Актуальные проблемы криминологии, юридической психологии и уголовно-исполнительного права

Сборник научных статей

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 67.52я73

ББК 343.98(075.8)

А43

Редакционная коллегия:

доктор юридических наук, профессор И. М. Мацкевич;

доктор юридических наук, профессор В. Е. Эминов;

доктор юридических наук, профессор Г. В. Дашков;

доктор юридических наук, доцент Е. А. Антонян.

Настоящий сборник посвящен проблемам криминального поведения преступника, а также иным вопросам, так или иначе связанным с причинами преступности и профилактикой преступности. Значительное внимание уделено особенностям отбывания наказания осужденными. Определенное место отведено юридической психологии. Материалы, представленные в сборнике, полезны ученым, поскольку содержат актуальную информацию и научную дискуссию, преподавателям, поскольку содержат информацию об особенностях преподавания отдельных дисциплин, практикам, поскольку содержат обобщенную информацию и анализ некоторых дел и специфики действий сотрудников правоохранительных органов в тех или иных ситуациях.

Законодательство приводится по состоянию на декабрь 2015 г.

Также сборник интересен и полезен студентам, магистрантам и аспирантам юридических вузов, а также всем, кто неравнодушен к противостоянию в борьбе с преступностью.

УДК 67.52я73

ББК 343.98(075.8)

© Коллектив авторов, 2016

© ООО «Проспект», 2016

Предисловие

Со дня выхода первого кафедрального сборника прошло более 25 лет. К сожалению, периодическому изданию сборника мешали многие обстоятельства. Например, набор второго сборника был рассыпан в конце 1980-х гг. из-за финансовых проблем (уверен, что не все представители современного молодого поколения ученых имеют представление о том, что значит «рассыпан»). Между тем, это был своего рода приговор большому труду ученого, поскольку это означало, что его статья не будет опубликована и надо думать, где ее опубликовать, а в то время сделать это было совсем не просто из-за небольшого количества научных изданий по юриспруденции. А без публикации выйти на защиту было невозможно (подчеркну, именно невозможно, а не сложно).

Сегодня наблюдается обратная ситуация: количество изданий по юриспруденции превышает все мыслимые и немыслимые масштабы. Я, например, не уверен, что все, что издается, востребовано.

В связи с этим издание настоящего кафедрального сборника — это большая ответственность для ученых кафедры. Важно не просто дать в сборник статью, но добиться того, чтобы эта статья заинтересовала коллег, ученых и практиков, а также студентов, магистрантов и аспирантов. В определенной степени это — лицо кафедры.

Я полагаю, что поставленные задачи представленный сборник выполняет: здесь интересные статьи по всем дисциплинам, изучаемым на кафедре. Более того, многие из статей носят междисциплинарный характер и должны быть интересны представителям не только криминологии, психологии и уголовно-исполнительного права.

Сборник начинается статьей В. Е. Эминова, что, разумеется, не случайно. Это не просто традиция, это дань уважения создателю и многолетнему руководителю кафедры.

Должны вызвать интерес как статьи об организованной преступности в Италии, так и статьи по проблемам психологии, включая особенности ее преподавания. Невозможно будет пройти мимо статьи Я. И. Гилинского, который, как всегда, образно и горячо отстаивает свою точку зрения. Возможно, многие с ним не будут согласны — например, я против социального контроля над преступностью и последовательно выступаю за непримиримую борьбу с ней. В этом смысле мне в большей мере импонируют традиционные подходы Г. В. Дашкова. Также мне представляется излишне политизированным изложение вопроса Я. И. Гилинского. Но это не означает, что я не разделяю общей озабоченности поднимаемыми проблемами.

Не менее интересны другие статьи сборника: и посвященные современным оценкам криминальных угроз, и новым уголовным наказаниям в киберпространстве, и насильственной преступности. Предоставлено место в сборнике и для пробы научного пера молодым ученым, аспиранту кафедры. Собственно, статья начинающего исследователя завершает сборник и посвящена одной из интереснейших тем — теневой экономике.

Отдельно хотелось бы высказать благодарность известным российским криминологам, которые откликнулись на просьбу поддержать издание сборника, — уже упомянутому Я. И. Гилинскому, а также Ю. М. Антоняну, М. М. Бабаеву, А. И. Долговой, Н. А. Лопашенко, В. В. Лунееву. Их статьи — прекрасное украшение сборника.

Кроме того, издание сборника поддержали активные члены Союза криминалистов и криминологов — руководитель отделения по Центральному федеральному округу А. Я. Гришко, руководитель отделения по Северо-Западному федеральному округу Б. Б. Казак, а также представитель Бюро Союза К. В. Чистяков.

Не все позиции и подходы, представленные в статьях сборника, разделяются ответственными редакторами, но в науке, как известно, крайне опасно ходить строем. Истина всегда где-то рядом, и только в честной полемике и дискуссиях можно к ней приблизиться.

Заведующий кафедрой криминологии и уголовно-исполнительного права

доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки России

президент Союза криминалистов и криминологов

И. М. Мацкевич

Состояние и тенденции организованной преступности в России

В. Е. Эминов,
доктор юридических наук, профессор,
заслуженный юрист РФ(ФГБОУ ВПО «Московский государственный юридический университет имени О. Е. Кутафина (МГЮА)»,
кафедра криминологии и уголовно-исполнительного права, профессор)

Современное состояние организованной преступности в России должно оцениваться, на наш взгляд, с учетом следующих обстоятельств:

• произошло фактическое обособление так называемой общеуголовной организованной преступности от элитарной организованной преступности, основу которой составляют преступные сообщества, возглавляемые высокопоставленными должностными лицами. Еще десять лет назад большинством экспертов отмечался обратный процесс;

• значительная часть организованной преступности эпохи «дикого капитализма» (конец 1980-х — середина 1990-х гг.) трансформировалась в легальные предпринимательские структуры, не поменяв при этом некоторых базовых принципов криминальной деятельности: уклонение от налогообложения любой ценой; коррупционное «подкармливание» чиновников, от которых зависит успешность бизнеса; стремление любыми способами получить доступ к бюджетным ресурсам; высокая степень готовности к недобросовестной конкуренции с применением любых методов и массовому обману потребителей¹;

• произошла заметная централизация и концентрация коррупционных связей и потоков, ускорившая процесс присвоения значительной части легализованного криминального бизнеса и доходов коррумпированным чиновничеством. Коррумпированное чиновничество закрепило свою лидирующую роль в российской организованной преступности;

• отсутствуют сколько-нибудь надежные данные, подтверждающие высокий уровень эффективности государственного контроля за состоянием российской организованной преступности. В связи с этим материалы статистики организованной преступности не могут рассматриваться как адекватное отражение ее реального состояния и тенденций развития;

• многие виды организованной преступности обладают свойством сверхлатентности, когда незарегистрированной остается часть организованной преступности, более чем на порядок превосходящая по объему зарегистрированную ее часть. В наибольшей степени это утверждение может быть отнесено к таким видам организованной преступности, как убийства по найму, организованная растрата бюджетных средств, организованная продажа государственных должностей (включая продажу мест в избирательных списках), организованное массовое вымогательство взяток или взяток в крупном размере, незаконный оборот оружия, незаконный оборот наркотиков, организованная контрабанда иных предметов, изъятых из свободного обращения;

• за последние 20 лет значительно снизился уровень квалификации должностных лиц правоохранительных органов, наделенных полномочиями в сфере борьбы с организованной преступностью. Неоднократная реорганизация подразделений МВД России, в компетенцию которых входит борьба с организованной преступностью, не принесла желаемого результата. Первоначально сильное профессиональное звено таких подразделений, на формирование которого были потрачены колоссальные бюджетные ресурсы (в частности, выделено более пяти тысяч квартир для сотрудников), практически полностью утрачено, в 2002 г. ликвидирован институт в системе МВД, занимавшийся специализированной и целенаправленной подготовкой кадров для этой системы и профильными научными исследованиями. Теперь некоторые факты.

Постоянное статистическое наблюдение организованной преступности в целом в России начинается с 1989 г. Однако первоначально такое наблюдение носило, по сути, служебно-оперативный характер и не было никак связано с юридически закрепленными общими признаками организованной преступной деятельности. Однако в условиях ранней демократизации общественной жизни России эти показатели служебной статистики подразделений по организованной преступности МВД РСФСР² благодаря прессе и научным исследованиям быстро стали достоянием общества. Нельзя также не учитывать, что именно с 1989 г. с уголовной статистики были сняты грифы ограниченного доступа.

Если в 1989 г. было выявлено 485 организованных преступных формирований, то уже к 1995 г. их число достигло 8222, т. е. выросло почти в 17 раз³. Из этого можно было сделать два вывода: 1) устойчивость ОПФ в России крайне невысока; 2) подразделения по борьбе с организованной преступностью работают сверхэффективно, обеспечивая оперативными средствами распад почти всех организованных преступных формирований или привлечение почти всех их членов к уголовной ответственности. Однако в таком случае темпы роста числа ОПФ вряд ли были бы такими высокими.

В связи с этим неудивительно, что в 1996 г. данный подход к формированию статистики организованной преступности был признан МВД неправильным («ненадежным»)⁴. Однако у решения перейти на новую форму статистического наблюдения за организованной преступностью, на наш взгляд, есть более простое объяснение. В июле 1994 г. в УК РФ было дано определение понятия организованной группы, и соответствующий признак стал использоваться в качестве квалифицирующего в ограниченном числе составов преступлений, а в мае 1996 г. Государственная Дума Федерального Собрания РФ уже приняла новый Уголовный кодекс РФ, который менее чем через месяц был подписан Президентом РФ. Соответственно, через непродолжительное время должно было обнаружиться заметное расхождение оперативных данных и данных уголовно-статистического наблюдения. Переход на новую форму статического наблюдения организованной преступности знаменовался тем, что она выявила труднообъяснимое снижение криминальной активности ОПФ на фоне постоянного роста числа преступлений, совершенных в составе ОПФ. С 1989 по 1995 г. объем таких преступлений увеличился с 2924 до 26 433, т. е. примерно в 9 раз. Вместе с тем на долю одного ОПФ вместо 6 в 1989 г. стало приходиться 3 выявленных преступления. Эта статистика, с учетом сверхлатентности многих видов организованной преступности, вряд ли говорила о росте эффективности борьбы с организованной преступностью.

Однако параллельное статистическое наблюдение за организованной преступностью на основе оперативных данных в действительности не прекратилось с 1996 г., а продолжается и по сей день. Однако результаты такого наблюдения все реже попадают в прессу и открытую криминологическую аналитику.

Вместе с тем анализ статистики организованной преступности на основе данных оперативной статистики представляет, на наш взгляд, несомненную научную ценность. Не столько как инструмент оценки действительного состояния организованной преступности в нашей стране, сколько как способ получить более точные представления о действительном состоянии государственного сегмента системы борьбы с организованной преступностью.

Так, по данным некоторых криминологических исследований, основанных на оперативной статистике подразделений по борьбе с организованной преступностью МВД, число выявленных в России ОПФ с 1994 г. начинает учитываться двояко: как результат деятельности специализированных подразделений МВД России по борьбе с организованной преступностью и как результат деятельности всех подразделений МВД. Считается, что формальным основанием для такого решения руководства МВД России стал знаменитый «антибандитский» Указ Президента РФ Б. Н. Ельцина⁵. Однако в действительности это не совсем так. В соответствии с этим Указом руководством правоохранительных органов было подписано 24 июня 1994 г. указание о порядке реализации данного Указа, по которому (п. 12) предусматривалось ввести ежемесячную отчетность о выполнении названного Указа⁶. Результаты следовало показывать, и они немедленно появились. Вместо служебного показателя числа выявленных ГУБОП МВД России в 1994 г. ОПФ (8059) в прессе и официальном документообороте начинает использоваться другой — число ОПФ, выявленных всеми подразделениями МВД (12 849). В дальнейшем именно этот показатель используется для того, чтобы показать масштабы организованной преступности и получить бюджетное финансирование, адекватное этим масштабам.

Руководство МВД России (как и других правоохранительных структур) в этот период ясно понимает, что другим способом выбить побольше средств из скудного бюджета не удастся. Министерству внутренних дел РФ в этот период удалось неимоверными усилиями отстоять четверть финансирования на Федеральную целевую программу РФ по усилению борьбы с преступностью на 1994–1995 гг., львиная доля которого шла как раз на увеличение численности МВД и борьбу с организованной преступностью. Хотя с точки зрения здравого смысла эти средства целесообразно было бы потратить на увеличение зарплат сотрудников оперативных подразделений и следователей, которые к этому времени упали более чем в 4 раза⁷.

Непредвзятый анализ показывает, что в этот период реальная эффективность борьбы с организованной преступностью заметно снизилась. Среди выявленных ОПФ резко сокращается количество имеющих коррумпированные связи, т. е. должностных лиц органов государственной власти в качестве соучастников. Доля лиц, выявленных в связи с участием в ОПФ, сокращается, несмотря на рост числа совершенных ОПФ преступлений.

Если в 1995 г. было зарегистрировано 23 820 преступлений, совершенных ОПФ, то в 1997 г. — уже 28 497. В этот же период количество лиц, выявленных в связи с участием в таких ОПФ, сократилось с 20 653 до 16 100⁸. К 1997 г. разница в количестве членов ОПФ, состоящих на оперативном учете, и числом участников ОПФ, проходящих по конкретным уголовным делам, достигла почти четырехкратной величины. Сопоставление оперативных данных о числе выявленных ОПФ и данных о числе участников ОПФ, проходящих по конкретным уголовным делам, в этот период неизбежно приводило к выводу, что на одно ОПФ приходилось в среднем 1,3 участника. Из этого даже неспециалист мог заключить, что органы государственной власти, отвечающие за борьбу с организованной преступностью, по каким-то причинам не могут или не хотят реализовать имеющуюся в их распоряжении оперативную информацию об ОПФ либо фальсифицируют такую информацию для создания видимости большого объема работы и одновременно колоссальных размеров угрозы для общества, исходящей от организованной преступности.

В связи с этим не следует удивляться, что нагнетанием информационного шума вокруг проблемы все возрастающего роста организованной преступности в стране воспользовались те политические круги на Западе (прежде всего в Соединенных Штатах Америки), которые были заинтересованы в том, что сохранить (или даже увеличить) прежние объемы бюджетного финансирования своей деятельности, почти целиком посвященной изучению СССР и исходящей от него угрозы западной цивилизации. Практически все ошеломляющие статистические оценки бурного развития организованной преступности в России и основанные на них выводы (многие из которых были сделаны самими бывшими руководителями ГУБОП МВД России) вошли в известный доклад специальной группы Центра стратегических и международных исследований «Российская организованная преступность»⁹, подготовленный летом 1998 г. для Конгресса США и существенно повлиявший на решения многих зарубежных стран и международных организаций о «замораживании» финансовой помощи для России.

Сравнение феноменологии современной российской организованной преступности в странах, переживших сходные по характеру и глубине кризисы и реформы, позволяет сделать вывод о том, что стадия стихийного развития организованной преступности в нашей стране в целом завершилась к 1999 г. На этой ранней стадии суммарно преобладающее влияние на состояние и развитие криминальной ситуации в стране оказывали ОПФ со средним числом участников до 4 чел. (малые ОПФ) и продолжительностью существования до 1 года, имевшие узкую специализацию и местную (локальную) или объектную сферу преступного влияния. Сегодня, несмотря на сохранение самого феномена стихийного формирования сверхмалых и малых организованных групп, их удельный вес в структуре организованной преступности и влияние на криминальную обстановку в стране уменьшились.

