Актуальные проблемы международного частного права и международного гражданского процесса

Liber Amicorum
в честь заслуженного деятеля науки Российской Федерации,
доктора юридических наук Н. И. Марышевой

Составители и ответственные редакторы 
доктор юридических наук, профессор 
В. М. Жуйков,
кандидат юридических наук 
А. И. Щукин

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 341.9

ББК 67.412.2

А43

Одобрено секцией частного права ученого совета Института законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве Российской Федерации.

Сборник посвящен юбилею Н. И. Марышевой – выдающегося российского ученого-правоведа, внесшего большой вклад в развитие науки международного частного права и международного гражданского процесса. В книгу включены статьи, отражающие результаты исследований актуальных вопросов права, изучением которого Наталия Ивановна занимается на протяжении всей своей научной и творческой деятельности.

Законодательство приведено по состоянию на 31 октября 2109 г.

Издание предназначено для научных работников, юристов-практиков, преподавателей, аспирантов, магистрантов и студентов юридических вузов и факультетов, всех, кто интересуется данной проблематикой.

УДК 341.9

ББК 67.412.2

© Коллектив авторов, 2020

© ООО «Проспект», 2020

К юбилею Наталии Ивановны Марышевой

Жуйков В. М.,
доктор юридических наук, профессор,
исполняющий обязанности
заведующего отделом международного
частного права ИЗиСП, заслуженный юрист РФ

Щукин А. И.,
кандидат юридических наук, ведущий
научный сотрудник отдела
международного частного права ИЗиСП

To the anniversary of Natalia Ivanovna Marysheva

Zhuikov V. M.,
Doctor of Juridical Sciences, Professor,
Head, Department of Private International Law,
Institute of Legislation and Comparative Law
under the Government of the Russian Federation

Schukin A. I.,
Candidate of Juridical Sciences,
Leading Researcher, Department
of Private International Law,
Institute of Legislation and Comparative
Law under the Government of the Russian Federation

В ноябре 2019 г. юридическая общественность отметила славный юбилей заслуженного деятеля науки Российской Федерации, главного научного сотрудника Института законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве Российской Федерации доктора юридических наук Наталии Ивановны Марышевой.

Н. И. Марышеву по праву можно назвать выдающимся российским ученым-правоведом, одним из крупнейших ведущих специалистов в области международного частного права и международного гражданского процесса. Поразительно широкий спектр научных интересов юбиляра охватывает не только материальное частное право, но и вопросы процессуального права.

Окончив с золотой медалью знаменитую московскую школу № 29 имени А. С. Грибоедова в Хамовническом районе, Н. И. Марышева поступила на юридический факультет Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова, который также завершила с отличием. После окончания университета в 1952 г. Н. И. Марышева как молодой специалист по распределению была направлена в Верховный Суд Союза ССР, где она работала в должности секретаря отдела обобщения судебной практики, консультанта отдела кодификации, старшего консультанта судебной коллегии по гражданским делам. Одновременно с практической деятельностью в высшей судебной инстанции Наталия Ивановна училась в заочной аспирантуре Всесоюзного научно-исследовательского института советского законодательства (ВНИИСЗ).

В 1966 г. Н. И. Марышева под руководством научного наставника, корифея правовой науки, профессора Л. А. Лунца успешно защитила кандидатскую диссертацию на тему «Вопросы гражданского процесса в договорах о правовой помощи, заключенных Советским Союзом с другими социалистическими странами, — в практике судов и органов нотариата». В последующем Н. И. Марышева и Л. А. Лунц подготовят совместное новое издание третьей, завершающей части курса международного частного права (1976 г.), посвященной международному гражданскому процессу, — фундаментальный труд, ставший классикой отечественной юридической науки.

В 1966 г. Н. И. Марышева перешла на научную работу: она была принята в ВНИИСЗ старшим научным сотрудником сектора гражданского законодательства зарубежных стран, которым в то время заведовал профессор И. А. Грингольц (разносторонне талантливая личность). С тех пор судьба Наталии Ивановны неразрывно связана с Институтом законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве Российской Федерации, ставшим правопреемником ВНИИСЗ.

С 1995 по 2004 г. Н. И. Марышева, обладая прекрасными организаторскими способностями, приняла от А. Л. Маковского заведование созданным им в Институте отделом международного частного права. Коллектив отдела был немногочислен, но на тот момент в нем работали высококвалифицированные специалисты в области международного частного права с разносторонними научными интересами: Э. М. Аметистов, В. А. Дозорцев, Н. Г. Доронина, В. П. Звеков, Т. П. Лазарева, А. Л. Маковский, И. О. Хлестова, М. П. Шестакова. Большинство из них продолжают трудиться в отделе по настоящее время. В этот период сотрудники активно участвуют в законопроектной работе: В. П. Звеков, А. Л. Маковский и Н. И. Марышева входят в состав рабочей группы, разрабатывающей третью часть Гражданского кодекса РФ, раздел «Международное частное право»; Н. И. Марышева, В. П. Звеков, А. Л. Маковский, И. О. Хлестова трудятся над проектом закона о юрисдикционном иммунитете государства и его собственности. В тот же период в отделе под редакцией Наталии Ивановны выходит ряд сборников по различным проблемам международного частного права, содержащих труды таких известных юристов, как М. М. Богуславский, В. П. Звеков, О. Н. Садиков, Е. Т. Усенко. В 2004 г. издается Комментарий к разделу VI «Международное частное право» Гражданского кодекса РФ, в авторский коллектив которого вошли Н. Г. Вилкова, Н. Г. Доронина, В. П. Звеков, О. Н. Зименкова, А. С. Комаров, Т. П. Лазарева, А. Л. Маковский, М. Г. Розенберг, И. О. Хлестова. Руководителем авторского коллектива и ответственным редактором комментария к Кодексу выступает Н. И. Марышева. Наталия Ивановна, руководя работой отдела, продолжила традиции школы международного частного права, концепцию которой заложил профессор Л. А. Лунц.

В 1996 г. Н. И. Марышева блестяще защитила докторскую диссертацию на тему «Международная правовая помощь по гражданским и уголовным делам».

Н. И. Марышева — автор многочисленных научных работ, комментариев к законодательным актам, учебников и учебных пособий по международному частному праву, семейному праву и гражданскому процессу. Отличительными чертами ее научных трудов являются точность и четкость, скрупулезный анализ законодательства, фундаментальная юридическая база, высочайшие техника и форма изложения материала. В научных исследованиях Наталия Ивановна демонстрирует межотраслевой подход, основанный на анализе разных областей юридических знаний при непременном обращении к правоприменительной практике. Справедливость выдвигаемых и отстаиваемых ею предложений по совершенствованию законодательства и практики его применения подтверждена временем.

Н. И. Марышева одна из первых в отечественной юриспруденции приступила к исследованию вопросов функционирования и развития системы оказания международной правовой помощи по гражданским, семейным и уголовным делам. Исследования, проведенные ученым, внесли существенный вклад в изучение деятельности учреждений юстиции по оказанию правовой помощи, а также путей повышения эффективности этой разносторонней деятельности и положили начало новому научному направлению, связанному с междисциплинарным системным анализом эффективности деятельности государственных учреждений. Общие закономерности в нормах международной правовой помощи были выявлены Наталией Ивановной применительно к различным отраслям права: гражданскому процессуальному, уголовно-процессуальному, административно-процессуальному — с учетом начал международного публичного права.

В опубликованных Н. И. Марышевой работах исследуется широкий круг проблем, касающихся оказания международной правовой помощи. В частности, в них проанализированы пути регулирования порядка придания иностранным судебным решениям по гражданским делам принудительной силы и обоснована позиция сохранения в российском законодательстве системы выдачи разрешения на исполнение таких актов (экзекватуры), сформулированы основания отказа в признании и исполнении иностранных судебных решений, требующие закрепления в законодательстве. Результаты исследований автора внесли существенный вклад в совершенствование способов взаимодействия правовых систем России и других государств в сфере оказания правовой помощи по гражданским и уголовным делам, в обеспечение объективного и быстрого рассмотрения судебных дел, повышение гарантий прав и законных интересов участвующих в делах лиц.

Еще в 1970 г. Н. И. Марышевой была написана книга «Рассмотрение судами гражданских дел с участием иностранцев», в которой на обширном материале судебной практики рассматриваются такие важные вопросы гражданского судопроизводства, как международная подсудность дел с иностранным элементом, представительство иностранцев в суде, исполнение поручений иностранных судов, порядок применения иностранного права, признание и исполнение иностранных судебных решений. Имея за плечами многолетний научный и практический опыт, Наталия Ивановна участвовала в разработке проекта действующего ГПК РФ 2002 г. (раздела, относящегося к производству по делам с участием иностранных лиц), ею также был подготовлен комментарий к статьям данного раздела¹.

Н. И. Марышева внесла значительный вклад в научный анализ правового положения российских граждан за границей и иностранных лиц в России. Наталия Ивановна является автором комментариев к ст. 61, 62, 63 (ч. 2) Конституции РФ, где прописаны гарантии защиты и покровительства интересов российских граждан за пределами Российской Федерации и закреплен основной принцип, определяющий правовой статус иностранных граждан и лиц без гражданства в Российской Федерации (Комментарий к Конституции РФ. М., 2002). В 1993 г. была издана ее книга «Иностранец: правовая защита», в которой определяется правовое положение иностранных граждан и организаций, вступающих в гражданско-правовые, семейные, трудовые отношения, раскрывается специфика выбора судов государства по рассмотрению гражданских дел с иностранным элементом.

Н. И. Марышева снискала большой авторитет исследованием вопросов семейного права. Несмотря на то что браки с иностранцами в наше время стали обыденным явлением, найти серьезную книгу по данной тематике весьма сложно. Исключением является вышедшая в 2007 г. монография Наталии Ивановны «Семейные отношения с участием иностранцев: правовое регулирование в России». В этой работе ученый, учитывая происходящие в мире процессы развития коллизионного права, под новым углом зрения рассматривает понятие семейных отношений с иностранным элементом, источники регулирования, действие коллизионных норм семейного права, правовое положение иностранцев, установление содержания иностранных правовых норм, а также право, подлежащее применению к отдельным видам семейных отношений (брак, отношения родителей и детей, усыновление), и вопросы судопроизводства по семейным делам. Автор монографии подвергает анализу действующее российское законодательство и международные договоры РФ, как и их применение на практике. Востребованность данной книги высока.

Кроме того, Наталия Ивановна участвовала в разработке проекта Семейного кодекса (раздела, относящегося к применению иностранного законодательства), принятого Государственной Думой 8 декабря 1995 г., и в подготовке комментария к уже действующим нормам данного Кодекса².

Многие годы Н. И. Марышева вела активную, разностороннюю и плодотворную работу в развитии научных связей с учеными и научными организациями зарубежных стран, она участвовала в международных конференциях, семинарах, где обсуждались вопросы о правовой помощи, защите прав детей.

Результаты научных исследований Н. И. Марышевой реализованы в правотворческой практике путем разработки предложений по совершенствованию законодательства и международных договоров РФ. Наталия Ивановна снискала авторитет как ученый-практик: начиная с 1970 г. она непосредственно участвовала в качестве эксперта в разработке практически всех договоров Союза ССР и России о правовой помощи по гражданским, семейным и уголовным делам, по большинству из них — в качестве члена делегации в межгосударственных переговорах. Это касается, в частности, договоров с Алжиром, Болгарией, Венгрией, Грецией, Ираком, Италией, Кипром, Кубой. Все эти договоры действуют и в настоящее время.

Еще одним примером международного сотрудничества является участие Н. И. Марышевой в работе XIV сессии Гаагской конференции по международному частному праву при обсуждении проекта Конвенции о международном доступе к правосудию³. В своих работах Наталия Ивановна представила развернутые предложения о присоединении России к Гаагским конвенциям: о вручении за границей судебных и внесудебных документов по гражданским и торговым делам (1965 г.) и о получении за границей доказательств по гражданским и торговым делам (1970 г.) (в рамках работы в Институте ученым в 1992 г. была подготовлена и направлена в МИД РФ соответствующая записка)⁴.

В 1987 г. Н. И. Марышева по своей инициативе разработала первоначальный проект Указа Президиума Верховного Совета Союза ССР о признании и исполнении решений иностранных судов и арбитражей и участвовала в дальнейшей работе над проектом в Министерстве юстиции. Указ был подписан 21 июня 1988 г. и продолжает действовать по сей день.

В составе делегации Министерства юстиции Н. И. Марышева участвовала в разработке проекта Соглашения стран СНГ о порядке разрешения споров, связанных с осуществлением хозяйственной деятельности. Это так называемое Киевское соглашение от 20 марта 1992 г. было подписано правительствами Армении, Беларуси, Казахстана, Кыргызстана, Молдовы, России, Таджикистана, Туркменистана, Узбекистана и Украины. Наталия Ивановна в соавторстве с Н. И. Клейн подготовили комментарий к данному документу в целях оказания помощи юридическим лицам и гражданам-предпринимателям, а также судебным органам государств СНГ при практическом применении приведенного Соглашения⁵.

В 1991 г. Н. И. Марышева по своей инициативе разработала проект многосторонней конвенции стран СНГ о правой помощи и правовых отношениях по гражданским, семейным и уголовным делам (84 статьи), который был опубликован с комментариями в Московском журнале международного права (№ 4, 1992 г.). Институт передал этот проект в Верховный Совет РФ 17 февраля 1992 г., в дальнейшем Совещание руководителей Верховных Советов (парламентов) стран СНГ рекомендовало правительствам СНГ проект в качестве основы для заключения конвенции. Проект получил поддержку заинтересованных ведомств и после доработки экспертами подписан в Минске 22 января 1993 г. всеми странами СНГ (Минская конвенция 1993 г.). Конвенция вступила в силу 27 марта 1994 г., а для России — 10 октября 1994 г.

И Киевское соглашение 1992 г., и Минская конвенция 1993 г. являются основными действующими международными документами в государствах постсоветского пространства в сфере оказания учреждениями юстиции договаривающихся сторон правовой помощи и обеспечения правовой защиты личных и имущественных прав граждан и организаций. Правовые идеи, заложенные Н. И. Марышевой в этих документах, оставили глубокий след в истории развития национального и международного права в области оказания правовой помощи.

Н. И. Марышевой совместно с А. Л. Маковским и О. Н. Садиковым в 1991 г. разработан проект закона о международном частном праве и процессе (60 статей)⁶. Подготовленный проект охватывал все основные институты международного частного права, а также вопросы международного гражданского процесса. Хотя проект не стал законом, значительное число проработанных в нем норм о коллизионном регулировании гражданских отношений с небольшими изменениями вошло в Основы гражданского законодательства Союза ССР и республик 1991 г. и в акты действующего законодательства и, по сути, послужило базой при разработке проекта раздела VI части третей действующего ГК РФ.

Вместе с такими известными юристами, как И. С. Зыкин, А. Н. Жильцов, В. П. Звеков, А. С. Комаров, А. Л. Маковский, М. Г. Розенберг, Наталия Ивановна входила в состав рабочей группы по подготовке проекта концепции совершенствования раздела VI «Международное частное право» ГК РФ, разрабатываемой в соответствии с Указом Президента от 18 июля 2008 г. № 1108 «О совершенствовании Гражданского кодекса Российской Федерации». Дальнейшее реформирование указанного раздела ГК РФ осуществлялось при активном участии Наталии Ивановны.

Нельзя не отметить и такую сторону практической деятельности Н. И. Марышевой, как участие в разрешении споров в качестве арбитра Международного коммерческого арбитражного суда при Торгово-промышленной палате РФ.

Авторитет Н. И. Марышевой вырос не только благодаря ее научной и законодательной деятельности, но и педагогической: Наталия Ивановна внесла огромный вклад в подготовку профессиональных кадров. На учебниках по международному частному праву (выдержавших не одно издание), где Наталия Ивановна является одним из основных авторов и ответственным редактором, выросло не одно поколение юристов⁷. Она является автором отдельных глав в учебниках по гражданскому процессуальному праву, вышедших в разные годы под редакцией профессоров М. А. Гурвича, М. С. Шакарян.

Некоторое время Наталия Ивановна преподавала на юридическом факультете Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова.

По отзывам коллег и учеников, Н. И. Марышева уделяет много сил и времени подготовке молодых ученых. Она требовательный и одновременно доброжелательный педагог, который хочет и способен научить своих учеников вести подлинную научно-исследовательскую работу, делясь с ними своими знаниями, умениями, опытом и талантом. Под ее научным руководством были успешно защищены диссертационные исследования (А. И. Щукин, А. А. Костин). Наталия Ивановна является активным членом нескольких диссертационных советов при Институте по защите кандидатских и докторских диссертаций.

Н. И. Марышева известна также своей общественной деятельностью. Она выполняла большую работу как член Научно-консультативного совета при Высшем Арбитражном Суде РФ, состоит в Научно-консультативном совете по вопросам международного права при Министерстве юстиции РФ.

Научные заслуги, долголетняя плодотворная трудовая деятельность Наталии Ивановны отмечены рядом правительственных наград.

Н. И. Марышева продолжает плодотворную научную деятельность в Институте в должности главного научного сотрудника отдела международного частного права. Новые идеи, планы, замыслы у Наталии Ивановны неисчерпаемы, она старается идти в ногу со временем и оставаться в курсе современных тенденций развития права, делясь своим мнением по этим вопросам: в 2016 г. в № 6 «Журнала российского права» опубликована ее статья «Современные тенденции коллизионного регулирования деликтных обязательств: Регламент ЕС 2007 г. “О праве, подлежащем применению к внедоговорным обязательствам” (Рим II) и российское законодательство». В 2018 г. в том же издании (№ 11) появилась небольшая по объему, но чрезвычайно емкая по содержанию статья «Обратная отсылка в международном частном праве: российское законодательство», где Наталия Ивановна глубоко исследует сложнейшие теоретические вопросы международного частного права.

По сей день Н. И. Марышева остается одним из наиболее востребованных правоведов: участвует в подготовке заключений о проектах нормативных правовых актов, международных конвенций, постановлений Пленума Верховного Суда РФ. Недавно Наталия Ивановна по запросу Министерства юстиции РФ давала свои комментарии к проекту подписанной в июле 2019 г. Гаагской конвенции о признании и приведении в исполнение иностранных судебных решений по гражданским и торговым делам.

Наталия Ивановна пользуется огромным уважением среди коллег, друзей, учеников и сотрудников Института. Несмотря на значительный вклад в юридическую науку, обширную законодательную практику, многочисленные заслуги и награды, Наталия Ивановна — удивительно скромный человек. Для всех, кто имеет счастье знать ее, она является образцом порядочности и благожелательности, достойным представителем российской интеллигенции, человеком блестящей эрудиции и энциклопедических знаний.

Юридическая наука и юридическая общественность России вправе гордиться такими именами и должна их знать.

К вопросу о философии международного частного права⁸

Ануфриева Л. П.,
доктор юридических наук, профессор,
профессор кафедры международного права
Московского государственного юридического
университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА),
Почетный работник высшего образования РФ

Международное частное право (МЧП) — это область права, которое характеризуется наличием широкого спектра идей, школ и концепций в его обоснование. Их возникновение объясняется разной степенью влияния на право философии, этики, религиозных и политических тенденций общественного развития. В ходе выяснения факта отставания отечественной доктрины по отношению к философскому подходу в сфере международного частного права автор анализирует сущность, природу и содержание МЧП, предвидя его эволюцию в сторону все более усложняющегося «исконного» метода регулирования, а именно метода коллизионного права, который исторически был первым для данной отрасли права и, по существу, наиболее адекватным для восприятия философских начал. И как в подтверждение этого фактические процессы, происходящие в международном частном праве, все более наглядно демонстрируют философскую «сущность» рассматриваемого явления: это проникновение «аксиологического» подхода в коллизионное регулирование, интенсивное внедрение «гибких» принципов для целей определения применимого права, поиск «наиболее благоприятного права» или оценка выбора компетентного правопорядка с помощью «консеквенциальных» теорий и др.

Ключевые слова: международное частное право, философская природа, концепции, методология познания МЧП, функции права, основные начала, принципы, особенности, конфликт законов, правопонимание, выбор компетентного правопорядка, консеквенциальная теория, применимое право.

On the philosophy of private international law

Anufrieva L. P.,
Doctor of Juridical Sciences, Professor,
Department of International Law,
Kutafin Moscow State Law University

The Private International Law (PIL) is a specie of law which is characterized by a large spectrum of thoughts, schools and concepts in its substantiation. The emergence of the same is explained by differing extents of influence on law of philosophy, ethics, religious and political trends in social development. In the course of elucidating the backwardness of domestic doctrine in the sphere of philosophical content of PIL, envisaging its evolution towards more and more complication of the «native» method of regulation, namely the conflict of laws method, which historically was the first one for this branch of law and, in fact, the most adequate for the perception of the philosophical basic principles. In the meantime, as if to justify the above, the factual processes occurring in Private International Law make more and more evident philosophical ‘essence‘ of the phenomenon under consideration, namely: penetration of «axiological» approach into conflict of laws regulation, intensive application of «flexible» principles for the purposes of determining the applicable law, and quest for «the most favorable law» or evaluation of the choice of law by way of relying on the «consequentialists’» theories, etc.

Keywords: private international law, ethics, natural law concepts, comparative law, philosophical nature, conceptual approaches, methodology of conceiving the private international law, functions of law, basic guidelines, principles, characteristic features, conflicts of laws, legal understanding, choice-of-law method, consequential theory, applicable law.

В сегодняшней действительности восприятие философии как сугубо академической сферы, далекой от «правды жизни» и непригодной для целей решения каких-либо практических проблем правотворчества и правоприменения, является фактически непоколебимым. Например, в рамках отечественной общей теории права всего лишь за период с 80-х гг. ХХ в. по начало ХХI в. подготовлен и опубликован довольно обширный список работ, посвященных только одному вопросу, — сущности права⁹. Однако примечательно, что ни в одном из перечисленных трудов анализ сущности права не происходил с учетом существования международного или международного частного права. Между тем чтобы оттенить важность философских сторон международного частного права (МЧП), которые закономерно присутствуют в его сущности и содержании, уместно вспомнить слова О. С. Иоффе, некогда справедливо подметившего, что «многие проблемы права носят философский характер, и потому их разрешение в юриспруденции невозможно без опоры на философию. Например, для ответственности за наступивший результат он должен быть причинен неправомерным поведением, т. е. необходима причинная связь между этим поведением и возникшим результатом. Во многих случаях наличие такой связи очевидно и констатируется легко… Но иногда ситуация настолько осложнена, что без философского осмысления правильно оценить ее невозможно»¹⁰.

В свете этого, думается, не будет искажением действительности сказать, что философские аспекты права, предназначенного для регулирования «внутренних», т. е. не выходящих за рамки одного государства, одного правопорядка, одной экономической системы, могут оказаться сложными, но все же разрешимыми с меньшими трудностями, нежели то, что связано с регулированием международных отношений.

Философия права — это часть философской науки вообще, однако философию международного частного права (МЧП) отечественное правоведение не только никогда не рассматривало в качестве необходимой составляющей его надлежащего познания и конструирования, но вообще не ставило подход к нему в такой плоскости. В частности, в советской и российской науке международного права имеет место иное положение дел. Достаточно сказать, что предметно, в специальном порядке к вопросам философии международного права в отечественной доктрине прикоснулось несколько авторов (например, С. В. Черниченко в серии очерков по философии и международному праву¹¹), Р. А. Каламкарян¹², Э. Л. Кузьмин¹³ и др. Таким образом, налицо очевидное первенство науки международного права в указанном плане по сравнению с МЧП.

В связи с этим нельзя не подчеркнуть, что западная юриспруденция, отдавая должное философскому подходу, непосредственно внесла свой вклад в философский фундамент науки международного частного права. Сейчас трудно представить себе развитие этой науки без работы В. Гольдшмидта «Система и философия международного частного права» (1949 г., 2-е изд. 1952–1954 гг.)¹⁴ и тем более без обстоятельного труда французского классика МЧП А. Батиффоля «Философские аспекты международного частного права», первое издание которого выпущено в свет в 1956 г.¹⁵

Но отношение к философии права даже на Западе характеризовалось чередованием позитивного и негативного подходов. Здесь стоит напомнить о востребованности философии — бывали «великие времена», когда, по высказыванию немецкого исследователя философии права конца XIX — первой половины XX в. Густава Радбруха, «философия права была призвана служить жизни в качестве инструмента обоснования или разъяснения целей мощных политических движений»¹⁶.

Несмотря на то что и в среде российских исследователей существуют специалисты, задумавшиеся над философскими проблемами, которые так или иначе затрагивают и международное частное право (в их числе, пожалуй, важнейшей является взаимодействие правовых систем¹⁷), явный и тем более массированный разворот отечественной науки в сторону философии международного частного права все же не был произведен. К тому же, если говорить о взаимодействии международного частного права с международным правом или отраслями внутригосударственного права, то это, скорее, «внешний контур» философской проблематики применительно к МЧП (т. е. осознание того, как выглядит МЧП извне и вовне), но не отражение внутренней его сущности. Правда, и западные авторы сетуют на то, что философское значение МЧП долгое время, вплоть до середины ХХ в., не становилось предметом комплексного исследования¹⁸. Причины, по их мнению, заключались в том, что до середины XIX в. ученые были заняты больше тем, кáк с точки зрения позитивного права квалифицировать разрешение конфликтов законов, нежели конструированием и обоснованием систем и представлений, их объясняющих¹⁹.

Однако констатация отсутствия разработок по философии международного частного права «в новое время» не должна восприниматься как игнорирование вообще на всем протяжении МЧП фактов философского постижения сути, главных инструментов последнего и, наконец, попыток решения узловых проблем регулирования. Недооценка философской значимости различных направлений в осмыслении разрешения конфликтов законов в МЧП в позитивно-правовом плане вряд ли принесет пользу. В частности, чтó, как не философское начало, представляют собой поиски соответствующих коллизионных привязок и аргументация найденных решений итальянскими, французскими и голландскими статутариями в средние и позднейшие века? Разве не философский подход лежит в основе зародившихся во французской доктрине теорий автономии воли сторон Дюмулена (Carolus Molinaeus) и разграничения статутов на реальные, личные и смешанные его ученика д’Аржантрэ (Argentraeus)? Едва ли можно отрицать такое же качество и в учении Карла фон Савиньи²⁰, исходной точкой которого служил тезис о том, что для каждого отношения необходимо найти правопорядок, наиболее соответствующий природе данного отношения», определить «оседлость» (Sitz) отношения, подлежащего прикреплению к соответствующему правопорядку, и т. п. Следовательно, и сегодня закономерно ставить задачу дальнейшего продвижения вперед международного частного права в его познании, объяснении и совершенствовании с помощью философии и ее основных категорий с учетом современных требований жизни на основе предшествующих научных достижений.

Непреложность того, что именно философская наука дает прежде всего ответы на вопросы-антитезы о «сущем и должном», «данности и ценности», «материальном и идеальном», о формах бытия, сущности и т. п., очевидна. Философия права в свою очередь закономерно стремилась объяснить его суть, смысл, цель, ценность и саму идею права и правовой действительности. С ее помощью в античности, например, право причислялось к царству ценностей²¹ или отстаивалось видение в нем субстанциального ядра вещей материального мира²². Благодаря философским воззрениям в отношении бытия право виделось во второй половине XIX в. и на его рубеже с XX в., к примеру, в России, как логическая взаимосвязь естественного и положительного права. При этом в рамках русской философско-правовой теоретической мысли В. С. Соловьевым, Б. Н. Чичериным, П. И. Новгородцевым и др. под сильным влиянием религиозного мировоззрения естественное право рассматривалось как идеальное основание бытия права. «Рациональная сущность права, — писал В. С. Соловьев, — различается от его исторического явления, или права положительного. В этом смысле естественное право есть та общая алгебраическая формула, под которую история подставляет различные действительные величины положительного права. При этом само собой разумеется, что эта формула (как и всякая другая) в своей отдельности есть лишь отвлечение ума, в действительности же существует лишь как общее идеальное условие всех положительных идеальных отношений, в них и через них»²³.

П. И. Новгородцев, подчеркивая роль естественно-правового начала в подходах к пониманию права, отмечал, что юриспруденция использует понятие «право» исключительно по отношению к нормам положительным. Идеальные же требования не представляют собой права в строгом смысле слова, а являют собой лишь проекты будущего права. Но это не умаляет их значимости. Естественное право как идеал для положительного, как требование его реформы есть исконное проявление философской мысли, есть сама философия права²⁴.

С позиций гегелевских концепций философии права естественное право есть единство бытия и долженствования. Естественное право, по мысли Гегеля, имеет задачу познать суть положительного права, чтобы найти в нем проявление объективного разума, идеальную основу положительного права. Естественное право не противопоставляется положительному, а составляет его идеальную сущность, вечную основу и вместе с тем фактор всего исторического развития²⁵. В свою очередь, А. Шопенгауэр, наоборот, более близок был идеям и разграничения, и противопоставления «естественного» и «положительного» права — он усматривал, например, в сущности международного права «не что иное, как право естественное, сохранившее здесь, т. е. между одним народом и другим, единственную силу своей практической действенности: только в этой области может оно распоряжаться, потому что его более мощный сын, право положительное, нуждающееся в судье и исполнителе, не может приобрести себе здесь обязательной и реальной силы»²⁶.

Современные оценки в том, что касается значения школы естественного права, настойчиво выделяют в ней основы для формулирования таких его ценностных характеристик, которые важны прежде всего с точки зрения служения и подчиненности права интересам человека. «Естественное право, — указывает С. Л. Ивашевский, — представлялось в виде системы общих юридических норм, вытекающих из человеческого разума и долженствующих служить мерилом и руководством для положительного законодательства»²⁷. При этом уточнялось: сама идея права возможна только при условии признания того, что человек есть носитель безусловной ценности — абсолюта, который ведет, ориентирует его во всех сферах жизни²⁸. В то же время поскольку правовая сфера обладает лишь относительной самостоятельностью по отношению к социальному целому, «искать сущность права вне социума, как и пытаться отгородить его от других социальных явлений, — занятие бессмысленное»²⁹. Таким образом, заострение внимания лишь на одной стороне анализируемого предмета (коими в данном случае являются естественно-правовые концепции) — роли и значимости человека как ценности права, возведения его в абсолют, в принципе способствовало их реанимированию в современную эпоху, особенно в условиях посттоталитарного этапа советского общества, но не могло считаться исчерпанием действительной сути права.

Указание на подобную неполноту, как представляется, содержится и в высказываниях самих некоторых специалистов в области философии права. В частности, характеризуя естественно-правовое учение, Н. Неновски пишет: «Оно обосновало необходимость оценочного подхода к действующему праву и направило внимание на поиски критерия оценки права вне самого права и вне государства как организации, обладающей функциями в области правотворчества и правоприменения»³⁰. В немалой степени такой подход звучал, думается, как некий вызов прошлому, своего рода реакция на бытовавшее в социалистических странах в течение десятилетий тотальное «огосударствление» всего и вся.

