В. Ф. Джафарли

Криминология кибербезопасности.
Формирование и развитие междисциплинарного правового ресурса обеспечения криминологической кибербезопасности

Монографическая серия
в 5 томах. Том 4

Под редакцией 
доктора юридических наук, профессора, заслуженного юриста РФ  
С. Я. Лебедева

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.9

ББК 67.51

Д40

Автор:
Джафарли В. Ф., кандидат юридических наук, доцент, доцент кафедры уголовного права и адвокатуры РГУ имени А. Н. Косыгина (Технологии. Дизайн. Искусство), доцент кафедры уголовно-правовых дисциплин Российской академии адвокатуры и нотариата (г. Москва).

Рецензенты:
Иванцов С. В., доктор юридических наук, профессор;
Номоконов В. А., доктор юридических наук, профессор;
Осипенко А. Л., доктор юридических наук, профессор.

Под редакцией доктора юридических наук, профессора, заслуженного юриста Российской Федерации С. Я. Лебедева.

В монографии раскрываются вопросы, связанные с перспективой формирования и развития междисциплинарного правового ресурса обеспечения криминологической кибербезопасности. Проанализирован мировой правоохранительный опыт обеспечения безопасности в области информационно-коммуникационных технологий, определены перспективы предметного международного сотрудничества в этой сфере. Рассмотрены правовые, научно-практические, информационно-технологические, коммерческие и общественные ресурсы формирования и развития системы криминологической безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий, определены пути их модернизации. Обоснованы перспективы совершенствования предметных антикриминальных нормативных правовых ресурсов, связанных с предупреждением преступлений в сфере информационно-коммуникационных технологий.

Законодательство приведено по состоянию на 1 сентября 2021 г.

Материал работы предназначен для специалистов в области уголовного права и криминологии, правоохранительной деятельности, информационной безопасности, студентов, аспирантов и преподавателей образовательных учреждений и научных организаций, а так-же всех, кому интересны проблемы кибербезопасности и пути их решения в современном обществе.

УДК 343.9

ББК 67.51

© Джафарли В. Ф., 2021

© ООО «Проспект», 2021

Нужно внимательно пересмотреть устав пресечения
и предупреждения преступлений — и тогда все будет
благополучно! Я, по крайней мере, сильно склоняюсь
в пользу этого предположения, хотя, увы! и понимаю,
что мое личное убеждение и бессильно ввиду
предписаний закона!
М.Е. Салтыков-Щедрин.
«Благонамеренные речи», 1876 г.

В большинстве стран государственные учреждения
сильно отстают от коммерческих организаций
в отношении использования инструментария
электронной эпохи.
Билл Гейтс. «Бизнес со скоростью мысли», 1999 г.

ВВЕДЕНИЕ

Как нами было обозначено во введении ко второму тому настоящей монографической серии, самой по себе оптимизации и адаптации уголовно-правового и криминологического ресурсов к новым явлениям кибербезопасности явно недостаточно для ее реального обеспечения. Необходимо в столь желаемый нами процесс формирования и развития системы криминологической безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий (ИКТ) интегрировать уже существующие или же находящиеся на стадии разработки иные важные ресурсы, позволяющие результативно реализовать имеющиеся теоретические наработки. Отсюда возникает потребность в максимальном усовершенствовании и внедрении в систему криминологической безопасности как специализированных антикриминальных, так и иных социальных ресурсов. Очевидно, что так можно вплотную подойти к созданию реального механизма уголовного правоприменения, когда степень защищенности личности, общества, государства от традиционной или же информационно-технологической преступности достигнет, наконец, социального приемлемого уровня.

Перспективы междисциплинарного правового ресурса обеспечения состояния защищенности отмеченных объектов в ИКТ-сфере диктуют необходимость в реализации третьего предварительного этапа к формированию и развитию системы криминологической кибербезопасности — совершенствование комплекса антикриминальных ресурсов, в рамках которого представляется важным произвести:

1. Анализ состояния адекватности и оптимальности соответствия существующих мировых систем правоохранения и позиционируемых ими перспектив своей антикриминогенной деятельности целям криминологической безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий, аспектов обеспечения всемерного и полноценного развития предметного международного сотрудничества в этой сфере.