Начиная со второй половины 90-х гг. прошлого века интенсифицировался процесс формирования больших ОПФ (преступных сообществ и преступных организаций с двумя и большим числом уровней управления либо состоящих как минимум из двух организованных групп), имеющих численность от 10 до 1000 чел., широкую и универсальную специализацию, преимущественно региональный (межрегиональный) либо транснациональный масштаб деятельности.

В целом статистически зафиксированная накануне вступления в силу нового УК РФ доля организованной преступности в общем объеме всей зарегистрированной преступности снизилась с 1 % в 1996 г. до 0,7 % в 2005 г.¹⁰

Уголовная статистика сегодня дает весьма искаженные представление о реальных объемах и интенсивности организованной преступности в России в силу сверхлатентности многих ее видов.

По оценке некоторых экспертов, реальный объем организованной преступности в нашей стране по меньшей мере на порядок превосходит статистическое его отражение¹¹. Применительно к организованной преступности в экономической сфере латентная ее часть может более чем в 300 раз превышает зарегистрированную¹².

Особенность формирования сверхлатентности как свойства современной организованной преступности в России состоит в том, что руководители значительной части ОПФ благодаря коррупционным связям или своему должностному положению могут непосредственно влиять на формирование статистики организованной преступности и эффективности мер борьбы с ней.

В ряде случаев манипулирование статистикой организованной преступности и эффективности мер борьбы с ней целиком может строиться на фальсифицированных данных. При этом большая часть сотрудников подразделения правоохранительного органа, на которое возложена задача борьбы с организованной преступностью, может не просто фактически состоять на службе ОПФ, а образовывать его ядро. Феномен «оборотней в погонах», на наш взгляд, не носит исключительного характера и не ограничивается рамками небольшого периода работы МУРа. Фактически именно этот феномен стал основной причиной для тотальной кадровой реформы подразделений по борьбе с организованной преступностью.

Обобщение данных различных источников позволяет заключить, что современное развитие российской организованной преступности, вероятнее всего, будут определять следующие тенденции:

• вытеснение ОПФ из сферы внешних стратегических интересов России (экспорт нефти и газа, вооружений, трудовая миграция);

• укрупнение ОПФ, на основе экономического и насильственного поглощения стихийно возникающих малых ОПФ;

• рост общественной опасности, прежде всего, вследствие усиления активности коррумпированного чиновничества и почти неизбежной смены криминальных псевдоэлит¹³;

• усиление политической составляющей мотивов и целей создания и функционирования ОПФ, прежде всего посредством теневого влияния на государственную политику;

• экстремизация преступной деятельности, подкрепляемая ростом числа ОПФ, созданных по этническим и религиозным признакам;

• усиление готовности к использованию преступлений террористического характера в качестве инструмента перераспределения сфер влияния ОПФ, пользующихся поддержкой региональных и местных высокопоставленных чиновников¹⁴;

• снижение доли ОПФ, использующих традиционные насильственные методы приобретения или установления контроля над источниками преступных доходов;

• рост объемов организованного криминального банкротства, спровоцированного вступлением России в ВТО;

• транснационализация организованной преступной деятельности, усиливаемая последствиями вступления России в ВТО¹⁵;

• усиление активности ОПФ в расширении доступа к эксплуатации растущих бюджетных ресурсов страны.

Криминология в системе наук

Ю. М. Антонян,
доктор юридических наук, профессор,
заслуженный деятель науки РФ(ФГБОУ ВПО «Московский государственный областной университет»,
кафедра уголовного права, профессор)

Я уделяю особое внимание проблеме соотношения криминологии с другими науками, так как считаю, что исследование этой проблемы имеет большое теоретическое, методологическое значение. Сейчас она освещена, в основном, в учебниках, причем достаточно квалифицированно, но на этом уровне останавливаться нельзя.

Криминологи не составляют закрытого и недоступного сообщества, они открыты для всех. Но особенностью ученых этого профиля является то, что в большинстве своем они знают только одну науку, в лучшем случае еще и уголовное право или уголовный процесс, однако не в полном объеме, а лишь фрагментарно. Криминологи, как правило, не знают психологию, психиатрию, экономику, историю, биологию, этнологию и ряд других областей научных знаний, имеющих большое значение для решения сугубо криминологических задач.

В криминологии являются большой редкостью комплексные исследования с другими науками, но исключение составляют, конечно, демографические, причем весьма традиционные, изыскания. Такие работы в основном составляют массив криминологических трудов. Отсутствие кооперации с другими науками является одной из главных причин того, что криминология развивается крайне медленно. Проведение совместных эмпирических исследований (а они особенно нужны криминологии) стоит достаточно дорого, средств на их оплату у криминологических учреждений попросту нет. К тому же криминологию сейчас характеризует мелкотемье, а для мелких тем комплексные с другими науками исследования, как правило, не нужны. Между тем криминологические изыскания нужны не только для борьбы с преступностью: как социальная наука, криминология способна предоставить информацию, интересную для других общественных наук (истории, социологии, психологии, этики и др.), а также для осуществления внутренней политики страны.

В связи с тем, что криминология использует достижения и методы социологии, психологии, экономики и ряда других наук, возникает вопрос, в рамках какого образования готовить криминологов. По этому вопросу высказываются разные точки зрения. Не перечисляя и не анализируя их, выскажу свое — в рамках юридического образования. Криминология — юридическая наука, она создана юристами и «соседствует» с науками уголовного права, уголовного процесса, уголовно-исполнительного права, криминалистикой, наукой оперативно-розыскной деятельности, в случае необходимости она взаимодействует с административным правом, земельным правом и т. д. Криминолог должен быть квалифицированным юристом. Его образование должно включать в себя освоение достижений и методов других юридических и неюридических наук, важных для решения криминологических проблем.

Для криминолога особенно нужны социология, демография, культурология, психология, экономика, педагогика, психиатрия, этнология, история, биология, политология, философия. Этот перечень можно продолжать в зависимости от конкретных задач, стоящих в данный момент перед криминологами. Речь, конечно, не идет о полном овладении курсами социологии или психологии, криминологов надо учить тому, чтобы они знали, где, в какой науке нужно искать ответы на поставленные вопросы или методы какой науки необходимо привлечь для этих целей. Криминологов, например, следует учить тому, чтобы они не искали мотивы преступлений с помощью социологических методов, поскольку мотивы имеют только психологическую природу. Им надо объяснять простую истину (которая, кстати, незнакома и многим специалистам с ученой степенью), что применяемый метод должен соответствовать природе изучаемого явления.

Можно выделить группу наук, так сказать, «чисто человеческого профиля», к которым я, например, отнес бы психологию, философию, медицину (в особенности психиатрию), биологию, этнологию, этику. Но это весьма условное выделение, поскольку науки социального характера (например, история, культурология, религиоведение, социология) тоже в конечном итоге «обслуживают» человека. Криминологию с полным на то правом можно отнести к тем наукам, которые непосредственно изучают человека «плохого», преступного, аморального, т. е. такого, которого не изучает никакая другая дисциплина. Могут возразить, что криминология исследует не только личность преступника, но и преступность и преступление. Это, конечно, верно, однако преступность состоит из преступлений и не из чего больше, а преступление совершает человек, который вместе с механизмом его преступного поведения призван познаваться только криминологией. Вот почему есть все основания включить криминологию в число наук, напрямую делающих человека объектом своего познания.

Некоторые ученые (например, А. И. Долгова) считают, что криминология стала общетеоретической наукой для наук криминального цикла (уголовного права, уголовно-процессуального права, уголовного процесса, криминалистики и др.). Соотношение криминологии и этих наук, по мнению А. И. Долговой, можно сравнить с соотношением теории государства и права с другими юридическими дисциплинами. Но мне совершенно непонятно, что такое общетеоретическая наука в данном случае, хотя теория государства и права заключает основы познания юриспруденции в целом, содержит систему ее основных понятий, исследует общие закономерности возникновения, развития, формирования государства и права. В силу этих обстоятельств эта наука является общетеоретической. Криминология же никаких общетеоретических функций для других наук не выполняет.

Выше уже говорилось о том, что криминология вышла из уголовного права, в рамках которого уже невозможно было объяснить преступность и его причины, совершение преступлений, мотивы и механизмы индивидуального преступного поведения. Уголовное право как наука не изучает преступность, это наука о том, что представляет собой преступление как юридическое явление, и ее не интересует то, почему оно совершилось, т. е. ее объектом является правовая природа поступка, запрещенного законом, признаки состава преступления и личности, при наличии которых ее можно привлекать или не привлекать к уголовной ответственности. В пределах уголовного права остаются социальные, нравственные, психологические и психиатрические особенности преступников, выраженные в их личности и поведении, закон дает им правовую оценку, а наука уголовного права исследует те признаки, которые имеют юридическое значение. Можно сказать, что это значение главным образом отделяет науку уголовного права от науки криминологии. Криминология же исследует социальные, нравственные, психологические и психиатрические черты преступников, поскольку в ее предмет входит познание личности совершающих преступления, а через нее — причин преступного поведения. Эти черты в ряде случаев могут и не иметь правового значения, но они весомы криминологически, без их всестороннего учета невозможно понять человека и мотивы его поведения. Чтобы это сделать, нужно, образно говоря, стать на место преступника, мысленно прояснить его жизнь, начиная чуть ли не с детских лет. Кстати, изучение детства может стать чрезвычайно важным для целей познания субъекта, что достигается, в частности, клинической беседой с преступником наряду с использованием специально приспособленных для этого тестов.

Изучение личности преступника дает возможность определить мотивы преступления, что имеет значение для уголовного права, которое не должно повторять прошлые ошибки в его понимании. Уголовное право не имеет оснований считать мотивом сознательную (только сознательную) потребность и подходить к нему не как к юридическому, а чисто психологическому явлению, что и должно лежать в основе оценки его юридического значения.

Я отнюдь не сомневаюсь в том, что, как полагает В. В. Мальцев, «предмет уголовного права составляют общественные отношения базисного характера (предмет уголовно-правовой охраны), наиболее опасные формы антисоциального поведения людей, уголовное законодательство, регулятивные и охранительные отношения, отношения ответственности, отдельные формы не общественно опасного (правомерного) поведения, принудительные меры медицинского характера в отношении невменяемых»¹⁶. Вместе с тем хотел бы сказать, что господствующая в науке уголовного права точка зрения, что любое преступление посягает в первую очередь на общественные отношения, мне представляется необоснованной: когда преступник убивает, он посягает не на отношения, принятые в обществе, а на жизнь.

Органическая связь между этими двумя науками состоит в том, что именно уголовное право, закон определяет границы преступного. Наука же уголовного права активно участвует в формировании уголовно-правовых норм, в чем ей иногда помогает криминология. Уголовно-правовые характеристики отдельных видов преступлений, особенно в диссертациях, есть не что иное, как криминологические характеристики, если анализируются состояние, динамика, структура и другие признаки того или иного вида преступлений.

Таким образом, науку уголовного права, как правило, не интересуют социальные, нравственные и психологические особенности преступников в качестве причин преступного поведения, но именно на их познании в этом качестве сосредоточено внимание криминологической науки. Она исследует не только личность и поведение преступника, но и личность и поведение потерпевшего. Это дало возможность создать быстро развивающуюся отрасль криминологии — криминальную виктимологию, которая существует в рамках именно этой науки. Достижения виктимологии можно использовать в уголовном процессе, криминалистике, уголовно-исполнительном праве, особенно в индивидуальной работе с осужденными, решении вопросов их досрочного освобождения и т. д.

Криминология тесно связана с наукой уголовного процесса, и здесь дело не только в том, что в уголовно-процессуальном законе содержится прямое указание на то, что следователь, прокурор и суд должны по каждому уголовному делу выявлять обстоятельства (причины и условия), которые породили преступление или способствовали ему. Процессуальные решения, предусмотренные законом, должны учитывать криминологические факторы, относящиеся к генезису и механизмам совершенного преступления, его мотивам, ситуации совершения преступления, личности преступника и личности потерпевшего, и другие обстоятельства. Это необходимо прежде всего для решения таких вопросов, как возбуждение уголовного дела, применение меры пресечения, виновность или невиновность подсудимого, определение ему вида и меры наказания. Опираясь на виктимологическую теорию, в ходе уголовного процесса нужно обеспечить права жертвы преступления, тем более что уголовно-процессуальный закон больше внимания уделил охране прав и интересов преступника, чем потерпевшего.

Это ни в каком законе не прописано, но обвиняемый или жертва могут оказывать на следователя, прокурора или судью незаметное и непонятное для них самих психологическое воздействие, особенно если такие должностные лица молоды. Подобное воздействие может иметь процессуальные последствия, влияя необоснованно в худшую сторону или в лучшую сторону для обвиняемых или потерпевших, однако эта проблема наукой еще не изучена. Остается пожелать, чтобы криминологи занялись ее исследованием.

Криминология органически связана с такими науками, как криминалистика и теория оперативно-розыскной деятельности. Эти науки вполне могут заимствовать для своих нужд достижения криминологии, в частности познания личности преступника и преступного поведения, его мотивов. Но и криминология должна воспользоваться имеющейся научной информацией у названных наук относительно субъективных причин совершения конкретных преступлений, структуры и внутригрупповой динамики организованных преступных сообществ, криминальной субкультуры. Весьма полезными могут оказаться совместные научные разработки всех трех наук по профилактике преступлений вообще, преступности в отдельном регионе в частности, отдельных видов преступности. В предупреждении, например, коррупции невозможно обойтись без проведения оперативно-розыскных мероприятий. При раскрытии серийных преступлений нужно в полной мере использовать добытые криминологией сведения о личности серийного преступника (особенно сексуального убийцы), особенностях его аддитивного (зависимого) поведения, мотивации отдельных действий и т. д. Криминалистика и теория оперативно-розыскной деятельности могут быть заинтересованы криминологическими материалами об экстремизме и терроризме, личности экстремиста и террориста, мотивов их преступного поведения.

Этот перечень можно продолжить. Например, можно с полным на то основанием утверждать, что оперативно-боевые действия должны осуществляться после тщательного криминологического анализа преступности в данной местности. Как осуществить такой анализ — совместная задача науки криминологии и теории оперативно-розыскной деятельности.

Оперативно-боевые действия, сочетаясь с оперативно-розыскными, обычно осуществляются в рамках антитеррористических операций. Как показал опыт проведения таких операций на Северном Кавказе, криминологические сведения там были востребованы.