Как бы там ни было, но в свете сказанного возникает резонный вопрос: насколько применимо все это к международному частному праву? Наверное, было бы по меньшей мере странным дать утвердительный либо отрицательный ответ, опираясь лишь на тот постулат, что МЧП — это тоже право, следовательно, все, что свойственно праву вообще, должно быть присуще и международному частному праву. Ответ на вопрос о философской сущности и способности естественно-правовых идей наполнять содержанием наряду с прочим и МЧП не лежит ввиду неоднозначности самой природы МЧП на поверхности. Да и нельзя получить его в трудах наших теоретиков права, потому что никто и никогда не задумывался над этим. Тем не менее по результатам анализа тенденций развития коллизионного регулирования и соответствующих норм в предшествующем, равно как и в современном международном частном праве, безусловно следует признать, что отдельные факторы, подтверждающие не просто наличие, но существенное влияние указанных идей, присутствуют и здесь. При этом, думается, для МЧП особенно важен вышеупомянутый тезис об обусловленности права социумом, условиями, действовавшими в нем, и т. п., так как МЧП развивалось в рамках, может быть, не вполне структурированного сообщества государств и народов, но на любых своих этапах имело задачей содействие их общению в торгово-хозяйственных областях.

Нельзя не подчеркнуть, что идеи справедливости, в значительной мере формирующие ядро естественно-правовых теорий, особенно в нынешнюю эпоху «возрожденнного» естественного права³¹, не должны переоцениваться по сравнению с другими подходами к обоснованию сущности международного частного права. В частности, известно, что важным мерилом в течениях итальянских статутариев служили принципы «справедливости» и «природы вещей», предлагавшиеся в качестве фундамента разрешения коллизий законов³². Однако они не смогли дать ответы на множество насущных вопросов теории и практики МЧП, хотя и выступили, даже по самым скромным оценкам, необходимой платформой для осмысления направления дальнейшей его поступи.

Проявление воздействия естественно-правовых концепций на МЧП разнопланово. Это прежде всего объяснение разрешения конфликтов законов посредством концепции автономии воли сторон³³ с малоизвестными, кстати, фактами развития основных ее идей со стороны позднейших французских юристов, таких, как, например, Гюи Кокий (Guy Coquille, 1523–1603 гг.), который утверждал, что если законы имеют в виду непосредственно благо и честь лиц (le bien et l’honneur des personnes), они связывают их волю повсюду (enserrent la volonté)³⁴.

Кроме того, следует указать на расширение применения личного закона за счет включения в сферу его действия не только личных неимущественных, но и личных имущественных отношений, особенно в области наследования, когда постулат римского права о единстве наследства выразился в утверждении соответственно и личного закона наследодателя как единого наследственного статута. Указанное опирается на тезис поддержания и защиты «известного семейного или наследственного порядка», а вовсе не цели «повредить кому-либо, и это главное намерение должно быть осуществлено всюду»³⁵. То обстоятельство, что многие из приведенных идей были присущи, как видно, еще воззрениям римских юристов и позднейших комментаторов римского права, не может само по себе служить препятствием для возможностей обращения к ним и в современных условиях, с требующимися mutatis mutandis изменениями при их воспроизведении.

Наконец, в рамках отхода от жесткого коллизионного регулирования и использования ныне в этих целях гибких коллизионных привязок получает все большее признание и нормативное закрепление выбор права, оперирующий именно аксиологическими оценками, как «право, наиболее благоприятное для потерпевшего», «право страны проживания лица, находящегося под опекой (попечительством), если оно более благоприятно для этого лица» (ст. 1210 Модели гражданского кодекса для стран СНГ), «право, наиболее благоприятное для опекаемого лица» (п. 3 ст. 1199 ГК РФ), или «право, которое имеет тесную связь с отношениями и является более благоприятным». Например, ст. 66 «Права и обязанности родителей и детей» Закона о международном частном праве Украины» 2005 г. указывает: «Права и обязанности родителей и детей определяются личным законом ребенка или правом, которое имеет тесную связь с соответствующими отношениями и если оно является более благоприятным для ребенка». Следуя вышеупомянутой модели, как и ГК РФ, ст. 1124 ГК Республики Казахстан предусматривает в свою очередь: «Правоотношения между опекуном (попечителем) и лицом, находящимся под опекой (попечительством), определяются по праву страны, учреждение которой назначило опекуна (попечителя). Однако если лицо, находящееся под опекой (попечительством), проживает в Республике Казахстан, применяется право Республики Казахстан, если оно более благоприятно для этого лица» (п. 3).

Таким образом, в ходе использования подобного приема на первый план выступает анализ материально-правовых норм правопорядков соответствующих государств, что ведет к так называемой «материализации» коллизионных норм³⁶ и в целом, как это констатируется в литературе, к изменениям содержания коллизионного регулирования³⁷. Следовательно, перечисленное неуклонно свидетельствует о смещении акцентов в правовой регламентации в сторону интересов физического лица — человека — и в сфере международных отношений частноправового характера. Это происходит, как видно, за счет обращения к присущим МЧП специфическим средствам, а в необходимых случаях — их варьирования.

Если, по замечанию Г. Гегеля, «философская наука о праве имеет своим предметом идею права, понятие права и его осуществление»³⁸, то проникновение с ее помощью в суть международного частного права тем более важно, что в доктрине в течение длительного времени не прекращаются дискуссии о его природе, особенностях, отличиях от других нормативных образований и месте в юридической системе. Ввиду того, что в рамках одной статьи невозможно с должной полнотой охватить все существенные грани МЧП с позиций философского подхода — его бытие, цели, ценностные (аксиологические) параметры, «сущее» и «должное», идейное и действительное и т. п., т. е. именно то, что выступает ключевым для подобного рассмотрения любого явления, — представляется необходимым выделить главное: его цели, идейную основу и ценность.

Трудно не согласиться с А. Н. Мандельштамом, который оправданно считал, что если «публичное международное право обезпечиваетъ каждому, самому маленькому государству независимость, т. е. свободу проявлять свою политическую индивидуальность», то «частное международное право обезпечиваетъ законамъ каждой страны сферу влiянiя, требуемую интересами международнаго общенiя»³⁹. Та же мысль проводится и в воззрениях на МЧП Ф. Ф. Мартенса: «Международное общение есть единственно верное и положительное основание, на котором может развиваться международное частное право, и исходя из него, только и могут быть разрешены запутанные и сложные вопросы о применении законов различных государств»⁴⁰. Здесь подчеркнут принципиальный момент в существовании МЧП. Действительно, МЧП и его объект регулирования невозможно представить себе вне «ареала обитания» — международной жизни, — к тому же за рамками удовлетворения целей разностороннего международного обмена в условиях наличия и функционирования различных национально-правовых систем.

Философы права, пытаясь показать сущность рассматриваемого явления, нередко обращались к материалу реального мира и простым вещам человеческого быта. Г. Радбрух писал: «Право — творение человеческого разума и как любое творение человека может быть понято только из [его] собственной идеи. Попробуем дать определение столу, абстрагируясь от его целевого назначения. Итак, стол — это доска на четырех ножках. Но такое определение тотчас вызовет раздражение. Ведь существуют же столы на трех или одной ножке. И даже откидные столики вообще без ножек. Последнее показывает, что существенно важным для определения сути стола является лишь столешница. Но она также является ничем иным, как любая другая обработанная доска, и отличается от себе подобных изделий лишь целью своего применения. И в результате стол можно было бы определить как приспособление, сделанное для того, чтобы сидящий за ним что-то на него ставил»⁴¹.

Еще более образным и дидактически конкретно изложенным является пояснение сути явлений действительности Аристотелем. Прибегая для этого к таким, бесспорно, метафизическим понятиям, как «душа», и задаваясь вопросом: а что такое душа вообще, — он сопоставляет эту категорию с предметами реального мира. Ответ на вопрос о «душе» совпадает с ответом на вопрос о сущности: «Она [душа — Л. А.] есть сущность как форма (logos), а это суть бытия такого-то тела, подобно тому, как если бы естественным телом было бы какое-нибудь орудие, например, топор. А именно: его сущностью было бы бытие топором, и оно было бы его душой. И если ее отделить, то топор уже перестал бы быть топором и был бы таковым лишь по имени… Если бы глаз был живым существом, то его душой было бы зрение. Ведь зрение и есть сущность глаза как его форма (глаз же есть материя зрения); с утратой зрения глаз уже не глаз, разве только по имени, так же, как глаз из камня или нарисованный глаз»⁴².

Сказанное показывает, что сущность международного частного права с точки зрения как его формы, так и содержания, во многом может быть осознана благодаря целеполаганию, т. е. выделению в нем таких свойств, которые демонстрируют то, для чего оно существует. Целями охватывается многое в суждении о праве, но не все, поскольку, кроме понимания целей, необходимо постижение его ценности. Различные учения, призванные объяснить суть МЧП и разрешение основной его проблемы — конфликтов законов, — в том числе и те, которые сыграли заметную роль в его истории, к примеру, итальянские статутарии (бартолисты), терпели в немалой степени фиаско, потому что, как подмечено еще в дореволюционной российской литературе, они «не возвысились до объективного воззрения на задачи международного частного права»⁴³.

Думается, что не будет искажением истины сказать, что и сегодня отнюдь не всем исследователям удается «возвыситься» до этого. Отражение claris verbis целей и задач, стоящих перед нормативным образованием, — далеко не последнее средство в обеспечении надлежащей регламентации. В реальной действительности формулы целей и задач, закрепленные нормативно, могут сыграть важную роль, особенно когда речь идет о какой-либо пробельности правового регулирования. Недооценка таких факторов по меньшей мере недальновидна. Между тем известно, что целевые установки в подобных ситуациях способны содействовать восполнению отсутствующих предметных (специальных) положений в соответствующем нормативном массиве, не говоря уже об их первостепенном значении при толковании норм. Стоит подчеркнуть, что современные нашей эпохе кодификации норм МЧП, судя по всему, принимают в расчет эти обстоятельства. Так, Кодекс международного частного права 1998 г. Туниса в разделе, посвященном, в частности, проблемам правовой квалификации, предписывает учитывать в процессе квалификации различные международные юридические понятия и особенности международного частного права. Законодатель пристальное внимание уделяет требованиям, предъявляемым к квалификации в рамках международных договоров, и именно необходимости ее осуществления, исходя из конкретных понятий, существующих в международных договорах (ст. 27). Есть и еще одно доказательство осознания как доктриной, так и субъектами нормотворчества сущности, целей и ценности МЧП, не отделимых от его международной природы. В этом ряду возникновение и все большее укоренение в практике МЧП понятий «международного публичного порядка», «публичного порядка сообществ» и особенно новейшего из них «действительно международного публичного порядка»⁴⁴. Трудно не распознать во всем этом элементы, рассчитанные на предметную отдачу в той области права, в которой они существуют, и проявляющие тем самым качества «несущих конструкций» МЧП.

В противовес указанному недопонимание во многих случаях при проведении исследований цели в такой правовой материи, как международное частное право, думается, служит объяснением, почему наука так долго не может справиться с выработкой надлежащих терминов, пригодных для идентификации его объекта регулирования — соответствующих общественных отношений, а значит, и для его собственной дефиниции.

Между тем общепризнано, что как причины, так и предпосылки возникновения МЧП, связаны прежде всего с международным общением, необходимо влекущим за собой осознание вытекающих из этого главных его особенностей. Именно потребности международного оборота вызвали к жизни МЧП и на всем его протяжении выступали движущей силой развития. Таким образом, основная ценность МЧП состояла и состоит в способности обеспечивать реализацию международного сотрудничества в части гражданского (в широком смысле слова) и хозяйственного оборота. Достижение этой цели осуществляется, говоря словами М. И. Бруна, путем «признания и защиты субъективных прав на всем земном шаре» участвующих в частноправовых отношениях лиц различной национальной принадлежности «независимо от случайных местных условий притязания на них»⁴⁵. Насколько же расходится этот тезис с другим взглядом на ценность и сущность международного частного права! «Тот факт, — замечает Г. Радбрух, — что международное частное право… является составной частью национального права, указывает на стремление внутреннего права подчинить своему регулированию все иностранные фактические составы, правда, по большей части в негативном смысле: путем отрицания их последствий в сфере своего действия»⁴⁶. Ошибочность такого постулата вполне очевидна, однако в нем же содержится и верный вектор для понимания специфики МЧП по отношению к национальному — например, гражданскому — праву. Внутригосударственное право, взятое в его существе, т. е. предназначенности регулировать внутренние отношения, действительно, чуждо признанию последствий, возникших на основе «чужого» правопорядка, в сфере своего действия, в то время как международное частное право устраняет кажущуюся анархию правопорядков различных государств: «Другой правопорядок также действует с точки зрения какого-либо определенного правопорядка лишь потому, что этот последний предоставил место первому. И соответственно, каждый следующий правопорядок притязает на то, чтобы действовать в этом пространстве самостоятельно и уже со своей стороны создать возможность для действия других правопорядков»⁴⁷. В этом высказывании проложен путь (не исключено, думается, что и безотчетно) к объяснению «алгоритма» взаимодействия национальных правовых систем и способности международного частного права опосредствовать его. Без этого качества у МЧП ab initio не существовало бы возможностей обеспечения международного общения.

Напомним в качестве иллюстрации тезис об «экстерриториальности» личных статутов, длительное время сохранявший свое значение в международном частном праве. В силу этого подхода дееспособность субъекта частноправовых отношений международного характера определялась по его личному закону: недееспособное по личному статуту лицо считалось недееспособным повсюду, и наоборот, — дееспособное в данном отечественном государстве лицо полагалось таковым и за границей. Однако контрагенты иностранных купцов, мореплавателей и вообще участников торговых и иных отношений не располагали сведениями о зарубежном праве и соответственно статусе вступающих в отношения с ними лиц, вследствие чего зачастую иностранные партнеры в любой момент могли сослаться на свою недееспособность в гражданско-правовом плане и отказаться от сделок. Коль скоро это подвергало существенному риску стабильность международного оборота, на смену данному правилу пришли идеи «неэкстерриториальности» недееспособности лица по его личному закону, когда оно действует за границей, и в качестве воплощения этого — lex loci actus (lex loci contractus) как более соответствующий сущности МЧП и потребностям международного сотрудничества. А. Н. Мандельштам весьма категоричен в своем вердикте по этому поводу: «Экстерриториальная сила законов о недееспособности более всего способна нарушить интересы международного оборота»⁴⁸.

Таким образом, целью МЧП выступает обслуживание интересов международного общения, выражающееся в том, чтобы юридические различия в национально-правовых системах разных государств не становились препятствием для поступательного развития их взаимодействия. С этих позиций особое значение приобретает категория «действительность» права. Действительность в международном частном праве — это соотношение «сущего» и «должного», собственно, типичное для любой правовой сферы, с тем пониманием несовершенства, которое всегда присутствует в праве (равно как и в любом явлении), в виде постоянного стремления к идеалу и одновременной его недостижимости. В этом отношении более глубокая, чем она есть сейчас, разработка вопроса о регулятивных качествах коллизионных норм МЧП способна сыграть значительную роль для установления образцов оптимальной регламентации и создания эффективных инструментов воздействия на международные отношения частноправового характера.

Другое направление в изучении проблемы функций рассматриваемой категории норм МЧП позволяет выйти на крайне важный в современных условиях аспект осмысления сущего и должного в МЧП. Например, исследование такой функции коллизионных предписаний, как опосредствование взаимодействия национальных правовых систем⁴⁹, нуждается в поддержке и дальнейшем изучении отечественной наукой международного частного права прежде всего с позиций укрепления его философского фундамента. Во французской доктрине МЧП в свое время был поставлен вопрос о способности международного частного права упорядочивать отдельные (внутригосударственные) системы частного права. «Идея, что международное частное право стремится учредить некий порядок систем, — пишет А. Батиффоль, — предусматривает, что в каждом государстве национальное частное право образует систему; проблемы их координации возникают именно в силу такого их характера»⁵⁰. В условиях, когда это качество частного права различных государств не является очевидным, чрезвычайно важно, по мнению автора, продемонстрировать действительность такой, какой она открывается благодаря международному частному праву⁵¹. К сожалению, значимость этого тезиса А. Батиффоля оказалась незамеченной российской доктриной МЧП и, как ни странно, не оцененной и не получившей развития даже самой французской наукой.

Поскольку международное частное право мыслилось им как коллизионное, закономерно, что функцию по координации, с его точки зрения, выполняют коллизионные нормы. В этой связи, уточняя высказанные нами ранее тезисы, относящиеся к международному взаимодействию, следует заметить, что в зависимости от видов взаимодействия формы его реализации могут обеспечиваться как с помощью коллизионных норм, так и основных начал (точнее, принципов) — МЧП. В силу этого не только коллизионные, но и другие нормы МЧП обладают качеством опосредствовать координацию национально-правовых систем частного права как форму международного взаимодействия.

В развитие анализа вопроса о соответствующих функциях юридических предписаний, действующих в МЧП, целесообразно отметить, что некогда сформулированный М. И. Бруном взгляд на международное частное право как на такую область, которая по своей сущности не является «частным» правом⁵², содержит в своей основе некое рациональное ядро. Оно вытекает из рассуждений автора, в которых он касается главных признаков, образующих форму и содержание частного права, а также его ценности. «Хотя международное частное право, — подчеркивает М. И. Брун, — имеет дело только с частными интересами, оно не есть материальное частное право; оно ничего не говорит о том, как приобретаются и утрачиваются субъективные права… Коллизионные же нормы разграничивают сферы господства отдельных правопорядков; они определяют, какой правопорядок применим к обсуждению данного случая… Коллизионные нормы предполагают, что существуют разные правопорядки, и они проводят между ними границы»⁵³. Данный вывод был бы всецело справедлив, если бы международное частное право, во-первых, состояло только лишь из одних коллизионных норм, и если бы коллизионная норма не действовала в сочетании с материально-правовым правилом, к которому произошла отсылка, во-вторых.

Поскольку же в реальности дело обстоит иначе, то и приведенное суждение может быть одобрено только отчасти. Например, процитированные тезисы российского дореволюционного правоведа не учитывают таких положений МЧП, которые представляют собой «цементирующий» элемент в системе его норм, как основные начала — принципы. Специфические качества принципов международного частного права — это отдельный и не простой вопрос в науке МЧП. В данной статье нет возможности подробно остановиться на нем, скажем лишь, что он требует несомненного осмысления в гораздо более глубокой степени, нежели это имело место ранее. Но на один аспект проблемы принципов МЧП, связанный именно с философским подходом к последнему, попробуем все же обратить внимание.

Следуя высказываниям немецкого философа права Г. Радбруха о том, что любое проявление человеческой деятельности нельзя понять без опосредствования его идеей, а «право — это действительность, смысл которой заключается в том, чтобы служить правовой ценности, идее права», причем понятие права нельзя определить иначе, чем «данность», смысл которой заключается в реализации идеи права», можно констатировать: идея международного частного права, его ценность и действительность не могут быть оторваны от международной жизни, диалектики и императивов ее развития. Это очевидным образом отражено в принципиальной основе МЧП: принципах национального режима, наибольшего благоприятствования, взаимности и реторсии, а на заре МЧП — международной вежливости. Нельзя исключать при этом из числа «стержневых» для него и принципа иммунитета государств, и автономию воли сторон.

Указанное составляло и продолжает составлять несомненную «правовую действительность», явно выраженную (claris verbis) в нормах МЧП и обусловленную нуждами международного общения, что, между прочим, нередко игнорируется отечественными авторами в их работах по МЧП, когда ими утверждается якобы «эклектизм» подхода к данным нормам как принципиальным началам МЧП⁵⁴ и наоборот, — предъявление миру «принципов», нигде не присутствующих, кроме как в субъективистских воззрениях самого ниспровергателя этого подхода к основным началам МЧП. Например, утверждается, что МЧП располагает «принципом защиты национального правопорядка»⁵⁵. Однако здесь возникает целый ряд сомнений в соответствии этого предположения действительности. Прежде всего, как любой принцип, он должен был бы быть нормативно закреплен. На вопрос «где?» — ответа нет (!). Попутно скажем, что в целом защита правопорядка может быть обеспечена, во-первых, явно зафиксированным в законодательстве недопущением иностранного права в пределы национальной юрисдикции; во-вторых, таким образом сконструированным содержанием коллизионных норм, что отсылка осуществляется исключительно к нормам отечественного права (т. е. с помощью односторонних коллизионных норм). Подобный инструмент, как известно, в больших масштабах имел место ранее, в практике советского коллизионного регулирования. Указанные средства весьма легкодоступны и, с точки зрения достижения поставленных целей подобного толка — оградить национальный правопорядок от внешнего мира, — эффективны. Однако главное назначение МЧП в ином — обеспечивать международное сотрудничество, следовательно, этот якобы «принцип» не может иметь места, поскольку он противоречит целям, сущности и ценности МЧП. С указанных позиций данная идея — «защита отечественного (национального) правопорядка», — свойственная, конечно, внутригосударственному праву как таковому, вряд ли может стать принципом такой особой его подсистемы, как МЧП. Еще более сомнительным с юридической точки зрения выглядит «принцип суверенного равенства национального права государств»⁵⁶. Здесь, как говорится, комментарии излишни.

В том, что касается продемонстрированного самого факта присутствия в известной мере философского и юридического агностицизма и его последствий для методологии анализа МЧП в целом, равно и отдельных его проблем, у некоторых из современных российских «частников-международников», затрагивавших упомянутые вопросы, то, скорее всего, он не осознается. Представляется, что основным пороком выступает непринятие в расчет неразрывности связи между правом (его понятием) и идеей права, характерное для концепций выведения понятия права без обращения к идее права, как это свойственно было немецкому автору XIX в. Штаммлеру. Собственно, и это вряд ли осознается. Превалирование в целом догматического в противовес философскому взгляду на МЧП, отсутствие признания важности его аксиологической характеристики и прочих главнейших составляющих философского содержания понятия права — цели и идеи — вот, пожалуй, причины, порождающие отставание определенных разработок в отечественной теории международного частного права.

Следует согласиться с Э. Л. Кузьминым в его видении философского инструментария, рассмотренного им, правда, для целей международного публичного права, но столь же явно способного быть примененным к международному частному праву, познание которого так же, как и международного права, «предполагает приведение в действие богатейшего методологического арсенала — законов и категорий диалектики; логического, исторического и системного подходов; движения от явлений к сущности; от простого к сложному; использования сравнительно-правовых и конкретно-социологических исследований, моделирования…; теории игр…»⁵⁷

Список литературы

1) Batiffol H. Aspects philosophiques du droit international privé. Edition Dalloz. P., 2002.

2) Goldschmidt W. Systema y Filosofia del Derecho internacional Privado con especial consideración del Derecho International Privado Espaňol. Vol. II. Barcelona: Bosch. 1949.

3) Goldschmidt W. Jaсque Maury et les aspects philosophiques de droit international privé // Mélanges offerts à Jaсque Maury. Vol. 1. Paris, 1960.

4) Juenger F. Contract choice of law in the Americas // Amer. J. of Comparative Law. Berkeley. 1997. Vol. 45. № 1.

5) Lainé M. A. Introduction au droit international privé, Paris, 2 volumes, 1888 et 1892.

6) Mondialisation du droit. Travaux CREDIMI. Op. cit. Vol. 19. Dijon. 2000.

7) Rubanov A. A. The Theory of Open Law: Relations in the International Arena // Sudebnik. Ed. by W . E. Butler. 2000. March. Vol. 5. Issue 1.

8) Savigny F.-K. Traité de droit romain. Traduit par Ch. Guénoux. Paris, 1851.

9) Tetley W. A. Canadian Looks at American Conflict of Law Theory and Practice, Especially in the Light of the American Legal and Social Systems (Corrective vs. Distributive Justice) // Columbia Journal of Transnational Law. 1999. 39.

10) Ануфриева Л. П. Соотношение международного публичного и международного частного права: правовые категории.

11) Ануфриева Л. П., Спектор А. А. Принцип национального режима в регулировании международной торговли // Журнал российского права. 2007. № 10.

12) Ануфриева Л. П. Соотношение международного публичного и международного частного права: правовые категории. М., 2002.

13) Аристотель. Метафизика // Сочинения: в 4 т. М., 1976. Т. 1.

14) Байтин М. И. Сущность права (современное нормативное правопонимание на грани двух веков). Саратов, 2001.

15) Гегель Г. Философия права. М., 1990.

16) Дмитриева Г. К. Международное частное право и гражданское право: соотношение и взаимодействие // Argumentum ad Judicium. ВЮЗИ — МЮИ — МГЮА. Труды. М., 2006. Т. II.

17) Жильцов А. Н. Применимое право в международном коммерческом арбитраже (императивные нормы): автореф. дис. … канд. юрид. наук. М.,
1998.

18) Иванов Г. Г., Маковский А. Л. Международное частное морское право. М., 1984.

19) Ивашевский С. Л. Идеальная сущность права: постановка проблемы // Журнал российского права. 2007. № 1.

20) Иоффе О. С. Размышления о праве // Гражданское законодательство. Статьи. Комментарии. Практика. Астана, 2002.

21) История философии права / под ред. Д. А. Керимова. СПб., 1998.

22) Кабатова Е. В. Изменение роли коллизионного метода в международном частном праве // Международное частное право: современная практика: сб. ст. под ред. М. М. Богуславского и А . Г. Светланова. М., 2000.

23) Казанский П. Е. Учебник международного права публичного и гражданского. Одесса, 1904.

24) Каламкарян Р. А. Философия международного права. М., 2006.

25) Кузьмин Э. Л. Международное право на распутье // Международная жизнь. 2007. № 7–8.

26) Лейст О. Э. Сущность права. Проблемы теории и философии права. М., 2002.

27) Мальцев Г. В. Понимание права. Подходы и проблемы. М., 1999.

28) Мандельштам А. Н. Гаагские конференцiии о кодификации международнаго частнаго права. СПб., 1900. Т. I.

29) Мартенс Ф. Ф. Современное международное право цивилизованных народов: в 2 т. М., 1996. Т. 2.

30) Международное частное право. Лекцiи М. И. Бруна, читанныя въ Московскомъ Коммерческомъ институте въ 1908/9 академ. году. Редактированное автором издание студенческой Комиссiи Общества взаимопомощи студентов Коммерческаго института. Лекцiя 1.

31) Неновски Н. Право и ценности / пер. с болг. М., 1987.

32) Нерсесянц В. С. Наш путь к праву: от социализма к цивилизму. М., 1992.

33) Новгородцев П. И. Лекции по истории философии права. Учения Нового времени. XVI–XIX вв. 3-е изд. М., 1914.

34) О понимании советского права (круглый стол) // Советское государство и право. 1979. № 7–8.

35) Право и общество: от конфликта к консенсусу: монография / под общ. ред. В. П. Сальникова, Р. А. Ромашова. СПб., 2004.

36) Проблемы общей теории права и государства / под общей ред. В. С. Нерсесянца. М., 2004.

37) Нерсесянц В. С. Философия права. М., 1997.

38) Радбрух Г. Философия права / пер. с нем. М., 2004.

39) Рубанов А. А. Международное право и сосуществование национальных правовых систем // Советский ежегодник международного права. 1981. М., 1982.

40) Рубанов А. А. Теоретические основы международного взаимодействия национальных правовых систем. М., 1984.

41) Соловьев В. С. Право и нравственность // Власть и право. Из истории русской правовой мысли. Л., 1990.

42) Толстых В. Л. Международное частное право: коллизионное регулирование. СПб., 2004.

43) Черниченко С. В. Обязательность международного права (философский аспект) // Международное публичное и частное право: проблемы и перспективы. Liber Amicorum в честь профессора Л. Н. Галенской / под ред. С. В. Бахина. СПб., 2007.

44) Черниченко С. В. Очерки по философии и международному праву. Очерк первый. Вопросы онтологии. М., 2002; Очерк второй. Вопросы этики и эстетики. М., 2003; Очерк третий. Вопросы гносеологии и аксиологии. М., 2004; Очерк четвертый. Вопросы философии общества, государства и права. М., 2006; Очерк пятый. Философия международного права. М., 2008.

45) Четвернин В. А. Современные концепции естественного права. М., 1988.

46) Шопенгауэр А. Избр. произв. Ростов н/Д, 1997.

47) Явич Л. С. Сущность права. Социально-философское понимание генезиса, развития и функционирования юридической формы общественных отношений. Л., 1985.

Коллизионное регулирование внедоговорных обязательств в российском праве: некоторые проблемы и пути их разрешения

Абросимова Е. А.,
кандидат юридических наук,
доцент кафедры международного
частного и гражданского права
им. С. Н. Лебедева МГИМО МИД России,
ответственный секретарь Информационного центра
Гаагской конференции в Москве

В связи с реформами, которым подвергается раздел 6 ГК РФ, меняется текст некоторых статей, добавляются новые, что, безусловно, способствует развитию международного частного права в России. Некоторые нормы становятся более гибкими, за образец зачастую берется опыт европейского законодателя. Тем не менее в связи с этим процессом возникает ряд коллизий, изменение содержания нормы не всегда приводит к изменению подхода правоприменителя к толкованию ее текста. Кроме того, сохраняется ряд пробелов, не все виды отношений получают коллизионное регулирование, что иногда приводит к не в полной мере удачному разрешению коллизионной проблемы. Целью настоящей статьи является выявление таких коллизий и пробелов и выработка рекомендаций по их сглаживанию.

Ключевые слова: коллизионные нормы, внедоговорные обязательства, предвидимость, автономия воли.

Conflict regulation of non-contractual obligations in Russian law: some problems and ways to resolve them

Abrosimova E. A.,
Candidate of Juridical Sciences,
Associate Professor, Department
of Private International and Civil Law,
MGIMO University, Secretary of the Information center
of the Hague conference in Moscow

With the changes to the section 6 of the Russian Civil Code several articles are modified, some new are introduced, which promotes the development of private international law in Russia. Some articles tend to be more flexible, which is often the result of using the European law as a model. Nevertheless, we face some new collisions, the change of the text doesn’t always lead to the change of its interpretation. Moreover, we still have some gaps, not all types of relations have their own special regulation, which leads to sometimes not desirable result as to the applicable law. The goal of the article is to find such gaps and collisions and to find out how to deal with them.

Keywords: law of conflicts, non-contractual obligations, foreseeability, party autonomy.

Актуальность затрагиваемых в статье проблем объясняется тем, что на фоне продолжающейся реформы гражданского законодательства обнаружение новых устранимых сложностей с регулированием может быть сразу представлено вниманию законодателя. В целом автор настоящей статьи придерживается идеи необходимости создания отдельного закона о международном частном праве по образцу многих зарубежных государств (Венгрия⁵⁸, Турция⁵⁹, Албания⁶⁰, Македония⁶¹). Можно надеяться, что это создало бы более стройную систему коллизионного регулирования и позволило бы более эффективно встроить в нее некоторые новые нормы, необходимость в которых назрела достаточно давно. Например, норму о праве, применимом к трудовым отношениям. Но даже при существующей системе возможно эффективное устранение некоторых имеющихся недостатков, что позволило бы сделать ситуацию с определением применимого права более прозрачной и предсказуемой для сторон отношений и более простой для правоприменителя.