Прежде чем приступить к изучению перспектив формирования и развития системы криминологической кибербезопасности, связанной с совершенствованием комплекса предметных антикриминальных ресурсов, необходимым представляется формулирование ответа на важнейший для достижения цели настоящего исследования вопрос: «А на каком, собственно, уровне должна формироваться и развиваться рассматриваемая система — на общемировом, региональном (в данном случае европейском) или же национальном?» Разрешение данного вопроса, по сути, обусловливает дальнейший вектор обозначенной нами деятельности.

Учитывая трансграничность киберпространства, естественным представляется вопрос о приоритетности предметного международного сотрудничества в сфере информационно-коммуникационных технологий, что должно привести к формированию системы криминологической кибербезопасности в ее планетарном масштабе. Здесь необходимо изучить состояние соответствующего законодательства, принимаемого как общемировым сообществом, где главным координатором является ООН, так и странами-членами Европейского союза, а также эффективность практической деятельности, соответствующей отмеченным правовым ресурсам.

Важен для исследования также законодательный и практический опыт отдельных зарубежных стран. Таким образом, посредством сравнительного исследования общемирового, регионального (европейского) и зарубежного национального уровней обеспечения криминологической безопасности в ИКТ-сфере можно определить вектор дальнейшего развития.

2. Оценку с правовой и информационно-технологической позиций российских отраслевых нормативных правовых ресурсов обеспечения криминологической безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий.

Изучение российского законодательства, непосредственно посвященного правовой и информационно-технологической основам обеспечения криминологической кибербезопасности, является весьма важным. Здесь нами сознательно акцентируется внимание на необходимости системного подхода со стороны государства, когда оно должно консолидировать силы и средства различных ресурсов в целях эффективной защиты личности, общества, государства от информационно-технологических преступных угроз.

3. Изучение научно-практических и инновационно-технологических предпосылок формирования и развития общих нормативных правовых основ системы криминологической безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий.

Как и в любой области современной жизнедеятельности, сопряженной со сложной и динамичной системой социальных взаимосвязей и взаимодействий, при формировании эффективной системы криминологической кибербезопасности необходимо задействование значительного интеллектуального потенциала. Причем данный процесс должен происходить по возможности с максимальной консолидацией научного-практического и инновационно-технологического ресурсов. Главная цель здесь заключается в формировании адекватного современным инновационным угрозам комплексного нормативного правового ресурса, поскольку высказываемое нами намерение к созданию полноценной системы защиты от ИКТ-преступлений требует соответствующего системного правового сопровождения.

4. Анализ состояния научных, информационно-технологических и коммерческих ресурсов, а также перспектив привлечения общественного ресурса к обеспечению криминологической безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий.

Этот анализ призван достичь понимания того, насколько отмеченные ресурсы способны к эффективному взаимодействию. Несомненно, важной представляется научная база, нацеленная на разработку инновационных механизмов обеспечения кибербезопасности, включающая в себя и технические, и гуманитарные направления. Особое значение придается перспективам государственно-частного партнерства в ИКТ-сфере, готовности правоохранительных органов и бизнес-структур к совместной деятельности в направлении обеспечения криминологической кибербезопасности.

Необходимо всячески поддерживать общественный ресурс обеспечения криминологической кибербезопасности, активно приобщать отдельных лиц и социальные группы к процессу охраны общественного порядка.

5. Исследование перспектив создания общенациональной системы защиты наиболее важных «сетевых» объектов, образующих критическую информационную инфраструктуру, в качестве которых должны выступать компьютерные группы реагирования на чрезвычайные ситуации — CERT (Computer Emergency Response Team).

Речь идет о создании на базе существующих коммерческих систем компьютерных групп реагирования на чрезвычайные ситуации CERT (Computer Emergency Response Team) общенациональной системы обеспечения безопасности объектов, относимых к критической информационной инфраструктуре (КИИ).

Здесь отметим важность защиты всех добросовестных и законопослушных пользователей Интернета, а значит, необходимо стремиться к безопасности информационной инфраструктуры в целом.

6. Инициацию модернизации образовательных стандартов и их реализацию в подготовке, переподготовке и повышении профессиональной квалификации юристов и иных специалистов правоохранительных органов для системы криминологической безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий.