Криминология тесно связана с наукой уголовно-исполнительного права. Их взаимодействие предполагает, что:

а) при формулировании тех или иных положений уголовно-исполнительного закона будут максимально учтены достижения криминологии, прежде всего в части изучения личности преступника. Ведь именно он является единственным объектом исправительного воздействия в исправительных учреждениях. Наука пенитенциарной криминологии вместе с наукой уголовно-исполнительного права обязаны ориентировать практику, что нельзя исправить преступника, не зная, по каким мотивам он совершил преступление, точно так же, как невозможно вылечить больного, не представляя себе, чем он болен. Проблемы мотивации преступного поведения исследует, как известно, криминология;

б) наука уголовно-исполнительного права изучает типологию осужденных, что закреплено и в уголовно-исполнительном законе. Типологией преступников непосредственно занимается и криминология, поэтому здесь обмен научной информацией будет весьма полезен;

в) в криминологии разработаны (и заимствованы из других наук) различные социологические и психологические методы изучения личности преступника. Они вполне могут быть рекомендованы специалистам наук уголовно-исполнительного права, пенитенциарной криминологии и практикам, работающим в соответствующей системе;

г) то же самое можно сказать об анализе и оценке преступности в пенитенциарных учреждениях, эти анализ и оценка неизбежно будут криминологическими. В названных учреждениях прилагаются усилия по профилактике преступлений там, для чего могут использоваться созданные криминологией методы.

Преступность, преступления и личность преступника криминология изучает разными путями. Одним из самых полезных является обследование преступников, отбывающих наказание в местах лишения свободы, хотя и понятно, что человек на свободе, совершивший преступление, и он же, лишенный свободы за это, не совсем одно и то же.

Криминология может творчески сотрудничать с науками семейного права, банковского права, финансового права. С наукой семейного права — для разработки предупреждения безнадзорности и беспризорности несовершеннолетних, обеспечения надлежащего воспитания детей и подростков, разрешения семейных конфликтов, могущих привести к преступным действиям, и т. д. С науками банковского права и финансового права — для исследований в области коррупционных преступлений и многих преступлений в сфере экономики. Для предупреждения корыстных преступлений необходимо в полной мере использовать достижения науки гражданского права, что, откровенно говоря, криминологи делают очень редко.

Несомненна связь криминологии с наукой административного права, особенно с ее деликтной частью. Многие антиобщественные деяния совершаются на грани нарушения уголовного закона и норм административного права; предупреждая административные правонарушения, часто таким путем удается не допустить преступные действия. Для борьбы с рецидивной преступностью очень важно реализовать возможности административного надзора. Роль административного права в борьбе с преступностью очевидна. Между тем, в криминологии еще мало работ, посвященных обстоятельному исследованию этой роли. Возможно, будут нужны совместные усилия криминологов и административистов с обязательным привлечением эмпирического материала. Его в нашей стране, как и в любой другой, более чем достаточно.

Криминология, тем более как комплексная наука, может успешно развиваться лишь в кооперации с другими дисциплинами, но не только юридическими.

Из числа неюридических в первую очередь следует назвать социологию, которая изучает общество и человека в контексте его социальных отношений. Между тем отношения личности, изучаемые криминологией, есть часть всех отношений этой личности, а ее она познает не как изолированную от общества единицу, а как его часть. Вне этого адекватное познание преступника и преступного поведения невозможно. Криминология не является только социологией преступности, о чем уже говорилось выше, и она не находится на стыке социологии и права, поскольку, во-первых, не является правовой наукой, а во-вторых, пересечение нее не только с социологией, но и с психологией, психиатрией, экономикой и др. Утверждение, что криминология является социологией преступности (или, что то же самое, криминология — часть социологии) наносит огромный вред этой науке, делая ее в немалой части описательной дисциплиной: социология не дает возможность глубоко познать личность преступника и механизм преступного поведения, но в то же время личность совершающего преступление и причины нарушения ею уголовно-правового запрета являются главной, конечной целью криминологического познания.

Без социологии криминологии ни в коем случае не обойтись, в первую очередь — для исследования преступности и ее отдельных видов, причин, состояния, динамики и структуры преступности, ее прогнозирования. Криминология широко использует социологические методы познания при изучении уголовных дел и личности преступника.

Многие направления криминологических исследований непосредственно смыкаются с направлениями социологических исследований. Но существует и обратная связь: многие направления социологических исследований в значительной степени базируются на достижениях криминологии. Можно назвать много стыковых проблем: бродяжничество, детская беспризорность, теневая экономика и т. д. Решая их, криминология обязана учитывать влияние всей системы конкретных общественных отношений на объекты, входящие в ее предмет.

Социология же в случае необходимости должна принимать во внимание влияние криминологических обстоятельств на развитие социальных отношений. Криминология и социология нужны друг другу.

Криминология широко использует достижения науки статистики. Статистические исследования преступности следует считать очень важной частью социологического познания преступности и отдельных ее видов. Криминальная статистика способна не только описать преступность и те или иные ее группы, но и вскрыть их причины. Для криминологии важны общесоциальная статистика, экономическая, демографическая, культурная и др. Поэтому всегда надо иметь в виду и описательские и объясняющие возможности статистики.

Значение психологии для криминологии можно проследить на нескольких уровнях.

Во-первых, на индивидуальном уровне для познания субъективных причин и мотивов преступления. Ответ на этот вопрос может дать именно психология, являющаяся наукой о закономерностях развития и функционирования психики как особой формы жизнедеятельности. Незнание причин индивидуального преступного поведения губительно для криминологии, а еще больше для практики: ведь борьбу с преступностью ведут в городах и районах (органы внутренних дел, прокуратура, суд, общественные организации), которые в первую очередь имеют дело с конкретными случаями и отдельными людьми. То же самое можно сказать о местах лишения свободы, где единственным объектом исправительной работы является осужденный.

Во-вторых, на уровне психологии отдельных групп (имея ввиду межгрупповые и внутригрупповые взаимодействия, их структуру и т. д.), включая сюда и неформальные и формальные малые группы и большие группы: нации, социальные слои, народы. Иными словами, я имею в виду социальную психологию. Она позволяет нам понять причины и механизмы групповых преступлений, в том числе совершенных организованными преступными группами, причины и природу террористических и экстремистских преступлений. Без социальной психологии невозможно понять, что такое фашизм, нацизм и большевизм, другие преступления, связанные с психологией нации, народов и классов. Эта наука широко используется для исследования проблем формирования личности преступника, что имеет крайне важное научное и практическое значение.

В. Вундт считал, что психология народов как наука исследует их язык, мифы и обычаи¹⁷. Для криминологии особенно важно познание обычаев, нормы которых в качестве архетипов усваиваются личностью с начала ее формирования и составляют коллективное бессознательное в психике человека. Они могут активно участвовать в мотивации преступного поведения.

Криминология создает криминальную психологию как часть юридической психологии. При этом криминальная психология, создаваемая криминологами, является психологической, а не юридической наукой, как иногда ошибочно полагают. Причиной такого суждения о ней является то, что она обслуживает криминологические нужды, т. е. помогает бороться с преступностью. Криминальная психология не может быть названа и наукой с двойной природой: природа у нее одна — психологическая, равно как и у возрастной, медицинской, политической, зоопсихологии и других отраслей психологии, ныне приобретших самостоятельный статус.

Попробую представить схему, в которой будут отражены различные аспекты криминологического исследования преступного поведения и личности преступника, чтобы показать, как в этой науке используются, сочетаясь, возможности других наук.

Таким образом, на этой криминологической схеме мы видим, как сочетаются социологические и психологические возможности в исследовании причин индивидуального преступного поведения.

В настоящее время совершенно очевидна связь криминологии с психиатрией. Подчеркиваю, что в настоящее время, хотя, если быть точным, такая связь не вызывает сомнений последние 30–40 лет, но в 60-е гг. прошлого века однозначно указывалось (с легкой руки А. А. Герцензона), что психиатрические изыскания в криминологии вредны. Перелом произошел в 80-е гг. XX века, когда усилиями криминологов и психиатров были проведены исследования среди преступников и постепенно сформировалась криминальная психиатрия как часть социальной психиатрии, но для нужд криминологии и борьбы с преступностью.

Вообще следует отметить, что психиатрия накопила огромную информацию о личности преступника, именно о личности, и немного меньше — о преступном поведении. Я в первую очередь имею в виду тех психиатров, которые проводили судебные психолого-психиатрические и психиатрические экспертизы, подолгу наблюдали подэкспертных обвиняемых и знали их, конечно лучше, чем следователи, прокуроры и судьи. Можно назвать выдающихся психиатров России: В. Н. Мясищева, Н. И. Фелинскую, Б. В. Шостаковича, А. А. Ткаченко, А. М. Свядоща, А. Б. Смулевича; их монографические труды по психиатрии стали активно использоваться криминологами, но некоторые из них готовили и сугубо криминологические работы (например, А. А. Ткаченко и Б. В. Шостакович). Государственный научный центр социальной и судебной психиатрии им. В. П. Сербского по праву можно назвать главным учреждением по исследованию личности преступника. К сожалению, их результаты совершенно недостаточно востребованы криминологической наукой.

Криминального-психиатрическими исследованиями установлено, что 20–25 % совершивших преступления страдают различными расстройствами психической деятельности в рамках вменяемости. Такие люди могут неверно оценивать складывающуюся ситуацию перед преступлением, быстрее, чем, здоровые, начинают их совершать, даже по ничтожному поводу. Их психическое здоровье обычно ухудшается, если они длительное время находятся в местах лишения свободы, что еще в XIX в. отмечал выдающийся немецкий психиатр Р. Крафт-Эбинг. Наличие названных расстройств необходимо всесторонне учитывать как при проведении профилактических мероприятий, так и при работе с различными категориями осужденных в местах лишения свободы.

Криминология должна быть весьма заинтересована в творческих связях с биологией. Я говорю «должна быть заинтересована», что означает отсутствие такой кооперации в настоящее время, если всерьез не принимать шаловливое баловство И. С. Ноя с биологией. Оно, впрочем, было вообще-то безобидным, никак не отразившимся ни на теории, ни на практике борьбы с преступностью.

Криминолого-биологические исследования в России, тем не менее, проводились, но биологами и психиатрами Государственного научного центра социальной и судебной психиатрии им. В. П. Сербского. Авторский коллектив этого центра в начале XX в. провел ЭЭГ — исследование нейрофизиологических механизмов предрасположенности к насилию у лиц с органическими психическими расстройствами.

Установленные авторами факты указывают на биологически обоснованную предрасположенность к агрессивному поведению. Среди лиц, совершивших акты насилия, отмечался высокий процент больных эндогенными психозами, эпилепсией, лиц с поражениями височной доли, лиц с алкогольной и наркотической зависимостью (L. Valzelli, Э. Фромм, Р. Бэрон, Д. Ричардсон). Было показано, что феномен агрессивности в значительной мере связан с функциональным состоянием универсальных модуляторных систем головного мозга — моноаминовых тормозных структур. (И. А. Кудрявцев и др., H. M. van Praag, G. M. Asnis, R. S. Kahn). Изучение базовых свойств личности (эргичность (выносливость), эмоциональность, пластичность и др.) также свидетельствует о биологической обусловленности различных поведенческих паттернов (В. Д. Небылицын, В. М. Русалов). Исходя из сказанного, представляется актуальным поиск нейрофизиологических механизмом формирования предиспозиции к агрессивному поведению¹⁸.

Поводя итоги проведенного исследования, авторы приходят к выводу, что предиспозиция к гомицидному (насильственному) поведению определялась главным образом левополушарными нарушениями, проявляющимися, с одной стороны, снижением функционального состояния левой лобной коры и ее контролирующей функции, прежде всего по отношению к подкорковым импульсам, исходящим из лимбической системы, и, с другой стороны, — повышением уровня активации моторных систем; полученные данные позволяют высказать предположение о важной роли дисфункции дофаминергической модулирующей системы. Выявленные сдвиги можно рассматривать как нейрофизиологическую основу наблюдающихся у таких больных расстройств самосознания и готовности к непосредственным действиям. Обнаруженные особенности ЭЭГ, связанные с нарушениями эмоционально-мотивационной сферы, влияли на механизмы деликта, с реализацией в одних случаях ситуативных форм реагирования, в других — искаженных внутренних программ сексуального поведения¹⁹.

В том же Центре другие авторские коллективы исследовали нейрохимические корреляты и иммунные статусы больных, совершивших общественно опасные действия, в том числе преступные²⁰. Все они пришли к выводу, что биологические особенности таких лиц играют существенную роль, предрасполагая к насилию. Однако такие исследования, по существу, еще только начаты. Если будут добыты исчерпывающие доказательства того, что биологические факторы, безусловно, предрасполагают к преступному поведению и значимы в его механизме, это может повлечь за собой изменения в уголовном законе, судебно-экспертной практике, работе по расследованию преступлений и исправлению осужденных.

Криминология тесно связана с философией, точнее — активно использует ее категории, ее видение мира и человека для собственных нужд. Так, криминология постоянно ищет причины преступности и индивидуального преступного поведения, рассматривает преступность на различных уровнях и т. д. Между тем специальных исследований, посвященных проблеме «философия — криминология», еще очень мало. Исключения составляют работы Е. С. Жигарева, но, к сожалению, он рассматривает названную проблему еще и из религиозных позиций, что в науке недопустимо.

Я вижу перспективы криминологии, ее прогресс только в кооперации с другими науками, иначе она будет топтаться на месте.

Проблематика психотехнологии юридического консультирования в теории и практике

И. И. Аминов,
кандидат юридических наук, кандидат психологических наук,
доцент (ФГБОУ ВПО «Московский государственный юридический университет имени О. Е. Кутафина (МГЮА)»,
кафедра криминологии и уголовно-исполнительного права, доцент)

Приступая к освещению проблемы психотехнологии юридического консультирования, необходимо прежде всего достичь четкого понимания феномена «консультирование».

Несмотря на то, что слово «консультация» (от лат. consultatio — «совещание») имеет в словарях достаточно широкий спектр толкования, от «… обсуждения какого-нибудь специального вопроса со специалистом» до «…учреждения, оказывающего помощь посредством советов компетентных лиц по каким-нибудь специальным вопросам»²¹, само понятие «консультирование» толкуется всеми лексикографами практически одинаково. Под этим термином понимаются профессиональные взаимоотношения между экспертом, обладающим знаниями, информацией, и клиентом, у которого есть проблема или потребность²². Но поскольку результатом таких взаимоотношений могут быть выявление потребностей, экспертные заключения, советы, справки, планы, программное обеспечение, обучение, содействие, организационные мероприятия и т. д., столь широкая продуктивность консультирования говорит о сложности данного феномена и его связи с различными сторонами жизни и деятельности.

Определяя понятие юридического консультирования как технологического процесса решения профессиональных задач, зарубежные исследователи (Р. Вотер и С. Элиас)²³ отмечают, что это строго определенная, поэтапная процедура, часто используемая в юридической практике специалистами разных направлений для ориентации физических и юридических лиц путем правовых советов, обеспечения необходимой правовой информацией и выбора наиболее приемлемого варианта решения проблемы.

Частота использования и важность этой разновидности квалифицированной юридической услуги нашли отражение в российском законодательстве. Известно, что право на юридическую помощь — важнейший конституционный принцип, закрепленный в ч. 1 ст. 48 Конституции РФ. Он гласит: «…каждому гарантируется право на получение квалифицированной юридической помощи». В статье 2 проекта закона «Об оказании квалифицированной юридической помощи в Российской Федерации» консультирование определяется как разъяснение основанных на действующем законодательстве прав и обязанностей юридических и физических лиц, как в устной, так и в письменной форме²⁴.