В центре внимания данной статьи находятся тем не менее не трудовые отношения, осложненные иностранным элементом, а внедоговорные обязательства аналогичного свойства. В отношении коллизионного регулирования внедоговорных обязательств можно выделить несколько основных сложностей:

– коллизия норм, посвященных автономии воли сторон;

– отсутствие специальных коллизионных норм для отдельных видов внедоговорных обязательств, для которых такие нормы значительно упростили бы проблему определения применимого права;

– неоднозначный подход к предвидимости как основанию для создания или исключению альтернативы при определении применимого права.

Если рассматривать затронутые вопросы по порядку, то первым привлекает к себе внимание вопрос регулирования автономии воли сторон. Следует с очевидностью заключить, что в намерение законодателя не входило рассматривать автономию воли в качестве коллизионного принципа, в противном случае положения о ней были бы включены в гл. 66, содержащую общие положения для регулирования отношений, осложненных иностранным элементом. Однако из содержания норм, устанавливающих возможность для сторон выбрать применимое право, трудно сделать однозначный вывод, какого подхода придерживается законодатель в принципе.

Если для примера рассмотреть формулировки, содержащиеся в Регламенте Рим I⁶² и Рим II⁶³, а также то, где они расположены относительно текста, можно сделать вывод о генеральном характере автономии воли для коллизионного регулирования договорных и внедоговорных обязательств в ЕС⁶⁴. С учетом того, что упомянутые акты не носят общего характера, а устанавливают коллизионное регулирование для отдельных видов отношений (договорных и внедоговорных с четко установленной сферой применения и исключениями), нельзя сказать, что европейский законодатель рассматривает автономию воли как принцип МЧП или нечто аналогичное, по крайней мере на уровне регламентов, однако для регулируемых видов отношений устанавливается вполне конкретное указание для прочтения норм: автономия воли допускается во всех случаях, где она прямо не запрещена.

Можно осторожно заключить, что наш законодатель сделал попытку сформулировать аналогичный подход с помощью дополненной ст. 1210. Несколько неожиданно обнаруживать в статье, озаглавленной «Выбор права сторонами договора», указание, что данная статья по большей части распространяется и на договорные обязательства, но, предположительно, такая формулировка генерализует автономию воли для договорных и внедоговорных обязательств. Но она же порождает ряд вопросов. Во-первых, в ст. 1210 не установлен специальный момент выбора применимого права для внедоговорных обязательств, в отношении которого существует определенная специфика (обычно можно выбрать применимое право только после возникновения обязательства⁶⁵). Момент, установленный для договоров в текущей формулировке, подходит только для таких внедоговорных обязательств, которые тесно связаны с договорными, и целесообразно подчинить их единому статуту. Эта проблема частично нивелируется еще одной статьей более или менее общего характера, касающейся автономии воли, — ст. 1223.1. Там определен момент выбора применимого права, но эта статья относится только к обязательствам из причинения вреда и неосновательного обогащения, каковыми внедоговорные обязательства не исчерпываются. И, сверх того, нет четкого понимания того, как соотносятся положения ст. 1210 и 1223.1 в части отдельных видов обязательств из причинения вреда, и, более того, в части тех внедоговорных обязательств, в отношении которых специальные коллизионные нормы отсутствуют, и это во-вторых. Например, недостаточно ясно, из чего следует исходить при необходимости установить право, применимое к отношениям из ведения чужих дел без поручения, каким из правил следует руководствоваться в отношении выбора права сторонами, можно ли распространить право, выбранное сторонами для договора, если ведение дел без поручения связано с предшествующими договорными отношениями сторон.

Интересно также разрешение вопроса в свете соотношения ст. 1210 и 1186 ГК РФ. Исходя из принципа lex specialis derogat generali и отсутствия специальных предписаний для определения права, применимого к negotiorum gestio, следует сделать вывод о применимости принципа тесной связи, установленного в ст. 1186. Возникает вопрос, обладает ли правило о допустимости автономии воли, установленное ст. 1210 и распространенное последним ее пунктом на внедоговорные обязательства, генеральным эффектом в отношении критерия тесной связи. Нет однозначного понимания в части того, распространяется ли ст. 1210 на все внедоговорные обязательства или только на те из них, которые специально урегулированы положениями гл. 68.

Также нельзя в полной мере согласиться с генеральным характером автономии воли для внедоговорных обязательств, отмеченном Г. К. Дмитриевой⁶⁶. Основным препятствием является формулировка ст. 1222.1, устанавливающей правило определения права, применимого к преддоговорной ответственности. Согласно данной статье положения, позволяющие сторонам выбрать применимое право, имеют субсидиарный характер и могут использоваться только в случае, если невозможно установить применимое право на основании установленной привязки. Не в полной мере ясна логика законодателя, установившего субсидиарный характер автономии воли для того внедоговорного обязательства, которое стоит ближе всего к договорам. Можно предположить, что в данной статье подразумевается так называемая «косвенная» автономия воли⁶⁷. То есть речь идет о том, что поскольку к преддоговорной ответственности применяется право, которое применялось бы к договору, если бы договор был заключен (для тех случаев culpa in contrahendo, когда речь идет о недобросовестном прерывании переговорного процесса), то, если стороны пытались согласовать применимое к договору право, то к преддоговорной ответственности может быть применимо такое право. Справедливость такой возможности вызывает ряд сомнений хотя бы потому, что если договор не был заключен, можно ли считать, что стороны согласовали применимое к нему право⁶⁸.

В целом можно признать такое распыленное закрепление положений об автономии воли в отношении внедоговорных обязательств не очень удачным решением законодателя. Трудно выявить систему, лежащую в основе подхода законодателя к автономии воли, что затрудняет работу правоприменителя, особенно в тех случаях, когда речь идет о внедоговорных обязательствах, для которых не установлены специальные коллизионные привязки. Собственно отсутствие специальных привязок для некоторых видов отношений — это еще одно обстоятельство, на котором следует остановиться.

Если обратиться к тексту регламента Рим II⁶⁹, можно заметить, что разработчики выделяют большое количество специальных видов договорных обязательств по основанию способа определения применимого права. Наиболее интересным представляется выделение специальной нормы для обязательств, возникающих в результате ДТП, основанное на Гаагской конвенции⁷⁰ и для ведения чужих дел без поручения. При этом несколько разочаровывает отсутствие специальных привязок для внедоговорных обязательств, возникающих в сети Интернет, которые необходимы в современных условиях и которых также остро не хватает в российском ГК.

Мысль о необходимости установления отдельных привязок для упомянутых видов обязательств ни в коем случае не основана на слепом подражании европейскому законодателю по принципу «у них есть и у нас должно быть», напротив, автор находит, что далеко не весь объем установленного в Регламенте коллизионного регулирования в полной мере удачен. Но именно для ДТП и ведения чужих дел без поручения создание специальных коллизионных норм (собственных или по образцу Регламента или Конвенции) позволило бы устранить имеющуюся на текущий момент неопределенность и упростить работу суда.

В отношении ДТП более или менее очевидно, что в отсутствие специального регулирования будет применяться общая норма об обязательствах из причинения вреда, закрепленная в ст. 1219. Таким образом, использовать можно стандартный набор установленных там привязок в виде lex loci delicti commissi, lex loci damni, общего домицилия сторон и lex voluntatis. Можно отметить, что наш законодатель следует идее применимости права, общего для сторон (концепции генерального иностранного элемента). Однако в ДТП общий домицилий — это не единственное и не самое главное объединяющее стороны право. Более удачным выбором следовало бы считать общее место регистрации автомобилей, особенно с учетом распространения услуги проката транспортных средств. Безусловно, оно может применяться только в случае, если в ДТП задействовано более одного транспортного средства, но для остальных случаев достаточно ст. 1219. Общее место регистрации также упрощает решение вопросов, связанных со страхованием, так как большая часть арендованных и личных автомобилей застрахована по месту регистрации с соответствующим применимым правом. Данный способ определения применимого права был предложен еще в Гаагской конвенции⁷¹ и перенесен в неизменном виде в Регламент Рим II, что косвенно подтверждает его эффективность.

Второе обязательство, для которого предположительно требуется специальное регулирование, — это действия в чужом интересе без поручения (ведение чужих дел без поручения, или negotiorum gestio). Содержательно данное обязательство обладает достаточной спецификой, чтобы требовать отдельной коллизионной нормы, главным образом потому, что из текущего коллизионного регулирования явным образом не следует, какое правило следует применять в отсутствие такой нормы. Можно с уверенностью заключить, что п. 6 ст. 1210, говорящей о распространении автономии воли сторон на внедоговорные обязательства, применяется к таким обязательствам, поскольку исходя из положений ч. 2 ГК РФ можно квалифицировать действия в чужом интересе без поручения в качестве внедоговорного обязательства (гл. 50). Но при этом открытым остается вопрос, как следует поступать, если стороны применимое право не выбрали, какой статьей руководствоваться: общими положениями ст. 1186 о наиболее тесной связи или положениями ст. 1223 по аналогии, поскольку несомненно сходство неосновательного обогащения и ведения чужих дел без поручения, ранее относившихся доктринально к общему основанию возникновения (квазиконтрактов⁷²). Следует лишь исключить возможность обращения к ст. 1219, устанавливающей общее правило для обязательств из причинения вреда, поскольку по своей природе negotiorum gestio причинения вреда не предполагает и к такой категории неотносимо⁷³.

Регламент Рим II наряду с безусловной возможностью для сторон выбрать применимое право (исходя из положений Преамбулы), устанавливает четыре возможные привязки: право, применимое к предшествующим договорным отношениям, общий домицилий, место ведения дел, наиболее тесная связь. Содержание ГК РФ в текущем виде не позволяет прийти к выводу о возможности аналогичного подхода. Возможно, толкуя принцип наиболее тесной связи в свете п. 6 постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 9 июля 2019 г. № 24⁷⁴, где предлагается учитывать территориальную связь правоотношения, гражданство и место жительства сторон, суд и придет к выводу о возможности применения права места обогащения или права общего домицилия сторон, однако в данном случае будут отсутствовать ориентиры для сторон и предсказуемость результата толкования судом принципа наиболее тесной связи, при установлении права на основании которого суд может руководствоваться и иными соображениями с учетом положений упомянутого Постановления или использовать этот критерий как возможность обратиться к применению российского права, что может и не отвечать интересам сторон.

Что касается возможности для суда определить в качестве применимого право, которое примерялось к предшествующим отношениям сторон, это представляется возможным только в том случае, если суд обратится к положениям ст. 1223, а не 1186, применяя ее по аналогии. Это, как уже сказано выше, представляется логичным с учетом близости обязательств, однако в судебной практике такой способ определения применимого права не встречался. Это представляется негативным, потому что в случае, если в споре рассматриваются в совокупности претензии и разногласия, связанные и с договором, и с ведением дел без поручения, или вопросы действительности договора, а после установления факта его недействительности обязательство переквалифицируется в ведение чужих дел без поручения, суд может быть поставлен перед необходимостью применять при этом две различные правовые системы, что, помимо усложнения и удлинения процесса, может привести к необходимости адаптации, соотнесения материальных норм различных правовых систем, возможно, противоречащих друг другу. Кроме того, при различии права, применимого к договору, и права, применимого к ведению дел без поручения возможен конфликт квалификаций, причем тройной, если право страны суда отличается от статута договорного и внедоговорного обязательства. Этого можно избежать, если подчинить оба обязательства единому праву, что говорит о необходимости создания для суда такого очевидного пути, установив отдельную коллизионную норму для ведения чужих дел без поручения и закрепив в ней указанную привязку.

Однако наиболее актуальным представляется пробел в части полного отсутствия специального регулирования для внедоговорных обязательств, возникающих в сети Интернет. В договорных обязательствах, особенно в случае заключения договора с профессиональным участником рынка, стороны чаще всего указывают на применимое право (например, на «Алиэкспресс» ко всем договорам применяется право Гонконга⁷⁵), или как минимум при заключении договора требуется указать реквизиты, идентифицирующие контрагента, что исключает проблему анонимизации и частично — делокализации.

Во внедоговорных обязательствах мы зачастую знаем только никнейм или иное обозначение, под которым делинквент идентифицирует себя в сети. Но даже если мы выясняем его личность (что, разумеется, нельзя сделать с помощью коллизионной нормы), сама локализация вредоносного деяния зачастую затруднена, особенно в отношениях, не выходящих за рамки сети Интернет⁷⁶. Например, причинитель вреда нанес ущерб «деловой репутации» профиля в «Инстаграме», который нельзя или затруднительно связать с личностью владельца этого профиля, но при этом профиль используется для коммерческой деятельности, на которой такой ущерб отразился. Или хакер выложил в сеть код доступа пользователя к аккаунту в компьютерной игре, и сторонние лица перенесли в свои профили имевшийся у игрока инвентарь (зачастую стоящий достаточно дорого). В такой ситуации возможные локализующие факторы в виде места нахождения участников отношения или места расположения устройства, с которого причинен вред, не связаны с отношением напрямую. Расположение устройства вообще может оказаться случайным или не совпадать с локализацией по ip-адресу (адрес, с которого пользователь выходит в сеть) в связи с существованием программ, в случайном или продуманном порядке меняющих ip-адрес пользователя. В таких ситуациях можно пойти двумя путями — выработать один жесткий критерий, по возможности учитывающий интересы участников или нейтральный к ним; или отдать проблему на саморегулирование администрации ресурса, с которым связано вредоносное действие, с помощью внутренних правил поведения на таком ресурсе. Второй вариант грозит сложностью с получением реального возмещения ущерба, если делинквент никак не связан с таким ресурсом и администрация не может никаким образом наложить на него взыскание внутренними средствами. В такой ситуации поможет хотя бы, если администрация ресурса введет в содержание правил поведения на ресурсе, которые принимает любой пользователь при обращении к ресурсу, положение о праве, применимом ко всем совершаемым на ресурсе действиям.

Ситуация с выходом правоотношения за пределы сети зачастую упрощается тем, что при таком выходе у суда есть вполне конкретная территория, на которой наступили последствия вредоносного деяния. Но и для таких случаев в российском ГК требуется закрепить специальную коллизионную норму, устанавливающую привязку к праву места наступления вреда. На текущий момент для определения права, применимого к причинению вреда в сети Интернет, будет использоваться общая для таких обязательств норма ст. 1219, предусматривающая в качестве генеральной привязки не место наступления, а место причинения вреда. По уже изложенным выше соображениям, место причинения вреда в сети Интернет установить в разы сложнее, чем место его наступления. Применение права места наступления вреда является допустимым, но ограничено критерием предвидимости. Если делинквенту удастся доказать, что он не предвидел территориальную связь с государством наступления вреда, то процесс определения применимого права будет достаточно затруднен. Суду придется каждый раз задаваться вопросом, подразумевает ли совершение действий в сети Интернет потенциально возможную связь с любой юрисдикцией, следует ли учитывать доступность и релевантность ресурса при поиске, язык, использованный причинителем вреда (если это имеет отношение к делу). И это не говоря о том, что российский суд в принципе не очень эффективно применяет критерий предвидимости, в чем заключается третья затрагиваемая в данной статье проблема. Гораздо эффективней будет установление специальной привязки для обязательств, возникающих из причинения вреда в сети Интернет при условии выхода отношения за пределы сети — право места наступления вреда. А для отношений, не выходящих за рамки сети, — положения, позволяющие суду применять внутренние правила ресурса или устанавливать право на основании указаний в таких правилах.

Уже упомянутая ранее третья проблема — недостаточная определенность закрепления критерия предвидимости в нормах о праве, применимом к внедоговорным обязательствам, — с одной стороны, и недостаточные навыки суда в использовании такого критерия — с другой. Данная проблема подробно исследована автором ранее⁷⁷, в настоящей статье хотелось бы остановиться на ней лишь для полноты картины и точечно обозначить ее суть.

В нормах раздела 6 критерий предвидимости встречается дважды — в ст. 1219, устанавливающей общую норму для обязательств из причинения вреда, и в ст. 1221 о праве, применимом к ответственности производителя. Статья 1219 закрепляет предвидимости в качестве одного из условий, приводящих к альтернативности нормы. При этом такой критерий необходим для сохранения баланса интересов сторон внедоговорного обязательства. Несмотря на то что причинитель вреда является неисправной стороной и действует противоправно, на него не могут быть возложены последствия таких действий, предусмотренные юрисдикцией, связь с которой он не мог предвидеть. Одна из главных проблем заключается, скорее, не в юридической технике, а в том, что суды по большей части отказываются учитывать альтернативный характер ст. 1219⁷⁸, применяя только первую из двух привязок — место причинения вреда. Причем это не может объясняться тем фактом, что суд применяет такую привязку исторически и по привычке, поскольку в текущей редакции текст существует с принятия третьей части ГК РФ. Возможно, это объясняется тем, что комментарии по большей части указывают, что учет альтернативного характера статьи — право, а не обязанность суда⁷⁹, а суд предпочитает идти по более легкому пути. Можно предположить, что такая трактовка в некоторой степени ущемляет права истца, которой мог бы выбрать применимое право из двух предлагаемых вариантов, но суд не обязан следовать такому выбору, исходя из комментариев и сложившейся практики.

Последнее как раз объясняется недостаточно полной формулировкой статьи. В ней отсутствует указание на то, кто вправе выбирать применимое право между правом места причинения и места наступления вреда. Расплывчатая формула «может быть применено» на этот вопрос ответа не дает. Кроме того, неясно, как следует распределять бремя доказывания. Статья 1221 прямо возлагает его на производителя — причинителя вреда, чем устанавливает презумпцию предвидимости. Следует ли презюмировать предвидимость и при обращении к ст. 1219? Или, напротив, необходимо исходить из стандартного распределения бремени доказывания, при котором лицо доказывает те обстоятельства, на которые ссылается. Открытым остается вопрос, может ли причинитель вреда ходатайствовать о применении права места наступления вреда, если оно предусматривает более мягкие последствия, а потерпевший подчинен такой юрисдикции в силу гражданства или домицилия. Таким образом, уточнение формулировки в части того, кому принадлежит право ссылаться на альтернативный вариант определения применимого права, и как при этом будет распределяться бремя доказывания, возможно, сделает ситуацию более понятной для правоприменителя и приведет к увеличению числа случаев применения права места наступления вреда или, по крайней мере, к установлению баланса возможностей такого применения.

Подводя итог, следует сказать, что 6 раздел нуждается в новых корректировках, что вполне уместно с учетом того, что с момента последних изменений прошло уже пять лет. Возможно, следует задуматься о создании отдельного закона о МЧП по примеру некоторых зарубежных стран, при разработке можно будет более эффективно заполнить пробелы и устранить коллизии.

Список литературы

1) Абросимова Е. А. Внедоговорные обязательства в МЧП и косвенная автономия воли // Право и экономика. 2016. № 6.

2) Абросимова Е. А. Коллизионный аспект предвидимости при причинении вреда в сети Интернет // Российское право: образование, практика, наука. 2017. № 6.

3) Абросимова Е. А. Понятие обязательств в праве России и зарубежных стран // Евразийский юридический журнал. 2018. № 1.

4) Абросимова Е. А. Материально-правовой и коллизионный аспекты критерия предвидимости в праве России и зарубежных стран: дис. … канд. юрид. наук. М., 2018.

5) Внедоговорные обязательства в международном частном праве: монография / В. Н. Борисов, Н. В. Власова, Т. П. Лазарева и др.; отв. ред. И. О. Хлестова. М., 2017.

6) Дмитриева Г. К. Становление российской концепции правовой регламентации трансграничных внедоговорных обязательств // Вестник Университета имени О . Е. Кутафина. 2016. № 12.

7) Комментарий к Гражданскому кодексу Российской Федерации, части третьей: в 3 т. / под ред. Т. Е. Абовой, М. М. Богуславского, А. Г. Светланова. М., 2005. Т. 3.

8) Комментарий к Гражданскому кодексу Российской Федерации. Часть третья / отв. ред. Л. П. Ануфриева. М., 2004.

9) Покровский И. А. История римского права. Минск, 2002.

Признание решений о возбуждении производства по делу о несостоятельности в соответствии с правом ЕС: универсальное действие решения о возбуждении основного производства по делу о несостоятельности в государствах — членах ЕС

Белоглавек А. Й.,
доктор права, профессор юридического факультета
VSB — Технического университета Остравы (VSB-TUO)
(Чешская Республика), арбитр МКАС при ТПП РФ, адвокат

В международном частном праве ЕС проблематика дел о несостоятельности относится к наиболее сложным как с правовой, так и с политической точки зрения. Регламент (ЕС) № 1346/2000, а также Регламент (ЕС) № 2015/848 построены по принципу универсальности действия решения о возбуждении производства по делу о несостоятельности, вынесенного судом любого из государств — членов ЕС, во всех остальных входящих в состав ЕС государствах (за исключением Дании). Никакого акта признания при этом не требуется (отсутствие экзекватуры). Такое действие особым образом проецируется в том числе на государства, не являющиеся членами ЕС, прежде всего потому, что коллизионной привязкой для определения юрисдикции (международной подсудности) применительно к решениям о возбуждении основного производства по делу о несостоятельности и, следовательно, определения применимого права является не место нахождения, место занятий предпринимательской деятельностью или основное место проживания, а центр основных интересов должника (ЦОИ), который нередко не совпадает с местом нахождения, местом занятий предпринимательской деятельностью или основным местом проживания. Аналогичным образом ЦОИ должника, место нахождения которого расположено за пределами государств — членов ЕС, может находиться в государстве — члене ЕС, причем ЦОИ должника устанавливается исключительно судом, выносящим решение о возбуждении основного производства по делу о несостоятельности.

Ключевые слова: ЦОИ, экзекватура, исполнительное производство, основное производство по делам о несостоятельности, производство по делам о несостоятельности, конкурсный управляющий, сотрудничество по вопросам юстиции, управляемая универсальность, lex fori concursus, Регламент (ЕС) № 1346/2000, Регламент (ЕС) № 2015/848, место деятельности, центр основных интересов должника, суверенитет, действие ipso facto, действие erga omnes, универсальность, непосредственное признание, материально-правовое признание, коллизионное признание, процессуальное признание, признание решения, вторичное производство по делам о несостоятельности, публичный порядок, оговорка о публичном порядке, исполнение решения, возбуждение производства по делам о несостоятельности.

Recognition of decisions to open insolvency proceedings under EU law: the universal effect of the decision to open main insolvency proceedings in EU Member States

Bělohlávek A. J.,
Doctor of Law, Professor, Law Facult
of VSB — Technical University
of Ostrava (VSB-TUO) (Czech Republic),
Arbitrator of The International Commercial
Arbitration Court (Russia), advocate

From both a legal and political point of view, issues relating to insolvency proceedings are some of the most sensitive topics in EU Private International Law. Regulation (EC) 1346/2000 as well as Regulation (EU) 2015/848 are based on the principle that the decision to open insolvency proceedings by a Court in a EU Member State has universal effect in all other Member States (with the exception of Denmark). No recognizing act (exequatur) is required. This universal effect has some applicability even in relation to non-Member States. This is because the deciding factor for determining the competence (international jurisdiction) to open main insolvency proceedings and therefore also for determining the law applicable for the insolvency proceedings is not the registered seat, place of business or ordinary place of residence, but the center of main interests of the debtor (COMI), which is not uncommonly different from the debtor’s registered seat, place of business or ordinary place of residence. Thus, a debtor with a registered seat outside the EU can therefore still have its COMI in an EU Member State. The COMI of the debtor is assessed exclusively by the Court that decides to open main insolvency proceedings.

Keywords: centre of main interests, COMI, controlled universality, direct recognition, enforcement, establishment, exequatur, insolvency administrator, insolvency proceedings, ipso facto effects, legal assistance, lex fori concursus, main insolvency proceedings, opening of insoklvency proceedings, ordre public, procedural recognition, public policy, public policy reservation, recognition of a decision, Regulation (EC) No 1346/2000, Regulation (EU) No 2015/848, rogatory, secondary insolvency proceedings, substantive recognition, sovereignty.

I. Значение нормативно-правового обеспечения трансграничного производства по делам о несостоятельности в Европейском Союзе

В рамках сотрудничества по вопросам юстиции в Европейском союзе проблематика несостоятельности считается одной из наиболее сложных. Об этом в том числе свидетельствует история попыток внедрения европейского регулирования несостоятельности как в форме международного соглашения на базе Европейских сообществ (ЕС) / Европейского Союза (ЕС)⁸⁰, так и в форме непосредственно применимого законодательства ЕС (регламент, обладающий первоочередностью применения в отношении национального законодательства государств — членов ЕС). Первым успешным начинанием в этом направлении стал Регламент Совета (ЕС) № 1346/2000 от 29 мая 2000 г. о процедурах банкротства (далее по тексту «Регламент № 1346/2000»)⁸¹, который применительно к производствам, возбужденным после 26 июня 2017 г.⁸², был заменен Регламентом Европейского Парламента и Совета (ЕС) № 2015/848 от 20 мая 2015 г. о производстве по делам о несостоятельности (новая редакция) (далее по тексту «Регламент № 2015/848»). При этом оба вышеупомянутых регламента автоматически применяются во всех странах ЕС (за исключением Дании) в отношении всех дел о несостоятельности, рассматриваемых всеми судами ЕС без учета того, был ли в производстве установлен какой-либо международный (трансграничный) элемент⁸³, и обладают первоочередностью применения в отношении любого внутригосударственного регулирования. Регламент № 2015/848 применяется к производству по любым делам о несостоятельности, возбужденным с 26 июня 2019 г. В отношении производств, возбужденных до этой даты, продолжает применяться Регламент № 1346/2000. С учетом длительности рассмотрения дел о несостоятельности (особенно в сложных случаях) можно с уверенностью предположить, что оба регламента будут еще долго применяться параллельно.

Международная подсудность в рамках возбуждения производства по делам о несостоятельности регулируется ст. 3 Регламента № 2015/848. Регламент № 2015/848 так же, как и Регламент № 1346/2000, различает основное и вторичное производство по делам о несостоятельности. Коллизионной привязкой для определения юрисдикции (международной [судебной] подсудности) для возбуждения и ведения основного производства по делам о несостоятельности является так называемый центр основных интересов должника (center of main interest, далее по тексту «ЦОИ»)⁸⁴. Говоря в общем, ЦОИ является местом, которое должник регулярно использует для управления предметом своих интересов и которое может быть установлено третьими лицами. Если основные интересы должника (ЦОИ) сосредоточены на территории какого-либо из государств — членов ЕС, дело о возбуждении так называемого вторичного производства о несостоятельности подсудно суду другого государства — члена ЕС только в том случае, если место деятельности соответствующего должника находится на территории этого государства-члена⁸⁵. Действие такого производства распространяется только на имущество, находящееся на территории соответствующего государства-члена. Так же, как и в случае большинства других понятий, использующихся в Регламенте № 2015/848, понятие место деятельности наделено автономным значением, которое следует толковать исключительно в соответствии с Регламентом № 2015/848⁸⁶. «Местом деятельности», существование которого является одним из условий для возбуждения вторичного производства по делу о несостоятельности в определенном государстве, считается любое место осуществления деятельности, где должник осуществляет свою, не носящую временный характер, хозяйственную деятельность с использованием человеческих ресурсов и имущества или же осуществлял ее в течение трех месяцев, предшествующих подаче ходатайства о возбуждении основного производства по делам о несостоятельности⁸⁷.

Хотя существует опровержимая презумпция того, что ЦОИ находится в месте нахождения должника, место нахождения представляет собой в принципе лишь вспомогательную коллизионную привязку⁸⁸. Следовательно, в режиме европейского регулирования несостоятельности место нахождения не играет особой роли. Поэтому нередки случаи, когда в государствах — членах ЕС возбуждается основное производство о несостоятельности в отношении субъектов, место нахождения которых находится за их пределами, — это происходит в тех случаях, когда суд государства — члена ЕС приходит к выводу, что именно в его государстве находится центр основных интересов (ЦОИ) такого должника.

II. Исторический контекст

Признание решений о возбуждении производства по делам о несостоятельности в государствах — членах ЕС (за исключением Дании) основывается прежде всего на ст. 19 Регламента № 2015/848⁸⁹ (ранее ст. 16 Регламента № 1346/2000)⁹⁰. Все решения о возбуждении производства по делам о несостоятельности, вынесенные в соответствии со ст. 3 Регламента № 2015/848, признаются всеми государствами — членами ЕС с момента вступления соответствующего решения в силу. В пункте 2 ст. 19 Регламента № 2015/848 предусмотрено, что производства, возбужденные в соответствии с п. 1 ст. 3 Регламента № 2015/848 и п. 2 ст. 3 Регламента № 2015/848, взаимно не исключаются, причем производства в отношении одного должника, возбужденные в хронологической последовательности после возбуждения основного производства о несостоятельности, становятся вторичными производствами⁹¹.

В статье 16 Конвенции от 1995 г. содержится такое же положение, как и в ст. 16 Регламента № 1346/2000, а также в положениях ст. 19 Регламента № 2015/848.

При внесении поправок в Регламент № 1346/2000 (Регламент № 2015/848 является по сути новеллой Регламента № 1346/2000) Комиссия ЕС вместе с командой экспертов, которым было поручено провести оценку Регламента № 1346/2000 (далее по тексту — Отчет ГЛВ)⁹², пришла к выводу, что концепция и нормативно-правовое обеспечение признания решений в соответствии со ст. 16 Регламента № 1346/2000 представляют собой основу соответствующего регулирования ЕС и не подлежат изменению. При этом было подтверждено, что в данном отношении Регламент № 1346/2000 уже представляет собой максимум того, чего можно было достичь, т. е. прямое (автоматическое) признание без какого-либо промежуточного звена (экзекватура). По этой причине режим признания решений о возбуждении производства по делам о несостоятельности даже не был предметом подробного анализа опыта применения Регламента № 1346/2000⁹³.

Тем не менее в Отчете ГЛВ этой материи было уделено определенное внимание. В заключении, которое в том числе основывалось на оценке национальных отчетов, авторы констатировали, что с точки зрения признания решений о возбуждении производства по делам о несостоятельности концепция Регламента № 1346/2000 в целом работает без проблем. В этом контексте некоторые национальные докладчики отмечают несоответствие между ст. 1 Регламент № 1346/2000⁹⁴ и подп. a) ст. 2 Регламента № 1346/2000⁹⁵, с одной стороны, и Приложением А к Регламенту № 1346/2000⁹⁶, с другой стороны.

Что касается отдельных национальных отчетов, на основании которых был составлен Отчет ГЛВ, можно отметить, к примеру, следующее:

1) В этом отношении австрийскими судами прежде всего рассматривался вопрос, вправе ли временный управляющий распоряжаться активами должника⁹⁷.

2) Бельгийские суды прагматично придерживались того, идет ли речь о производствах, указанных в Приложении А к Регламенту № 1346/2000⁹⁸, а также того, был ли должник лишен права распоряжаться своими активами (было ли соответствующее право ограничено).

