябрьский период, в частности, в конце XIX — начале ХХ в., в отличие от послеоктябрьских периодов — современного понимания государственного устройства: а) допускалось отождествление формы государственного устройства с формой правления государства³²⁶; б) в научный оборот вводились, помимо понятия формы государственного устройства, ассоциирующиеся с ним и отчасти пересекающиеся с ним понятия формы территориального устройства и государственного строя³²⁷.

А во-вторых, важно обратить внимание и иметь в виду, что не все понятия и виды форм государственного устройства могут быть одинаково применимы на каждом этапе развития российского общества и государства. В силу разного уровня развития последних одни из форм государственного устройства, такие, например, как сюзеренитет, могут быть широко использованы на ранних этапах развития российской государственности, в дооктябрьский период. В то время как другие формы, такие, как унитаризм и федерализм, используются в процессе исследования Российского государства на последующих этапах его развития.

Несовпадение представлений о формах государственного устройства и особенностях их проявления на разных этапах развития Российского государства и общества является вполне естественным и закономерным, имея в виду, с одной стороны, сложность и многогранность данного явления, порождающие в процессе его познания разные точки зрения о нем и представления.

А с другой — имея в виду тот общеизвестный факт, что формы государственного устройства Российского, равно как и любого иного государства, не возникают и не развиваются сами по себе как явления в изоляции от других социально-экономических, политических и иных явлений. В повседневной государственно-правовой жизни они не только органически связаны с ними, но и в значительной степени обусловливаются ими. Причем как в процессе возникновения тех или иных форм государственного устройства, так и последующего их развития на разных этапах и в разные периоды эволюции российского общества и государства.

4. Исходя из этого, а именно — из взаимосвязи и обусловленности форм государственного устройства на каждом этапе его развития определенной социально-экономической, политической и иной средой, следует, в процессе решения вопроса о характере и содержании той или иной формы, а также о возможности ее применения в тот или иной период, следует учитывать, наряду с сущностью и назначением Российского государства на данном отрезке исторического пути его развития, также особенности окружающей его среды.

Руководствуясь данным, теоретическим и методологически значимым положением, обратимся вначале к рассмотрению вопроса о формах государственного устройства Российского государства в дооктябрьский период.

При этом в силу сложности и противоречивости данного периода, в пределах которого возникают и функционируют разнотипные государственные образования, представляется необходимым говорить именно о формах государственного устройства Российского государства в рассматриваемый период, а не об одной какой-либо форме.

Искомая форма Российского государства в данный период, так же как и его форма правления, состоит из системы такого рода форм, свойственных Российскому государству, находившемуся на разных ступенях его развития.

Какие это формы? Как они соотносятся с государством на разных ступенях его развития в дооктябрьский период? И как они проявляются?

Отвечая на эти и другие им подобные вопросы, следует обратить внимание прежде всего на формы государственного устройства первого на Руси, Древнерусского (Киевского) государства, возникшего в условиях раннего феодализма в 882 г. и вобравшего в себя с конца IX до начала XI в. земли ряда других, находившихся на стадии перехода к государственному образованию, славянских племен.

Будучи по форме правления реннефеодальной монархией, Древнерусское государство, по мнению некоторых авторов, использующих современную терминологию и понятие формы государственного устройства, «стало своеобразной федерацией племен»³²⁸. Данное положение представляется спорным. В силу многих объективных и субъективных причин, на данной стадии развития общества, а вместе с ним и возникшего на его основе Древнерусского, равно как и любого иного раннефеодального и более позднего этапа развития феодального государства, не могло быть и речи о какой бы то ни было «своеобразной» или любой иной федерации.

С современных теоретических и методологических позиций о федерации в данном случае можно говорить, как представляется, лишь весьма условно, в плане разъяснения или уяснения авторского мнения, но не более того.

На самом деле, на данном этапе развития общества, убедительно доказывают многие исследователи, «с точки зрения организации государственного единства» для раннефеодального государства была характерна не феодальная «своеобразная» или иная федерация, а «система сюзеренитета — вассалитета»³²⁹. Киевское государство с этих позиций представляется не иначе, как «комплекс примитивных русских государств и племенных княжений»³³⁰. Вместе с тем, подчеркивают авторы, «оно выступало как единое целое», хотя степень этого единства «колебалась, имея тенденцию по мере развития феодальных отношений к ослаблению, пока на смену единству не пришла раздробленность, распад государства на множество самостоятельных государств, все более мельчавших»³³¹.

На основе принципа сюзеренитета, как свидетельствует история, создавалась и развивалась форма государственного устройства не только в условиях раннефеодальной монархии Древнерусского государства, но и на более поздних этапах развития русского общества и государства.

Ярким примером в этом отношении может служить Московское княжество, объединявшее вокруг себя в период с конца XIII — начала XVI в. целый ряд других государственных образований — княжеств, а также Новгородскую и Псковскую республики, которые находились в типичной для феодальной системы вассальной от него зависимости³³².

На договорной основе удельные князья вместе со своими княжествами подчинялись великому московскому князю, который предоставлял им широкие феодальные привилегии и иммунитеты.

Принцип сюзеренитета и вассальной зависимости одних княжеств от других проявлялся в формах государственного устройства Российского государства не только на ранних этапах образования единого, централизованного Русского государства, но и на последующих стадиях эволюции российского общества и государства.

Именно на этих этапах усиления централизации Русского государства и подчинения различных княжеств московскому великому князю его власть значительно возросла, а удельные князья и бояре, после резкого сокращения в XIV–XV вв. их так называемых иммунитетных, защищавших их полномочий и прав, стали, в соответствии с их изменившимся статусом, именоваться подданными великого князя.

В формах государственного устройства Российского государства рассматриваемого этапа его развития прочно утвердился принцип сюзеренитета и вассальной зависимости бывших удельных князей, а вместе с ними и их княжеств, от Великого московского князя.

Пользуясь терминологией г. Еллинека, можно с полным основанием сказать, что Московское княжество, став «сюзеренным государством», «осуществляло свое господство над подчиненными ему государствами», которые «в пределах установленных господствующим государством правовых правил», будучи значительно ограничены и зависимы от своего сюзерена вовне, в то же время «обладали широкой самостоятельностью во внутренних делах»³³³.

Рассматривая сюзеренный характер крупных феодальных государств, г. Еллинек в то же время отдавал предпочтение, как это следует из его рассуждений, другим формам