Анализ литературы приводит к выводу, что информация, поступающая от консультанта, может способствовать реализации не только чисто юридической функции — вооружать клиента всевозможными вариантами решения правовой проблемы, но и различных психологических функций²⁵. Например:

• быть катализатором, ускоряющим и облегчающим получение необходимых знаний;

• выступать средством мобилизации ресурсов личности и формирования мотивации действий;

• предупреждать последствия альтернативных действий и осуществлять оптимальный выбор варианта поведения;

• вооружать клиента новыми подходами, инновационными технологиями и т. д.

Говоря о процессуальной стороне консультирования, различные авторы²⁶ выделяют необходимость неукоснительного следования определенным принципам профессионального консультирования. К ним относятся следующие принципы.

1. Целесообразность и целеустремленность. Консультация должна иметь конкретную цель, решать строго определенную задачу, проблему.

2. Добровольность и ненавязчивость. Консультируемый вправе в любое время отказаться от помощи консультанта. Эффективность консультации определяется, прежде всего, ценностью идей, а не статусом консультанта.

3. Методическая грамотность и компетентность. Ядром технологического процесса консультирования выступает установление доверительных отношений консультанта и консультируемого. Грамотный консультант должен обладать широкой эрудицией и быть компетентным в области обсуждаемой проблемы, уметь методически грамотно, убедительно проводить консультирование.

4. Доброжелательное и безоценочное отношение к клиенту. Данный принцип направлен на то, чтобы клиент чувствовал себя спокойно и комфортно. Консультанту необходимо уметь внимательно слушать клиента, стараясь понять его, не осуждая при этом, а также оказывать психологическую поддержку и помощь.

5. Ориентация на нормы и ценности клиента. Отношения принятия ценностей клиента и их уважение являются не только возможностью выразить поддержку клиенту, но также позволяют повлиять в будущем на эти ценности, если они станут рассматриваться в процессе консультирования как препятствие для нормальной жизнедеятельности человека.

6. Анонимность — никакая информация, сообщенная клиентом, не может быть передана без его согласия ни в какие организации, а также другим лицам, в том числе родственникам или друзьям. Вместе с тем, существуют исключения, о которых юрист должен заранее предупреждать клиента, специально отмеченные в законодательстве страны, в соответствии с законами которой осуществляется профессиональная деятельность консультанта.

7. Разграничение личных и профессиональных отношений — это не только принцип, но и требование к консультанту, связанное с рядом психологических феноменов, влияющий на процесс оказания юридической помощи. Например, известно, что на профессиональные отношения могут оказывать сильное влияние личные отношения. Так, в частности, личные потребности и желания специалиста могут оказывать влияние как на процесс оказания помощи, так и на самого клиента, а следовательно, могут препятствовать эффективному осуществлению профессиональной помощи.

Анализ литературы показал, что существуют различные исследования этих влияний, например, феномены переноса и контрпереноса. Так, в конце XX в. протекали дискуссии по данной проблеме, приведшие к выводам о том, что при осуществлении консультативной деятельности личных отношений по возможности следует избегать. Если же такие или подобные им отношения появляются, то в интересах клиента нужно скорее прервать процесс оказания профессиональной помощи²⁷.

Перечисленные принципы, по мнению специалистов, необходимы для того, чтобы оказание юридической помощи было не только эффективным и глубоко осмысленным занятием, но и психологически грамотным. Во множестве отечественных и зарубежных работ²⁸ на эту тему находят отражение также различные сложные ситуации, в частности — как следует вести себя консультанту, если в ходе общения он узнает, что его клиент замышляет что-то противоправное или он видит следы побоев или насилия на теле консультируемого и т. д. В некоторых странах, например, в США, несоблюдение профессиональных принципов и требований может вести к лишению юриста диплома, прав на практику и предложение своих профессиональных услуг и т. д²⁹.

Как показало изучение литературы³⁰, в юридической практике встречаются и широко используются разные виды консультирования, классификация которых осуществляется по разным основаниям:

1. В зависимости от целей:

• общее консультирование клиентов специалистами в области права;

• специальное консультирование клиентов по направлению деятельности различных юридических учреждений, органов обеспечения охраны порядка и безопасности (органы внутренних дел, Федеральная служба безопасности, налоговая служба, таможенная служба, органы юстиции), органы предварительного расследования, прокуратуры, адвокатуры;

• обучающее консультирование специалистов юридических служб и организаций работниками вышестоящих организаций и учреждений. Оно включает работу с персоналом, разъяснение содержания законов, правовой политики, программ, процедур, направленных на улучшение правового информирования населения;

• договорное консультирование специалистами юридических организаций и служб по различным организационным, экономическим, профессиональным и иным вопросам.

2. По форме различают групповое и индивидуальное; устное и письменное консультирование.

3. По содержанию:

• конкретное консультирование, осуществляемое в тех случаях, когда речь идет об узкоспециальной проблеме индивида, группы, семьи и т. д. При этом, как правило, происходит не только передача дополнительной правовой информации, которая помогает консультируемому по-новому увидеть волнующую его проблему, но и осуществление поддержки клиента. На практике нередко бывают случаи, когда клиент нуждается именно в морально-психологической помощи для воплощения уже имеющегося у него знания в практическое действие;

• программное консультирование, определяемое как двусторонний процесс решения правовых проблем, в ходе которого консультант помогает учреждению или организации объективно рассмотреть их деятельность, устранить субъективизм в оценках и на этой основе повысить качество оказываемых ими услуг. Акцент в такой консультации делается на способах обеспечения реальности мероприятий, планов, на способах развития и оказании результативных услуг, а не на личностной проблеме отдельно взятого клиента, отдельной персоны, сотрудника, руководителя и т. д.

4. Исходя из количества встреч с клиентом для дачи консультации и возможной перспективы ведения дела:

• разовое консультирование, когда проблема клиента разрешается в ходе одной–двух встреч с юристом;

• повторное или дополнительное консультирование при возникновении необходимости, если в ходе первоначальной консультации клиент не выяснил для себя всех интересующих его вопросов, либо возникли дополнительные обстоятельства, которые могут повлиять на содержание предстоящей консультации;

• многократное консультирование в рамках одной правовой проблемы, когда клиенты могут неоднократно консультироваться. Это происходит, как правило, в тех случаях, когда клиенты самостоятельно ведут свое дело в суде и по мере возникновения тех или иных правовых трудностей обращаются к юристу;

• консультирование с перспективой ведения дела клиента вплоть до судебного процесса.

5. В зависимости от степени сложности проблемы клиента для юриста разграничивают:

• консультирование, которое следует сразу же за интервьюированием, являясь его логическим продолжением. В этих случаях интервьюирование и консультирование клиента происходит в ходе одной встречи с юристом. Это, как правило, касается не сложных юридических вопросов, не требующих дополнительного изучения законодательства, практики его применения, юридических и справочных источников;

• консультирование, которое проводится через определенный временной интервал после непосредственно интервьюирования. Основанием для такого ожидания выступает потребность юриста в тщательном изучении вопроса клиента, работе с правовыми базами данных, направлении запросов, подготовке ответа, согласовании консультации со специалистами иных направлений.

К. Мэйхерн выделяет и такой вид консультирования, имеющего прямое отношение к психотехнологии, как «консультирование в стиле сотрудничества». Данный вид помощи выражается в том, что в ходе представления интересов клиента, юрист должен постоянно взаимодействовать с ним, выявлять спорные вопросы и вовлекать клиента в выработку и принятие дальнейших решений. Причем клиенты, которых держат в курсе дела и которые участвуют в принятии решений на протяжении всего периода ведения дела, как правило, бывают наиболее удовлетворенными взаимоотношениями с юристом³¹.

В юридической практике, как показал анализ литературы, находят применение все формы и виды консультирования, а в соответствии с возникающими проблемами может быть использовано и их сочетание.

Разноречивым моментом в рассматриваемой проблеме является динамика процесса консультирования. Так, предельно широко ее рассматривают А. В. Бойков, Л. А. Воскобитов, П. Дуглас, Н. М. Белова³². Эти авторы рекомендуют перед консультированием проводить «глубокое» интервьюирование клиента. Ими выделяются стадии юридического интервьюирования: 1) подготовка к интервьюированию; 2) непосредственная встреча, взаимное представление и определение «правил игры»; 3) свободное изложение клиентом сути своей проблемы; 4) выяснение характера правовых проблем клиента и установление хронологии событий; 5) резюмирование; 6) завершение собеседования.

А. В. Бойков, Л. А. Воскобитов, П. Дуглас, Н. М. Белова также приходят к выводу о необходимости выделения и пяти стадий консультирования, таких как: 1) подготовка к консультированию; 2) встреча с клиентом и разъяснение порядка проведения консультации; 3) разъяснение клиенту возможных вариантов решения и анализ возможных последствий каждого из них; 4) помощь клиенту в выборе оптимального решения; 5) определение стратегии и тактики реализации принятого решения.

Некоторые авторы (например, А. Толстова) второй этап именуют «собственно консультированием» и технологически делят его на три части:

• встреча с клиентом для дачи консультации;

• разъяснение клиенту возможных вариантов решения его проблемы;

• анализ возможных последствий каждого из них и помощь клиенту в выборе оптимального решения³³.

Последовательное прохождение указанных стадий, по мнению всех упомянутых авторов, выступает важнейшим условием оказания гражданам квалифицированной юридической помощи. Однако в условиях реального консультирования следование данному алгоритму вряд ли возможно. Отграничение по времени интервьюирования от собственно консультирования оправдано, на наш взгляд, лишь в целях практического обучения студентов в юридических клиниках. Это обусловлено необходимостью тщательной подготовки студентов-клиницистов к проведению консультации под контролем преподавателей-кураторов, которые могут оказать методическую помощь как в поиске подлежащей применению нормы, так и в формулировании правовой позиции и моделировании правовых последствий избранного варианта поведения. Очевидно и то, что общение в формате студент — преподаватель целесообразно проводить, как правило, в отсутствие клиента.

В целом в научной литературе консультирование рассматривается не как одномоментная акция, а как длительный процесс, имеющий, однако, ограничение во времени. Так, Ф. Боу, Д. Каппсом, Ф. Роуденом, К. Сенфордом³⁴ в данном процессе выделяются всего шесть стадий, что, на наш взгляд, больше соответствует консультативным реалиям:

1) выявление причин, побудивших клиента обратиться за помощью к консультанту; 2) анализ, оценка и диагностика проблемы, установление профессиональных отношений; 3) формулировка проблемы и определение целей консультации; 4) установление стратегии и плана действий; 5) осуществление соответствующих действий; 6) оценка результатов консультации и выводы.

Судя по названиям перечисленных стадий, на первой и второй из них осуществляется интервьюирование клиента, которое может быть двух видов:

1) информационно-ориентированным, нацеленным на накопление информации. Здесь консультант побуждает клиента подробнее рассказать о своей проблеме. При этом консультант отвечает клиенту преимущественно путем зондирующих вопросов, закрытых вопросов, акцентирования и просьб о разъяснении;

2) ориентированным на установление отношений. Здесь интервьюер сосредоточивается на чувствах или динамике отношений. Он концентрируется больше на установках и эмоциях клиента. Здесь реакциями консультанта могут быть переформулировки, отражение эмоций клиента, подведение эмоциональных итогов, просьбы о разъяснении и подтверждении интерпретации невербальных реакций (жестов, мимики, пантомимики, глазодвигательных признаков).

При этом многими авторами³⁵ предлагается процесс консультирования не начинать со слов: «Я думаю…», «Я чувствую…». Есть иные рекомендации, например, золотое правило, призывающее полностью выслушать клиента и только потом реагировать на его мнение, вопросы и поставленные проблемы. Лишь тогда, когда клиент продемонстрирует потребность в помощи, следует проанализировать его действия и определиться с советами и рекомендациями. В этом случае уместно использовать фразы: «Вы полагаете…», «Вы чувствуете…», чтобы дать возможность клиенту лишний раз прислушаться к себе³⁶.

Не следует недооценивать, как считают некоторые исследователи³⁷, также этап завершения консультирования, так как он закрепляет в сознании клиента мнение о том, кто его принимал. Кроме того, ситуация выхода из общения в значительной степени влияет на последующие коммуникативные контакты, если же общение с данным клиентом будет продолжено. Такая ситуация предполагает соблюдение определенных форм речевого поведения: от стилистически нейтральных, наиболее простых формул прощания до несколько усложненных форм с высказыванием различного рода пожеланий. При этом мало сказать клиенту: «Спасибо. Я с вами обязательно свяжусь». Такое расплывчатое заключение слишком неопределенно. Важно, напротив, убедиться в наличии полного понимания в вопросе о взаимных обязанностях и графике будущих встреч.

Определенное внимание в научной литературе уделяется также психологическим факторам, детерминирующим процесс проведения консультирования юристом. Как правило, эти факторы не дифференцируются по степени значимости, представлены с различной полнотой и рассматриваются обычно в связи с конкретными правовыми проблемами.

К решающей группе факторов, обеспечивающих эффективность консультирования, обычно относят личностные качества юриста, выделяя манеру, такт, речь, авторитет, внешний вид и другие качества. Отмечается, в частности, что особенно важно, — первое впечатление, производимое консультантом на консультируемого, — психологический феномен, включающий в себя чувственный, логический и эмоциональный компоненты. Первое впечатление, согласно установленным социально-перцептивным закономерностям, содержит более или менее осознанные и обобщенные оценочные суждения, хотя в нем всегда присутствует эмоциональное отношение к человеку, который оказался предметом восприятия и оценки³⁸.

Из личных качеств, способствующих эффективности консультирования наряду с сугубо социономическими (внимательностью, доброжелательностью, чуткостью и т. д.), наиболее часто называют общительность, под которой в ряде проанализированных трудов понимается «обаяние, душевная отзывчивость, притягательная сила простоты, умение понимать людей», которая не менее важна, чем чисто юридическая подготовка³⁹. Отмечается и роль педагогического такта юриста-консультанта⁴⁰. Интересно высказывание относительно этого свойства Г. Гросса — австрийского юриста, одного из основоположников судебной психологии. «Такт, т. е. инстинктивное умение находить правильные приемы, должен быть прирожденный. Кто им не обладает, тот… при самом честном желании… всюду рискует ошибиться… желающего рассказать о важных обстоятельствах сконфузит, болтуна заставит продолжать болтовню, нахала не остановит, робкого запугает, самый важный момент упустит»⁴¹.

В целях достижения целей консультирования рядом ученых⁴² указывается на необходимость говорить ровным и спокойным тоном, без пренебрежения к клиенту. Рекомендуется одинаково серьезно, с искренним интересом относиться к сведениям, независимо от степени их важности. Ни в коем случае явно не выражать удовольствия или разочарования при получении ответа, так как это может произвести внушающее воздействие на клиента и отрицательно сказаться на объективности сообщаемых им сведений.

Наряду с личностными качествами юриста-консультанта в числе значимых факторов традиционно указываются профессиональное мастерство, опыт, умения, навыки. Подчеркивается значимость и необходимость умений в реализации индивидуального подхода.