3) В эстонском отчете было предложено ввести единое свидетельство о назначении ликвидатора и его правомочиях, поскольку установить правомочия управляющего зачастую сложно⁹⁹.

4) В судебной практике Германии прежде всего (кроме прочего, в отношении Греции) рассматривался вопрос, как оценивать производства, возбужденные в соответствии с новым греческим законодательством, но не отраженные в Приложении А к Регламенту № 1346/2000, хотя это касалось производств, возбужденных по причине чрезмерной задолженности. Суды Германии также заняли позицию, в соответствии с которой у должника надлежит отнять право распоряжаться своим имуществом¹⁰⁰. Кроме того, судами Германии рассматривался вопрос совместимости таких производств с положениями ст. 1 Регламента № 1346/2000¹⁰¹. С точки зрения немецкой теории и практики широко обсуждалась главным образом проблема признания назначения временных управляющих¹⁰².

5) Латвийским докладчиком были в первую очередь отмечены недостатки в отношении информирования кредиторов зарубежными конкурсными управляющими, главным образом в вопросах их прав. В качестве примера была приведена информация от английских конкурсных управляющих, где часто даже не были указаны фамилия и адрес управляющего¹⁰³.

6) Польским докладчиком были упомянуты проблемы, касающиеся признания английского winding-up в силу того, что соответствующая процедура не производилась на основании судебного надзора¹⁰⁴ или волеизъявления должника. В целом Польша присоединилась к оценке, предложенной Эстонией, и порекомендовала введение единого свидетельства о назначении конкурсного управляющего¹⁰⁵. Однако предложение ввести единое свидетельство о назначении конкурсного управляющего при подготовке Регламента № 2015/848 (т. е. новеллизации Регламента № 1346/2000) поддержано не было.

7) В испанском отчете [ESP] также упоминаются проблемы, связанные с признанием английских планов по реорганизации.

Следовательно, различия между делопроизводством о ликвидации и реорганизации, а также квалификацией иностранных производств были обозначены как важная проблема, вызывающая правовую неопределенность. Тем не менее европейские законодательные органы подошли к решению этой проблемы прежде всего путем введения более подробных определений¹⁰⁶. К проблемам были также отнесены недостатки, связанные с публикацией зарубежных решений и информации о том, что в другом государстве-члене уже имел место факт возбуждения соответствующего производства¹⁰⁷.

III. Автоматическое признание решения о возбуждении производства по делу о несостоятельности — универсальное действие решения о возбуждении производства по делу о несостоятельности

III. 1. Автоматическое признание в соответствии с принципом универсальности

Принцип универсальности наиболее полно отражен и реализован в ст. 19 Регламента № 2015/848¹⁰⁸. Принцип универсальности в контексте европейского производства по делам о несостоятельности означает, что любые решения о возбуждении производства по делам о несостоятельности¹⁰⁹ обладают автоматическим действием на всей территории, на которую распространяется действие Регламента № 2015/848, т. е. во всех государствах — членах ЕС, за исключением Дании. Таким образом, решения о возбуждении производства по делам о несостоятельности, вынесенные в любом из государств-членов ЕС, обладают автоматическим действием во всех остальных странах, и для того, чтобы такое решение приобрело силу в том числе и на территории другого государства, не требуется никакого производства о признании или особого решения. Следовательно, речь идет об автоматическом действии на всей территории ЕС в рамках территориального действия Регламента № 2015/848, привязанном только лишь к действию такого решения в стране, в которой оно было вынесено. Для ряда стран такой подход не является исключением. Например, особое производство по делам о признании (производство об экзекватурном признании), проходящее отдельно от исполнительного производства в имущественных делах, попало в чешское международное частное право только в связи с рецепцией права ЕС, которое — в случае Чешской Республики — представляло собой возврат к значительно более формальному и негибкому подходу¹¹⁰. Аналогично это касается и некоторых других бывших социалистических стран, отличавшихся очень прогрессивным, неформальным подходом к признанию чужих решений. Тем не менее именно производство по делам о несостоятельности является исключением в контексте современного европейского международного частного права (права ЕС), поскольку в его рамках особый акт признания (экзекватурный акт) исключается и решения признаются автоматически лишь вследствие действия, признанного им правом ЕС (Регламент № 2015/848). Следовательно, никакое формальное признание не проводится.

Нормативно-правовое обеспечение признания решений о возбуждении производства по делам о несостоятельности в ЕС реализовано в одном из принципиально важных положений Регламента № 2015/848, представляющем, судя по всему, самый важный принцип, на котором основывается европейское производство по делам о несостоятельности¹¹¹, т. е. универсальное и автоматическое действие решения о возбуждении основного производства по делам о несостоятельности¹¹².

Решение о возбуждении производства по делу о несостоятельности, принятое судом по делам о несостоятельности одного государства-члена, действует ipso facto и erga omnes. Следовательно, в рамках территориального действия соответствующего регулирования во всех государствах-членах оно непосредственно порождает субъективные права и субъективные обязанности всех лиц в отношении производства по делам о несостоятельности, т. е. прежде всего в отношении конкурсной массы имущества должника без учета того, в каком государстве-члене она находится. Однако у этого действия есть не только субъективная, но и объективная сторона. Оно автоматически распространяется на всё имущество должника, которое находится на территории государств — членов ЕС и входит в конкурсную массу в соответствии с правом, применимым в отношении производства по делам о несостоятельности, т. е. в соответствии с нормой legis fori concursus (см. ст. 7 Регламента № 2015/848)¹¹³. Вместе с тем оно распространяется и на массу, находящуюся за пределами государств-членов, причем обеспечение доступа к имуществу, находящемуся в государствах за пределами ЕС, особенно тех, которые бы не признали производство о возбуждении производства по делам о несостоятельности, – это отдельный вопрос. Тем не менее последняя из указанных проблем не влияет на универсальность массы с точки зрения права ЕС.

Следовательно, автоматическое признание в соответствии с Регламентом № 2015/848 является качественно более высокой степенью признания решений в ЕС, чем, например, признание, предусмотренное Регламентом Брюссель I bis¹¹⁴ или другими актами права ЕС¹¹⁵. Таким образом, за решениями о возбуждении производства по делам о несостоятельности, вынесенными судами государств-членов, признается автоматическое действие, по сути как будто соответствующее решение было принято национальным судом или же другим органом любого государства-члена. Причем именно благодаря Регламенту № 2015/848, его юридической силе в рамках иерархии актов ЕС в отношении к национальным системам права, в которые он входит, а также благодаря его универсальному действию это сравнение не является простой метафорой, поскольку в сущности речь идет о своего рода quasi наделении судебными правомочиями для того, чтобы суд другого государства-члена вынес такое решение, которое бы автоматически действовало во всех остальных государствах — членах ЕС. С этой точки зрения Регламент № 1346/2000, концепция которого в этом вопросе была полностью отражена в Регламенте № 2015/848, уже представлял собой качественный перелом в процессе формирования пространства ЕС в сфере юстиции. Как минимум что касается сотрудничества в вопросах юстиции, никакими другими актами права ЕС такое действие не предусмотрено. С этой точки зрения даже ничего не меняет необходимость выполнения некоторых условий для обеспечения защиты интересов субъектов, находящихся в государствах — членах ЕС¹¹⁶, к примеру, обязанностей, вмененных в соответствии со ст. 28 и 29 Регламента № 2018/848¹¹⁷ или другими положениями Регламента № 2015/848, (не) выполнение которых само по себе не влияет на действие решения о возбуждении производства по делам о несостоятельности, а только приостанавливает, к примеру, возможность осуществления юрисдикции управляющего на территории другого государства-члена, в котором должны быть выполнены эти формальные условия. Таким образом, в подобных единичных случаях речь идет не о формальных условиях, которые должны быть выполнены для того, чтобы решение о возбуждении производства по делам о несостоятельности можно было признать и принять к исполнению в другом государстве-члене, а лишь о временном приостановлении некоторых проявлений действия данного решения.

Каждый орган другого государства, столкнувшийся с иностранным решением о возбуждении производства по делам о несостоятельности, должен решить для себя вопрос обязательности такого решения (или вынести соответствующее преюдициальное решение), т. е. определить, выполнены ли условия для признания, предусмотренные ст. 19 Регламента № 2015/848, а также другими положениями этого нормативно-правового акта ЕС, однако для этого он не производит никакой особой процедуры. Если соответствующий орган приходит к выводу, что установленные условия выполнены и речь идет о решении о возбуждении производства по делу о несостоятельности в соответствии с Регламентом № 2015/848, и исключает при этом применение оговорки о публичном порядке в соответствии со ст. 33 Регламента № 2015/848¹¹⁸, данное решение автоматически наделяется на территории его государства таким же действием, какое оно имеет в государстве, где было вынесено соответствующее решение.

Тот факт, что отечественным органом не выносится никакого особого решения о признании (решение об экзекватуре), не означает, что, например, в связи с действием в отношении текущего производства отечественный орган не может и даже не должен (если его к этому обязывает lex fori) вынести решение, которым формально констатируется, к примеру, приостановление, завершение или другая временная остановка текущего или возбужденного производства¹¹⁹. С учетом автоматического действия иностранного решения в деле о несостоятельности в другом государстве-члене в соответствии с Регламентом № 2015/848 такое решение национального органа в отношении принятого в производство дела носит исключительно декларативный характер. Не исключено, что в будущем некоторыми государствами-членами будет введен особый вид необязательного производства о признании, целью которого будет просто констатировать, т. е. чисто декларативно подтвердить вынесение и содержание иностранного решения по делу о несостоятельности для определенного государства таким образом, чтобы за счет этого прежде всего упростить сделки, заключаемые зарубежным управляющим на своей территории, и реализовать иностранное решение по делу о несостоятельности на своей территории возможно только в том случае, если управляющий или другое лицо, обладающее соответствующей активной легитимацией, ходатайствовали о вынесении такого решения. Тем не менее с учетом концепции автоматического признания зарубежных решений по делам о несостоятельности в соответствии с Регламентом № 2015/848 решение в таком производстве, если оно будет внедрено каким-либо государством, будет обладать не более чем вспомогательной функцией¹²⁰.

Для признания действия решения о возбуждении производства о несостоятельности, вынесенного в другом государстве — члене ЕС, взаимность не просто не требуется, а для вопроса взаимности в режиме Регламента № 2015/848 и в целом права ЕС вообще нет места.

Таким образом, в случае признания положением п. 1 ст. 19 Регламента № 2015/848 предусмотрено нечто качественно совершенно иное, чем то, что регулируется и подразумевается, например, в ст. 36 и послед. Регламента Брюссель I bis, причем иногда речь идет о т. н. непосредственном признании. Здесь налицо автоматическое признание без какого-либо формального акта или процедуры¹²¹.

III. 2. Условия распространения действия решения на территории другого государства

III. 2.1. Существование решения о возбуждении производства по делу о несостоятельности

Основным условием для распространения действия, предусмотренного в положении п. 1 ст. 19 Регламента № 2015/848, является (i) наличие решения о возбуждении производства по делу о несостоятельности, вынесенного судом или другим органом¹²². Следовательно, понятие суд следует толковать в его широком значении, в том числе и как другой субъект, к юрисдикции которого отнесено возбуждение производств по делам о несостоятельности, поскольку в некоторых входящих в состав ЕС государствах сам акт, которым открывается производство по делу о несостоятельности, делегируется на другие, не судебные органы, а также субъекты частного права, которым законом вверено осуществление определенных публично-правовых функций. Следовательно, речь необязательно идет о проявлении осуществления публичной власти¹²³, всегда следует исходить из того, какой субъект наделен правом вынесения соответствующего решения (осуществления соответствующего акта) в государстве, в котором находится ЦОИ должника (п. 1 ст. 3 Регламента № 2015/848), в соответствии с законодательством этого государства как правилами legis fori concursus primarii (ст. 7 Регламента № 2015/848).

Однако примеры, когда речь не идет о решении, вынесенном органом, который представляет судебную власть или ее осуществляет (или же в исключительных случаях власть административную), являются достаточно редкими.

Действие, предусмотренное в ст. 19 Регламента № 2015/848, наступает только применительно к решению, вынесенному в соответствии с территориальным действием и юрисдикцией Регламента № 2015/848. Следовательно, действие не наступает прежде всего в том случае, когда соответствующее решение было не решением, предусмотренным в ст. 3 Регламента № 2015/848, а решением, вынесенным исключительно на основании национального законодательства, которым регулируется производство по делам о несостоятельности. Как правило, это касается дел, по которым было возбуждено производство, не включенное в перечень видов производств из Приложения А к Регламенту № 2015/848. В таком случае Регламент № 2015/848 вообще не применяется. Существование такого производства, т. е. производства, возбужденного за рамками действия Регламента № 2015/848, не препятствует тому, чтобы в другом государстве было возбуждено основное производство по делу о несостоятельности, если в соответствующем другом государстве находится ЦОИ должника, или же местное производство в соответствии с п. 4 ст. 3 Регламента № 2015/848.

При этом необходимо подчеркнуть, что если выполнены условия для применения Регламента № 2015/848, т. е. речь идет о производстве по делу о несостоятельности в соответствии со ст. 1 и 2 Регламента № 2015/848, включая Приложение А¹²⁴ к Регламенту № 2015/848, допустимо вынесение решения исключительно в соответствии с Регламентом № 2015/848 и в режиме, предусмотренном этим регламентом¹²⁵. Поэтому государство не вправе посредством решения суда ограничивать свое решение о возбуждении производства по делу о несостоятельности собственной территорией. При этом не играет никакой роли то, что в самом начале, т. е. в период, когда принимается решение о возбуждении производства по делу о несостоятельности, никакого трансграничного элемента не проявляется¹²⁶. В таких случаях тоже будет использоваться Регламент № 2015/848. Ограничение решения только территорией определенного государства привело бы в конечном итоге к дискриминации зарубежных кредиторов, когда на момент вынесения решения о возбуждении производства по делу о несостоятельности существование зарубежных кредиторов банкрота может быть не выявлено.

III. 2.2. Действие решения о возбуждении производства по делу о несостоятельности: способность вызвать действие

Решение о возбуждении производства по делу о несостоятельности должно обладать действием в государстве, в котором оно было вынесено, т. е. оно должно быть наделено силой вызвать действие, признанное такому решению правилами lex fori (lex fori concursus), в стране своего происхождения. Иными словами, в стране вынесения (в стране происхождения) такого решения должны быть выполнены все условия для того, чтобы такое решение могло вызвать действие, которое с ним связывает соответствующая норма национального конкурсного законодательства¹²⁷. Следовательно, если, например, действие такого решения обусловлено его внесением в какой-либо национальный реестр или его публикацией в государстве, в котором оно было вынесено (а не в государстве, в котором должно наступить действие в соответствии со ст. 19 Регламента № 2015/848)¹²⁸ и т. д., соответствующие условия должны быть выполнены. Таким образом, такое решение признается на основании принципа всеобщего доверия к судебным решениям других государств– членов ЕС, что является проявлением максимального доверия к системе юстиции другого входящего в состав ЕС государства¹²⁹.

Предметом решения всегда должно быть решение о банкротстве в соответствии с определением понятия банкротства в регулирующем несостоятельность законодательстве legis fori concursus, а также о способе осуществления процедуры банкротства или же о назначении конкурсного управляющего. Следовательно, это должно быть решение о возбуждении производства о несостоятельности в соответствии с определением производства по делам о несостоятельности в положениях ст. 1 Регламента № 2015/848, а также в привязке к ст. 1 Регламента в положениях п. 1 ст. 2 Регламента № 2015/848 и в соответствии с перечнем соответствующих видов производств, указанном в Приложении А к Регламенту № 2015/848 для отдельных государств-членов.

Важную роль играет то, способно ли решение, вынесенное в государстве ЦОИ должника, вызвать соответствующее действие. Такое решение ex lege также приобретает [универсальное] действие во всех государствах — членах с момента получения такого действия в соответствии с lex fori concursus. При этом то, может ли соответствующее решение быть оспорено при помощи средств обжалования в стране, где оно было вынесено, или нет, не является решающим¹³⁰.

Требование, чтобы это было наделенное законной силой решение, не означает автоматически, что его нельзя оспорить при помощи любого допустимого средства обжалования. Следовательно, либо соответствующее решение должно содержать подтверждение о вступлении в законную силу, либо должно быть каким-либо другим образом доказано, что решение подлежит исполнению или же что правопорядок государства, в котором оно было вынесено, связывает с ним соответствующее действие. Иногда также говорится о т. н. принципе взаимного доверия государств-членов¹³¹. При этом простого свидетельства о вступлении соответствующего решения в законную силу, например, в форме заявления того, кто добивается действия решения о возбуждении производства по делу о несостоятельности, недостаточно. Должно быть представлено однозначное релевантное доказательство.

Отдельный вопрос представляет собой ситуация, когда действие решения о возбуждении производства по делу о несостоятельности в государстве, в котором оно было вынесено, впоследствии прекратилось в результате обжалования решений, уже вступивших или еще не вступивших в законную силу, хотя в противном случае решение о возбуждении производства было бы наделено исполнимостью, даже если только предварительной. Речь может и не идти о какой-либо окончательной исполнимости. Более того, в п. 8 ст. 2 Регламента № 2015/848 «момент возбуждения делопроизводства» определяется как момент, в который решение о возбуждении производства по делам о несостоятельности вступает в законную силу независимо от того, является ли это решение окончательным или нет»¹³². Важно, что решение о возбуждении производства по делу о несостоятельности способно вызвать действие, которое предусмотрено в таком решении и которое соответствует знаковым признакам, установленным в Регламенте № 2015/848. Если действие решения о возбуждении производства по делу о несостоятельности прекращается, последствия для актов, совершенных в другом государстве в результате его применения и в другом государстве, следует оценивать в зависимости от вида такого действия. Это значит, что если в результате возбуждения основного производства по делу о несостоятельности в другом государстве, к примеру, было открыто вторичное производство о несостоятельности¹³³ на основании правопорядка соответствующего государства, применимого к такому вторичному делопроизводству¹³⁴, необходимо оценить, каковы будут последствия для вторичного производства по делу о несостоятельности. С учетом вышесказанного, если первым было открыто производство не в том государстве, где находится место нахождения (место занятий предпринимательской деятельностью, основное место жительства), не исключено преобразование открытого в промежуточный период вторичного делопроизводства в производство основное, если, к примеру, в апелляционном производстве суд сделал вывод, что ЦОИ должника не находится в том государстве, где было первоначально возбуждено производство по делу о несостоятельности, а суд государства, где было открыто вторичное делопроизводство, пришел к противоположному выводу. Не исключается также и то, что в аналогичной ситуации исходное вторичное производство может быть переквалифицировано на местное в соответствии с п. 4 ст. 3 Регламента № 2015/848¹³⁵, даже если бы ЦОИ не находился в стране открытого в промежуточный период вторичного производства, но все условия для возбуждения производства по делу о несостоятельности были бы выполнены. Регламентом № 2015/848 такие ситуации не регулируются, но вышеописанная процедура не исключена и является, по мнению автора настоящей статьи, возможной, хотя, как уже было сказано, принципиальную роль играет в том числе и национальное законодательство государства, в котором в промежуточный период могло быть открыто соответствующее вторичное делопроизводство. Таким образом, Регламент № 2015/848 представляет собой не что иное, как препятствие для открытия другого основного производства по делу о несостоятельности в более поздний срок по причине возбужденного ранее основного производства (п. 3 ст. 3 Регламента № 2015/848)¹³⁶ и вследствие его действия (ст. 19 Регламента № 2015/848).

Важную роль в данном контексте также играет различие между материально-правовой законной силой соответствующего решения и его формальной юридической силой. При этом следует отметить, что признание в соответствии с п. 1 ст. 19 Регламента № 2015/848 является процессуальным признанием.

Для самого государства, в котором ведется делопроизводство, т. е. для государства, в котором было вынесено решение о возбуждении производства по делу о несостоятельности, положения ст. 19 (и 20) Регламента № 2015/848 не являются обязательными. Таким образом, цитируемые положения распространяются на государства, отличные от государства, в котором было вынесено решение о возбуждении производства по делу о несостоятельности. Уже в силу самой сути вопроса и в своих собственных интересах такое государство, и, наверное, даже в первую очередь именно это государство, должно было бы обеспечить эффективность и действие своего собственного делопроизводства¹³⁷.

III. 2.3. Отсутствие противоречия публичному порядку

Наличие противоречия публичному порядку как препятствие для признания решения о возбуждении производства является негативным условием признания. Поэтому решение о возбуждении делопроизводства нельзя признать, если оно противоречит публичному порядку. Препятствие противоречия публичному порядку (ordre public) регулируется положениями ст. 33 Регламента № 2015/848. Оговорка о публичном порядке применяется в исключительных случаях, однако этот институт все же имеет определенную логику¹³⁸, хотя в ряде комментариев и опубликованных материалов представлена, скорее, противоположная точка зрения.

III. 2.4. Подсудность дел о возбуждении производства о несостоятельности

Принципиально важный аспект, которому в настоящий момент, за редким исключением¹³⁹, не уделяется внимание, заключается в том, что решение о возбуждении производства по делам о несостоятельности должен вынести суд, к юрисдикции которого оно отнесено в соответствии со ст. 3 Регламента № 2015/848.

Необходимо отметить определенное и, возможно, даже в чем-то предвзятое нежелание комментаторов изучать вопрос, что произойдет в том случае, если судом было возбуждено производство по делу, которое не было ему подсудно. Регламентом № 2015/848 как таковым не устанавливаются, да и не могут быть установлены механизмы, обеспечивающие разрешение подобного конфликта. При этом речь идет об относительно тенденциозной проблеме, в которой проявилась сила государств, добившихся принятия соответствующих правил в рамках Регламента № 2015/848 (Регламента № 1346/2000). Каждое государство в своем законодательстве предусматривает механизмы защиты против любого судебного решения путем опротестования решений как уже вступивших, так и еще не вступивших в законную силу, более того, дополненных механизмами ЕС, включая делопроизводство в Суде ЕС, которому было бы подведомственно и подсудно рассмотрение такого дела. В любом случае следует избегать даже простой мысли о том, что принцип, в эксплицитном виде предусмотренный в положении п. 1 ст. 19 Регламента № 2015/848, мог бы быть своего рода европейским воплощением принципа first come first serve¹⁴⁰, поскольку недопустимо, чтобы [какой-либо] суд, вынесший решение о возбуждении производства, (просто) считался бы судом, наделенным соответствующей юрисдикцией¹⁴¹. Необходимо в максимальной степени объективизировать международную подсудность, которая должна основываться на объективных фактах. Однако именно в случаях, когда суд выносит решение о возбуждении производства по делу о несостоятельности и утверждает (устанавливает) свою международную подсудность, не являясь при этом судом государства, в котором находится место нахождения или другой квалифицированный домицилий должника, необходимо, чтобы установление таких фактов осуществлялось максимально обоснованно и объективно, что на практике очень часто не наблюдается. Это требование действительно даже несмотря на то, что в п. 2 ст. 4 Регламента № 2015/848 предусмотрена новая, установленная в отличие от Регламента № 1346/2000 в эксплицитной форме обязанность суда обосновать подсудность. Тем не менее, как правило, под прикрытием того, что решение необходимо вынести быстро или даже незамедлительно, поскольку есть угроза задержки, обоснования, если таковые вообще составляются, носят поверхностный характер, и выявление ЦОИ должника продолжает на практике ограничиваться в высокой степени формальным установлением соответствующих фактов.

При рассмотрении вопроса, обладает ли решение о возбуждении производства по делам о несостоятельности, вынесенное каким-либо судом государства-члена, действием в соответствии с п. 1 ст. 19 Регламента № 2015/848, суд всегда должен автоматически учитывать и то, идет ли речь о подсудности в соответствии со ст. 3 Регламента № 2015/848, а также то, исчерпало ли лицо, которое выдвигает или утверждает факт отсутствия подсудности, все средства для того, чтобы поставить соответствующую подсудность под сомнение, поскольку в силу автоматического признания решений по делам о несостоятельности ни одно из государств-членов не вправе рассматривать такой вопрос ex officio, так как не существует процедуры, в рамках которой такое рассмотрение могло бы производиться¹⁴², и в еще меньшей степени оно могло бы выносить в отношении такой подсудности какое-либо решение. Должник, кредиторы или другие лица, наоборот, должны использовать все средства возможной защиты еще в рамках процедуры возбуждения основного производства по делу о несостоятельности¹⁴³, а не в другом государстве на том этапе, когда в другом государстве уже наступает его действие¹⁴⁴.

С другой стороны, именно тот факт, что решение было вынесено судом, которому дело было подсудно, является одним из условий признания автоматического действия такого решения на всей территории, на которую распространяется действие Регламента № 2015/848, несмотря на то, что это иногда не соблюдается или ставится под сомнение. Именно в этот момент также открывается возможность для применения оговорки о публичном порядке в соответствии со ст. 33 Регламента № 2015/848, хотя ее применимость во многих случаях даже вызывает сомнения.

Таким образом, формулировку о подсудности в соответствии со ст. 3 (Регламента № 2015/848) нельзя отнести к функциональной подсудности, территориальной подсудности или даже к тому, что имеется в виду суд в соответствии с п. 6 ст. 2 Регламента № 2015/848. Речь идет о международной подсудности с точки зрения подсудности дела суду государства, в котором сосредоточен ЦОИ должника так, как этот вопрос регулируется ст. 3 Регламента № 2015/848. Попытки прикрыть проблему, выраженную в формулировке (цит.):
[р] ешение […], вынесенное судом государства-члена, которому дело подсудно в соответствии со ст. 3, […]¹⁴⁵, скорее всего, представляют собой попытки прикрыть истинную проблему, а именно тот факт, что в силу политических причин в основу определения ЦОИ заложена, скорее, субъективная, а не объективная сторона вопроса.

Решение о возбуждении производства по делу о несостоятельности должно быть вынесено судом в государстве — члене ЕС (за исключением Дании). Поэтому регулирование, как и весь Регламент № 2015/848, не распространяется на ситуации, где суд в соответствии со своим национальным законодательством признавал бы решение о возбуждении производства по делу о несостоятельности, вынесенное за пределами государств — членов ЕС и вне территориального действия Регламента № 2015/848. Признание решения о возбуждении производства по делу о несостоятельности, вынесенного за пределы территориального действия Регламента № 2015/848, осуществляется исключительно в соответствии с национальным законодательством о международном частном праве, и Регламент № 2015/848 не применяется¹⁴⁶.

III. 3. Банкротоспособность

Банкротоспособность с точки зрения производства по делам о несостоятельности согласно подп. a) п. 2 ст. 7 Регламента № 2015/848 рассматривается исключительно в соответствии с правилами legis fori concursus. Таким образом, отсутствие банкротоспособности должника, обусловленное его личным статусом в стране места нахождения, места занятий предпринимательской деятельностью или основного места жительства, принципиально не является препятствием для возбуждения производства по делу о несостоятельности. Эта ситуация, конечно же, наступает в том случае, когда ЦОИ находится в государстве, в котором не находится место нахождения, место занятий предпринимательской деятельностью или основное место жительства.

Недостаточная (субъективная) банкротоспособность должника в стране места нахождения, места занятий предпринимательской деятельностью или основного места жительства, если нахождение этой коллизионной привязки отличается от нахождения ЦОИ, не влечет за собой отсутствие действия решения о возбуждении производства по делу о несостоятельности в стране места нахождения, места занятий предпринимательской деятельностью или основного места жительства. Соответствующее препятствие проявляется только в том, что в стране места нахождения, места занятий предпринимательской деятельностью или основного места жительства нельзя возбудить вторичное производство по делам о несостоятельности, но это никоим образом не ограничивает универсальное действие решения о возбуждении производства по делу о несостоятельности. С учетом принципа универсальности, в данном случае прежде всего универсальности конкурсной массы, настоящее действие проявляется главным образом в отношении имущества, находящегося в стране места нахождения, места занятий предпринимательской деятельностью или основного места жительства. В соответствии со ст. 19 Регламента № 2015/848 в данном случае все же наступает действие решения о возбуждении основного производства в другом государстве (государстве ЦОИ)¹⁴⁷. Поэтому в соответствии с правом личного статуса банкротоспособность не является условием для возбуждения основного производства по делам о несостоятельности в другом государстве, если ЦОИ был установлен не в государстве личного статуса.

Общественный интерес, исключающий банкротоспособность такого субъекта в государстве домицилия, может быть настолько высоким, что даст основание для применения оговорки о публичном порядке и последующего отказа в признании решения о возбуждении основного производства по делу о несостоятельности. Таков результат строгого разграничения между материально-правовым признанием (коллизионным признанием) и признанием процессуальным. Следовательно, это не просто декларативное регулирование, представляющее то, что следует еще из п. 2 ст. 7 Регламента № 2015/848¹⁴⁸.

III. 4. Предметное содержание нормативно-правового обеспечения ЕС о признании решений о возбуждении производства по делам о несостоятельности

III. 4.1. Вид решения

По мнению некоторых авторов, п. 1 ст. 19 Регламента № 2015/848 распространяется исключительно на решения о возбуждении производства в соответствии с п. 7 ст. 2 Регламента № 2015/848¹⁴⁹, причем к любым другим решениям, кроме решений о возбуждении производства, следует применять только процедуру, предусмотренную в положении ст. 32 Регламента № 2015/848. С концептуальной точки зрения такое толкование представляется чрезмерно ограниченным. Если в сравнительном аспекте проанализировать текст п. 1 ст. 32 Регламента № 2015/848, станет очевидным, что в последнем цитируемом положении по сути также присутствует отсылка к п. 1 ст. 19 Регламента № 2015/848.

Таким образом, благодаря этому положению такой же режим, что и у решений о возбуждении производства по делам о несостоятельности, можно применить при помощи п. 1 ст. 32 Регламента № 2015/848 и к другим решениям, непосредственно связанным с ведением и прекращением производства по делам о несостоятельности, и сделать это непосредственно на основании п. 1 ст. 19 Регламента № 2015/848 или же вспомогательным применением п. 1 ст. 32 Регламента № 2015/848.

III. 4.2. Принцип универсальности в основном и вторичном производстве

Универсальное действие, влекущее за собой автоматическое признание решений, присуще как основному, так и вторичному производству¹⁵⁰. Однако значение принципа универсальности и применение ст. 19 и послед. Регламента № 2015/848 во вторичном производстве часто ограничены в силу ограниченного характера конкурсной массы, на которую распространяется действие вторичного производства.

Признание решения о возбуждении вторичного производства касается прежде всего ситуаций, когда управляющий во вторичном производстве по делу о несостоятельности реализует требование возвратить в массу предметы, вывезенные управляющим из страны вторичного производства в рамках основного производства по делу о несостоятельности, а также в некоторых других аналогичных ситуациях¹⁵¹.