Модернизация образовательных стандартов должна по возможности охватить различные сегменты общества, в результате чего, на разных уровнях овладевания знаниями и навыками субъектами познания будут усваиваться различные социально полезные компетенции.

7. Оценку перспектив совершенствования предметных антикриминальных (уголовно-правовой, уголовно-процессуальный, криминалистический, оперативно-разыскной и уголовно-исполнительный) нормативных правовых ресурсов, так или иначе связанных с предупреждением преступлений в сфере информационно-коммуникационных технологий.

Результатом осуществления рационального взаимодействия уголовно-правового, криминологического и информационно-технологического ресурсов должен стать реальный антикриминальный механизм, когда степень защищенности личности, общества, государства от традиционной или же информационно-технологической преступности достигнет социально приемлемого уровня.

8. Перспективы создания системы мониторинга реализации самих цифровых ресурсов обеспечения криминологической безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий.

Цифровые ресурсы обеспечения криминологической кибербезопасности должны в обязательном порядке быть подвергнуты системному мониторингу, который не может быть иным, как социальным, ориентированным на удовлетворение запросов объектов, нуждающихся в приемлемом уровне собственной защищенности как от традиционной, так и от инновационной преступности. Представляется, что такого рода контрольный механизм в наилучшей степени реализуем посредством отмеченной в предыдущих главах настоящей монографической серии комплексной технологии «криминологический кибермониторинг».

Глава 1.
МЕЖДУНАРОДНО-ПРАВОВОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ КИБЕРБЕЗОПАСНОСТИ И МЕЖДУНАРОДНО-ПРАВОВОЕ СОТРУДНИЧЕСТВО В СФЕРЕ ИНФОРМАЦИОННО-КОММУНИКАЦИОННЫХ ТЕХНОЛОГИЙ

Специалисты, безусловно, согласятся с тем, что воздействие на криминогенные явления и, как их следствие, — преступления, лишь тогда будет результативным, когда оно будет осуществляться системно и комплексно, посредством адекватных по степени своего антикриминогенного потенциала и оптимальных по своим ресурсам социально-правовых средств обеспечения защиты личности, общества, государства от преступности. Потому формирование инновационных ресурсов обеспечения кибербезопасности вначале должно быть нацелено на оценку существующей системы криминологической безопасности и ее соответствия потребностям безопасности сферы информационно-коммуникационных технологий (ИКТ).

Здесь важно сразу отметить, что несмотря на значительное внедрение в последние годы ИКТ-ресурса в современную правоохранительную деятельность, последняя, к сожалению, оказывается пока неспособной обеспечить приемлемый уровень защищенности личности, общества и государства как от традиционных, так и от инновационных угроз. Компьютеризация работы правоприменителя, существующие информационные базы данных — такая модернизация представляется явно недостаточной для обеспечения безопасной социальной среды.

В самом деле, имеющиеся ныне уникальные возможности направлены не столько на реализацию комплекса мер по обеспечению общественной безопасности, сколько на обнаружение и фиксацию правонарушений и правонарушителей. Яркими примерами могут служить цифровое обеспечение безопасности дорожного движения, ориентирующееся исключительно на выявление его нарушителей, или же аналогичное обеспечение в условиях пандемии коронавируса эпидемиологической безопасности, связанного с выявлением лиц, нарушающих режим карантина и самоизоляции. Несомненно, сами по себе это очень важные ресурсы, требующие к себе особого внимания с целью недопущения более серьезных негативных последствий, но вместе с тем обладающие поистине колоссальными цифровыми возможностями, государство способно более эффективно и целенаправленно обеспечивать безопасность от всякого рода угроз, в том числе и криминальных.

Подмечая высокие темпы информационно-технологического обновления контроля государства над правонарушениями и преступлениями в отдельных территориальных образованиях страны, вместе с тем попробуем сформулировать вопросы, ответы на которые, как представляется, имеют более важное значение для защиты личности, общества, государства от преступности в эпоху информационно-коммуникационных технологий: что нужно сделать для того, чтобы люди чувствовали бы себя защищенными от традиционных и инновационных преступлений в любом пространстве нашей необъятной державы, и возможно ли обеспечить одинаково приемлемый уровень криминологической безопасности одновременно на всей территории страны?