Что же касается современных зарубежных исследователей⁴³, то согласно их позиции, успешный консультант должен обладать:

1) эмпатией, или способностью видеть мир глазами другого человека;

2) уважением к клиенту, способностью реагировать на проблему клиента таким образом, чтобы передать ему уверенность в том, что он может справиться с ней;

3) конкретностью, четкостью;

4) знанием самого себя и умением оказывать другим помощь в самопознании;

5) искренностью, умением вести себя естественно во взаимоотношениях с клиентом;

6) соответствием, т. е. умением вести себя так, чтобы используемые слова не противоречили жестам и всему «языку телодвижений»;

7) сиюминутностью, т. е. умением иметь дело с тем, что происходит в настоящий момент встречи.

Однако другие зарубежные авторы⁴⁴ в тезаурус личностных черт консультанта наряду со знаниями, навыками, опытом включают иной, более широкий перечень переменных. В их числе: любознательность и пытливость; способность выслушать; легкость в поддержании разговора; эмоциональность; интеллектуальная компетентность; способность к самопожертвованию; толерантность к близким отношениям; комфорт в отношениях с властью; чувство юмора; постоянство; энергичность; гибкость; устойчивость; гармоничность; целеустремленность; способность оказывать содействие; уверенность в себе; наличие доброй воли; способность к таким смежным с консультированием видам деятельности, как непрерывное образование, супервизирование⁴⁵ и даже пропаганда идей консультативной деятельности.

В некоторых зарубежных работах⁴⁶ упоминаются также «нездоровые мотивы» выбора профессии консультанта — желание власти; одиночество и изолированность; потребность в любви; замещение недовольства; эмоциональное расстройство; подражание кому-либо и т. д.

По единодушному мнению специалистов⁴⁷, результат консультирования во многом зависит от достижения взаимопонимания между консультантом и консультируемым. Для этого необходимо соблюдение следующих психологических условий:

• во-первых, необходимо, чтобы позиция консультанта не противоречила взглядам клиента;

• во-вторых, необходимо наглядно показать клиенту, что действия, которые от него ожидаются, будут способствовать и соответствовать удовлетворению его потребностей и интересов;

• в-третьих, при всех равных условиях люди легче принимают позицию того человека, к которому испытывают положительные чувства, и отвергают позицию того, к кому испытывают отрицательное отношение.

Вызвать к себе положительное отношение клиента, считают Р. Вотер и С. Элиас⁴⁸, — важная задача любого консультанта. Упомянутые авторы считают, что консультанту необходимо для этого использовать специальные психологические приемы (психотехники) завоевания доверия и формирования взаимопонимания; владеть навыками нейролингвистического программирования, эффективного слушания, наблюдения, чуткого и оперативного реагирования на содержание и форму вербального и невербального общения, адекватной интерпретации (диагностирования) личностных и поведенческих особенностей граждан⁴⁹.

Что же касается проблемы диагностирования в процессе профессионального общения, то этот вопрос нашел широкое освещение в психолого-юридической литературе (В. Л. Васильев, М. Г. Дебольский, А. В. Доспулов, А. В. Дулов, М. И. Еникеев, Л. М. Колодкин, А. И. Папкин, И. Б. Пономарев, А. Р. Ратинов, А. М. Столяренко, Л. Б. Филонов, В. И. Черненилов), посвященной, правда, преимущественно предварительному расследованию. Причем если предметом психодиагностики как отрасли психологии личности является «…оценка потенциальных способностей отдельных личностей или их типов к определенным видам деятельности»⁵⁰, то проводимое юристом психологическое диагностирование представляет именно тот случай, когда «…диагноз может служить только исходным пунктом исследования, а главный интерес направляется на изменения, которые могут быть вызваны в душевной жизни личности теми или иными влияниями»⁵¹. Кроме того, психологическое диагностирование в деятельности юриста выступает важнейшей предпосылкой установления психологического контакта, поскольку способствует нахождению верного повода для его формирования, служит указанием правильности всех проводимых в данном направлении действий, ориентиром для выбора путей взаимопонимания, создания специальных психологических условий, способствующих успешному применению психотехник общения⁵².

К числу факторов, обусловливающих оказание квалифицированной юридической помощи, иногда относят особенности личности клиента. Предлагается особо учитывать либо типы темперамента⁵³, либо типы высшей нервной деятельности⁵⁴, либо отдельные биологические и физиологические особенности личности (пол, возраст)⁵⁵. Часто в качестве объектов психологического диагностирования избираются отдельные поведенческо-психологические особенности консультируемого (мотивы, эмоции, состояния, установки, занимаемая позиция и др.)⁵⁶. Что же касается занимаемой позиции, то в литературе⁵⁷ на этом основании предлагается следующая типология клиентов, хотя и слабо, на наш взгляд, отражающая юридическую специфику консультирования:

а) клиент — «доверчивый ребенок»: это тот, кто заранее верит консультанту, готов делать все, что он скажет, и его любимая позиция — «Делайте, как Вы считаете лучше»;

б) клиент — «пассивный скептик» все разъяснения и предложения консультанта встречает фразой: «Да все это бесполезно, у меня все равно ничего не получится»;

в) клиент — «упрямец» требует своего, несмотря ни на какие разъяснения консультанта, и тогда все его рекомендации как бы разбиваются о «твердолобость» клиента;

г) клиент — «закрытая дверь» обладает информацией о фактических обстоятельствах, но не спешит делиться ей с консультантом, выдает ее небольшими порциями, чем вызывает сомнения консультанта: сказал ли ему клиент все, что нужно;

д) клиент — «сотрудник». Это самый безупречный тип клиента, а потому сложная коммуникативная задача, стоящая при консультировании перед юристом, выражается в том, чтобы любого клиента превратить в «сотрудника». Только тогда, когда клиент уверует в профессионализм юриста, а последний внушит ему веру в его собственные силы и возможности, можно добиться оптимального результата как в разовом, так и в многократном консультировании⁵⁸.

Возможна типологизация клиентов, исходя из особенностей их правового мировоззрения, таких характеристик, как знание норм права, признание социальной ценности права, готовность к соблюдению правовых норм, убежденность, что с помощью права можно решить проблемы. В таком случае можно выделить четыре типа клиентов:

• клиент-инфантилист. Ему присущи несформированность правовых представлений — незнание даже тех прав, свобод и способов их защиты, которые провозглашены Конституцией (правовая безграмотность) и отсутствие оценочного правового мышления (практический инфантилизм), общее неуважение к закону и деятельности правоохранительных органов;

• клиент-нигилист. Он отрицает нормы права и роль законодательства, сводит право к совокупности произвольных действий представителей исполнительной власти, оправдывает беззаконие, не желает использовать права, предоставленные законом; терпимо относится к правонарушениям; отказывается от сотрудничества с правоохранительными органами, воспринимает закон в качестве преграды, которую надо обойти или преодолеть, в том числе и с помощью «умелого» адвоката;

• безответственный клиент. По-особому относится к исполнению правовых предписаний, внутренне убежден в свободе от ответственности за нарушение правовых норм. Здесь подразумевается не отрицательное отношение к необходимости соблюдать право, свойственное нигилисту, а оценивание своих конкретных действий как обыденных, традиционных, широко практикуемых другими людьми, субъективное оправдание их более важными обстоятельствами;

• клиент-идеалист. Противоположность клиента-нигилиста, гипертрофированно относится к юридическим средствам как к панацее, переоценивает роль права и его возможности, убежден в том, что с помощью правовых норм, как «по волшебству», можно решить все свои проблемы, однако не стремится лично принимать участие в подготовке соответствующих условий для их воплощения и действия.

Понятно, что та или иная типология имеет смысл только ради наиболее адресного применения тех приемов, которые могли бы с большей надежностью способствовать убеждению клиента следовать в интересах дела верным оценкам и выводам. Например, общение с клиентом-инфантилистом требует большей адаптации к его особенностям, ясности и точности употребляемых слов и рассуждений, не только словесной, но и иллюстративной, графической доказательности; с клиентом-нигилистом — акцентуации, фактологической обоснованности (факты — мать доказательств), фундаментальности, апелляции к справедливости, честности, демонстрации ущербности альтернативы («допустим…»); с безответственным клиентом — воспроизводства событий и действий, апелляции к праву и достоинству («ловлю на слове»); с клиентом-идеалистом — аналогии, апелляции к опыту, логике, разуму, возражений доводам («в ваших же интересах…»).

Не надо забывать и того, что любая типология служит лишь исходной версией о психологии клиента, с которой можно начать анализ результатов ее изучения. В ходе консультирования часто необходимо индивидуализировать клиента, т. е. конкретизировать собираемую о нем психологическую информацию, а лишь потом «накладывать» ее на выделенный тип.

В ряде исследований утверждается, что на результаты консультации большое влияние оказывает мнение, бытующее среди ближайшего окружения клиента, поскольку социальная среда, или обстановка, в которой проводится консультирование, способны вызвать к жизни различные ассоциации и воздействовать на варианты юридической помощи, которые могут по-разному повлиять на действенность усилий консультанта: положительно, негативно или нейтрально. Предвидеть характер влияния среды и обстоятельств, по мнению К. Росса и Б. Георга также входит в задачу консультанта⁵⁹.

Поскольку консультирование может проходить в различных пространственных и временных условиях, считается, что для повышения его эффективности существенное значение имеет соблюдение пространственной и временной организации этого процесса, получившее в западной психологии название проксемической ориентации.

В качестве наиболее подходящего места для консультирования, указывается специально оборудованный кабинет, позволяющий обеспечить уединенность, удобство и комфорт, в котором должны отсутствовать объекты, которые могут отвлечь внимание клиента от процесса консультирования⁶⁰. Вместе с тем консультирование может быть успешным и без наличия специально оборудованного помещения. Для этого консультант может специально организовать некоторую часть рабочего пространства, лучше всего угол, где можно посадить клиента спиной к двери, ограничив его поле зрения, и тем самым максимально сосредоточить его внимание на самом себе и проблеме⁶¹.

Лучшим вариантом посадки консультанта и клиента считается положение друг против друга и чуть наискосок. Это положение позволяет с легкостью видеть лицо собеседника и вместе с тем позволяет отвести глаза в сторону без особого труда. Считается, что расстояние между консультантом и клиентом не должно быть слишком маленьким, т. е. они не должны сидеть слишком близко друг к другу и должны иметь пространство для ног, достаточное, чтобы иметь возможность встать или сесть на свое место. По мнению американских специалистов К. Росса, Б. Георга⁶², полезно, когда между консультантом и консультируемым находится что-то вроде журнального столика, куда можно что-либо положить или при необходимости произвести запись. Вместе с тем стол не должен отличаться массивностью, поскольку может помешать партнерам воспринимать адекватно друг друга.

По мнению специалистов, не только пространство, но и время имеет большое значение для эффективности и успешности проведения любого консультирования, в том числе и юридического. Во-первых, у клиента и консультанта должно быть достаточно времени. Кроме того, выбор этого времени должен быть сделан правильно, т. е. должны быть обеспечены возможности спокойно, не спеша участвовать обеим сторонам в консультативном процессе. Во-вторых, время самой консультации должно быть правильно организовано. Под этим специалисты по психологии делового общения подразумевают четкое обозначение начала и конца встречи, а также его этапы. Часы на стене или на столе как важный атрибут кабинета консультанта позволяют клиенту напоминать, что время идет и нужно работать активно⁶³.

Достаточно подробно в социологической литературе, акцентирующей внимание, правда, на проблемах лишь интервьюирования, освещен вопрос о присутствии посторонних в помещении, порождающий искажающий эффект, получивший название эффекта «третьих лиц». Установлено, что эти лица нередко включаются в беседу, высказывают свои мнения, поправляют собеседников, уличают их в неточностях или в том, что они говорят неправду и т. д. Иногда «третьи лица» создают атмосферу фривольности, побуждают общающихся к поспешным ответам. Даже если «третьи лица» не вмешиваются в разговор, их влияние все равно может быть значительным, так как консультант или консультируемый невольно соотносят свои вопросы и ответы с их возможной реакцией. Польский социолог К. Лютинская провела специальное обследование, в котором установила, что около половины всех интервью проводится в присутствии «третьих лиц». Из общего числа случаев присутствия таких лиц они вмешивались в беседу в 56 % случаев. По степени влияния на ответы К. Лютинская⁶⁴ выделила три категории третьих лиц: 1) находящиеся в помещении, но не прислушивающиеся к беседе; 2) слушающие беседу; 3) вмешивающиеся в беседу.

Таким образом, место для консультирования по возможности должно быть выбрано так, чтобы минимизировать факторы, препятствующие установлению контакта с клиентом и отвлечения внимания участников встречи.

Что же касается тренинга навыков, необходимых для консультирования, то в последнее время среди зарубежных источников появились работы⁶⁵, в которых авторы выделяют следующие две группы упражнений: 1) упражнения, направленные на практическое овладение процедурой и технологией консультирования на основе отработки важнейших компонентов, способствующих развитию коммуникативных способностей, приобретению навыков управления этим процессом; 2) упражнения на целостное действие — общение в заданной ситуации на основе всей структуры консультативной деятельности.

К первой группе относятся упражнения, направленные на умение органично и последовательно действовать в соответствующей обстановке; развитие навыков произвольного внимания, наблюдательности и сосредоточения; управление инициативой в общении; отработку техники интонирования; развитие мимики и пантомимики; на целесообразное переживание; развитие семантических движений; чуткости к стадиям процесса консультирования; на отработку позитивных особенностей консультанта; преодоление внушаемых характеристик по предъявленным фотографиям; построение коммуникативных задач консультирования; развитие техники и логики юридической речи, ее выразительности и эмоциональности; словесного юридического действия; короткого диалога; развитие и определение жеста; воспроизведение жеста в этюдной ситуации юридического действия; выстраивание алгоритма предстоящей консультации и др.

Даже один перечень первой группы упражнений показывает, как велик арсенал техник юридического консультирования. Этот перечень позволяет проверить и собственную готовность. Упражнения этой группы рекомендуется проводить таким образом, чтобы на каждом занятии выполнялись упражнения по разным аспектам юридического консультирования, обеспечивая переход к синтетическим упражнениям, в которых взаимодействуют отдельные аспекты, отработанные ранее. Параллельно с упражнениями первой группы постепенно вводятся и занимают все большее место упражнения второй группы.

К следующей группе упражнений целостного консультативного тренинга относятся две большие подгруппы: 1) упражнения на действия в типичных ситуациях, например на развитие умений целеустремленно наблюдать правовые проблемы, выделять в них главное и существенное, вдумчиво подходить к оценке, анализу и решению любой юридической задачи и т. п., и 2) упражнения на развитие юридического воображения, интуиции, навыков импровизации в общении с клиентом. Например, развитию юридического воображения, критического отношения к своему опыту и навыков прогнозирования условий предстоящей деятельности способствуют упражнения, предполагающие составление ситуаций по аналогии, по целевой установке, составление и исполнение вводного условия для инсценированной задачи и др.