III. 5. Связь между универсальным действием в соответствии с Регламентом № 42015/848 и исполнительным производством

Универсальное и автоматическое действие решения о возбуждении производства по делам о несостоятельности в соответствии со ст. 19 Регламента № 2015/848 касается только действия, связанного с решением о возбуждении производства (или же с возбуждением производства и назначением управляющего, включая его правомочия). В силу своей сути такое действие может быть лишь предметом признания, но не предметом принудительного исполнения (исполнительного производства)¹⁵². Признание и приведение в исполнение остальных решений, связанных с производством по делам о несостоятельности, регулируется п. 1 ст. 32 Регламента № 2015/848 (Haß D., 2005: 550–206, п. 1)¹⁵³, хотя и с поддержкой действия в соответствии со ст. 19 Регламента № 2015/848 так, как эта проблематика описывается в настоящей статье.

III. 6. Действие решения об отклонении ходатайства о возбуждении производства по делу о несостоятельности

То, обладает ли решение об отклонении ходатайства о возбуждении производства по делу о несостоятельности таким же действием, как и решение о возбуждении производства по делам о несостоятельности, остается неясным. Сторонники положительного ответа оперируют аргументом a maiore ad minus, оставляя без внимания тот факт, что сама формулировка подп. 1 п. 1 ст. 19 Регламента № 2015/848 при строго языковом толковании свидетельствует, скорее, об обратном¹⁵⁴. Противоположная группа правовых позиций исходит именно из языкового толкования.

Однако если провести сравнение с Регламентом Брюссель I bis¹⁵⁵ (или же более ранним Регламентом Брюссель I¹⁵⁶, в режиме Регламента Брюссель I bis следует учитывать не только утверждение, но и его обоснование, и, следовательно, признать именно то обоснование, которое отрицает юрисдикцию (международную подсудность)¹⁵⁷. В этом отношении Суд ЕС, кроме прочего, постановил, что одной из целей Регламента Брюссель I является ограничение формальности с точки зрения автономного толкования определенного акта в ЕС (автономное толкование права ЕС), т. е. признаваемого решения¹⁵⁸. Такое суждение, несомненно, обоснованно.

Однако речь идет о том, какие заключения можно признать и каким действием можно наделить решение об отклонении ходатайства о возбуждении вторичного производства. Рассмотрим ситуацию, когда решение об отклонении ходатайства о возбуждении основного производства было принято потому, что в государстве, в котором было подано ходатайство о возбуждении основного производства, не находится ЦОИ должника. Решение о юрисдикции (международной подсудности) и ее оценка при любых обстоятельствах является материально-правовым проявлением государственного суверенитета¹⁵⁹. В режиме правовой системы ЕС нарушение государственного суверенитета допустимо только в тех случаях, когда это эксплицитно предусмотрено [первичным] правом ЕС. Поэтому государство — член ЕС может прийти к выводу, что ЦОИ не находится на его территории и, следовательно, основания для возбуждения вторичного производства отсутствуют. Однако оно не может констатировать, даже obiter dictum, что ЦОИ находится в другом государстве, поскольку таким решением суд (орган публичной власти) одного государства [члена] ЕС уже нарушил бы суверенитет другого государства [члена] ЕС, который может прийти к другому заключению по тому же самому вопросу. Тем не менее, если бы он все же сделал такое заключение, за таким заключением нельзя было бы признать никакого действия, поскольку оно нарушает основополагающие принципы международного права. Поэтому действие можно признать только за отсутствием препятствия разрешенного дела в значении вынесенного ранее решения о возбуждении основного производства по делам о несостоятельности, т. е. препятствия, предусмотренного п. 3 ст. 3 Регламента № 2015/848. В этом отношении следует подчеркнуть, что суд не вправе задавать себе вопрос следующей формулировки: где находится ЦОИ? и должен формулировать вопрос следующим образом: находится ли ЦОИ должника на «моей» территории? Естественно, суд должен рассмотреть существование различных мест деятельности одного и того же должника, находящихся в различных странах, с качественной, количественной и временной точек зрения. Однако если суд по делам о несостоятельности придет к выводу, что ЦОИ не находится в его стране, он не вправе принять позицию, в которой будет прописано, где находится ЦОИ, даже если ответ на такой вопрос напрашивается сам собой и даже в том случае, если бы это было своего рода скрытым заключением при рассмотрении отдельных критериев оценки. Формулируя в эксплицитной форме заключение о том, где находится ЦОИ, если тот не находится в государстве выносящего решение суда, суд нарушил бы вышеупомянутый принцип международного права (государственный суверенитет другого государства), заключающийся в том, что право на оценку собственной юрисдикции (международной подсудности) является материально-правовым проявлением суверенитета, а в случае формирования заключения о том, что ЦОИ находится на территории другого государства, суверенитет другого государства был бы нарушен по той причине, что суд одного государства вменяет юстиции другого государства юрисдикцию (международную подсудность). Следовательно, Регламент № 2015/848 затрагивает этот принцип только при решении позитивного конфликта правомочий¹⁶⁰, но не может решить негативный конфликт правомочий путем вменения подведомственности судов другому государству, так как это явилось бы нарушением принципов международного права, которые в данном случае не должны нарушаться даже правом ЕС. Это не имеет никакого отношения к принципу признания решения того государства, которое первым вынесло положительное решение о собственной международной подсудности для ведения основного производства по делу о несостоятельности с точки зрения положительной оценки ЦОИ на своей территории¹⁶¹, поскольку речь идет о двух совершенно разных плоскостях.

Таким образом, для отказа от признания решения другого государства о том, что ЦОИ не находится на его территории, нет оснований, причем заключение о нахождении ЦОИ на территории другого конкретного государства, даже сформированное неправомочно и в нарушение международного права, ничтожно в силу нарушения основополагающих принципов международного права. Суд другого государства может признать действие такого решения только в том объеме, в котором отсутствует препятствие в виде ранее открытого основного производства по делу о несостоятельности.

При этом для суда другого государства не является обязывающей даже оценка достаточности сути дела для возбуждения производства по делу о несостоятельности. Этот вопрос является исключительной предпосылкой для возбуждения производства по делам о несостоятельности, которая рассматривается в соответствии с lex fori concursus, если такое рассмотрение вообще имеет место. Другой суд будет рассматривать этот вопрос в соответствии со своим собственным правом. В соответствии со своим собственным правом суд также рассматривает банкротоспособность должника¹⁶². Следовательно, применение ст. 19 Регламента № 2015/848 к решению об отклонении ходатайства о возбуждении производства по делу о несостоятельности à priori нельзя исключить. Поэтому, по мнению автора настоящей статьи, потенциальное действие решения об отклонении ходатайства о возбуждении производства по делу о несостоятельности наступает, а с учетом требования к упрощению сотрудничества в рамках ЕС по вопросам юстиции оно наступает (хотя и с существенными ограничениями) независимо от того, идет ли речь о прямом применении ст. 19 Регламента № 2015/848 или об определенной analogii iuris. В целом нельзя исключить того, что даже государство, в отношении которого суд другого государства будет предполагать, что в нем находится ЦОИ должника, придет к противоположному выводу, установив, что ЦОИ не находится на территории его государства и территориальная подсудность отсутствует. Регламент № 2015/848 предусматривает такие ситуации, допуская открытие местного делопроизводства в соответствии с п. 4 ст. 3 [Регламент № 2015/848]¹⁶³. Таким образом, признание негативного чужого решения в большинстве случаев ограничивается только действием, заключающимся в отсутствии препятствия в виде открытого ранее основного производства по делу о несостоятельности.

IV. Признание основного производства по делам о несостоятельности и возбуждение вторичного производства по делам о несостоятельности

Итак, конкурсное право основывается на принципе управляемой универсальности. В целях сохранения привязки к территории действие производства по делу о несостоятельности, возбужденного в одном государстве, не всегда целиком касается территории другого государства-члена. Приостановку, хотя и неполную, вызывает лишь возбуждение вторичного производства по делу о несостоятельности¹⁶⁴.

Вторичное производство можно возбудить в любой момент после возбуждения основного производства по делу о несостоятельности в государстве ЦОИ должника в любом другом государстве — члене ЕС (за исключением Дании), в котором находится место деятельности должника¹⁶⁵ и в котором выполнены другие условия для возбуждения производства по делам о несостоятельности в соответствии как с Регламентом № 2015/848 (прежде всего, наличие места деятельности в данном государстве согласно п. 2 ст. 3 и ст. 34 Регламента № 2015/848)¹⁶⁶, так и с нормативно-правовыми актами legis fori concursus secundarii (прежде всего применительно к банкротоспособности должника). Эта возможность никак не ограничена во времени, и вторичное производство может быть возбуждено в любой момент после возбуждения основного производства по делу о несостоятельности. Таким образом, положение п. 2 ст. 19 Регламента № 2015/848¹⁶⁷ только подтверждает отсутствие какого-либо пресекательного срока, в течение которого допустимо возбуждение вторичного производства. Разумеется, можно согласиться с мнением о высокой вероятности того, что при рассмотрении вопроса, касающегося действия негативного решения о (не) возбуждении производства по делу о несостоятельности, Суд Европейского союза вынесет аналогичное или подобное решение¹⁶⁸, хотя такие оценки носят в высшей степени проблематичный и обманчивый характер.

Пункт 2 ст. 19 Регламента № 2015/848 все же не является простым подтверждением регулирования, содержащегося в положении п. 2 ст. 3 Регламента № 2015/848. В статье 3 Регламента № 2015/848 регулируется только международная подсудность. Таким образом, положение п. 2 ст. 19 Регламента № 2015/848 выполняет и определенную координирующую роль между основным и вторичным производством в результате действия основного производства по делам о несостоятельности¹⁶⁹.

Решение о возбуждении вторичного производства по делу о несостоятельности касается, однако, только конкурсной массы (имущества должника), находящейся в стране такого [возможного] вторичного производства¹⁷⁰. Исключения в отношении единой массы применительно к некоторым имущественным ценностям, например, к праву на нематериальные блага в соответствии с правом ЕС¹⁷¹ и т. п., особо регулируются Регламентом № 2015/848¹⁷².

Список литературы

1) Akehurst M. Jurisdiction in International Law // British Yearbook of International Law. 1972–1973. Vol. 46.

2) Bělohávek A. Procesní smlouvy a kvalifikace rozhodčích a prorogačních smluv: aplikace hmotněprávní úpravy na smlouvy s procesním účinkem pro futuro. Právník. Praha: Ústav státu a práva Akademie věd ČR v. v.i. 2012. V. CLI. № 9.

3) Bělohlávek A. The definition of procedural agreements and the importance to define the contractual nature of the arbitration clause in international arbitration // Roth M. et Geistlinger, M. (eds.) Yearbook on International Arbitration. Antverpen/Copenhagen/Zurich/Wien: Intersentia / Neuer Wissenschaftlicher Verlag. 2012. Vol. II.

4) Bělohlávek A. Court Jurisdiction as an Expression of Sovereignty: A State´s Own Assessment of Court´s Jurisdiction as a Material Expression of State Sovereignty // Czech Yearbook of International Law: State Sovereignty. 2019. V. X.

5) Bělohlávek A. Zavedení tzv. exequatur do českého právního řádu // Právní zpravodaj. Praha, 2004. № 5.

6) Bělohlávek A. Impact of Insolvency of A Party on Pending Arbitration Proceedings in Czech Republic, England and Switzerland And Other Countries // Yearbook on International Arbitration. Antverpen/Berlin/Copenhagen/Wien/Graz: EAP (European Academic Press) / Neuer Wissenschaftlicher Verlag. 2010. Vol. I.

7) Bowet D. Changing Patterns of Authority over Activities and Resource // British Yearbook of International Law. 1983. Vol. 53. № 1.

8) Brodec J. Evropský exekuční titul a evropský platební rozkaz. Právník. Praha, 2005. V. 144. № 9.

9) Duursma-Kepplinger H.-Ch. Duursma D. et Chalupsky E. Europäische Insolvenz-ordnung. Kommentar. Wien; New York, 2002.

10) Fletscher I. F. Insolvency in Private International Law. Oxford, 1999.

11) Haß D., Huber P., Gruber U., Heiderhoff B. et Herweg, Chr. EU-Insolvenzverordnung. Kommentar. München. 2005.

12) Hess B., Oberhammer P., Pfeiffer Th. et al. External Evaluation of Regulation No. 1346/2000/EC on Insolvency Proceedings. C. H. Beck/Hart/Nomos. 2014.

13) Kolmann S. Kooperationsmodelle im internationalen Insolvenzrecht: Empfiehlt sich für das deutsche internationale Insolvenzrecht eine Neuorientierung. Bielefeld, 2001.

14) Lüke W. Das europäische Insolvenzrecht // Zeitschrift für Zivilprozeß. 1998.

15) Mankowski P., Müller M. F. et Schmidt J. EuInsVO 2015. Europäische Insolvenzverordnung 2015. Kommentar. München. 2016.

16) Mäsch G. Europäische Insolvenzverordnung // Rauscher T. et al. Europäisches Zivilprozeßrecht. Kommentar. 2. vyd. München. 2006.

17) Pauknerová M. Evropské právo a některé nové trendy v mezinárodním právu soukromém. Právník. Praha: Akademie věd České republiky. 2009. Vol. 148. № 2.

18) Pauknerová M. Svoboda usazování obchodních společností v Evropské unii. Právní rozhledy (příloha — Evropské právo). 2001. Vol. 5. № 9.

19) Paulus Chr. Europäische Insolvenzverordnung. Kommentar. 5 auf. Frankfurt a. M., 2017.

20) Pfeiffer M. Kde bydlí právnická osoba? Obvyklý pobyt a bydliště právnických osob z perspektivy evropského mezinárodního práva soukromého. Právník. Praha: Ústav státu a práva Akademie věd České republiky. 2014. Vol. 153. № 7.

21) Pfeiffer M. Kritérium obvyklého pobytu v mezinárodním právu soukromém. Praha, 2013.

22) Potthast K.-P. Probleme eines Europäischen Konkursübereinkommens: Das Internationale Insolvenzrecht in den Entwürfen der Europäischen Gemeinschaft für ein Abkommen über Konkurse, Vergleiche und ähnliche Verfahren. Frankfurt a. M., 1995.

23) Raymond J. Exercise of Concurrent International Jurisdiction: «Move with Circumspection Appropriate» // Boston College Industrial and Commercial Law Review. 1967. Vol. VIII. № 4.

24) Rixecker R. et Säcker F. J. (eds.) Münchener Kommentar zum Bürgerlichen Gesetzbuch (BGB). 5 auf. München, 2010.

25) Rozehnalová N. Určení fóra a jeho význam pro spory s mezinárodním prvkem. Bulletin advokacie. Praha. 2005. č I: № 4. s. 8–16; č II: № 5.

26) Rozehnalová N., Valdhans J. Evropský justiční prostor ve věcech civilních. Část III.: Nařízení č. 44/2001 (ES) o příslušnosti a uznání a vykonatelnosti rozhodnutí ve věcech občanských a obchodních základní pravidlo o pravomoci, speciální pravomoc. Právní forum. Praha. 2005. Vol. 2.
№ 4.

27) Růžička K. Rozhodčí řízení před Rozhodčím soudem při Hospodářské komoře ČR a Agrární komoře ČR. Plzeň. 2005.

28) Ryngaert C. Concept of Jurisdiction in international Law. Oxford, 2015.

29) Sehnálek D. Sudiště v elektronickém rozhodčím řízení. Časopis pro právní vědu a praxi. Brno. 2004. Vol. 12. № 4.

30) Smid S. Deutsches und Europäisches Internationales Insolvenzrecht. Kommentar. Stuttgart/Berlin/Köln a.R. 2004.

31) Thieme J. Inlandsvollstreckung und Auslandskonkurs. Rabels Zeitschrift für ausländisches und internationales Privatrecht. 1973. № 37.

32) Tichý L. Základy uznání cizích soudních rozhodnutí v českém a evropském právu. Acta Universitatis Carolinae — Iuridica. Praha. 1995. № 1–2.

33) Virgós M. et Schmit E. Erläuternder Bericht zu dem ES-Übereinkommen über Insolvenzverfahren // Stoll H. Vorschläge und Gutachten zur Umsetzung des ES-Übereinkommens über Insolvenzverfahren im deutschen Recht. Tübingen, 1997.

34) Zobel P. Schiedsgerichtsbarkeit und Gemeinschaftsrecht. Studien zum ausländischen und internationalen Privatrecht 154. Tübingen, 2015.

Признание и приведение в исполнение иностранных судебных решений в Евразийском экономическом союзе

Брановицкий К. Л.,
доктор юридических наук,
доцент кафедры гражданского процесса
Уральского государственного
юридического университета

В настоящем исследовании автор анализирует институт экзекватуры в одном из самых молодых интеграционных объединений — Евразийском экономическом союзе. Новая интеграция оказалась во многом «заложником» сложившегося после распада СССР международно-правового регулирования этого важнейшего для любой интеграции института. Регулирование времен СНГ, имевшее свои отличные от современной евразийской интеграции цели и задачи, вряд ли позволит в ближайшее время вести речь о создании единого правового пространства. Несовершенство существующего механизма признания и приведения в исполнение иностранных судебных решений, а также отсутствие собственного (в рамках Евразийского экономического союза) может выступить серьезным вызовом в создании единого безбарьерного рынка.

Ключевые слова: признание и приведение в исполнение иностранных судебных решений, Евразийский экономический союз, экзекватура, единое правовое пространство.

Recognition and Enforcement of foreign judgments in the Eurasian Economic Union

Branovitskiy K. L.,
Doctor of Juridical Sciences, Associate professor,
Department of Civil Procedure,
Ural State Law University

The article provides an overview of the exequatur in one of the youngest integration associations — the Eurasian Economic Union. The new integration turned out to be in many respects a «hostage» of the international legal regulation of the institution of exequatur, which was established after the breakup of the USSR. The regulation of the times of the CIS had its own purpose and objectives, different from modern Eurasian integration. Such regulation is unlikely to allow in the near future to talk about creating a common legal framework. The defects of the existing mechanism for the recognition and enforcement of foreign judgments, as well as the degecit of one’s own (within the framework of the Eurasian Economic Union) can pose a serious challenge in creating a common barrier-free market.

Keywords: recognition and enforcement of foreign judgments, Eurasian Economic Union, exequatur, common legal framework.

1. Общие положения

В доктрине гражданского процесса судебные решения рассматриваются в качестве разновидности властных актов, вследствие чего их действие ограничивается территорией государства принятия¹⁷³. Иностранные судебные решения не могут исполняться так же, как решения отечественных судов, поскольку речь идет о проявлении властных полномочий другого суверенного государства¹⁷⁴. Их исполнению должна предшествовать процедура признания, которая подчиняется нормам национального права. При этом общей международно-правовой обязанности признавать решения иностранных судов в настоящее время не существует¹⁷⁵.

В международном гражданском процессе существуют различные системы классификации моделей/систем признания иностранных судебных актов. Так, например, в науке международного гражданского процесса Германии выделяются такие системы, как¹⁷⁶:

– система, требующая санкционирования решения иностранного суда судебным или административным органом государства исполнения;

– автоматическое признание (в силу закона) при условии наличия соответствующих предпосылок для признания решения иностранного суда, не требующая вынесения специального акта, санкционирующего признание;

– смешанная система с признанием в силу закона, но с ограничением действия иностранного судебного решения (исполнимость), для которого необходимо вынесение декларативного суверенного акта со стороны компетентного органа государства исполнения, в котором констатируется наличие необходимых предпосылок.

В отечественной процессуальной доктрине системы исполнения иностранных судебных решений принято классифицировать следующим образом: система формальной проверки, а также установления непротиворечия его публичному порядку страны и выполнения ряда других условий; система выдачи экзекватуры; система регистрации решения в особом реестре при наличии определенных условий¹⁷⁷.

2. Признание и приведение в исполнение иностранных судебных решений на постсоветском пространстве

Образование на территории бывшего СССР 15 суверенных государств породило целый комплекс проблем, связанных с необходимостью сохранения и развития экономических, социальных и, как следствие, правовых связей в отношениях между соседними странами. Один из ключевых вопросов, возникших в результате исчезновения единой союзной правовой и судебной системы, заключался в необходимости срочного создания правового механизма, позволяющего обеспечить признание и исполнение судебных решений, вынесенных судами вновь образованных государств¹⁷⁸.

В момент образования суверенных государств законодательство стран — участниц СНГ по рассматриваемому вопросу продолжило советскую традицию необходимости наличия международного договора и выдачи экзекватуры.

Следует подчеркнуть, что на сегодняшний момент на пространстве ЕАЭС продолжается действие многосторонних соглашений в сфере гражданского процесса, заключенных еще в рамках СНГ. При этом, к большому сожалению, тенденций к упрощению процедуры признания и приведения в исполнение или стремления к переходу к «открытой» модели не наблюдается, что было бы ожидаемым исходя из евразийской интеграции, а скорее, наоборот, происходит усложнение процедуры путем появления дополнительных оснований к отказу.

а) Признание и приведение в исполнение на основании Киевского соглашения

В соответствии с положениями ст. 7–10 Киевского соглашения государства-участники взаимно признают и исполняют на своих территориях вступившие в законную силу решения компетентных судов (включая решения третейских судов), при этом четко определяется, в каких случаях в приведении в исполнение решения суда одного государства на территории другого может быть отказано.

Основанием для отказа в исполнении решения является либо нарушение права должника на защиту в ходе судебного процесса либо несоблюдение установленного Соглашением разграничения компетенции судов, а также истечение трехлетнего срока давности для предъявления решения к принудительному исполнению. Следует отметить, что указанные основания подлежат проверке судом при наличии заявления заинтересованной стороны с представлением соответствующих доказательств.

Процедура признания и приведения в исполнение судебных решений таким образом должна состоять из нескольких стадий (первая — автоматическая на предмет проверки прилагаемых документов, вторая — инициативная по заявлению заинтересованной стороны с точки зрения наличия/отсутствия основания к отказу в исполнении)¹⁷⁹. Таким образом, отказ в реализации правоприменительного иностранного акта возможен только при наличии возражения со стороны должника.

С учетом изложенного суд государства исполнения, в который подано соответствующее ходатайство, не обязан по собственной инициативе проверять наличие оснований к отказу применительно к ст. 9. При этом Киевское соглашение не предусматривает обязанности проводить судебное заседание с извещением ответчика¹⁸⁰. Обращает на себя внимание, что даже в случае перехода к инициативной стадии речь будет идти о проверке сокращенного перечня условий признания и приведения в исполнение (в сравнение с заключенными позднее многосторонними соглашениями). Так, в частности, в ст. 9 отсутствует возможность отказа в случае противоречия иностранного судебного решения публичного порядка государства исполнения.

В перечне оснований для отказа в приведении в исполнение иностранного судебного решений в ст. 9 Киевского соглашения указываются:

– судом запрашиваемого государства — участника СНГ ранее вынесено вступившее в силу решение по делу между теми же сторонами, о том же предмете и по тому же основанию;

– имеется признанное решение компетентного суда третьего государства — участника СНГ либо государства, не являющегося членом Содружества, по спору между теми же сторонами, о том же предмете и по тому же основанию;

– спор в соответствии с настоящим Соглашением разрешен некомпетентным судом;

– другая сторона не была извещена о процессе;

– истек трехгодичный срок давности предъявления решения к принудительному исполнению.

В то же время наличие такого основания, как признанное (не вынесенное) ранее решение иностранного суда по тождественному спору, в совокупности с отсутствием нормы о взаимосвязанных производствах в соответствующей статье о международной компетенции наглядно демонстрирует крайне низкую степень координации действий судебных органов по тождественным делам. Речь в данном случае не просто о том, что ранее начатый иностранный процесс по тождественному иску совершенно не учитывается в суде государства, возбудившего производство позднее, но и том, что вступившее в законную силу решение иностранного суда (до момента выдачи экзекватуры) также не способно оказывать никакого влияния на судопроизводство в государствах-участниках Киевского соглашения.

b) Признание и приведение в исполнение на основании Минской конвенции

Одним из важнейших правовых источников, регулирующих вопросы признания и приведения в исполнение иностранных судебных решений на пространстве СНГ, ЕврАзЭС, а затем и ЕАЭС (в отношениях с РФ), достаточно долгое время выступала Минская конвенция. Сравнительный анализ, проведенный Экономическим Судом СНГ показал наличие существенных различий в механизмах признания и приведения в исполнение иностранных судебных решений между Минской конвенцией и Киевским соглашением¹⁸¹.

На основании ст. 51 Конвенции каждая из договаривающихся сторон на условиях, предусмотренных настоящей Конвенцией, признает и исполняет решения, вынесенные на территории других договаривающихся сторон по гражданским и семейным делам, включая утвержденные судом мировые соглашения по таким делам и нотариальные акты в отношении денежных обязательств, а также решения судов по уголовным делам о возмещении ущерба.

Вступившие в законную силу решения, не требующие по своему характеру исполнения (решения по опеке и попечительству, о расторжении брака и т. д.), признаются на территории других договаривающихся государств без специального производства при наличии в совокупности двух условий (ст. 52): учреждения юстиции запрашиваемой договаривающейся стороны не вынесли ранее по этому делу решения, вступившего в силу (1)¹⁸²; дело в силу положений Минской конвенции или законодательства государства исполнения (при отсутствии соответствующего регулирования в конвенции) не относится к исключительной компетенции учреждений юстиции государства исполнения.

В отношении иных решений установлен следующий порядок признания и приведения в исполнение. Ходатайство о разрешении принудительного исполнения по выбору заинтересованного лица может подаваться в компетентный суд государства исполнения либо в суд первой инстанции государства, вынесшего судебный акт. В последнем случае суд первой инстанции направляет ходатайство суду, компетентному вынести решение по заявленному ходатайству¹⁸³. К ходатайству прилагаются: решение или его заверенная копия, а также официальный документ о том, что решение вступило в законную силу и подлежит исполнению (1); документ, из которого следует, что сторона, против которой было вынесено решение, не принявшая участия в процессе, была в надлежащем порядке и своевременно вызвана в суд (2); документ, подтверждающий частичное исполнение решения на момент его пересылки (3); документ, подтверждающий соглашение сторон по делам договорной подсудности (4). Ходатайство и прилагаемые документы должны быть снабжены заверенным переводом на язык договаривающейся стороны или русский язык (ст. 53).

Компетентный суд государства исполнения при рассмотрении ходатайства ограничивается установлением того, что предусмотренные Минской конвенцией условия соблюдены (отсутствуют основания к отказу по ст. 55) без проверки решения по существу. Дискуссионным является вопрос о том, проверяется ли при признании и исполнении акта иностранного суда возможность нарушения суверенитета, безопасности, основных принципов законодательства запрашиваемого государства. Несмотря на то, что в специальной норме ст. 55 такое основание для отказа в исполнении как ordre public отсутствует, толкование понятия правовая помощь, включающего в себя признание и исполнение иностранных судебных решений, позволяет некоторым авторам вести речь о применимости ст. 19 и к случаям экзекватуры¹⁸⁴.

По итогам рассмотрения суд принимает решение о принудительном исполнении, при этом сам порядок исполнения определяется правилами lex fori. Под порядком принудительного исполнения в смысле Конвенции понимается в том числе разрешение вопросов о допустимости признания и исполнения¹⁸⁵.

Каталог оснований к отказу в признании и исполнении иностранного решения по ст. 55 Минской конвенции значительно отличается от регулирования ст. 9 Киевского соглашения. В частности, расширительно сформулировано такое условие, как отсутствие надлежащего извещения ответчика. Так, п. «б» ст. 54 Минской конвенции требует не только своевременного, но и надлежащего извещения стороны ответчика.

c) Признание и приведение в исполнение на основании Московского соглашения

Из анализа текста данного многостороннего соглашения следует, что в нем предусматривается два самостоятельных режима приведения в исполнение: в случае обращения взыскания на имущество должника (1); в случае обращения взыскания на денежные средства в банке (2).

Так, в соответствии со ст. 3 данного многостороннего соглашения вступившее в законную силу решение компетентного суда одной договаривающейся Стороны исполняется на территории другой договаривающейся Стороны в бесспорном порядке. Обращение взыскания на имущество производится на основании ходатайства взыскателя, поданного в компетентный суд. Перечень документов, представляемых вместе с ходатайством взыскателя, закреплен в ст. 3 и во многом повторяет аналогичные требования Киевского соглашения. При наличии указанных документов суд, не проверяя иностранное судебное решение, должен вынести определение о разрешении принудительного исполнения¹⁸⁶. С учетом того, что положениями Соглашения не предусматривается право должника представления своих возражений, равно как и порядок их рассмотрения, то можно вести речь о практически автоматическом характере получения решения об обращении взыскания на имущество должника.

Применительно к случаям обращения взыскания на денежные средства должника в банке закрепляется следующий порядок. Согласно ст. 5 взыскатель имеет возможность непосредственного предъявления, основанного на решении платежного документа с приложением: исполнительного документа государства, в котором было принято решение; должным образом заверенной копии решения компетентного суда с подтверждением о вступлении его в законную силу; заверенным компетентным судом документом, подтверждающим участие должника в судебном заседании или документом о своевременном получении должником надлежащего извещения о судебном процессе указанных (ст. 3) документов. Далее банк, обслуживающий должника, производит списание присужденной суммы с банковского счета должника.

Вместе с тем из анализа текста соглашения следует, что такой «упрощенный» порядок может применяться к ограниченному числу случаев, а именно – когда должник не заявит возражений против исполнения.

Речь в данном случае о том, что в силу ст. 8 при поступлении мотивированных возражений должника против исполнения взыскатель все равно должен будет обращаться в компетентный суд за экзекватурой (разрешением принудительного исполнения). При таком развитии событий компетентный суд назначает судебное заседание с извещением должника, предметом которого является проверка соблюдения требований ст. 8 Киевского соглашения, а также отсутствие оснований к отказу в приведение в исполнение по ст. 9 Киевского соглашения.

В случае непредставления взыскателем необходимых документов банк возвращает платежный документ без исполнения. После чего взыскатель вправе обратиться с ходатайством о разрешении принудительного исполнения суда в компетентный суд (ст. 8). При невозможности списания суммы долга со счета должника из-за отсутствия денежных средств банк возвращает взыскателю исполнительный документ, после чего последний вправе обратиться в компетентный суд с ходатайством об обращении взыскания на имущество должника.

Системное толкование положений ст. 3, 5, 8, 9 Московского соглашения позволяет сделать вывод о том, что обращение в банк является обязательным/предварительным этапом исполнения требований исполнительных документов по денежным требованиям¹⁸⁷. При этом для блокирования действий банка по списанию и переходу всей «упрощенной» процедуры в ординарную достаточно мотивированных возражений должника. Речь в данном случае идет именно о блокировании должником процедуры исполнения, поскольку из буквального толкования ст. 8 следует, что единственным управомоченным субъектом в плане дальнейшего хода всего судебного процесса является взыскатель. При этом смысл такого «упрощенного» порядка исполнения возникает только при отсутствии возражений должника.

Большое количество отсылочных норм, риски признания неконституционными отдельных норм, прежде всего ст. 13 (право высших судов по экономическим спорам давать на своей территории обязательные для всех организаций и должностных лиц указания по обеспечению исполнения решений компетентных судов договаривающихся сторон), расширения круга участников процесса приведения в исполнение (за счет банков), полный отказ от процедуры экзекватуры (как возможная угроза суверенитету)¹⁸⁸ значительно снизили привлекательность Московского соглашения на пространстве СНГ.