Завершая научный обзор по проблеме психотехнологии юридического консультирования, можно заключить:

а) в лексикографической, психологической, социологической и юридической литературе, в самом общем плане, понятие консультирование означает профессиональные взаимоотношения между экспертом, обладающим знаниями, информацией, и клиентом, у которого есть проблема или потребность. Термины же «разъяснение», «помощь», «совет», «информирование» и другие, часто употребляемые в контексте обеспечения клиента необходимой правовой информацией и выбора наиболее приемлемого варианта решения проблемы, свидетельствуют о качественном своеобразии и многомерности консультирования, на что также указывают его функции, результаты и виды;

б) классифицируя юридическое консультирование по разным основаниям, зарубежные авторы выделяют следующие его виды:

• в зависимости от целей — общее, специальное, обучающее, договорное;

• по форме — групповое и индивидуальное;

• по содержанию — конкретное и программное;

• по количеству встреч с клиентом для дачи консультации и возможной перспективы ведения дела — разовое, повторное или дополнительное; многократное; консультирование с перспективой ведения дела клиента, в том числе и судебного процесса;

• в зависимости от степени сложности проблемы клиента — консультирование, которое следует сразу же за интервьюированием; консультирование, которое проводится через определенный временной промежуток после непосредственно интервьюирования и т. д.

На практике чаще встречаются сочетания этих видов консультирования.

в) результативность консультирования всецело зависит от следования консультанта общим профессиональным принципам, в числе которых целесообразность и целеустремленность, добровольность и ненавязчивость, методическая грамотность и компетентность, доброжелательное и безоценочное отношение к клиенту, ориентация на нормы и ценности клиента, анонимность, разграничение личных и профессиональных отношений;

г) в психолого-юридической литературе отсутствует единая трактовка динамики, детерминирующих факторов, оптимальных путей юридического консультирования. В частности:

• динамика, как правило, рассматривается в относительно длительном временном интервале без достаточного учета влияния конкретных факторов, проистекающих из многообразия условий консультирования;

• основное внимание при рассмотрении детерминирующих факторов уделяется проявлению факторов, отражающих личностные особенности партнеров и в значительной степени меньше — деятельностным и обстановочным факторам, обусловливающим реальные ситуации консультирования. При этом перечисленные факторы в юридических источниках не исследованы в комплексе и ранговой подчиненности;

• многообразие предлагаемых учеными психологических приемов и психотехник, оптимизирующих консультационных процесс, также нуждается в исследовании для конкретизации имеющихся и выявления новых на основе единого технологического подхода.

Реализация на практике сделанных выводов и обобщений решающим образом, на наш взгляд, будет способствовать формированию среди юристов убежденности в том, что вооруженность научной парадигмой помноженная на профессиональное мастерство, приобретенное в процессе обучения и практической деятельности, позволят познать профессионально-значимую консультативную реальность гораздо глубже. Научные же разработки по психотехнологии оказания квалифицированной юридической помощи дадут положительный эффект и не останутся просто теорией.

Неслужебные связи работников учреждений и органов уголовно-исполнительной системы с осужденными к лишению свободы как криминологическая проблема

Е. А. Антонян,
доктор юридических наук,
доцент(ФГБОУ ВПО «Московский государственный юридический университет имени О. Е. Кутафина (МГЮА)»,
кафедра криминологии и уголовно-исполнительного права, профессор)

Неслужебная связь — это вступление персонала исправительных учреждений и органов уголовно-исполнительной системы в отношения с осужденными, подозреваемыми и обвиняемыми, которые не продиктованы интересами службы (работы), а равно использование любых видов их услуг.

Неслужебная связь в условиях функционирования учреждений и органов уголовно-исполнительной системы, обеспечивающих реализацию уголовно-исполнительного процесса в отношении осужденных к лишению свободы, сама по себе не является преступлением по действующему уголовному законодательству Российской Федерации и рассматривается как одна из форм нарушения сотрудниками и вольнонаемными работниками УИС требований, продиктованных нормативными актами, регулирующими вопросы прохождения службы и устанавливающими требования к правовому статусу персонала УИС и его специальную правосубъектность, а равно предписаний, содержащихся в правилах внутреннего трудового распорядка рабочих и служащих, чья работа связана с осуществлением повседневной деятельности на объектах, на которых в установленном порядке введены «режимные» требования.

Вместе с тем данные нарушения служебной и трудовой дисциплины создают условия для совершения преступлений в местах лишения свободы, благоприятную почву для коррупционных проявлений, осложнения оперативной обстановки и являются провоцирующим элементом для подрыва нормального функционирования учреждений и органов уголовно-исполнительной системы и создания уютного и комфортного для криминалитета климата в направлении лоббирования своих интересов в пенитенциарной сфере. Резонансные случаи, произошедшие в ноябре 2015 г. в исправительных колониях в Краснодарском крае и в Калмыкии, это еще раз подтверждают.

В связи с этим неслужебная связь является особо учитываемой статистической категорией при оценке эффективности деятельности конкретного исправительного учреждения, территориального органа уголовно-исполнительной системы и в целом Федеральной службы исполнения наказаний, а показатели проведения структурными подразделениями УИС (оперативными аппаратами, службами безопасности, охраны, конвоирования, воспитательной, кадровой, бухгалтерской, контрольно-ревизионной, юридической и др.) комплекса мероприятий по своевременному выявлению подобных фактов, своевременному устранению благоприятных для развития неслужебных связей причин и условий, их нейтрализации, пресечению данных процессов и привлечению к ответственности виновных лиц не только определяют рейтинговую оценку успешности функционирования того или иного подразделения УИС, но в большей мере способствуют общей и частной превенции рассматриваемого направления, что, в конечном счете, предопределяет степень реальности достижения целей уголовного наказания в виде лишения свободы и задач, стоящих в связи с этим перед уголовно-исполнительной системой.

Анализ форм статистической отчетности по направлениям деятельности службы безопасности и оперативных аппаратов уголовно-исполнительной системы позволяет выявить следующие показатели выявленных неслужебных связей сотрудников с осужденными: по состоянию на 1 января 2015 г. — 1816, из них: в исправительных колониях — 1243, в воспитательных колониях — 44, в тюрьмах — 18, в следственных изоляторах — 292, колониях-поселениях — 100, лечебных исправительных учреждениях — 86, лечебно-профилактических учреждениях — 31, помещений, функционирующих в режиме следственных изоляторах — 2; на 1 января 2007 г. — 1555, из них: в исправительных колониях — 1048, в воспитательных колониях — 26, в тюрьмах — 13, в следственных изоляторах — 281, колониях-поселениях — 68, лечебных исправительных учреждениях — 90, лечебно-профилактических учреждениях — 27, помещений, функционирующих в режиме следственных изоляторах — 2.

Механизм установления неслужебных связей осужденных с персоналом исправительных учреждений и органов УИС просматривается через наиболее типичные способы его реализации, самый распространенный из которых — подкуп. Осужденные настойчиво пытаются оказать любую услугу персоналу. В ходе ведения разговоров с ними на отвлеченные темы они выявляют их привязанности и увлечения, а также слабые и сильные стороны. Затем, с учетом полученного личностного портрета, начинается их «обработка» и постепенное вовлечение в неслужебную связь. Осужденными изготавливаются кольца, шкатулки, кухонные наборы и иные предметы так называемого «ширпотреба», которые предлагаются сотрудникам и вольнонаемным работникам ИУ. Передавая последним эти предметы, осужденные просят оказать им незначительные услуги. Впоследствии, когда сотрудник (работник) достаточно втягивается в данные отношения, на его адрес начинают поступать денежные переводы и посылки от родственников осужденных или их «близких», которые должностные лица и вольнонаемный состав вынуждены доставлять в ИУ, а равно за вознаграждение материального (финансовые средства) и иного характера (упрочнение сотрудниками своих статусных позиций с подачи криминальных структур, карьерный рост и т. п.) выполнять различного рода поручения.

Исходя их общей теории причинности и классических подходов к ее формированию, выработанных криминологической наукой, представляется, что основные детерминанты такого негативного явления, как вступление сотрудников (работников) учреждений и органов уголовно-исполнительной системы в неслужебные связи, можно представить следующими группами категорий:

• внутренней причиной подобного поведения является, с одной стороны, криминогенная мотивация сотрудника (работника) учреждения и органа уголовно-исполнительной системы, обусловленная корыстной подоплекой, а зачастую потерей морально-волевых установок и ориентиров, разочарований в службе, предательстве долга и чести, а с другой — антиобщественная психология осужденных, направленная на создания благоприятных условий для отбывания наказания, упрочнения своих позиций в криминальной среде, стремление к подрыву авторитета и влияния персонала;

• внутренними условиями вступления сотрудника (работника) учреждения и органа УИС в неслужебную связь с осужденными являются особенности психофизиологической и психологической среды, в которых они находятся, которые характерны как для персонала, так и для осужденных. Это и неврозы, нередко примитивная структура потребностей, эмоциональная неустойчивость, конформизм, повышенная тревожность, повышенное самомнение, повышенный самоконтроль и т. п.;

• внешней причиной совершения рассматриваемых нами проявлений является криминогенная ситуация, под которой понимается относительно длительное состояние отношений, по меньшей мере, между сотрудником (работником) и осужденным, направленное на все возрастающее причинение вреда общественным отношениям, высокая вероятность стрессов и конфликтов, событий и действий, способствующих при их развитии осложнению оперативной обстановки в различных формах выражения, бытовые проблемы, вызванные социальными неурядицами, отсутствием механизма реальной реализации, содержащихся в законодательстве предписаний, регламентирующих вопросы социальных льгот и гарантий персоналу и др.;

• внешние условия вступления сотрудников (работников) УИС в неслужебные связи с осужденными заключаются в особенностях микросреды, содействующих или препятствующих развитию криминогенной ситуации, как то технические условия (несовершенство ИТСОиН и др.), организационно-управленческие недостатки в работе отдельных структурных подразделений и т. п.

Анализ причин и условий, способствующих возникновению неслужебных связей, показывает, что руководители структурных подразделений УИС зачастую не уделяют должного внимания профилактике подобных случаев, не обладают информацией о положении дел в семьях сотрудников (работников) ИУ, индивидуальных проблемах каждого подчиненного, слабо организуют индивидуально-воспитательную работу.

При организации предупредительной работы в данном направлении должно учитываться то, что в связи с особенностями природного психологического развития и внутренних мотивационных установок осужденных, особенно находящихся в местах лишения свободы не первый и не второй раз, эти лица удачно внедряются в доверие к персоналу ИУ (особенно имеющих небольшой стаж службы либо неустойчивые моральные установки) и манипулируют их поведением в выгодную им сторону.

Теория и практика предупредительной работы в направлении установления неслужебных связей персонала учреждений и органов уголовно-исполнительной системы с осужденными и организация противодействия данным негативным проявлениям позволяет выделить следующие мероприятия в части сведения к минимуму возможности оказания воздействия криминалитета, содержащегося в местах лишения свободы, а равно целенаправленно проводящих подобные акции за пределами границ территорий исправительных учреждений (действующие в том числе и «сверху», через руководящие органы правоохранительной направленности, различного рода политические партии и общественные объединения, выстраивающие свою работу под легендой правозащитной деятельности, а также включающие иные опосредованные рычаги воздействия и убеждения) на персонал ИУ и направления последних в русло развития связей неслужебного характера с осужденными, в особенности имеющих корыстную подоплеку.

Логичным представляется эти меры условно разделить на меры кадрового обеспечения деятельности ФСИН России в сфере профилактики и противодействия проявлениям неслужебных связей в учреждениях и органах уголовно-исполнительной системы и меры организационного обеспечения деятельности структурных подразделений ФСИН России в сфере профилактики и противодействия рассматриваемым негативным проявлениям.

В рамках практической реализации мер, отнесенных к первой группе необходимо:

• начальникам структурных подразделений исправительных учреждений и органов УИС рекомендуется завести тетради индивидуальной работы, в которых отмечать психологический портрет сотрудника (работника), интересы, отношения в семье и быту, материальное положение в семье, служебную деятельность, поощрения и взыскания, а также квартальный план индивидуальной работы с сотрудником, утверждаемый руководителем подразделения или его заместителями и результаты тестирования сотрудника психологической службой;

• при оформлении и приеме кандидатов на службу (работу) в ИУ силами оперативного состава совместно с кадровыми аппаратами и с привлечением психолога рекомендуется постоянно проводить разъяснительно-ознакомительные собеседования, в ходе которых доводить требования нормативных правовых актов как федерального, так и ведомственного характера, регулирующих порядок и условия прохождения службы в УИС (особенности работы со спецконтингентом в рамках трудового и уголовно-исполнительного законодательства), а также содействовать организации тщательного профессионально-психологического отбора и повышению квалификационных требований к лицам, претендующим на работу в ИУ, придавая при этом значительную роль психологической службе;

• при прохождении кандидатами на службу в УИС стажировки оперативным аппаратам необходимо осуществлять постоянный контроль за их служенной деятельностью, освоением функциональных обязанностей, личным поведением на службе и в быту, обеспечив безусловное исполнение приказа Минюста России от 19 марта 1999 г. № 319-к «Об утверждении Положения о наставничестве в органах и учреждениях УИС Минюста России», одновременно повысив спрос с должностных лиц, отвечающих за проведение работы по наставничеству;

• проведение внезапных проверок бдительности и качества досмотра автотранспорта на транспортном КПП и личных вещей персонала на КПП по пропуску людей силами оперативного состава, кадрового аппарата и службы безопасности;

• учет персонала, склонных к вступлению в неслужебную связь, внесение в личные дела вновь принятых на службу (работу) сотрудников (работников) официального предупреждения о недопустимости вступления в неслужебную связь с осужденными и иными лицами;

• серьезное внимание необходимо уделять вопросам предупреждения и реального реагирования на угрозы безопасности сотрудников и членов их семей, исходящих от осужденных или лиц, представляющих их интересы, как фактор, вынуждающий сотрудника идти на сделку с совестью и предать интересы службы, испытывая страх за жизнь и здоровье близких;

• накопление информации, имеющейся в делах оперативного учета по запрещенным связям со спецконтингентом, по наиболее перспективной информации заведение соответствующих дел предварительной оперативной проверки и разработки с ее последующей реализацией;

• необходима активизация работы по линии проведения предупредительных и профилактических бесед, разъяснительной работы с вновь принятыми сотрудниками (работниками), а также проходящими по оперативной информации как поставщики в ИУ запрещенных предметов;

• организация более качественного оперативного прикрытия осужденных, поставленных в установленном нормативными актами порядке на профилактический учет как склонных к подкупу представителей администрации, обеспечение более качественного надзора за их поведением и активизацией проведения воспитательных мероприятий в их отношении;

• особое внимание со стороны оперативных служб, служб безопасности, воспитательных аппаратов, подразделений спецучета, производственных и тыловых служб необходимо уделять осужденным, имеющим серьезные финансовые возможности, материальную поддержку, психологические, физические и деловые качества, позволяющие склонить персонал к вступлению в неслужебную связь;

• при выявлении фактов коррупции у отдельных сотрудников ввести обязательной норму о привлечении к дисциплинарной ответственности руководителей, в чьем подчинении находятся данные сотрудники;

• при привлечении сотрудников уголовно-исполнительной системы за малозначительные проступки, не подпадающие под действие норм Уголовного кодекса РФ, применять к сотрудникам меры финансового воздействия, такие как пересмотр (установление) надбавки за сложность и напряженность и особый режим службы, лишение квартальных и годовых премий, а так же снятие квалификационных званий.

В рамках реализации мер второй группы необходимо:

• в целях единого понимания и оценки деятельности сотрудников ФСИН России, подпадающих под понятие коррупционной (в том числе вступивших в неслужебные связи), разработать понятийно-категориальный аппарат, включающий термины, связанные с коррупционными проявлениями и антикоррупционными механизмами и закрепить их на законодательном уровне;

• организовать проверку разработанного понятийно-категориального аппарата на соответствие действующему законодательству и существующей правоприменительной практике;

• довести до сотрудников ФСИН России перечень действий, оцениваемых как коррупционные проявления и систему мер ответственности за них;

• руководителям учреждений и органов ФСИН России систематически планировать и осуществлять проведение антикоррупционных мероприятий, направленных на недопущение поступков сотрудников, расцениваемых как коррупционные;

• правовому управлению ФСИН России осуществлять проверку проектов приказов ФСИН на антикоррупционность;

• юридическим службам органов и учреждений ФСИН России проводить аналогичную работу, связанную с изданием внутренних актов указанных подразделений;

• увеличение количества проведения ОРМ с использованием возможностей оперативно-технических и поисковых подразделений, взаимный обмен оперативно значимой информацией с сотрудниками указанных подразделений в целях более качественного достижения задач ОРД и использования в последующем полученных результатов в уголовном судопроизводстве;

• при приеме благотворительных пожертвований в учреждениях и органах УИС необходимо обеспечить неукоснительное исполнение требований Методических рекомендаций по приему благотворительных пожертвований от добросовестных участников благотворительной деятельности и контролю за их целевым использованием учреждениями и органами уголовно-исполнительной системы, утвержденных указанием директора ФСИН России от 10 декабря 2007 г. № 10/1–3423.

Считаю, что представленные мероприятия скажутся на эффективности и оптимизации организации профилактической работы с осужденными в области упреждения вступления персонала учреждений и органов уголовно-исполнительной системы в неслужебные связи со спецконтингентом.

Проблемы взаимодействия уголовной политики и преступности

М. М. Бабаев,
доктор юридических наук, профессор,
заслуженный деятель науки РФ(ФГБОУ ВПО «Российский государственный университет правосудия»,
главный научный сотрудник)

Уголовная политика существует столько же времени, сколько и преступления (преступность). С доисторических времен, когда люди начали сталкиваться с поступками, опасными для нормального существования их сообщества, начинает складываться более или менее осмысленная система наказаний за нарушение последних⁶⁶, сквозь которую явственно просматриваются общие подходы к построению правил, охраняющих условия жизнедеятельности древнего социума и интересы различных его структур.

Нет спора, в тогдашних крайне примитивных положениях трудно разглядеть то, что через века превратилось в относительно стройную систему уголовно-политических воззрений. Но начало было положено.

Такая реплика понадобилась нам для доказательства того, насколько синхронно возникли, тесно и неотделимо переплелись в своем изначальном прошлом и продолжают свой, к сожалению, вечный путь, «обнявшись, будто две сестры», две истории — история преступности и история уголовной политики.

Мысль о том, что уголовная политика — это отношение власти к преступности, была сформулирована достаточно давно⁶⁷ и ею сегодня уже никого не удивишь. Вполне верен ее посыл: политика всегда есть отношение. Не буду углубляться в сложные проблемы политологии на этот счет. Но с криминологических позиций замечу, что формула нуждается в дополнении. В ней подчеркнута только одна сторона дела — отношение власти к преступности. Однако толковая уголовная политика должна охватывать (учитывать, брать в расчет) также и обратный ход вещей: отношение преступности к власти, точнее, к ее институтам и их реальным и возможным антикриминальным действиям. Тем более, что «власть и преступность имеют единую филогенетическую природу — стремление к воплощению своей воли в социальной среде в целях удовлетворения потребностей — разница заключается лишь в том, что политическая элита неизбежно должна поддерживать стабильность социального пространства для сохранения своего status quo, преступник же нарушает эту стабильность, т. е. угрожает уже существующему порядку»⁶⁸. Более подробный разговор об этом — далее.

Если рассуждать об уголовной политике с позиции наиболее высоких смыслов, то ее сущность и социальное предназначение, по нашему мнению, состоит не только в том, что она, будучи концентрированной, социально обусловленной, концептуальной базой реакции государства на существующую совокупность криминальных угроз, одновременно служит фундаментальной основой нормативного и практического регулирования двусторонних отношений между государством (как представителем общества) и преступностью. Причем отношений весьма специфичных, поскольку это отношения конфликта, антагонизма, противостояния, противоборства (образно говоря, — силовой контакт). Вот почему уголовная политика выступает сегодня как система правил осуществления специфического (криминологического) взаимодействия государства и преступного мира.

Словари определяют взаимодействие как взаимную связь предметов, явлений, их обусловленность друг другом; согласованность действий⁶⁹. Представляется, что описываемый криминологический процесс полностью подпадает под данную формулу. Но только с двумя важными комментариями. В нашем случае, во-первых (и это главное), речь идет о разнонаправленных действиях. Во-вторых, «согласованность» здесь специфична: с одной стороны, она выступает как адекватность действий в ситуации «стимул — реакция». Ситуация эта как раз и характерна для взаимодействия государства и преступности. С другой стороны, интенсивность преодоления угроз должна быть адекватной масштабам и негативной «энергии» самих угроз и в этом смысле быть «согласованной» с ними.

По отношению к понятию «взаимодействие» самым близким по смыслу можно считать понятие «взаимовлияние» или, если можно так сказать, — «взаимовоздействие». В своей совокупности они дают представление об одном моменте, важном прежде всего в практическом отношении. Взаимодействие следует трактовать как одновременное либо последовательное взаимное влияние (воздействие) друг на друга в условиях соприкосновения и в соответствии с целями каждой из противоборствующих сторон. Применительно к предмету нашего анализа это означает, что и государство, которое от имени всего общества реализует уголовную политику, и преступность выступают здесь одновременно и как субъект, и как объект влияния.

Термин «влияние», как и стоящее за ним понятие, в своем первоначальном смысле и в контексте дальнейшего изложения означает, в первую очередь, процесс социального и правового воздействия.

Я говорю о процессе, во-первых, для того, чтобы подчеркнуть перманентный характер такого влияния, что является вместе с тем одной из базовых характеристик последнего и условием его результативности, ожидаемой каждой из сторон. Кроме того, например, для государства и правоохранительной системы трактовка влияния как процесса, причем процесса огромного по своим масштабам и по неизбежности противоречивого, дает возможность видеть и оценивать не только успехи, но и серьезные ошибки, грубые просчеты и упущения в деятельности институтов гражданского общества и государства, обязанных обеспечивать надежную работу всех механизмов влияния на преступность⁷⁰. Не надо объяснять, насколько это и теоретически, и практически значимо, если помнить, что современная уголовная политика представляет собой в руках государства и общества рычаг, прежде всего, организации процесса воздействия на преступность и на этой основе, в конечном счете, — влияния на саму преступность. По тому, насколько налажен данный процесс, можно судить о качестве решений и практических шагов в сфере уголовной политики.

Влияние на преступность — не только процесс, но и результат процесса взаимодействия, о котором идет речь. Достигнутое качество этого результата служит двояким критерием: с одной стороны, оценки реальной социальной и правовой значимости уголовной политики, выполнения ею своего общественного предназначения и, соответственно, с другой, — оценки масштабов негативной социальной значимости преступности для общества.

Оценка эта, как известно, определятся соотношением результата с целями деятельности. Понятно, что у государства и у преступного сообщества цели прямо противоположны. Цель государственной уголовной политики –сокращение преступности до минимально возможного уровня и обеспечение надежной безопасности граждан, общества и государства от криминальных угроз. Цель преступного сообщества — расширение возможностей безнаказанного совершения в своих интересах действий, запрещенных уголовным законом.

Уголовно-политический механизм влияния (воздействия) на преступность имеет свою внутреннюю структуру: ключевые детали — теоретические постулаты, стратегические и тактические разработки; «приводные ремни» — правотворчество, правоприменение, укрепление правосознания граждан; отраслевые составляющие — уголовное право, уголовный процесс, уголовно-исполнительное право; криминалистика и др.; конечный продукт — тот или иной уровень криминологической безопасности общества.

Несколько подробнее надо остановиться на том, в какой форме происходит столкновение двух потоков — криминальной и антикриминальной деятельности или, иначе говоря, процесс взаимодействия государства и общества, с одной стороны, и преступности, — с другой.

Сущностные особенности и форму воплощения этого взаимодействия разные авторы определяют с помощью различных терминов: «борьба»⁷¹, «контроль»⁷², «управление», «управленческое воздействие»⁷³, «противодействие»⁷⁴ и др. Термины эти и соответствующие им понятия стали предметом давних и непрекращающихся споров, которым подчас отдается, на мой взгляд, драгоценного пространства публикаций больше, чем это оправдано научно-познавательной значимостью дискуссии. Творческий темперамент дискутантов слишком часто расходуется на то, чтобы поднять ситуацию на уровень серьезной проблемы и доказать преимущество одного термина над другим, убеждая, что одни правильны и хороши, а другие термины — плохие и неправильные⁷⁵.

С уважением относясь к точкам зрения, высказанным каждым из коллег полагаю, что, во-первых, в большинстве случаев терминологическую проблему можно решить без труда, пояснив читателю, какое конкретное содержание в данном тексте автор вкладывает в тот или иной термин. Во-вторых, все названные выше термины должны не конкурировать между собой, а на равных оставаться в общем обороте криминологической науки, уголовной политики и, главное, практики борьбы с преступностью. Ведь в конечном счете ситуация достаточно проста: c одной стороны, вполне понятно, что за каждым из этих терминов стоит своя идеология, своя парадигма, своя стратегия и тактика, свой набор методов, средств «давления» на преступность. Будь иначе — все термины можно было бы считать синонимами. С другой стороны, общеизвестная и общепонятная истина: преступность — вместилище разнообразия. Есть в ней деяния, профилактика которых и работа с осужденными может ограничиться средствами самого мягкого, «бархатного» контроля. Есть деяния, требующие энергичного и мастеровитого противодействия со стороны правоохранительных органов, связанного даже с риском для жизни сотрудников. Наконец, есть дела, творимые людьми, которых без преувеличения можно считать врагами общества, с которыми необходима решительная и бескомпромиссная борьба. Для таких — пожизненное лишение свободы (по сути — отложенная смертная казнь), а в крайних случаях с некоторыми из них закон допускает боестолкновения в прямом смысле этого понятия (подавление вооруженного сопротивления со стороны террористов, бандитских групп и т. п.). Так именно и происходит в реальности.

Но если система правоохранения в своей практике широко использует все названные и иные формы противостояния преступности, расширяя возможности проведения в жизнь более гибкой уголовной политики, вряд ли продуктивно терминологическое обозначение разнообразия искусственно сужать до одного какого-либо термина⁷⁶.

Характер взаимодействия уголовной политики и преступности существенно зависит от внешних условий, в которых он протекает. В огромном множестве факторов, из совокупности которых складываются эти условия, выделю один из самых главных — экономическую ситуацию, к которой методы, средства, приемы, а нередко и стратегия борьбы с преступностью особенно чувствительны. Сегодня и надолго она определяется словом «кризис», критически увеличивающий дистанцию между экономически необходимым и возможным.

Приходится и здесь сказать: тема в той же степени масштабная и важная, сколь явно недостаточно разработанная. Правда, проблема влияния кризиса 2008–2010 гг. на уголовную политику и борьбу с преступностью нашла отражение в нашей литературе⁷⁷. Но в момент, когда пишутся эти строки, страна оказалась втянутой в новый, гораздо более глубокий и масштабный кризис, осложненный многими привходящими политическими, экономическими и иными факторами. Криминологические исследования происходящего явно запаздывают. Не лучше дело и с концептуальными коррективами, в которых нуждается уголовная политика при таких обстоятельствах. Тем более, что у каждого кризиса свое лицо и своя разрушительная мощность. И то, что говорилось, например, применительно к кризису 2008–2010 гг., далеко не все и не всегда сохраняет свое значение в условиях нынешнего кризиса.

Но особо подчеркну: остается девственно чистым листом тема влияния кризиса на криминальный мир и преступную деятельность. Что делается сейчас «в стане противника»? Чего нам ждать от него? Ослабит ли кризис мощь криминального мира или предоставит ему новые возможности для интенсификации своей агрессии? На каких направлениях в первую очередь следует сосредоточить основные ударные силы государства для надежного противодействия ей?

Острая социальная и научная потребность в крупных комплексных инновационных исследованиях, приближающих нас к решению этих вопросов, очевидна и она должна быть не только осознана, но и получить реальный отклик.

Эти же и многие подобные вопросы сегодня должны быть жирным шрифтом прописаны в повестке дня государственных органов, «делающих» уголовную политику, и практических органов, реализующих ее. Не решать их, означает согласиться с тем, что во многих отношениях борьба с преступностью будет идти вслепую.

Остановлюсь теперь более подобно на вопросе о том, в чем состоит двуединое влияние: уголовной политики — на преступность и преступности — на уголовную политику, представляющее собой ключевой момент взаимодействия, о котором мы говорим.

1. Влияние уголовной политики и процессов ее реализации на преступность. Реальное воздействие на преступность в нужном для общества направлении — социальный смысл и единственная возможность уголовной политики доказать, что она существует как эффективный государственный проект. Рассмотрим некоторые из наиболее существенных направлений такого влияния.

А. Борьба с преступностью. Само собой разумеется, каналы наиболее масштабного и всестороннего влияния (воздействия) на преступность сосредоточены в сфере претворения в жизнь уголовной политики, т. е. реальной борьбы с преступностью силами государственной правоохранительной системы, общественных институтов и граждан. Мысль эта вряд ли нуждается в аргументации.

В этой борьбе используются различные инструменты уголовно-политической практики для изменения в нужном для общества направлении масштабов преступности, ее структуры, характеристики степени тяжести и меры общественной опасности, т. е. для формирования новых параметров преступности. Конечно, не только сами по себе избранные государством и обществом стратегии и тактики этой борьбы, их результативность (мягко говоря, далеко не всегда удовлетворительная) предопределяют количественные качественные характеристики преступности в стране. Полномасштабный анализ «работающих» здесь факторов — отдельная тема, которая не является предметом данной статьи.

Но при прочих равных условиях именно уголовная политика наиболее существенным образом влияет на масштабы преступности, добиваясь их уменьшения (если она успешна) или допуская увеличение (если она упречна). В этом смысле, полагаю, допустимо со всеми необходимыми оговорками сказать: криминал идет так далеко, как мы позволяем ему идти. Уголовная политика, если она разумна и эффективна, используя свои инструменты, выставляет барьеры, лишающие преступность «свободы развития», с помощью уголовного наказания, средств контроля и профилактики перекрывает каналы перерастания криминальных угроз в криминальные деяния, пресекает начинающиеся нападения, заставляет преступников (или потенциальных преступников) отказаться от части своих замыслов.

Заключая этот раздел, подчеркнем следующее. Ставшая расхожим местом неопровержимая истина состоит в том, что эффективное воздействие на преступность достижимо лишь при условии комплексного воздействия не нее. Одно из актуальных направлений комплексирования обеспечивается тогда, когда ее постулаты, стратегии и их практическая реализация будут (в зависимости от вида преступности) теснейшим образом увязаны с соответствующими концепциями и практиками социальной, экономической, демографической и другими разновидностями внутренней политики.