В научной литературе распространенной является точка зрения о том, что данное многостороннее соглашение представляет собой «на редкость неудачную попытку введения регулирования упрощенного порядка в рамках СНГ решений государственных судов по хозяйственным спорам»¹⁸⁹. Критически оценивая содержание Московского соглашения, единственным аспектом, в котором авторам удалось развить положения Киевского соглашения (одна из целей принятия документа), следует считать появление возможности для взыскателя непосредственного обращения в кредитное учреждение на территории другого договаривающегося государства для взыскания денежных средств.

d) Признание и приведение в исполнение на основании Кишиневской конвенции

В части признания и приведения в исполнение иностранных судебных решений предусматривается в целом аналогичный Минской конвенции режим признания с некоторыми дополнениями.

Во-первых, за счет привнесения решений судов о наложении ареста на имущество, включая денежные средства на банковских счетах, в целях обеспечения иска, ст. 54 Кишиневской конвенции был расширен каталог судебных актов, подпадающих в сферу действия документа. Подобное расширение требует более детального рассмотрения хотя бы потому, что в подготовленном еще в 2010 г. проекте Закона РФ «О ратификации Конвенции о правовой помощи и правовых отношениях по гражданским, семейным и уголовным делам» (Кишиневская конвенция) на первом месте шла речь об оговорке о недопустимости признания и приведения в исполнение такого рода судебных актов¹⁹⁰.

Вопрос допустимости признания и приведения в исполнение судебных актов об обеспечении иска имеет обширную историю в процессуальной доктрине и практике¹⁹¹. Действующие на момент подписания Кишиневской конвенции многосторонние соглашения (Киевское соглашение, Минская конвенция) однозначного регулирования по вопросу обеспечительных мер не содержали¹⁹². Речь в данном случае не только о соответствующем регулировании в перечне иностранных решений, подлежащих признанию и приведению в исполнение (ст. 7 и ст. 51 соответственно), но и о предусмотренных формах и видах правовой помощи¹⁹³.

В целях разграничения двух самостоятельных процессуальных действий (принятие обеспечительных мер в порядке правовой помощи по запросу иностранного суда¹⁹⁴, признание и приведение в исполнение иностранных судебных актов о принятии обеспечительных мер) представляется необходимым рассмотреть данные вопросы отдельно друг от друга.

Применительно к принятию обеспечительных мер в порядке правовой помощи по запросу иностранного суда на пространстве СНГ дискуссия вышла на уровень высшей судебной инстанции данного интеграционного объединения. Так, Экономический Суд СНГ, разъясняя положения Киевского соглашения на предмет того, включает ли взаимное оказание правовой помощи выполнение такого процессуального действия, как принятие обеспечительных мер по поручению иностранного суда, отмечал следующее¹⁹⁵. Конструкция соответствующей нормы об объеме правовой помощи (ст. 5 Киевского соглашения) носит открытый, неисчерпывающий характер, что в совокупности с действием lex fori при непосредственном исполнении поручения подразумевает необходимость анализа соответствующего национального правового регулирования.

Проведенный сравнительно-правовой анализ процессуального законодательства договаривающихся сторон показал, что национальные процессуальные кодексы содержат схожие положения, устанавливающие открытый перечень отдельных процессуальных действий, которые может осуществить компетентный суд по поручению иностранного суда. Вместе с тем согласно поступившей в Экономический Суд СНГ справочной информации из верховных, высших хозяйственных, экономических судов, принятие обеспечительных мер по поручению иностранного суда не входит в объем правовой помощи¹⁹⁶ либо судебная практика по данному вопросу отсутствует¹⁹⁷.

В результате Экономическим Судом СНГ было отмечено, что несмотря на открытый характер перечня процессуальных действий отсутствие детализации объема процессуальных действий и общих подходов в вопросах исполнения поручений об оказании правовой помощи в рамках Киевского соглашения вызывает затруднения в их применении на практике. При этом перечень процессуальных действий в рамках взаимного оказания правовой помощи, изложенный в толкуемой норме, все-таки не предусматривает такого процессуального действия, как принятие обеспечительных мер.

Несмотря на то что разъяснения Экономического Суда СНГ затрагивали положения Киевского соглашения, представляется возможным в части возможности принятия обеспечительных мер в порядке правовой помощи распространить их и на Кишиневскую конвенцию. Аргументом подобной аналогии является схожесть правового регулирования, а именно – отсутствие прямого упоминания об обеспечительных мерах в нормах о правовой помощи. С высокой долей вероятности можно предположить, что и для судебного правоприменения Кишиневской конвенции отсутствие детализации объема процессуальных действий может выступить непреодолимым препятствием для совершения процессуальных действий.

Возникновение такого препятствия возможно в силу превалирующего в цивилистическом процессе стран СНГ подчинения процессуальной форме, основанного на жесткой связанности суда и участников процесса законом, а также связанного с этим стремлением судей в возникающих вопросах получить готовую инструкцию по правильному поведению¹⁹⁸.

С точки зрения допустимости приведения в исполнение иностранных судебных актов о принятии обеспечительных мер на основании ст. 54 Кишиневской конвенции следует отметить следующее. Речь идет о распространении конвенционального режима исключительно на решения о наложении ареста на имущество, включая денежные средства на банковских счетах, в целях обеспечения иска. В качестве главной задачи при этом рассматривалось обеспечение реального исполнения будущего судебного или арбитражного решения (они выступают своего рода гарантом фактического исполнения решения)¹⁹⁹.

В целом, поддерживая любое расширение каталога судебных решений, подлежащих признанию и приведению в исполнение на пространстве такого интеграционного объединения, как СНГ, следует с сожалением констатировать, что корреспондирующие ст. 54 другие положения Кишиневской конвенции по необъяснимым причинам остались без необходимых уточнений/изменений.

Речь, в частности, может идти о норме подп. «б» п. 2 ст. 56, в которой дословно воспроизведены положения ст. 53 Минской конвенции. Каким образом заявитель сможет приложить к ходатайству о выдаче экзекватуры на решение о принятии обеспечительных мер в виде наложения ареста на имущество документ, из которого следует, что сторона, против которой было вынесено решение, не принявшая участия в процессе, была в надлежащем порядке и своевременно вызвана в суд, а в случае ее процессуальной недееспособности была надлежащим образом представлена (требования подп. «б» п. 2 ст. 56 Кишиневской конвенции), не совсем понятно. Существенным признаком обеспечительных мер является их внезапность для противной стороны, поскольку только так в некоторых случаях достигается возможность обеспечения реального исполнения будущего судебного решения. Не предусмотрев исключений из общего перечня прилагаемых к ходатайству документов и объемов судебной проверки по п. 2 ст. 54, разработчики тем самым оставили заявителя один на один с национальными судами и их потенциально различным толкованием.

Следует отметить, что в отечественной судебной практике представлен отличный от конвенционального регулирования подход. В частности, в соответствии с п. 33 постановления Пленума Высшего Арбитражного Суда РФ от 12 октября 2006 г. № 55 «О применении арбитражными судами обеспечительных мер» судебные акты иностранных судов о применении обеспечительных мер не подлежат признанию и принудительному исполнению на территории Российской Федерации, поскольку не являются окончательными судебными актами по существу спора, вынесенными в состязательном процессе.

Во-вторых, в отличие от Минской конвенции (ст. 51) норма ст. 54 Кишиневской конвенции была дополнена тем, что признание и исполнение решений, указанных в п. 1 настоящей статьи, осуществляется в соответствии с законодательством запрашиваемой договаривающейся стороны. Речь в данном случае идет о процессуальном порядке рассмотрения ходатайства о выдаче экзекватуры, который и так, по общему правилу, традиционно подчинялся lex fori. Смысл подобного уточнения, особенно применительно к содержанию п. 3 ст. 57, стремится к нулю²⁰⁰.

В-третьих, Кишиневская конвенция вводит дополнительное основание к отказу в признании и приведении в исполнение иностранных решений, а именно противоречие публичному порядку (п. «з» ст. 59). Ordre public, ранее незнакомый международным соглашениям на пространстве СНГ (Киевское соглашение, Минская конвенция, Московское соглашение), но закрепленный в процессуальном законодательстве большинства государств-участников СНГ (ст. 432 ГПК Кыргызстана, ст. 255, 504 ГПК Казахстана, ч. 2 ст. 5 Приложения № 4 к ГПК Белоруссии, ст. 412 ГПК РФ) можно считать одним самых значимых нововведений Кишиневской конвенции.

Сторонники появления ordre public в рамках СНГ²⁰¹, вероятно, могут ссылаться на опыт зарубежного регулирования и прежде всего ЕС по этому вопросу. Действующий регламент 1215/2012 (подп. «a» п. 1 ст. 45) действительно сохраняет такое основание к отказу в признании как ordre public, несмотря на все стремления в политико-правовой плоскости к окончательному отказу от него. Вместе с тем, данный процессуальный институт в европейском гражданском процессе прошел собственный долгий путь развития. Так, со времени принятия Брюссельской конвенции 1968 г. (п. 1 ст. 27) не только изменилась формулировка основания с «противоречия публичному порядку…» на «явным образом противоречит…», но и путем стабильной практики Европейского суда справедливости окончательно стала восприниматься национальными судами ЕС как исключение из исключений. Кроме того, ordre public стал пониматься не столько как сугубо национально ориентированный институт, а скорее как существующий в общем правовом европейском пространстве.

Следует особо подчеркнуть, что, в отличие от опыта государств-участников СНГ, такое основание к отказу, как противоречие публичному порядку, было свойственно всему периоду процесса сближения гражданского процесса в ЕС. Слишком велики были различия между правовыми системами государств — членов ЕС на старте.

В свою очередь, изначальная близость правопорядков (в том числе в процессуальной сфере) бывших республик СССР и отказ от ordre public на самом начальном этапе сближения (Киевское соглашение, Минская конвенция) могли бы стать отличительной чертой правового пространства такого интеграционного объединения, как СНГ. В связи с этим представляется обоснованным исходить из того, что ordre public – как раз тот случай, когда опыт ЕС в этом вопросе заимствовать не следовало бы²⁰².

В-четвертых, формулировку п. «а» ст. 59, предусматривающую отказ в признании и исполнении в случае, если решение «вынесено с нарушением положений Конвенции», трудно считать общепризнанной, поскольку традиционно такой каталог оснований к отказу включает в себя преимущественно обстоятельства процессуального характера. Из формулировки указанного пункта следует, что речь идет о любых нарушениях положений Кишиневской конвенции, в том числе о нарушении материальных или коллизионных норм. Между тем установить подобное нарушение возможно только при пересмотре решения по существу, но никак не при выдаче экзекватуры. Трудно себе представить, что разработчики хотели тем самым ввести пересмотр по существу решений из судов договаривающихся стран. Скорее всего, речь может идти о еще одном «нововведении» по сравнению с Минской конвенцией, суть которого заключалась в отказе в признании и приведении в исполнение при нарушении правил о международной компетенции Кишиневской конвенции.

3. Некоторые особенности национального регулирования института признания и приведения в исполнение в правопорядках государств — членов ЕАЭС

С точки зрения оснований для признания и приведения в исполнение иностранных судебных решений правовые системы членов ЕАЭС можно условно разделить на две группы. К первой группе относятся государства, в которых решения иностранных судов признаются только на основании международного договора (РФ²⁰³ и Армения). Такие государства, как Белоруссия²⁰⁴, Казахстан и Кыргызстан, наряду с международным договором, допускают признание также на началах взаимности.

Изменение традиционного подхода советской процессуальной доктрины признания иностранных судебных решений только на основании международного договора характерно не только для государств ЕАЭС, но и для других участников СНГ (Украина, Молдавия, Азербайджан). Возможная причина заключается в том, что именно РФ была признана третьими государствами в качестве политического образования, продолжающего правовую личность СССР. Иначе говоря, Российская Федерация была признана как эксплицитно, посредством двусторонних и многосторонних международных договоров, так и имплицитно, когда она заняла место СССР в ООН, без выдвижения каких-либо протестов со стороны других государств — членов ООН, государством, которое заменило СССР.

В этом смысле РФ в сравнении с бывшими республиками оказалась в более выигрышной ситуации, поскольку существующие международные договоры СССР, предусматривающие признание и приведение в исполнение иностранных судебных решений, продолжили свое существование. Вновь образованные государства же должны были начинать «с нуля», и многие из них решили расширить перечень оснований признания и приведения в исполнение иностранных судебных решений, включив в него принцип взаимности²⁰⁵.

Следует отметить, что в международном гражданском процессе принцип взаимности оценивается далеко не однозначно²⁰⁶. Так, по мнению некоторых авторов, для сторон в этом случае наступает ухудшение правовой защиты, когда государство по сверхиндивидуальным политико-правовым мотивам отказывается признавать решения иностранных судов или же обращается с иностранной стороной хуже, чем с гражданином своей страны в схожей ситуации²⁰⁷. Другие подчеркивают, что предъявление требования взаимности в качестве условия исполнения иностранных судебных решений более характерно для начального периода развития международного частного права²⁰⁸.

В некоторых государствах — членах ЕАЭС, допустивших действие принципа взаимности при признании и приведении в исполнение иностранных решений с конца 90-хх гг²⁰⁹., отмечается фактически полное отсутствие положительной практики признания и принудительного приведения в исполнение решений иностранных судов на основании взаимности. В качестве причин такого положения называется принципиальный конфликт между публично-правовым интересом признающего решение государства, при этом решение о признании является «жестом доброй воли» в большой политике и частно-правовыми интересами взыскателя и должника, которые совершенно беззащитны перед действиями наделенных властью государственных органов, т. к. лишены возможности повлиять на них²¹⁰.

Общим в правовом регулировании принципа взаимности в государствах — членах ЕАЭС является то, что ни один из процессуальных кодексов не содержит необходимых в таких случаях деталей процессуальных действий сторон и суда, а именно: распределение бремени доказывания взаимности (негативная или позитивная), способы установления судом наличия/отсутствия взаимности (судебная экспертиза, письменные доказательства, официальные запросы в министерство юстиции и т. д.). Более того, отсутствует и самостоятельное основание к отказу в признании и приведении в исполнение иностранного судебного решения по причине отсутствия взаимности.

С точки зрения признаваемых судебных актов в процессуальных законодательствах большинства государств — членов ЕАЭС допускается признание и приведение в исполнение только судебных решений и определений об утверждении мирового соглашения (ст. 428 ГПК Кыргызстана, ст. 17 Закона Республики Армения «О принудительном исполнении судебных актов»²¹¹, ст. 409 ГПК РФ), т. е. судебных актов имеющих «окончательный» характер. На общем фоне значительно выделяется регулирование ст. 501 ГПК Казахстана, которое прямо включает в категорию признаваемых судебных актов судебный приказ иностранного суда.

Ранее в Белоруссии п. 4 постановления Пленума Верховного Суда Республики Беларусь от 23 сентября 1999 г. № 9 «О рассмотрении судами Республики Беларусь вопросов, связанных с признанием и исполнением решений иностранных судов»²¹² при толковании содержания ст. 51 Минской конвенции допускал признание иностранных судебных приказов. Впрочем, в процессуальной доктрине подчеркивалось, что речь в данном случае шла не о внутригосударственном понимании термина «иностранное судебное решение», а исключительно о толковании конкретной нормы многостороннего соглашения²¹³.

Большинство правопорядков членов ЕАЭС признают решения иностранных судов, не требующих принудительного исполнения, без проведения процедуры экзекватуры (ст. 413 ГПК РФ, ст. 10 Приложения № 4 к ГПК Белоруссии, ст. 435 ГПК Кыргызстана, ст. 502 ГПК Казахстана). Различия кроются лишь в законодательной технике. В РФ и Белоруссии речь идет о решениях, не требующих исполнения в принципе, без указания примеров таких решений, а в Казахстане и Кыргызстане законодатель предлагает судьям примерный каталог. В качестве примеров называются: решения иностранных судов, затрагивающих личный статус граждан государства, суд которого вынес решение; о расторжении или признании браков недействительными между гражданами государства и иностранными гражданами, если в момент расторжения брака хотя бы один из супругов проживал вне пределов государства, а также между гражданами государства, если оба супруга в момент расторжения брака проживали вне пределов государства. При этом обращает на себя внимание «закрытый» характер перечня примеров в одном случае (ст. 502 ГПК Казахстана) и открытый перечень в другом (ст. 435 ГПК Кыргызстана).

Применительно к основаниям к отказу в признании и приведении в исполнение, национальное регулирование (ст. 5 Приложение № 4 к ГПК и ст. 245 ХПК Белоруссии, ст. 412 ГПК и ст. 244 АПК РФ, ст. 432 ГПК Кыргызстана, ст. 255 ГПК Казахстана²¹⁴) следует отметить, что в целом речь идет о наличии схожего регулирования в правопорядках членов ЕАЭС.

4. Некоторые выводы

В известных на сегодняшний день интеграционных объединениях вопрос упрощения формальностей, установленных для взаимного признания и исполнения судебных и арбитражных решений, традиционно выступает в качестве отправной точки процесса не только для сближения гражданского процесса, но и всего процесса интеграции.

Так, только в ЕС после подписании Римского договора по данному вопросу были заключены две международные конвенции (Брюссельская и Луганская) и принято два регламента ЕС (44/2001 и 1215/2012). Кроме того, во всех без исключения программах развития в сфере юстиции (Тампере, Гаагская, Стокгольмская) данному вопросу всегда уделялось особое внимание.

Экономические причины подобного явления довольно очевидны в том случае, если государства-участники в качестве цели объединения рассматривают создание единого экономического пространства. Препятствия для трансграничного действия судебных решений, основа для большинства которых лежит в глубинном и широком понимании государственного суверенитета, существенно повышают транзакционные издержки хозяйствующих субъектов и являются ничем иным, как барьерами для единого рынка. В правовой плоскости причины лежат в сфере упрощения формальностей или повышения доступности судебной защиты для граждан и организации интеграционного объединения.

Приняв в качестве отправной точки развития интеграционного объединения проблему взаимного признания и приведения в исполнение судебных решений, государства-участники в зависимости от существующего уровня доверия между ними всегда пытаются приступить к ее решению. Дальше действует принцип: чем выше степень доверия в определенной сфере, тем больше вопросов государства готовы передать для решения на уровень самого интеграционного объединения. ЕС для перехода от международного договора к следующему правовому инструменту сближения (наднациональное регулирование) понадобилось больше сорока лет.

На постсоветском пространстве исключения из общего правила не наблюдались. Точно так же, как и в ЕС, почти сразу после распада СССР вопрос взаимного признания и приведения в исполнение судебных решений сразу попал в актуальную повестку, о чем свидетельствует скорость принятия Киевского соглашения и Минской конвенции. Справедливости ради стоит заметить, что на момент их принятия вопрос о развитии такого института, как СНГ, скорее всего, не стоял, а речь шла о банальной необходимости скорейшего решения сложной ситуации. Данный факт, впрочем, ничуть не снижает роль и значение вопроса взаимного признания и исполнения иностранных судебных решений в целом.

Причина экстенсивного развития данного процессуального института на постсоветском пространстве (разработка и принятие все новых соглашений, а не модификация уже существующих) находится не в сфере недостатка компетентных специалистов-процессуалистов, а скорее в низком уровне доверия государств друг к другу (о чем свидетельствует появление в Кишиневской конвенции ordre public). То же самое можно сказать и в части неиспользования существующих на сегодняшний день на уровне ЕАЭС наднациональных инструментов дальнейшего сближения.

В результате создания различных по содержанию механизмов признания и приведения в исполнение судебных решений в ряде многосторонних соглашений единый подход так и не был выработан. В ряде случаев национальные законодательства (современные кодексы) демонстрируют более высокий уровень доверия ко всем иностранным решениям без исключения. Если такое регулирование станет общим правилом для всех членов ЕАЭС, то следующим разумным вопросом будет дальнейшее существование созданного многосторонними соглашениями механизма признания и приведения в исполнение иностранных судебных решений.

При этом обращает на себя внимание и обстоятельство общего характера, а именно – отсутствие интереса к сфере гражданского процесса на пространстве ЕАЭС как такового. Государства-участники, приняв целый набор международно-правовых договоров в сфере признания и приведения в исполнение иностранных судебных решений, утратили интерес к этой важнейшей сфере общественных отношений, сфере, без которой все стремление к созданию единого рынка реализовать практически невозможно.

Один тот факт, что иностранное судебное решение из третьего государства (не члена ЕАЭС) в некоторых странах — участниках ЕАЭС подпадает под более льготный режим признания и приведения в исполнение в сравнении с решениями судов данного интеграционного объединения свидетельствует о необходимости модернизации имеющегося международно-правового набора инструментов.

Ситуацию усложняет еще и то, что собственно ЕАЭС как интеграционное объединение никакого механизма признания и приведения в исполнение решений судов государств-членов так и не создал. Все имеющееся регулирование отходит к временам СНГ, периоду, когда участники содружества, разрабатывая и подписывая международно-правовые договоры в данной сфере, руководствовались иными целями. Добавив к этому еще и полное отсутствие компетенции высшего судебного органа интеграционного объединения — Суда ЕАЭС применительно к действующим соглашениям в сфере признания и приведения в исполнение, можно представить себе масштаб возможных проблем.

Список литературы

1) Adolphsen J. Europaisches Zivilprozessrecht. 2. Auf. 2014.

2) Collier J. G. Conflict of Laws. Cambridge. 2001.

3) Collins L. Essays in International Litigation and the Conflict of Laws. Oxford. 1996.

4) Leo Rosenberg, Karl Heinz Schwab, Peter Gottwald. Zivilprozessrecht. 16 Auflage. München.

5) Niboyet Marie-Laure., Pradelle Géraud de Geouffre de La. Droit international privé. 5e ed. Paris, 2015.

6) Reinhold Geimer. Verfassung, Völkerrecht und Internationales Zivilverfahrensrecht. Zeitschrift für Europarecht, internationales Privatrecht und Rechtsvergleichung. 1992.

7) Rolf A. Schütze. Die Anerkennung und Vollstreckung ausländischer Zivilurteile in der Bundesrepublik Deutschland als verfahrensrechtliches Problem. Bonn, 1960.

8) Бахин С. В., Игнатьев А. С. Правовая помощь и правовые отношения по гражданским и семейным делам: корректировка регламентации в рамках СНГ (Кишиневская конвенция 2002 г.) // Журнал международного частного права. 2005. № 5.

9) Богуславский М. М. Международное частное право: учебник. М., 2005.

10) Брановицкий К. Л. Принцип взаимности в международном гражданском процессе // Арбитражный и гражданский процесс. 2005. № 8.

11) Быкова Е. В. О ратификации Конвенции о правовой помощи и правовых отношениях по гражданским, семейным и уголовным делам // Российский судья. 2013. № 9.

12) Гражданский процесс: учебник / отв. ред. В. В. Ярков. 10-е изд. М., 2017.

13) Комаров И. С. Защита ответчика против иска в гражданском и арбитражном процессе: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Екатеринбург, 2012.

14) Комментарий к АПК РФ (постатейный) / под ред. В. В. Яркова. М., 2011.

15) Комментарий к Гражданскому процессуальному кодексу Республики Казахстан / под общ. ред. К. А. Мами. Астана, 2016.

16) Конев Д. В. Признание и приведение в исполнение иностранных судебных актов по гражданским и торговым делам в Федеративной республике Германия: дис. … канд. юрид. наук. Екатеринбург, 2005.

17) Костин А. А. Некоторые аспекты признания и приведения в исполнение иностранных судебных актов в арбитражном процессе РФ // Российский юридический журнал. 2014. № 3.

18) Кох Х., Магнус У., П. Винклер фон Моренфельс. Международное частное право и сравнительное правоведение. М., 2003.

19) Литвинский Д. В. Взаимность в области признания и исполнения решений судов иностранных государств // Журнал международного частного права. 2002. № 2, 3.

20) Литвинский Д. В. Признание и приведение в исполнение иностранных судебных решений по гражданским делам (сравнительно-правовой анализ французского законодательства, судебной практики и юридической доктрины). СПб., 2005.

21) Маковский А. Л., Хлестова И. О. Проблемы унификации международного частного права. М., 2012.

22) Марышева Н. И. Вопросы признания и исполнения в России решений иностранных судов // Журнал российского права. 2006. № 8.

23) Муранов А. И. Международный договор и взаимность как основания приведения в исполнение в России иностранных судебных решений. М., 2003.

24) Муранов А. И. Международный договор и взаимность, основания признания и исполнения в России иностранных судебных решений. М., 2003.

25) Муранов А. И. Новый порядок взаимного исполнения актов арбитражных судов России и хозяйственных судов Белоруссии. Соглашение от 17 января 2001 г.: значение и проблемы // Московский журнал международного права. 2002. № 4.

26) Научно-практический комментарий к ГПК Республики Беларусь / под общ. ред. Т. А. Беловой, И. Н. Колядко, И. А. Мирониченко. Минск, 2005.

27) Научно-практический комментарий к Хозяйственному процессуальному кодексу Республики Беларусь / под общ. ред. В. С. Каменкова, И. Н. Колядко. Минск, 2005.

28) Незнамов А. В. Судебный запрет в гражданском процессуальном праве: сравнительно-правовой аспект: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Екатеринбург, 2014.

29) Нешатаева Т. Н. Общие замечания по вопросу о признании и исполнении решений судов и арбитражей иностранных государств по экономическим спорам // Вестник Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации. Специальное приложение. 1999. № 3.

30) Павлова Н. В. Ускоренная судебная защита: предварительные обеспечительные меры в коммерческом процессе. М., 2005.

31) Пакерман Г. А. Унификация правового регулирования иностранных инвестиции в Содружестве Независимых Государств. М., 2009.

32) Рожкова М. А. Обеспечительные меры иностранного суда // ЭЖ-Юрист. 2006. № 30.

33) Совца О. С. Особенности рассмотрения экономических споров с участием иностранных лиц // Судебный вестник плюс: экономическое правосудие. 2015. № . 4.

34) Сорокина С. С. Признание и приведение в исполнение решений иностранных судов на территории Российской Федерации: дис. … канд. юрид. наук. М., 2004.

35) Шак Х. Международное гражданское процессуальное право. М., 2001.

36) Юрова Н. М. Международное гражданское процессуальное право: теоретические основы имплементации норм в правовой системе Российской Федерации. М., 2008.

37) Яблочков Т. М. Курс международного процессуального права. Ярославль, 1909.

38) Ярков В. В. Гармонизация гражданского процессуального права в странах Евразии сквозь призму развития гражданского судопроизводства на постсоветском пространстве. Гражданский процесс в межкультурном диалоге: Евразийский контекст: всемирная конференция Международной ассоциации процессуального права (18–21 сентября 2012 г., Москва, Россия): сб. докладов / под ред. Д. Я. Малешина. М., 2012.

39) Ярков В. В. Применение антиисковых обеспечительных мер российскими судами: почему бы и нет? // Закон. 2014. № 8.

40) Ярков В. В. Развитие цивилистического процесса в России: отдельные вопросы // Вестник гражданского процесса. 2011. № 1.

41) Ярков В. В. Дискуссионные вопросы международного оборота судебных и нотариальных актов: сб. материалов международной конференции «Международное сотрудничество в судебной и нотариальной сфере». СПб., 2006.

Проблемы исполнения арбитражных решений по инвестиционным спорам в Европейском союзе²¹⁵

Викторова Н. Н.,
кандидат юридических наук, доцент,
доцент кафедры международного частного права
Московского государственного юридического
университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА)

В настоящей статье исследованы проблемы применения двусторонних инвестиционных договоров между государствами — членами Европейского союза, их соотношение с правом ЕС. Рассмотрены проблемы исполнения решений инвестиционных арбитражей на территории ЕС в связи с решением арбитража по делу «Achmea против Словацкой Республики». Показано, какие меры предлагают вводить государства — члены ЕС по реформированию системы разрешения инвестиционных споров.

Ключевые слова: арбитраж между инвестором и государством, двусторонние соглашения о защите и поощрении инвестиций, Договор о функционировании Европейского cоюза (ДФЕС), дело «Achmea против Словацкой Республики», Европейская комиссия, многосторонний инвестиционный суд.

Enforcement of investment arbitration awards in the European Union: challenges and perspectives

Viktorova N. N.,
Candidate of Juridical Sciences, Associate professor,
Department of private international law,
Kutafin Moscow State Law University

The article examines the issues of the application of bilateral intra-EU investment treaties. Particular attention is paid to the alleged incompatibility between Intra-EU BITs and EU law. The problems of execution of the investment awards in the EU states are being studied in connection with the arbitration decision in the case «Achmea v. Slovak Republic». It shows what measures the EU member states offer to reform the system of ISDS.

Keywords: investor-state arbitration, the Slovak Republic v. Achmea BV case, Intra-EU BITs, the Treaty on the Functioning of the European Union, the European Commission, a multilateral investment court.

В 2019 г. исполняется 60 лет первому двустороннему инвестиционному договору о защите и поощрении инвестиций (далее — ДИД). Первый в мире ДИД был заключен между Германией и Пакистаном в 1959 г. В настоящее время по данным в мире насчитывается 2339 действующих ДИД²¹⁶.

Все двусторонние договоры о защите инвестиций с участием государств — членов ЕС можно разделить на две группы: ДИД между государствами — членами ЕС (далее — «внутренние ДИД) и ДИД между государствами — членами ЕС и государствами, не входящими в ЕС (далее — «внешние ДИД»).

Между государствами — членами ЕС действует порядка 200 ДИД и примерно 1000 ДИД между государствами — членами ЕС и государствами, не входящими в ЕС. Ранее полномочия в сфере регулирования иностранных инвестиций были разделены между ЕС и государствами-членами, т. е. вопросы защиты иностранных инвестиций не входили в компетенцию ЕС. В 2009 г. вступил в силу Договор о функционировании Европейского союза, или Лиссабонский договор (далее — ДФЕС), который привел к многочисленным изменениям в законодательстве ЕС, в частности, компетенция ЕС стала распространяться на прямые иностранные инвестиции. В соответствии с п. 1 ст. 207 ДФЕС общая торговая политика ЕС «основана на единообразных принципах, особенно в том, что касается: изменения тарифных ставок; заключения тарифных и торговых соглашений, относящихся к торговле товарами и услугами; торговых аспектов интеллектуальной собственности; прямых иностранных инвестиций;…»²¹⁷ Таким образом, прямые иностранные инвестиции стали частью общей торговой политики ЕС и попали под исключительную компетенцию ЕС. В литературе было высказано мнение, что государства — члены ЕС по-прежнему сохраняют свою компетенцию заключать договоры в отношении портфельных инвестиций. Хотя не все разделяют позицию, согласно которой портфельные инвестиции также подпадают под защиту международных инвестиционных договоров²¹⁸.