И хотя речь идет о противодействии такому специфическому феномену, как преступность, в целом ряде случаев уголовная политика должна уступить свою доминирующую роль одной из названных или иной разновидности государственной политики. Очень точна и продуктивна в этом смысле реплика Я. И. Гилинского: «…я рассматриваю действенную реакцию на организованную преступность и коррупцию как проблемы социально-экономической политики государства и лишь во вторую очередь — уголовной»⁷⁸. Продолжим эту мысль еще одним примером. Криминологические издержки внутренней миграции или, тем более, незаконной иммиграции никогда не могут быть преодолены, пока в стране не будет выстроена и начнет осуществляться нормальная, адекватная и современная миграционная политика. Приоритет — за нею. Можно то же самое утверждать, говоря о соотношении предупреждения преступлений и социальной политики, экологической преступности с экологической политикой и т. д.

При этом надо особо подчеркнуть, что признание приоритета того либо другого направления государственной политики ни в малой степени не означает, что уголовной политике и, соответственно, правоохранительной системе принадлежит здесь второстепенная, т. е. малозначащая роль. Мы ведь имеем в виду систему противодействия преступности, а в этой системе не должно быть второстепенных, т. е. слабых звеньев. Иначе — слаба система. И преступность в очередной раз будет нас «переигрывать».

Б. Криминализация и декриминализация. Как социальный конструкт (Я. И. Гилинский) преступность есть продукт уголовной политики, ибо именно в ее рамках и по ее правилам происходит процесс криминализации — «таинство» превращения рожденного в недрах социума антиобщественного поступка в преступление⁷⁹. «Зарождение и становление преступления, — писал Л. И. Спиридонов, — проходит три главных стадии: 1) совершение некоторого поведенческого акта; 2) его юридическая оценка законодателем; 3) издание правовой нормы, объявляющей и официально признающей этот поведенческий акт преступным, т. е. запрещенным под угрозой уголовного наказания»⁸⁰.

Таковы же, но в обратном порядке, этапы процесса декриминализации («декоронации») криминального деяния, перевода преступления в разряд иных деяний.

Криминализация как социальный и правовой акт согласно сложившейся традиции «приписан к юрисдикции» уголовного права, хорошо изучен в рамках этой науки и означает создание нового состава преступления. И поскольку всякий раз продуктом криминализации выступает конкретное криминальное деяние, эту ситуацию можно было бы, несколько забегая вперед, обозначить термином «конструирование преступления».

Между тем Я. И. Гилинский, оценивая криминализацию как криминолог, вслед за многими лидерами зарубежной криминологии называет криминализацию конструированием преступности и во многих своих работах убедительно обосновывает такой взгляд⁸¹. Об этом же пишет голландский криминолог Л. Хулсман: «Преступление не онтологическая реальность… Преступление не объект, но продукт криминальной политики. Криминализация есть один из многих путей конструирования социальной реальности»⁸². В нашем случае это означает, что процессы криминализации, пополняя круг преступного, регулярно и заметным образом увеличивают число совершаемых в обществе преступлений или, иначе говоря, конструируют преступность в новых ее количественных масштабах и/или в измененных структурных характеристиках.

Более того, преступления, рождаемые в ходе криминализации как отдельные (конкретные) деяния, могут складываться в определенную систему и тогда уже, видимо, можно говорить о конструировании преступности целыми блоками («отраслевое конструирование»). Именно так в свое время возникло то, что теперь мы называем, например, организованной, компьютерной, экологической преступностью.

Особо следует сказать о том, что процессы криминализации, влияя на масштабы преступности, меняют (конструируют) не только упомянутые выше, но и еще одну ее важнейшую характеристику — социальные последствия (цену преступности).

К мнению упомянутых авторов от себя добавим еще одно: конструирование преступности осуществляется в процессе не только криминализации, но и декриминализации. Только в первом случае изменение масштабов и иных характеристик преступности происходит за счет пополнения УК новыми составами, а во втором, — за счет удаления по разным причинам и соображениям признаваемых ненужными.

Речь идет об изменениях законодательства, ведущих к одномоментному уменьшению «физического» объема преступности путем волевого смещения грани между сферой преступного и не преступного. Как оценивать подобные акции?

Когда они являются обоснованными в криминологическом и социальном отношениях, адекватно отражающими реальные процессы, происходящие в социуме, когда снижается уровень общественной опасности тех или иных деяний и их существование в УК уже, скорее, оказывается помехой для решения уголовно-политических задач, — тогда подобные акции в высшей степени полезны и необходимы. Например, весьма желательно освободить Уголовный кодекс от немалого числа содержащихся в нем «мертворожденных» и «естественно умерших» норм. В частности, стоит разобраться с таким фактом: в УК РФ содержится 83 статьи, каждая из которых применялась в течение года в среднем не более 10 раз⁸³.

Но гораздо чаще границы, о которых идет речь, передвигаются, повинуясь недобросовестным, эгоистически обусловленным чиновничьим интересам. И тогда официальная уголовная статистика «вдруг» фиксирует значительное сокращение преступности — прекрасный материал для докладов об успехах в борьбе с нею.

Например, Федеральный закон от 8 декабря 2003 г. № 162-ФЗ содержал нормы, реализация которых одномоментно привела к декриминализации уголовной ответственности почти за 100 тыс. уголовно наказуемых хулиганств (бывшие ч. 1 и 2 ст. 213 УК РФ). В 2000–2002 гг. ежегодно регистрировалось в среднем 130 тыс. преступлений данного вида, а после исключения из УК РФ ч. 1 и 2 ст. 213 (в редакции 1996 г.) в 2005–2006 гг. регистрировалось всего 30 тыс. уголовно наказуемых хулиганств⁸⁴. В 2014 гг. число их составило 3999 (за один год произошло снижение на 17,5 %!)⁸⁵.

Негативные последствия такого рода манипуляций со статистикой очевидны. Количество хулиганов на наших улицах, как и риск пострадать от их действий, в действительности они не уменьшают. Общественная опасность конкретных преступлений, переведенных в разряд административных правонарушений или вовсе не наказуемых, к сожалению, росчерком пера не снизить, объем и характер вреда, причиненный гражданами обществу, не уменьшить. Но в политическом и правовом отношении потери огромны прежде всего потому, что от законной ответственности сразу уходит очень большая группа реальных преступников, а в перспективе число таких «прощенных» будет из года в год увеличиваться.

В итоге здесь все остается искусственным, лживым: и снижение уровня преступности, и уменьшение числа судимых лиц, и гуманность государства по отношению к тем, кто ее не заслуживает.

В. Изменение внутренней структуры преступности. Уголовная политика не только изначально конструирует преступность, но и меняет внутреннюю структуру уже существующей системы преступлений. Эту процедуру, полагаем, надо также рассматривать как вариант конструирования преступности.

Структура, как известно, относится к числу важнейших характеристик степени тяжести, уровня общественной опасности преступности. Поэтому совершенно очевидна социальная значимость и политическая окраска соответствующих показателей ее дифференциации.

В принципе эта дифференциация (структурное конструирование) складывается естественным путем: преступления совершаются, регистрируются и занимают то место на ступенях структуры, какое определил им закон и подзаконные акты. Но иногда эта, в каком-то смысле стихийная, картина начинает вызывать отчетливое беспокойство в руководящих кругах: статистика, скажем, демонстрирует рост числа тяжких и особо опасных преступлений, деяний, причинивших крупный (значительный) ущерб. В итоге выявляется нежелательный структурный тренд. И тогда наш «конструктор преступности» — законодатель, для которого изменение закона не составляет никаких проблем, принимает решение: перенести некую группу преступлений из разряда более тяжких в разряд менее тяжких. Компрометирующая диспропорция откорректирована!

Между тем, показатели структуры относятся к числу важнейших ориентиров для построения векторов и осуществления стратегий уголовной политики. Значит, дефекты статистики автоматически становятся дефектами стратегии борьбы с преступностью. Надо ли говорить, кому это выгодно?

Г. Предупреждение преступности. Тот феномен, который в специальной литературе принято обозначать привычным термином «предупреждение преступности» («профилактика преступлений»), в действительности объединяет в себе два взаимосвязанных понятия — профилактическая политика и профилактическая практика.

Первая представляет собой составную часть уголовной политики — комплекс идей (положений), касающихся стратегии и тактики практической предупредительной деятельности. Их цель и содержательный смысл состоит в сдерживании процессов развития преступности, создание препятствий ее росту как социального явления. В этом смысле можно говорить о том, что с нею профилактическая политика взаимодействует непосредственно.

Что же касается профилактической практики, то она менее всего адресована непосредственно преступности⁸⁶. Предупреждение (профилактика) противодействует криминальным угрозам, преступлениям, которые «существуют» только как потенция, возможность, поддерживаемая источниками и носителями этих угроз, т. е., кратко говоря, негативными условиями жизнедеятельности социума и людьми, поведение которых дает основание судить об их склонности к нарушению закона.

И лишь опосредованно предупреждение взаимодействует с реальной преступностью. Можно выразить эту мысль иначе: мы предупреждаем преступность, противодействуя угрозам. Сказанное относится и к угрозам совершения конкретных преступлений, и угрозам, исходящим от преступности как социального явления. Это тоже взаимодействие с преступностью. Его условно можно назвать бесконтактным.

Предупреждение преступности на стадии угроз — это способ (средство) взаимодействия с преступностью, способное принести нашему государству наибольший успех. Остается только сожалеть о том, что именно профилактическое направление — едва ли не самое слабое место среди всех направлений борьбы с преступностью.

Итак, влияние профилактической деятельности в обеих ее ипостасях на криминал состоит в том, что она, воздействуя на точки роста преступности, препятствует ее развитию и, следовательно, выполняет роль корректора ее масштабов.

3. Влияние преступности на уголовную политику. Особенность взаимодействия в уголовной политики и преступности всегда начинается с возникновения общественно опасных событий или процессов, либо с появления угрозы их возникновения. Отсюда следует, что в рамках дихотомии «общественно опасное деяние — закон (уголовно-политические акции)» первично всегда деяние («вызов»), а это, как правило, дает преступникам выигрыш «темпа», помогающий более успешно решать криминальные задачи и потому более значительно влиять на уголовную политику и правоохранительную систему.

Уголовно-политические акции, возникающие в связи с этим вызовом, всегда вторичны, поскольку они — «ответ». Другими словами, как это ни странно звучит, но во взаимодействии с преступностью общество, образно говоря, неизменно «играет вторым номером». Позиция, прямо скажем, невыгодная, хотя бы уже в силу неизбежной роли догоняющего⁸⁷.

Теперь — о некоторых формах и средствах, с помощью которых преступность выступает как фактор активного влияния на уголовную политику.

А. Уголовная политика производна от преступности. Проявляя завидную креативность, преступность в лице ее акторов «придумывает» то, что завтра вызовет появление новых или изменение действующих статьей УК и станет «головной болью» для уголовной политики. Преступность по-своему ставит задачи перед уголовной политикой и одновременно мешает их решать. В этом смысле мы вправе утверждать, что в определенной мере уголовная политика производна от преступности, от ее базовых характеристик и криминальной ситуации, которая складывается в стране на каждом этапе ее развития. Содержание и направленность уголовной политики напрямую зависит от масштабов преступности, ее структурных характеристик (удельный вес особо тяжких, тяжких преступлений, «резонансных» дел, заслуживающих специального внимания конкретных видов преступлений и т. д.), от тенденций ее динамики (уровень преступности снижается или, напротив, вырастает).

Своими качественными и количественными «извивами» преступность в некотором смысле «формирует» уголовную политику, заставляя ее меняться, приспосабливаться к себе (не надо стесняться этого слова, такова одна из граней способности политики оставаться адекватной ситуации, не отставать от реальности).

Б. Стратегии против стратегий. Преступный мир только на первый, поверхностный взгляд являет себя как некий хаос, как рыхлый, бессистемный конгломерат противоправных деяний. На самом деле, за определенным исключением (случайная, неосторожная, «пьяная» преступность и т. п.), в большинстве случаев и индивидуальные, и особенно групповые преступления — это своего рода более или менее хорошо продуманные и спланированные операции. Место и время совершения нападения, распределение ролей исполнителей, пути подхода и отхода, количество участников, сокрытие следов преступления, действия в случае обнаружения, реализация добычи, версии объяснений на случай задержания и т. п., — все это, как правило, обсуждается, планируется и оговаривается заранее. Чем более сплоченной и опытной оказывается преступная группа, тем более четкими и выверенными могут оказаться такие операции.

Криминальное сообщество в лице своих лидеров и других авторитетов щедро наделено способностью приспосабливаться к конкретным мерам (формам, методам) государственной антикриминальной политики, использовать ее просчеты и ошибки, действовать осмысленно, активно и гибко, используя накопленный опыт, меняться в зависимости от характера возможных рисков.

Другими словами, нельзя сбрасывать со счетов, что и у преступного мира, как и у противостоящего ему общества, есть своя стратегия и тактика действий, преодоления «препятствий», задаваемых государственной уголовной политикой, достижения поставленных целей. Назовем ее «стратегия противодействия противодействию». И коль скоро это так (а это так!), в определенном смысле слова можно сказать, что борьба с преступностью, в конечном счете, есть борьба стратегий, которую можно рассматривать как одну из ипостасей процесса взаимодействия двух потоков — криминальной и антикриминальной деятельности.

На эти обстоятельства совершенно обоснованно обращает внимание А. И. Долгова. Но она связывает способность оказывать активное сопротивление закону и официальному обществу путем специфической «криминальной предупредительной деятельности» только с преступным миром, структурированным организованной преступностью. Именно для последней, — пишет А. И. Долгова, — характерно целенаправленное, продуманное и упреждающее изменение социальных условий, ориентированное на создание наиболее благоприятных условий для преступной деятельности и ее субъектов⁸⁸.

Нет спора, так называемая организованная преступность дает в этом смысле особенно убедительные примеры. Но на самом деле не только представителям этой «элиты» преступного мира, но и гораздо более широкому кругу преступников присущи способности решать криминальные задачи на основе четкого и осмысленного планирования, с учетом собственного опыта, умения прогнозировать возможные сценарии «встречных акций» полиции и других правоохранителей и умения, если надо, подкупать кого-то из них.

Умения и навыки такого рода с успехом используют для достижения своих целей профессиональные преступники, авторитеты преступного сообщества, рецидивисты, сложившиеся преступные группировки и др.

Недооценка возможностей противника — непростительная ошибка, которая непременно и незамедлительно дает о себе знать.

В. Криминальная субкультура. Специфические «требования» предъявляет уголовной политике существующая система норм, традиций, обычаев криминальной субкультуры. Достаточно напомнить о криминальных молодежных группировках 90-х гг. прошлого века и скинхедах, о распространившихся ныне группах футбольных фанатов, хакеров, экстремистов и т. п.

Сам факт возникновения и существования таких и иных подобных групп, несомненно, был и ныне является результатом действием комплекса различного рода криминогенных процессов. Среди них важнейшая роль принадлежит криминальной субкультуре — ключевому психологическому механизму сплочения, устойчивости (длительности функционирования) такого рода групп, расширения их «кадрового» состава, наконец, эффективности преступных акций. Тип, характер, специфика