До принятия ДФЕС защита прямых иностранных инвестиций входила в компетенцию государств — членов ЕС и ЕС. Государства старались самостоятельно предпринимать меры по защите инвестиций на основе дипломатической защиты и двусторонних и многосторонних договоров. Вот почему значительное число двусторонних инвестиционных соглашений было заключено между будущими членами ЕС²¹⁹.

Кроме того, в течение нескольких десятилетий до вступления в силу Лиссабонского договора многие страны — члены ЕС заключили сотни двусторонних инвестиционных соглашений для защиты своих инвесторов. Поэтому параллельно существовали два относительно независимых правовых режима: один был основан на двусторонних инвестиционных договорах между странами — членами ЕС и третьими странами, другой регулировался правом Сообщества. Этот параллелизм между международным инвестиционным правом и правом Сообщества постепенно изменялся в сторону растущего взаимодействия между этими двумя правовыми режимами²²⁰.

Возникает проблема соотношения внутренних ДИД и права ЕС. Противоречат ли положения этих ДИД и права ЕС?

Проблеме соотношения международного права и права ЕС было уделено отдельное внимание в научной литературе. Право Европейского Союза возникло как составная часть международного публичного права, затем превратилось в самостоятельную правовую систему²²¹. Следовательно, «как в случае с национальным правом, возникает проблема определения соотношения по юридической силе норм двух разных правовых систем, в данном случае — права Союза и международного права»²²².

По мнению Европейской комиссии, разнообразие «географического охвата инвестиционных соглашений, заключенных государствами-членами, а также различие в уровне защиты, предлагаемой этими соглашениями,… привело к неравным условиям для европейских компаний, инвестирующих за рубежом»²²³. Для устранения этих различий Комиссия разрабатывает общую европейскую инвестиционную политику. Это может привести к тому, что инвестиционные соглашения с третьими странами будет заключать ЕС. В результате этого будут заменены существующие ДИД с государствами — членами ЕС.

В настоящее время статус ДИД, действующих между государствами — членами ЕС, остается неясным. С одной стороны, эти договоры остаются в силе. С другой стороны, существует право ЕС, которое регулирует вопросы инвестиций в рамках ЕС²²⁴. Следует отметить, что сегодня практика идет «по пути признания приоритета права Европейского союза над локальными международно-правовыми нормами, закрепленными в международных договорах, связывающих государства-члены»²²⁵.

По мнению специалистов, формулировки ДФЕС в отношении регулирования иностранных инвестиций «недостаточно четкие, что привело к возникновению серьезной правовой неопределенности в практическом плане и вызвало немало споров как в научных кругах, так и среди практиков, в самой Европе и за ее пределами»²²⁶.

Была высказана позиция о том, что с момента вступления страны в ЕС ДИД между государствами-членами стали сомнительны, так как инвестиционные вопросы регулируются правом ЕС. Кроме того, утверждалось, что разрешение споров между инвестором и государством в рамках ЕС в арбитраже противоречит праву ЕС. Предлагалось заменить ДИД правом ЕС²²⁷.

Следует согласиться с мнением профессора А. Белоглавека, который отметил, что такая позиция «неприемлема и противоречит основополагающим принципам как международного права, так и внутригосударственным порядкам всех государств-членов, но и всех развитых стран»²²⁸.

Государства по-разному поступили с ДИД. Так, Чешская Республика, Ирландия, Италия, Румыния в одностороннем порядке прекратили свое участие во внутренних ДИД. Польша и Дания заявили о своем намерении сделать то же самое. Другие государства — члены ЕС (Германия, Финляндия, Нидерланды, Австрия, Франция) предложили систему многостороннего прекращения внутренних ДИД.

Европейская комиссия, выступая в инвестиционных арбитражах в качестве amicus curiae или «друга суда», оспаривала компетенцию арбитража и заявляла о невозможности применения внутренних ДИД. Впоследствии Комиссия стала запрещать государствам-членам ЕС исполнять арбитражные решения по инвестиционным спорам.

Так, арбитражное решение, принятое Международным центром по урегулированию инвестиционных споров (далее — МЦУИС) по делу Micula против Румынии в 2013 г., было исполнено только в части, так как Европейская комиссия издала в 2014 г. предписание, в котором призвала Румынию приостановить осуществление платежей в связи с исполнением арбитражного решения. Комиссия заявила, что исполнение арбитражного решения будет противоречить положениям ЕС о государственной помощи.

В 1998 г. Румыния стала применять схему для привлечения инвестиций в неблагополучные регионы, которая предусматривала предоставление инвесторам различных льгот, среди них были налоговые льготы, освобождение от уплаты таможенной пошлины на сырье. Схема должна была оставаться в силе в течение 10 лет, начиная с даты, когда регион был официально признан неблагополучным. При вступлении в ЕС и с целью приведения своих схем государственной помощи в соответствие с правилами государственной помощи ЕС, Румыния отменила данную схему в 2005 г., поскольку льготы в рамках этой программы считались помощью, несовместимой с требованиями законодательства ЕС²²⁹.

Арбитраж признал, что, отменив в 2005 г. схему стимулирования инвестиций за четыре года до истечения срока ее действия в 2009 г., Румыния нарушила двустороннее инвестиционное соглашение между Румынией и Швецией. Румыния отменила эту схему в рамках процесса вступления в ЕС, чтобы привести свое национальное законодательство в соответствие с правилами ЕС о государственной помощи. Арбитраж обязал Румынию выплатить компенсацию заявителям — Виорелу и Иоану Микуле, инвесторам, имеющим шведское гражданство, — за то, что они не смогли извлечь полную выгоду от использования этой схемы²³⁰.

Однако после тщательного разбирательства 30/03/2015 Комиссия решила, что компенсация, выплаченная Румынией двум инвесторам и их компаниям, нарушила правила государственной помощи ЕС. Румынии было предписано взыскать выплаченную компенсацию с заявителей. Комиссия пришла к выводу, что, выплачивая компенсацию, присужденную заявителям, Румыния предоставит им преимущества, эквивалентные тем, которые предусмотрены незаконной системой помощи.

Отмененная схема стимулирования инвестиций благоприятствовала определенным инвесторам, и поэтому была признана несовместимой с правилами оказания государственной помощи ЕС. Поэтому Комиссия пришла к выводу, что эта компенсация составляет несовместимую государственную помощь и должна быть возвращена заявителями²³¹. Румыния оказалась в сложной ситуации. С одной стороны, государство должно исполнить арбитражное решение МЦУИС. С другой стороны, должно исполнить требование Комиссии.

В июне 2015 г. Европейская комиссия возбудила процессы против Австрии, Нидерландов, Румынии, Словакии и Швеции с целью заставить эти страны денонсировать свои внутренние ДИД. Однако единственной страной, которая это сделала в марте 2017 г., стала Румыния. Европейская комиссия выдвигала много аргументов в отношении несовместимости внутренних ДИД и права ЕС. Однако они не были поддержаны арбитражами²³².

Особое значение для дальнейшего исследования рассматриваемой проблемы имеет спор между компанией Achmea B. V. и Словацкой Республикой. После проведения реформы здравоохранения в Словакии иностранные инвесторы получили возможность осуществлять на словацком рынке услуги по частному страхованию здоровья. Компания Achmea (Нидерланды) была допущена на этот рынок в качестве страховщика, она вложила инвестиции в этот рынок.

В 2006 г. Словакия частично пересмотрела свою политику в отношении либерализации рынка страхования здоровья, запретив распределение прибыли, полученной от деятельности компании Achmea в Словакии. В 2008 г. компания возбудила арбитражное производство против Словакии в соответствии с двусторонним соглашением о защите инвестиций, обвинив государство в нарушении справедливого и равного режима. ДИД между Словакией и Нидерландами предусматривает возможность передачи инвестиционного спора в арбитраж (ст. 8). Спор рассматривался арбитражем ad hoc по правилам ЮНСИТРАЛ во Франкфурте (Германия). Словакия оспаривала компетенцию арбитража, ссылаясь на то, что в результате ее присоединения к ЕС обращение в арбитраж на основании ст. 8 п. 2 двустороннего договора о защите инвестиций противоречит праву ЕС²³³. Арбитраж признал, что Словакия нарушила ДИД и обязал государство выплатить инвестору свыше 22 миллионов евро в качестве компенсации за ущерб, причиненный компании.

Словакия обратилась в суды Германии с ходатайством об отмене арбитражного решения, заявив об отсутствии у арбитража компетенции. Основанием для отмены послужило то, что, по мнению Словакии, арбитраж был некомпетентен, т. к. положение ДИД, допускающее возможность инвестора обращаться с иском к государству в арбитраж (ст. 8), противоречит ст. 267²³⁴ и 344²³⁵ Договора о функционировании Европейского Союза (далее — ДФЕС).

Дело дошло до Федерального Верховного Суда Германии, который не согласился с тем, что ст. 8 ДИД между Нидерландами и Чехословакией противоречит положениям ДФЕС. В связи с тем, что в компетенцию Федерального суда не входит решение вопроса о соответствии положений двусторонних соглашений о защите инвестиций положениям ДФЕС, суд приостановил производство и обратился в Европейский суд с предварительным вопросом о соответствии ст. 8 ДИД положениям ДФЕС.

Впоследствии генеральный адвокат Европейского Суда представил свое заключение по делу, согласно которому внутренние ДИД совместимы с правом ЕС. Он заявил, что ДИД не предусматривает дискриминацию по признаку национальности и, следовательно, не нарушают ст. 18 ДФЕС, предоставляя инвесторам преференциальный режим. Споры между инвесторами и государством — в отличие от споров между государствами-членами — не подпадают под действие ст. 344 ДФЕС, и такие споры не касаются толкования или применения договоров ЕС²³⁶.

Однако Европейский Суд в своем решении от 6 марта 2018 г. высказал совершенно противоположную позицию. По мнению Суда, положения двусторонних соглашений по поводу арбитража между инвестором и государством противоречат ст. 267 и 344 ДФЕС. Суд указал, что арбитражный механизм рассмотрения споров между инвестором и государством угрожает эффективному применению права ЕС и несовместим с обязанностью открытого сотрудничества между государствами ЕС для обеспечения единообразного и эффективного применения права ЕС.

Суд постановил, что ст. 267 и 344 ДФЕС препятствуют применению ст. 8 ДИД, предусматривающей возможность инвестора из одного государства — члена ЕС обращаться в арбитраж с иском к другому государству — члену ЕС, и что арбитражная оговорка, содержащаяся в ДИД, несовместима с принципами права ЕС и отрицательно влияет на его автономию²³⁷. Таким образом, Европейский Суд подтвердил позицию Комиссии о том, что на Едином рынке не может быть места для арбитража между инвестором и государством, когда речь идет об инвестициях внутри ЕС.

19 июля 2018 г. было опубликовано руководство Европейской комиссии по защите трансграничных инвестиций в ЕС²³⁸, в котором был сделан вывод о том, что решение Европейского суда по делу «Achmea» несовместимо с правом ЕС. Более того, было указано, что это решение может применяться и к Договору об Энергетической хартии (далее — ДЭХ), в случае если затронуты инвестиции внутри ЕС.

Европейская комиссия считает, что внутренние ДИД несовместимы с правом ЕС и что ДЭХ не должен применяться между государствами-членами ЕС. По мнению Комиссии, внутренние ДИД создают параллельную систему, которая совпадает с правилами Единого рынка. Кроме того, внутренние ДИД вступают в противоречие с принципом недискриминации среди инвесторов ЕС в рамках Единого рынка, предоставляя права на двусторонней основе для инвесторов из некоторых стран — членов ЕС.

Однако вопросы прямых иностранных инвестиций между государствами — членами ЕС регулируются не правом ЕС, а положениями международного права, и, следовательно, ДИД «не замещаются правом Сообщества там, где они не совпадают с правом Сообщества. К тому же, право Сообщества (с процессуальной точки зрения) вообще не охватывает область механизмов, типичных для разрешения споров типа инвестор против государства в арбитраже, а также не предлагает никакой, а тем более полноценной альтернативы»²³⁹.

По мнению специалистов, прекращение двусторонних соглашений о защите инвестиций между странами-членами ЕС без предложения альтернативного механизма может повлечь за собой много проблем. Так, например, отсутствие внутренних ДИД будет означать, что инвесторы из стран ЕС более не смогут пользоваться преимуществами международного инвестиционного арбитража в случае возникновения инвестиционных споров на территории государства — члена ЕС. Единственной возможностью будет обращение в национальные суды. Однако отсутствие процессуальной защиты посредством арбитража приведет к потере доверия инвесторов при инвестировании в страны ЕС. Это приведет к использованию инвесторами принципа «forum shopping», т. е. выбора благоприятной юрисдикции для реструктурирования инвестиций в страну, не входящую в ЕС, с которой у страны инвестора заключен ДИД²⁴⁰.

Многие ДИД содержат оговорку «sunset clause», которая предусматривает, что инвестор пользуется защитой договора в течение определенного периода после прекращения ДИД. Таким образом, прекращение внутренних ДИД не приведет к решению рассматриваемой проблемы в ближайшем будущем. Тем более, как считает Европейская комиссия, оговорки о передаче споров в арбитраж, содержащиеся во внутренних ДИД, не имеют никакого действия в отношении оговорки «sunset clause», предусматривающей длительную защиту инвестиций, существующую до прекращения договора²⁴¹.

Следует также отметить, что право ЕС не содержит соответствующей защиты инвестиций по сравнению с внутренними ДИД, которые предусматривают широкий набор средств защиты для инвесторов.

Для решения проблемы несколько государств (Австрия, Франция, Финляндия, Германия и Нидерланды) предложили заключить многостороннее соглашение между государствами-членами ЕС. Соглашение должно заменить существующие внутренние ДИД и предусматривать, в частности, создание постоянного инвестиционного суда²⁴².

С 2015 г. Европейская комиссия работает над созданием Многостороннего инвестиционного суда²⁴³. Предполагается создание постоянного органа для разрешения инвестиционных споров, включая первую и апелляционную инстанции, постоянный состав высоко квалифицированных судей. Работа суда должна будет осуществляться на основе принципа прозрачности. У сторон спора не будет возможности самим выбирать судей для рассмотрения их спора. Многосторонний инвестиционный суд должен будет заменить систему разрешения инвестиционных споров, предусмотренную двусторонними соглашениями о защите инвестиций.

Следует отметить проблему, связанную с исполнением решений по инвестиционным спорам. Инвесторы, в пользу которых были вынесены решения МЦУИС, столкнулись с проблемой их исполнения. Так, когда инвесторы попытались привести в исполнение арбитражные решения, вынесенные против Испании, государство использовало постановление Европейского Суда по делу компании Achmea. Европейская Комиссия заявила, что Испания не может произвести выплаты по этим арбитражным решениям, так как эти действия будут считаться незаконной государственной помощью. Более того, любая попытка привести в исполнение решение МЦУИС против Испании в суде любого государства — члена ЕС потерпит неудачу, так как арбитраж между государством и инвестором внутри ЕС противоречит праву ЕС, как следует из решения Европейского суда по делу Achmea.

Испания пыталась использовать решение по делу Achmea, чтобы не допустить исполнения арбитражных решений в судах стран ЕС. Недавно Швеция приостановила исполнение арбитражного решения по делу компании Novaenergía. По мнению специалистов, может получиться, что арбитражные процессы, инициированные инвестиционными фондами против Испании, станут основой конфликта между ЕС и международной арбитражной системой, особенно с МЦУИС, который входит в группу Всемирного банка. Впоследствии этот конфликт может иметь последствия для истцов, в пользу которых было вынесено арбитражное решение²⁴⁴.

Решение по делу компании Achmea было также использовано при оспаривании компетенции арбитража МЦУИС по делу Vattenfall против Германии. Иск был подан шведской компанией Vattenfall AB и ее немецкими дочерними предприятиями Vattenfall Europe AG and Vattenfall Europe Generation AG & Co. KG против Германии в 2009 г. Германию обвинили в том, что, приняв решение о постепенном сокращении использования атомной энергии, Германия нарушила ряд обязательств в соответствии с ДЭХ²⁴⁵. Иск был подан в соответствии со ст. 26 Договора. Арбитраж 31 августа 2018 г. признал свою компетенцию, несмотря на возражение ответчика — ФРГ. Ответчик полагал, что ст. 26 ДЭХ, предусматривающую возможность передачи спора в МЦУИС, следует толковать в свете того, что система разрешения инвестиционных споров не применяется к спорам между инвестором и государством внутри ЕС. По мнению ответчика, обоснование, которое дал CJEU по делу компании Achmea против Словацкой Республики, распространяется на споры между инвесторами и государством внутри ЕС, которые могут быть инициированы на основании многосторонних соглашений, таких как ДЭХ²⁴⁶.

Однако арбитраж МЦУИС не согласился с такой позицией. Он решил, что Постановление по делу «Achmea против Словакии» ограничивает применение оговорки об использовании механизма разрешения инвестиционных споров, если она содержится в двусторонних инвестиционных соглашениях внутри ЕС. Но оно не распространяется на многосторонние соглашения между членами ЕС и третьими государствами. Арбитраж отметил, что ДЭХ — это многосторонний договор, участниками которого являются государства – члены ЕС, сам ЕС и третьи государства, не являющиеся членами ЕС. Следовательно, ДЭХ закрепляет обязательства между государствами – членами ЕС и ЕС и не исключает арбитражное разбирательство споров внутри ЕС. Более того, ЕС как член ДЭХ должен исполнять свои обязательства по этому Договору, включая положение, предусматривающее механизм разрешения инвестиционных споров²⁴⁷.

Более сложным является вопрос о будущем внешних ДИД, заключенных между государствами — членами ЕС и государствами, не являющимися его членами. Специалисты отмечают, что, исходя из рассуждений Европейского Суда, можно сделать вывод, что арбитражные оговорки, содержащиеся в таких соглашениях, не защищены от оспаривания. От государств — членов ЕС могут потребовать прекращения этих соглашений, и тогда возможность исполнения арбитражных решений в государственных судах будет стоять под вопросом. Окончательное решение по этому вопросу должен будет вынести Европейский суд. А пока государства — члены ЕС могут исполнять свои обязательства по ДИД, заключенным до их вступления в ЕС, на условиях, изложенных в ст. 351 ДФЕС, которая позволяет государствам — членам ЕС выполнять свои международные обязательства перед третьими государствами, которые они взяли на себя до вступления в ЕС²⁴⁸. Эта проблема важна и для Российской Федерации, поскольку Россия является участницей двусторонних инвестиционных соглашений со многими странами — членами ЕС.

Как указано в Регламенте ЕС № 1219/2012 от 12 декабря 2012 г. «О переходных мерах в отношении двусторонних инвестиционных соглашений между государствами — членами ЕС и третьими странами», двусторонние инвестиционные соглашения с третьими странами остаются в силе, однако они должны постепенно заменяться инвестиционными соглашениями с ЕС²⁴⁹. ЕС ведет переговоры по заключению торгового соглашения с Новой Зеландией²⁵⁰, Австралией²⁵¹. Завершилась работа по разработке соглашений по защите инвестиций между ЕС и Сингапуром²⁵², ЕС и Вьетнамом²⁵³. Вступили в силу Всеобъемлющее экономическое и торговое соглашение (CETA) между ЕС и Канадой²⁵⁴, Соглашение об экономическом партнерстве между ЕС и Японией²⁵⁵.

Применение внутренних ДИД в ЕС сопровождается многими проблемами, которые до сих пор не решены. Однако последние события в этой сфере позволяют сделать следующий вывод: скорее всего, в ближайшие несколько лет двусторонние инвестиционные договоры, заключенные между государствами — членами ЕС, будут «формально упразднены либо полностью утратят какую-либо практическую значимость»²⁵⁶.

Список литературы

1) Ануфриева А. А. Регулирование иностранных инвестиций в ЕС. Общие вопросы и инвестирование в энергетический сектор. М., 2014.

2) Белоглавек А. И. Защита инвестиций, право Европейского союза и международное право. Киев, 2010.

3) Белоглавек А. И. Международно-правовая защита инвестиций в области энергетики. Киев, 2011.

4) Право Европейского союза / под ред. С. Ю. Кашкина. М., 2004.

5) Krzysztof Wierzbowski and Aleksander Szostak. The Downfall of Investment Treaty Arbitration and Possible Future Developments // Dispute Resolution International. 2019. Vol. 13. № 1.

6) Lavranos N. New Developments in the Interaction between International Investment Law and EU Law // The Law and Practice of International Courts and Tribunals. 2010. № 9.

7) Moskvan D. The European Union’s Competence on Foreign Investment: «New and Improved»? // San Diego International Law Journal. 2017. Vol. 18. Issue 2.

Коллизионные нормы о добровольном представительстве: анализ доктрины и законодательства

Власова Н. В.,
старший специалист отдела
международного частного права ИЗиСП

Институт добровольного представительства (в основе которого лежит волеизъявление представляемого, выраженное в доверенности или в договоре), значительно облегчающий заключение трансграничных договоров и позволяющий предпринимателям расширять рынки сбыта товаров и услуг, получил большое распространение в международном коммерческом обороте. Наличие и определенность коллизионных норм о представительстве обеспечивают предсказуемость правового регулирования этих отношений, содержащих в своем составе иностранный элемент. В связи с этим актуально исследование проблем национального и унифицированного коллизионного регулирования представительства.

В настоящей статье представлен анализ отечественной и зарубежной доктрины о коллизионных привязках, используемых применительно к внешним отношениям представительства (между представителем или представляемым и третьим лицом), формулируется вывод о наиболее предпочтительных коллизионных привязках. Рассмотрено международное, зарубежное и российское коллизионное регулирование внешних отношений представительства, предложен вариант совершенствования положений ст. 1217.1 ГК РФ.

Ключевые слова: коллизионное регулирование, коллизионная привязка, автономия воли сторон, представительство, внешние отношения представительства, представитель, представляемый, третье лицо, доверенность.

Conflict of laws rules on voluntary representation: analysis of doctrine and legislation

Vlasova N. V.,
Senior specialist, Department of Private International
Law, Institute of Legislation and Comparative
Law under the Government of the Russian Federation

The institution of voluntary representation (which is based on the will of the principal, expressed in a power of attorney or in a contract), which greatly facilitates the conclusion of cross-border contracts and allows entrepreneurs to expand markets for goods and services, has become widespread in international commerce. Existence and certainty of conflict of laws rules on the representation provide predictability of legal regulation of these relations that have a foreign element. In this regard researches about issues of national and unified conflict regulation of representation are relevant.

This article presents an analysis of the domestic and foreign doctrine of connecting factors used in relation to the external representation (between the agent or principal and a third party), the conclusion about the most preferable connecting factors is formulated. International, foreign and Russian conflict regulation of external relations of representation is considered, the variant of improvement of provisions of article 1217.1 of the Civil code of the Russian Federation is offered.

Keywords: conflict regulation, connecting factor, party autonomy, representation, external relations of representation, agent, principal, third party, power of attorney.

С позиций международного частного права особый интерес представляют коллизионные привязки, используемые применительно к внешним отношениям представительства, — отношениям внедоговорного типа, основанием возникновения которых, как правило, является односторонняя сделка — выдача доверенности. Внутренние отношения представительства, основанные на договоре, не обладают спецификой по сравнению с иными отношениями договорного типа, поэтому регулируются общими нормами о праве, подлежащем применению к договорам (договорный статут)²⁵⁷. Как правило, в статут внешних отношений представительства включаются такие вопросы, как наличие и объем полномочий представителя, последствия осуществления представителем своих полномочий, последствия совершения сделки при отсутствии на то полномочий.

Наиболее предпочтительным вариантом регулирования отношений между представителем или представляемым и третьим лицом является применение к ним принципа автономии воли сторон, в соответствии с которым стороны внешних отношений представительства приобретают возможность выбора права, подлежащего применению к этим отношениям. Тем самым заранее вносится предсказуемость и ясность в определение статута внешних отношений представительства. Однако в данном случае возникают вполне правомерные вопросы о том, каждой ли из сторон внешних отношений представительства (представляемому, представителю, третьему лицу) следует предоставить такой выбор, каким образом и будет ли согласовываться выбор подлежащего применению права, в какую форму (письменную, устную и т. д.) он должен быть облечен.

При решении поставленных вопросов должна быть определена модель выбора подлежащего применению права: односторонняя или двусторонняя. В доктрине не возникает сомнений относительно возможности и правомерности выбора права, подлежащего применению к внешним отношениям представительства, представляемым, что объясняется тем, что именно он инициирует возникновение отношений представительства и наделяет представителя полномочиями²⁵⁸. Признается, что выбор права представляемым может иметь юридическую силу только в том случае, если о нем было извещено третье лицо.

Однако в доктрине нет единства мнений по вопросу о возможности выбора права индивидуально представителем или третьим лицом или согласования представителем и третьим лицом права, подлежащего применению к внешним отношениям представительства (например, путем включения в основной договор оговорок о праве, подлежащем применению не только к этому договору, но и к внешним аспектам представительства). По мнению Г. М. Бадра, согласование подлежащего применению к внешним отношениям представительства права представителем и третьим лицом правомерно, если представляемый прямо не ограничил полномочия представителя, запретив ему делать такой выбор. Однако выбор права представляемым, когда третье лицо было извещено об этом выборе, имеет приоритет перед согласованием права представителем и третьим лицом. Подтверждением этому может служит то обстоятельство, что обычно полномочия представителя включают и те действия, которые, не будучи упомянутыми в доверенности, являются необходимым дополнением в основным порученным действиям и способствуют достижению целей представительства. Кроме того, выбор права — обычная практика в транснациональных договорных отношениях, а поскольку представитель уполномочен совершать сделки, он вправе заключить соглашение с третьим лицом о выборе права, подлежащего применению к внешним отношениям представительства, если только представляемый не осуществил выбор сам или не исключил такое право из полномочий представителя²⁵⁹.

В доктрине анализируются различные коллизионные привязки, используемые для коллизионного регулирования внешних отношений представительства: акцессорные²⁶⁰ и самостоятельные. При этом авторы, определяя достоинства и недостатки этих коллизионных привязок, исходят из необходимости соблюдения баланса интересов всех сторон этих отношений: представителя, представляемого и третьего лица²⁶¹.

Акцессорными коллизионными привязками для внешних отношений представительства являются привязки:

к праву, подлежащему применению к внутренним отношениям представительства;

к праву, подлежащему применению к договору, заключенному представителем с третьим лицом от имени представляемого.

Обе привязки обосновываются в основном в доктрине стран, где отсутствует четкое разграничение отношений представительства на внутренние и внешние. Первый подход — привязка к праву, подлежащему применению к договорным отношениям между представителем и представляемым, — был сформулирован представителями французской науки международного частного права Х. Батиффолем²⁶² и Л. Гролихом²⁶³. Представители этого подхода обычно исходят из того, что поскольку внешние отношения представительства производны от договора, заключаемого между представителем и представляемым, они должны регулироваться правом, подлежащим применению к этому договору²⁶⁴. Вместе с тем следует признать, что во французском международном частном праве подобный подход доминировал до 1 мая 1992 г. — дня вступления в силу Гаагской конвенции от 14 марта 1978 г. о праве, применимом к договорам с посредниками и к представительству²⁶⁵ (далее также — Гаагская конвенция), устанавливающей самостоятельное коллизионное регулирование обязательств, возникающих из отношений между представляемым или представителем и третьим лицом, которую Франция ратифицировала еще 3 сентября 1985 г.

Акцессорная коллизионная привязка к праву, подлежащему применению к внутренним отношениям представительства, сохраняет силу в английском международном частном праве — для определения наличия у представителя действительного полномочия²⁶⁶. В свою очередь, наличие видимых полномочий (apparent authority) в английском коллизионном праве определяется по праву, подлежащему применению к договору, заключенному представителем с третьим лицом от имени представляемого.

Сторонники использования акцессорной привязки к статуту основной сделки — договору, заключенному представителем с третьим лицом от имени представляемого (У. Шпелленберг и др.), обосновывают это, во-первых, наличием функциональной связи между договором с третьим лицом, ради заключения которого представляемый и наделил представителя полномочиями, и статутом внешних отношений представительства, во-вторых, практическими соображениями, поскольку вопрос о полномочиях представителя возникает, как правило, в рамках спора о заключенности и действительности договора с третьим лицом, в-третьих, облегчением задач, стоящих перед судом, так как в данном случае снимается сложный вопрос о разграничении статута внешних отношений представительства и статута основной сделки (договора, заключенного представителем с третьим лицом от имени представляемого)²⁶⁷.

Однако обеим рассмотренным акцессорным привязкам присущи существенные недостатки. Привязка отношений между представителем или представляемым и третьим лицом к статуту внутренних отношений представительства, являя собой, по выражению Г. М. Бадра, «дань традиции»²⁶⁸, не соответствует трехстороннему характеру внешних отношений представительства, а потому совершенно не учитывает интересы третьего лица. Кроме того, в некоторых случаях установление статута внутренних отношений представительства затруднительно для третьего лица, которому, к примеру, может быть неизвестно о выбранном представителем и представляемым праве для регулирования их договорных отношений. Помимо этого, применение такой акцессорной привязки стирает грань между внутренними и внешними отношениями представительства, в то время как каждые из них характеризуются существенным своеобразием и структурой межсубъектных связей.

В свою очередь, привязка статута внешних отношений представительства к статуту основной сделки несовершенна по следующим причинам, обозначенным в зарубежной юридической литературе. Во-первых, представитель и третье лицо могут не прийти к соглашению о выборе права, подлежащего применению к основной сделке, в то время как национальные суды по-разному подходят к определению права, подлежащего применению к договору (а в конечном итоге статут внешних отношений представительства, если использовать обозначенную коллизионную привязку, будет определяться именно по праву, подлежащему применению к договорным обязательствам) в отсутствие выбора права сторонами этого договора. Следовательно, неопределенность в вопросе определения права, подлежащего применению к отношениям между представителем или представляемым и третьим лицом, сохранится, а применение такой акцессорной привязки не повлечет требуемого единообразия. Во-вторых, привязка к статуту основной сделки неприменима в случаях, когда представитель уполномочен на совершение односторонних сделок. В-третьих, вследствие выбора представителем и третьим лицом права, подлежащего применению к основной сделке, обязывающей представляемого, могут быть нарушены законные интересы последнего. Так, в частности, представитель, согласовывая с третьим лицом право, подлежащее применению к основной сделке, может преднамеренно выбрать правопорядок, предоставляющий ему больший объем полномочий по сравнению с разумными ожиданиями представляемого²⁶⁹.

Перечисленные недостатки акцессорных коллизионных привязок обусловили поиск в науке и на практике самостоятельных решений вопроса о праве, подлежащем применению к обязательствам, возникающим из отношений между представителем или представляемым и третьим лицом.

Самостоятельные коллизионные привязки, предлагающиеся различными специалистами, в основном сводятся к следующим:

– привязка к праву страны места выдачи доверенности;

– привязка к праву страны места жительства или основного места деятельности представляемого;

– привязка к праву страны места осуществления представителем своих полномочий;

– привязка к праву страны места жительства или основного места деятельности представителя.

Привязка к праву страны места выдачи доверенности для определения статута внешних отношений представительства практически не исследуется в зарубежной доктрине. Она играла ключевую роль в международном частном праве СССР в связи со «стремлением советского законодателя подчинить все вопросы полномочий на совершение сделок от имени советских организаций советскому праву за счет практики указания территории СССР как места выдачи любых доверенностей»²⁷⁰, до недавнего времени (до 1 ноября 2013 г.) была закреплена в ст. 1217 Гражданского кодекса Российской Федерации (при решении вопросов о сроке действия и основаниях прекращения доверенности), а также продолжает свое существование в законодательстве некоторых бывших союзных республик.

Привязка к праву страны места выдачи доверенности обладает рядом недостатков. Во-первых, место выдачи доверенности не является обязательным реквизитом этого документа в гражданском праве большинства правопорядков, в том числе и России, что может вызвать затруднения у третьего лица при определении этого места, если оно не указано в доверенности. Во-вторых, полномочия представителя могут быть основаны не на доверенности, например, явствовать из обстановки, в которой он действует²⁷¹. Кроме того, представитель может и вовсе не иметь полномочий, хотя и в данном случае возникнет необходимость в определении права, подлежащего применению к правовым последствиям действий такого мнимого представителя. В-третьих, место выдачи доверенности может иметь случайный характер, при этом связь определенного таким образом правопорядка с отношениями представительства будет отсутствовать.

Использование привязки к праву страны места жительства или основного места деятельности представляемого (к праву местонахождения представляемого), по мнению ее сторонников, обусловлено необходимостью защиты его интересов посредством применения наиболее тесно связанного с ним правопорядка. Как отмечают некоторые авторы, ее применение соответствует ожиданиям представляемого, поскольку если бы он осуществлял выбор подлежащего применению права, то, скорее всего, выбрал бы известное ему право, которым является право его места жительства или основного места деятельности²⁷².

Однако эта привязка отдает необоснованное предпочтение лишь одной стороне внешних отношений представительства, при этом ущемляя интересы представителя и третьего лица. К тому же в данном случае игнорируется такое объективное обстоятельство, как локализация внешних отношений представительства, которая в большинстве случаев имеет место в государстве, отличном от государства места нахождения представляемого.

Определение места нахождения предоставляемого может вызвать затруднения для третьего лица, например, в случаях, когда согласно англо-американской модели представительства представитель выступает от имени принципала, не раскрывая при этом его личности (раскрытое представительство), или от собственного имени, не раскрывая существования принципала (скрытое представительство)²⁷³.

Применение привязки к праву места нахождения предоставляемого неудобно и для лица, профессионально представляющего интересы различных лиц, поскольку, как отмечается в литературе, подлежащее применению право для него «будет меняться в зависимости от того, в какой стране находится каждый из представляемых. Это не позволяет представителю минимизировать свои издержки за счет осуществления деятельности в едином правовом режиме, что неизбежно повышает стоимость услуг профессиональных посредников»²⁷⁴.

Кроме того, зачастую применение этой привязки не всегда соответствует и предпочтениям представляемого, поскольку другой правопорядок, отличный от государства его места нахождения, может в большей степени защищать его интересы.

Привязка к праву страны места осуществления представителем своих полномочий, т. е. к месту совершения действий, направленных на заключение договора с третьим лицом, была обоснована Э. Рабелем в статье, опубликованной в 1929 г²⁷⁵. Применение данной привязки имеет несомненные преимущества для третьего лица, разумным ожиданиям которого соответствует обращение к праву того государства, на территории которого оно вступает в отношения с представителем.

Вместе с тем этой привязке присущи и определенные недостатки, связанные с квалификацией понятия «место осуществления полномочий». Во-первых, это касается ситуации, когда представитель осуществляет свои полномочия в государстве, отличном от того, где он должен был осуществлять полномочия согласно указаниям представляемого. Во-вторых, проблема квалификации этого понятия возникает и в том случае, если основной договор с третьим лицом заключается дистанционно путем обмена сообщениями (например, по электронной почте). Как отмечает А. В. Асосков, в данном случае было бы неправильно ориентироваться на место, откуда представитель ведет переписку с третьим лицом, поскольку такое место может иметь случайный характер, а следовательно, вызывать трудности у третьего лица при его идентификации²⁷⁶. Кроме того, недобросовестный представитель может использовать эту привязку в своих интересах, сознательно направляя сообщения третьему лицу с территории тех государств, правопорядок которых предоставляет ему существенные выгоды и преимущества. Поэтому распространен и другой подход, когда в подобной ситуации презюмируется, что таковым местом является место жительства или основное место деятельности (место нахождения коммерческого предприятия) представителя. В-третьих, с проблемой квалификации понятия «место осуществления полномочий» можно столкнуться и в ситуации, когда переговоры по заключению договора с третьим лицом проводятся на территории одного государства, но сам договор заключается в другом государстве. Помимо этого, представитель, осуществляя свои полномочия по поручению одного представляемого, может заключать несколько договоров с одним и тем же третьим лицом на территории разных государств. В таком случае обращение к разному праву, подлежащему применению к внешним отношениям представительства, противоречит всем разумным ожиданиям сторон и необоснованно усложняет их взаимоотношения. Таким образом, привязка к праву места осуществления представителем своих полномочий далеко не всегда приводит к применению права, имеющего наиболее тесную связь с отношениями представительства.

Привязка к праву страны места жительства или основного места деятельности представителя (к праву места нахождения представителя), как отмечается в литературе, представляет собой компромиссное решение²⁷⁷. Во-первых, она избавляет от необходимости руководствоваться правом нескольких государств, где представитель может заключать одну или несколько сделок, исполняя поручение одного или нескольких представляемых. Во-вторых, и у представляемого, и у третьего лица появляется определенность и предсказуемость в вопросе о подлежащем применению праве, поскольку предполагается, что им известно право места жительства представителя²⁷⁸. В-третьих, эта привязка имеет более стабильный характер и «значительно меньше подвержена искусственным манипуляциям»²⁷⁹ со стороны представителя, чем привязка к месту осуществления им своих полномочий. Однако в целях защиты интересов третьего лица данная привязка не может применяться, если оно не знало или не должно было знать о месте нахождения представителя. В таком случае в качестве субсидиарной может быть применена привязка к месту осуществления представителем своих полномочий.

Гаагская конвенция регулирует обязательства, возникающие из отношений между представляемым или представителем и третьим лицом, на основе принципа автономии воли сторон, допуская выбор подлежащего применению права представителем или третьим лицом в письменной форме. В отсутствие выбора права используются самостоятельные коллизионные привязки к праву места нахождения коммерческого предприятия представителя либо к праву места осуществления представителем своей деятельности.

Коллизионные нормы о представительстве включены в законодательство России и многих зарубежных государств²⁸⁰: Австрии, Бельгии, Болгарии, Грузии, Лихтенштейна, Китая, Польши, Турции, Чехии, Швейцарии, Южной Кореи и др. В государствах, являющихся участниками Гаагской конвенции (Аргентине, Нидерландах, Португалии, Франции), эти отношения определяются согласно коллизионным нормам этой Конвенции.

Основной тенденцией зарубежного коллизионного регулирования обязательств, возникающих из отношений между представляемым или представителем и третьим лицом, является применение принципа автономии воли сторон. В ряде зарубежных государств возможность выбора подлежащего применению права предоставлена только одной стороне этих отношений — представляемому, при этом требуется соблюдение определенных условий, гарантирующих осведомленность иных участников отношений представительства (третьего лица, представителя) о выбранном праве, в частности, указание на выбор права в доверенности, совершенной в письменной форме. В ряде государств на выбор права уполномочено, помимо представляемого, и третье лицо. Как правило, в тех правопорядках, где отсутствуют нормы об автономии воли сторон внешних отношений представительства, а также в правопорядках, допускающих выбор права для регулирования этих отношений, но в отсутствие выбора права применяется несколько комбинированных привязок, первоочередной из которых является либо привязка к праву места нахождения (места жительства или места основной деятельности) представителя, либо привязка к праву места осуществления представителем своих полномочий.

В основу коллизионных норм ст. 1217.1 ГК РФ заложен гибкий подход к определению права, подлежащего применению внешним отношениям представительства. Эта статья содержит достаточно предсказуемые и сбалансированные нормы, которые ориентируются на коллизионное регулирование, закрепленное в Гаагской конвенции 1978 г. о праве, применимом к договорам с посредниками и к представительству, и в значительном числе национальных правопорядков.

Применительно к внешним отношениям представительства при отсутствии выбора подлежащего применению права ГК РФ предусмотрел одинаковые первоочередные привязки — к праву страны места жительства или основного места деятельности представителя. Подобная привязка, закрепленная и во многих зарубежных нормативных правовых актах в сфере международного частного права, содержащих специальные коллизионные нормы о представительстве, а также на международном уровне — в Гаагской конвенции 1978 г. о праве, применимом к договорам с посредниками и к представительству, кажется наиболее логичной и целесообразной для применения к отношениям трансграничного представительства, поскольку их центральной фигурой, осуществляющей основную деятельность, является представитель, вступающий в отношения и с представляемым (внутренние), и с третьим лицом (внешние). Логичными видятся также положения ст. 1217.1 ГК РФ, целью которых является защита прав третьих лиц, в частности, требование об уведомлении его о выборе подлежащего применению права представляемым во внешних отношениях представительства, привязка в отсутствие выбора к праву страны, где преимущественно действовал представитель в конкретном случае (проводил переговоры с третьим лицом, заключал договор от имени представляемого), если третье лицо не знало и не должно было знать о месте жительства или об основном месте деятельности представителя, в частности, если указания на это отсутствуют в доверенности, выданной представляемым. В то же время согласно ст. 1217.1 ГК РФ третье лицо и представитель лишены свободы выбора права применительно к регулированию внешних аспектов представительства. Представляется, что для наиболее полноценной защиты прав и законных интересов третьего лица и представителя им также должна быть предоставлена возможность выбора применимого права во внешних отношениях представительства.

Список литературы

1) Асосков А. В. Коллизионное регулирование договорных обязательств. М., 2012.

2) Асосков А. В. Коллизионное регулирование отношений добровольного представительства // Вестник гражданского права. 2014. № 6.

3) Власова Н. В. Коллизионное регулирование добровольного представительства в России // Журнал российского права. 2016. № 10.

4) Власова Н. В. Проблемы коллизионного регулирования представительства в международном коммерческом обороте // Законодательство и экономика. 2012. № 4.

5) Отдельные виды обязательств в международном частном праве: монография. 2-е изд. / отв. ред. Н. Г. Доронина, И. О. Хлестова. М., 2014.

6) Badr G. M. Agency: Unification of Material Law and of Conflict Rules // Recueil des Cours. 1984-I.

7) Batiffol H. Les conflits de lois en matière de contrats: étude de droit international privé comparé. Paris, 1938.

8) Batiffol H. Traité élémentaire de droit international privé / 3e edition. Paris, 1959.

9) Convention on the Law Applicable to Agency / Convention sur la loi applicable aux contrats d’intermédiaires et à la représentation. Draft Convention adopted by the Thirteenth Session and Explanatory Report by I. G. F. Karsten / Projet de Convention adopté par la Treizième session et Rapport explicatif de M. I. G. F. Karsten. 1978.

10) Dicey, Morris and Collins on the Conflict of Laws / L. Collins (ed.). 14th ed. 3rd Cumulative Supplement. Sweet & Maxwell, 2010.

11) Graulich P. Principes de droit international privé. Conflit de lois. Conflits de juridictions. Paris, 1961.

12) Lévy-Ullmann H. La contribution essentielle du droit anglais à la théorie générale de la représentation dans les actes juridiques // Acta Academiae universalis jurisprudentiae comparativae. Vol. I. The Hague, 1927.

13) Rabel E. Vetretungsmacht fur obligatorische Rechtsgeschafte // Rabels Zeitschrift fur auslandisches und internationales Privatrecht. 1929. Bd. 3.

14) Seipen Chr. von der. Akzessorische und engste Verbindung im Kollisionsrecht der komplexen / Heidelberger rechtsvergleichende und wirtschaftsrechtliche Studien. Bd. 18. Heidelberg, 1989.

15) Stone P. EU Private International Law. Harmonization of Laws. Edward Elgar, 2006.

16) Verhagen H. L. E. Agency in Private International Law: The Hague Convention on the Law Applicable to Agency. Springer, 1995.

О понятии признания и исполнения иностранных судебных решений

Воронов А. Ф.,
доктор юридических наук, профессор
юридического факультета Московского государственного
университета имени М. В. Ломоносова,
профессор, заслуженный юрист РФ

Статья посвящена определению содержания таких ключевых понятий международного гражданского процесса, как признание и исполнение иностранных судебных решений. Автор анализирует мнения ученых по указанной проблеме, нормы международных договоров, внутреннее законодательство государств. Он полагает, что главное в этом определении — объем правовых последствий, юридической силы иностранного решения в стране признания и исполнения по сравнению с правовыми последствиями вступления в силу решения суда этой страны. Юридическая сила судебного решения не может увеличиваться вследствие его признания и исполнения в другом государстве. Последствия решения, неизвестные в стране признания, не могут быть реализованы.

Ключевые слова: международный гражданский процесс, гражданское судопроизводство, международный договор, признание и исполнение иностранных судебных решений.

On the Definition of Recognition and Enforcement of Foreign Judgments

Voronov A. F.,
Doctor of Juridical Sciences, Professor,
Department of Civil Procedure,
Lomonosov Moscow State University

The article is devoted to the definition of the content of such key terms of international civil procedure as recognition and execution of foreign judgments. The author analyzes the opinions of scientists on this problem, the norms of international treaties, the domestic legislation of States. He believes that the main thing in this definition is the volume of legal consequences, the legal force of a foreign judgment in the country of recognition and execution compared with the legal consequences of the entry into force of a court decision of this country. The legal force of a judgment may not be increased by its recognition and enforcement in another state. The consequences of a decision not known in the country of recognition cannot be realized.

Keywords: international civil procedure, civil proceedings, international Treaty, recognition and enforcement of foreign judgments.

Не так давно на заседании одного из диссертационных советов проходила защита диссертации на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Тема имела отношение к признанию и исполнению иностранных судебных и арбитражных решений. Для автора настоящей статьи, присутствовавшего на заседании, было несколько удивительно то, что у соискателя вызвал затруднение вопрос о понятии признания и исполнения.

Действительно, авторы многих работ, касающихся вопросов признания и исполнения иностранных решений, обходят вопрос понятия данных явлений. В этом нетрудно убедиться, прочитав, к примеру, соответствующие главы многих (не всех) учебников по гражданскому процессу. Более того, некоторые диссертации по данной теме или по смежным темам не содержат ответ на проблему, вынесенную в заглавие статьи.

Возможно, современные научные исследования имеют более утилитарный характер, они направлены на решение актуальных практических задач, в них применяются различные новые методы научного исследования, но нельзя забывать о базовых правилах, среди которых — ясное определение предмета и объекта исследования, последовательное изложение материала. «Кто берется за частные вопросы без предварительного решения общих, тот неминуемо будет на каждом шагу бессознательно для себя «натыкаться» на эти общие вопросы», — писал В. И. Ленин²⁸¹. Таким образом, желательно в данном случае, прежде чем анализировать условия и порядок признания и исполнения, разобраться, что следует понимать под этими терминами, каково их содержание.

Возможно, вовсе не случайно, что отдельные ученые обходят данный вопрос. Если обратиться к современным работам, то несложно прийти к выводу о том, что, несмотря на значительное количество научных исследований по теме, в том числе диссертаций, вопрос о понятии признания и исполнения иностранных решений остается дискуссионным. Во всяком случае, сказать, что наблюдается единообразие в этом вопросе, нельзя.

Как представляется, главным спорным вопросом является объем правовых последствий, порождаемый признанным и получившим экзекватуру иностранным судебным решением в стране признания и исполнения: обладает ли оно такой же юридической силой, как и решение суда страны признания, или нет.

Начнем с основных доктринальных источников. Н. И. Марышева пишет: «Как правило, судебные решения имеют правовые последствия за пределами того государства, где они вынесены, лишь если это допускается государством, на территории которого решение должно быть признано и исполнено. Признание решений судов иностранного государства означает придание этим решениям такой же юридической силы, какую имеют вступившие в законную силу решения собственных судов: они приобретают свойства неопровержимости, исключительности, а решения о присуждении — также исполнимости; они обязательны для должностных лиц и органов государственной власти данного государства. Признание решения — необходимое условие его принудительного исполнения»²⁸².

Т. Я. Хабриева указывает: «В принципе, в каждом государстве исполнению подлежат лишь решения собственных судов, поскольку государство в силу своего суверенитета осуществляет верховенство на своей территории в отношении осуществления правосудия и обеспечения соответствующего принуждения. Допуская в том или ином объеме исполнение решений иностранных судов и тем самым признавая за такими решениями те же качества, ту же юридическую силу, что и за решениями собственных судов, государство идет на определенное ‟самоограничение”»²⁸³.

По мнению А. А. Мамаева, «признание и принудительное исполнение иностранного судебного решения — это урегулированная правовыми нормами каждого государства специальная процедура по приданию иностранному судебному решению равной юридической силы со вступившими в законную силу решениями отечественных судов, а также дальнейшее осуществление действий по фактическому исполнению этого решения на территории признавшего его государства»²⁸⁴.

«Признание иностранного судебного решения подтверждает гражданские права и обязанности в том же смысле, что и решение собственного суда. Оно не может быть обжаловано, кроме того, оно препятствует вынесению нового решения по тождественному иску. Признанное решение иностранного суда обязательно для всех государственных учреждений и лиц страны признания», — утверждает Т. Нешатаева²⁸⁵.

Подобные определения можно найти и в официальных источниках. Так, на сайте Управления Министерства юстиции РФ по Астраханской области в разделе «Порядок исполнения судебных решений иностранных судов на территории Российской Федерации и судебных актов Российской Федерации на территории иностранных государств» написано следующее: «В результате признания иностранного судебного решения оно получает такую же юридическую силу, что и решения местных судов (то есть приобретает свойства неопровержимости, исключительности, исполнимости, обязательности для должностных лиц и органов данного государства).

Признание иностранного судебного решения необходимо для его принудительного исполнения на территории Российской Федерации»²⁸⁶.

На сайте ICLG.com (The International Comparative Legal Guides) «Международные сравнительно-правовые справочники» в разделе «Испания: исполнение иностранных судебных решений 2019» («Spain: Enforcement of Foreign Judgments 2019») зафиксировано: «Существуют различия между признанием и принудительным исполнением. Принудительное исполнение означает, что решение может быть приведено в исполнение компетентным судом, в то время как признание представляет собой процесс придания последствиям решения в государстве, в котором испрашивается принудительное исполнение, той же силы, что и в государстве происхождения»²⁸⁷.

Американский исследователь Ю. Зейналова в статье «Закон о признании и приведении в исполнение иностранных судебных решений: он сломан и как мы его починим?»²⁸⁸ пишет: «Прежде всего важно провести различие между понятиями ‟признание” и ‟приведение в исполнение” иностранных судебных решений.

Действие по ‟признанию” иностранного судебного решения состоит в том, чтобы ‟одомашнить” его, сделав, таким образом, равным любому другому решению, вынесенному судом США, а также решениям судов других государств, которые пользуются признанием и уважением. Признанное решение суда считается также окончательным по отношению к другим требованиям в юрисдикции признания, потому что оно рассматривается как производящее тот же эффект и обладающее той же силой, что и решение по делу, первоначально решенному в юрисдикции.

‟Приведение в исполнение”, с другой стороны, требует помощи судов и органов принудительного исполнения, которые могут не привлекаться (а могут и привлекаться) в случае признания решения»²⁸⁹.

В некоторых международных договорах также содержатся подобные положения.

Хаймо Шак пишет: «Так, предл. 3 абз. 1 ст. 1 Соглашения между Германией и Бельгией²⁹⁰ определяет: “Признание (судебного решения) имеет своим следствием то, что судебные решения наделяются действием, каковое они имеют в государстве, на суверенной территории которого они были вынесены”. Таким образом, описывается теория распространения действия, помимо названных соглашений многократно представляемая на практике»²⁹¹.

Это один подход. Но можно отметить и другие.

Например, такой: «Признать иностранное судебное решение — это значит допустить юридическое действие такого решения на территории признающего государства»²⁹². Здесь имеет место интересная «осторожная» трактовка, в которой не говорится об объеме юридической силы признанного решения.

Есть несколько противоречивые высказывания. Так, С. А. Курочкин, с одной стороны, утверждает, что «свойства законной силы судебного решения есть лишь различные проявления его действия как акта применения права компетентным органом. Они неразрывно связаны и производны друг от друга, поэтому, признавая на своей территории действие иностранного судебного решения, государство не может ограничивать пределы действия его свойств»²⁹³, а с другой, — пишет, что «в рамках исследуемой проблемы актуальным остается вопрос о пределах действия законной силы иностранного судебного решения в правопорядке Российской Федерации. В правоприменительной практике он разрешается на основе положений теории ‟кумулятивности”, в соответствии с которыми распространение действия иностранного судебного решения возможно только до пределов, в которых действует соответствующее, аналогичное решение, вынесенное в государстве, в котором испрашивается признание и исполнение решения²⁹⁴. Полагаем необходимым согласиться с Р. В. Зайцевым, который предлагает применять теорию кумулятивности (ассимиляции) с оговорками о том, что при признании иностранного судебного решения его действие не может выходить как за пределы действия судебных актов признающего государства, так и за пределы, которые оно имеет в государстве происхождения»²⁹⁵.

Перейдем теперь к анализу точки зрения, явно отличающейся от первого варианта определения.

Рональд А. Бранд в брошюре «Признание и исполнение иностранных судебных решений», в которой анализирует условия признания иностранных решений в США и отмечает, что американское законодательство весьма либерально в этой области, указывает: «Вопрос о признании иностранных судебных решений в судах США возникает чаще всего часто в двух типах случаев.

Первый — и наиболее распространенный — это случай, когда взыскатель по судебному решению стремится обеспечить исполнение решения о взыскании денег через доступ к местным активам должника. В этой ситуации признание предшествует приведению в исполнение судебного решения в отношении местных активов.

Второй тип решения — это решение, которое предполагает признание и не предполагает принудительного исполнения. В этом случае сторона по делу стремится к тому, чтобы американский суд дал исключительную силу решению иностранного суда в установленном порядке, чтобы предотвратить повторное рассмотрение этих же претензий и требований в Соединенных Штатах.

В обоих типах дел признание иностранного судебного решения способствует повышению эффективности правосудия и позволяет избежать дублирования разбирательств с предыдущими»²⁹⁶.

Таким образом, видимо, утверждается, что признанное решение обладает свойством исключительности и, возможно, исполнимости.

Р. В. Зайцев, судя по автореферату, в своей диссертации «Признание и приведение в исполнение в России иностранных судебных актов», вынес на защиту следующее положение: «На основе анализа различных подходов к содержанию понятия признания иностранных судебных актов автором обосновано, что признание иностранного судебного решения представляет собой юридический акт, которым суверенное государство, распространяя действие иностранного решения на собственную территорию, выражает свое отношение к нему как к юридическому факту, с которым связывается возникновение, изменение или прекращение установленных иностранным судом бесспорных правоотношений. При этом иностранное решение воспринимается как окончательное, что влечет за собой невозможность повторного рассмотрения того же спора, и наделяется такими же юридическими качествами, как и судебные акты признающего государства, однако пределы его действия не могут быть бо`льшими, чем те, которыми оно ограничено в стране происхождения.

Посредством сопоставления с понятием признания иностранного решения в работе сделан вывод о том, что под приведением в исполнение иностранного решения следует понимать юридический акт, которым суверенное государство, распространяя действие иностранного решения на собственную территорию, признаёт бесспорность установленных им прав и обязанностей сторон и санкционирует принудительное осуществление содержащихся в нем властных предписаний»²⁹⁷.

Интересные и глубокие (с нашей точки зрения) рассуждения по поводу признания иностранных решений содержатся в работе Х. Шака.

Он указывает, что предмет признания судебных решений составляет не судебное решение как единое целое, а его отдельные последствия. Некоторые последствия судебного решения с самого начала не представляют интереса для признания, например чисто внутрипроцессуальное связующее действие, указывая на § 318 ГПК (Гражданского процессуального уложения) Германии²⁹⁸. Не является действием судебного решения в узком смысле слова, а представляют собой лишь свойство судебного решения его формальная законная сила (§ 19 Закона о введении в действие ГПК Германии²⁹⁹, § 750 ГПК Германии³⁰⁰). По представлениям в германском праве, она является предпосылкой для наступления определенных других последствий, в особенности материальной законной силы³⁰¹. Диапазон же последней в разных системах права различен. В то время как германское право устанавливает очень узкие объективные и субъективные границы законной силы, в других системах права предусматривается обязательность в части преюдициальных правоотношений. И в субъективном отношении иностранным правом часто устанавливаются более широкие границы, чем предусмотрены ГПК Германии (§ 325 ГПК Германии³⁰² и др.). «По причине таких различий, — утверждает ученый, — «импорт» данного действия судебного решения особенно вызывает сомнения, поскольку мы не можем неограниченно связывать себя обязательностью потенциально неверных решений»³⁰³.

Признавая тот факт, что есть практика, в том числе вытекающая из норм международных договоров распространения действия решения одного государства на территорию другого в том виде, как они действуют на территории государства, принявшего решение, Х. Шак отмечает, что в литературе часто встречается следующее ограничение: действие иностранного решения по своему характеру, «как таковое», должно быть известно германскому праву, и не может быть речи о действии судебного решения, чуждом сущности германского права.

Если в части исполнения (исполнимости) иностранные решения приравниваются к национальным, то в отношении других видов действия иностранных решений так приравнивать без разбора нельзя. Если действия иностранного решения выходят за пределы действия национального, то возникает угроза нарушения его существенных процессуальных принципов³⁰⁴.

«Достаточной и практикуемой является поэтому только теория кумулятивности. Распространение действия иностранного судебного решения доходит лишь до пределов действия соответствующего решения, вынесенного внутри признающего государства», — пишет Х. Шак, ссылаясь на мнения других немецких ученых³⁰⁵.

Действительно, во многих международных договорах установлено, что иностранное решение исполняется в том же порядке, что и национальное. Например, в статье 20 Регламента Европейского парламента и Совета Европейского союза 805/2004 от 21 апреля 2004 г. указано, что процедура исполнения судебного решения регулируется законодательством государства — члена ЕС, в котором решение подлежит исполнению. Судебное решение, утвержденное в качестве Европейского исполнительного листа судом одного государства — члена ЕС, должно быть приведено в исполнение в другом государстве — члене ЕС в том же порядке, что и судебные решения, принимаемые судебными органами последнего.

А статья 27 Договора между Российской Федерацией и Республикой Индией о правовой помощи и правовых отношениях по гражданским и торговым делам от 3 октября 2000 г. гласит: «Порядок исполнения судебных решений регулируется законодательством Договаривающейся Стороны, на территории которой должно быть осуществлено исполнение судебного решения». Это стандартные положения.

То есть можно сделать вывод о том, что если судебное решение разрешили исполнить на территории другого государства (с проведением специальной процедуры или без таковой в силу международного договора), то оно обладает свойством (качеством) исполнимости в той же мере, что и судебное решение страны признания и исполнения.

Что же касается иных свойств (качеств, юридических последствий) признанного или исполненного решения, то в этом плане международные договоры и внутреннее законодательство, как представляется, малоинформативны, что и порождает теоретические споры.

То, что в некоторых договорах и конвенциях установлено не только то, что по правилам страны исполнения проводится исполнение, но и по правилам страны признания проводится признание, как представляется, не меняет дела.

Хотя можно, конечно, обнаружить отдельные нормы, которые подтверждают, что юридическая сила решения за границей связана с его силой в государстве принятия.

Конвенция о признании и приведении в исполнение иностранных судебных решений по гражданским и коммерческим делам, принятая в Гааге 1 февраля 1971 г.³⁰⁶ в ст. 4 содержит следующую норму: «для приведения в исполнение в соответствующем государстве решение должно подлежать приведению в исполнение в государстве происхождения».

Это практически универсальное требование к решению в международных договорах. Например, в договорах с участием России установлено, что условием признания и исполнения является то, что решение вступило в законную силу и подлежит исполнению на территории государства его вынесения. В свою очередь, ГПК РФ (ст. 412) содержит такое основание для отказа в принудительном исполнении решения иностранного суда, как «решение по праву страны, на территории которой оно принято, не вступило в законную силу или не подлежит исполнению», а АПК РФ (ст. 244) содержит такое же основание для отказа в признании и исполнении. Обращает на себя внимание различный подход ГПК РФ и АПК РФ к единому и раздельному употреблению терминов «признание» и «исполнение».

Статья 45 Договора между Российской Федерацией и Республикой Куба о правовой помощи и правовых отношениях по гражданским и уголовным делам от 14 декабря 2000 г. устанавливает, что «если на территории Договаривающейся Стороны, суд которой вынес решение, исполнение было приостановлено, то на территории другой Договаривающейся Стороны приостанавливается производство по делу о признании и исполнении решения, а если уже ведется производство по делу о принудительном исполнении — приостанавливается это производство».

А Конвенция о признании и приведении в исполнение иностранных судебных решений по гражданским или коммерческим делам (заключена 2 июля 2019 г., но в силу не вступила) в ст. 4 (п. 3, 4) содержит еще более конкретные нормы: «3. Решение суда признается только в том случае, если оно имеет силу в государстве происхождения, и приводится в исполнение только в том случае, если оно может быть приведено в исполнение в государстве происхождения.

4. Признание или приведение в исполнение может быть отложено или отклонено, если судебное решение, упомянутое в пункте 3, является предметом пересмотра в государстве происхождения или если не истек срок для ходатайства об обычном пересмотре. Отказ не препятствует последующему ходатайству о признании или приведении в исполнение решения суда».

Похожие нормы содержит и ст. 411 ГПК РФ (ч. 6, 8): «6. Если в иностранном суде находится на рассмотрении заявление об отмене или о приостановлении исполнения решения иностранного суда, суд, в котором рассматривается ходатайство о принудительном исполнении этого решения, может по ходатайству одной из сторон отложить рассмотрение ходатайства о принудительном исполнении решения иностранного суда»; «8. Если в случае, указанном в части шестой настоящей статьи, рассмотрение ходатайства о принудительном исполнении решения иностранного суда было отложено, после разрешения иностранным судом заявления об отмене или о приостановлении исполнения решения иностранного суда суд, в котором рассматривается ходатайство о принудительном исполнении этого решения, разрешает указанное ходатайство с учетом вынесенного иностранным судом судебного акта в соответствии с международными договорами Российской Федерации и федеральными законами». Нормы ч. 5, 7 ст. 243 АПК РФ имеют аналогичное содержание.

Если анализировать законы США, в частности Единообразный закон о признании иностранных денежных решений 2005 г.³⁰⁷, то из содержания разд. 7 (Effect of Recognition of Foreign-Country Judgment), то есть «Последствия признания иностранного судебного решения», можно сделать вывод о