Думается, что ответы на эти вопросы могут быть найдены как раз в условиях формирования и развития системы криминологической безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий. Современный уровень научно-технического прогресса, весь объем наработанного сегодня инновационного потенциала позволяют осуществить недостижимую до сих пор цель построения по-настоящему эффективной, комплексной системы защиты значимых объектов, обуздать и загнать криминал в минимальные количественные границы, установить жесткий контроль над злом, с которым общество принуждено к совместному существованию¹.

Нельзя не согласиться с точкой зрения Х. Д. Аликперова о неэффективности принимаемых против преступности мер, когда ни уголовным правом, ни криминологией, ни другими дисциплинами криминального цикла не удалось за время существования разумного человечества «…предложить обществу рецепты обуздания этой социально-правовой пандемии»².

Россия в решении этих проблем, к сожалению, находится не на передовых позициях. Между тем существующие мировые системы правоохранения и позиционируемые ими перспективы антикриминогенной деятельности и обеспечения криминологической безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий формируют перед российской правоохранительной системой довольно перспективный ориентир на всемерное и полноценное развитие предметного международного сотрудничества в этой сфере. Акцентируя внимание на таком ориентире, считаем важным привести аргументы бывшего эксперта Подгруппы по преступлениям в сфере высоких технологий Группы старших экспертов по транснациональной организованной преступности (Лионской группы) А. Г. Волеводза, согласно которым еще в начале 1980-х гг. во многих странах мира пришли к выводу, что противодействовать инновационной IT-преступности за счет традиционно сложившихся положений уголовного и иных отраслей антикриминального права — недостаточно. Более того, решение означенной проблемы заключается не только в разработке специального законодательства, но и, что вполне естественно, учитывая транснациональный характер рассматриваемых посягательств, также в необходимости «…согласованных международных действий и сотрудничества. Однако это возможно только в том случае, если существует общее понимание проблемы как таковой и необходимости рассмотрения соответствующих решений»³.

Основа правоохранительного сотрудничества в сфере новых технологий была заложена еще в 1981 г., когда, признавая крайне актуальной, в частности, защиту личных данных, европейские страны приняли специальную Конвенцию о защите личности в связи с автоматической обработкой персональных данных⁴. Вместе с тем только спустя пять лет, в 1986 г. в Париже группой экспертов Организации экономического сотрудничества и развития было дано определение компьютерного преступления, под которым понималось любое незаконное, неэтичное или неразрешенное поведение, затрагивающее автоматизированную обработку и (или) передачу данных⁵.

Отметим, что с целью унификации национальных законодательств 13 сентября 1989 г. на заседании Комитета Министров Европейского Совета (ЕС) был выработан список правонарушений, рекомендованный странам-участницам ЕС для разработки единой уголовной стратегии по разработке законодательства, связанного с «компьютерными» преступлениями⁶. В полном объеме он включает в себя так называемые Минимальный и Необязательный списки нарушений. «Минимальный список нарушений» содержит восемь видов «компьютерных» преступлений, состав которых определен в документе, озаглавленном как «Руководство Интерпола по компьютерной преступности».

Что касается Совета Европы, то им приняты несколько Рекомендаций, направленных на борьбу с киберпреступлениями. Цель данных документов — выработать согласованный подход государств при внесении изменений в уголовно-правовое и уголовно-процессуальное законодательство.

Так, в Рекомендации Комитета Министров № R (85)10 речь идет о практическом применении Европейской Конвенции об оказании содействия в расследовании уголовных дел в отношении судебных поручений по вопросам перехвата телекоммуникаций; в Рекомендации № R (88)2 — о борьбе с пиратством в области авторских и смежных прав; в Рекомендации № R (87)15 — об использовании персональных данных органами полиции; в Рекомендации № R (95)4 — о защите персональных данных в сфере телекоммуникационных услуг, с особой ссылкой на телефонные услуги; в Рекомендации R (95)13 — о вопросах уголовно-процессуального законодательства, связанного с информационными технологиями⁷.

Особо следует отметить еще два подобных нормативных акта. Так, в Рекомендации № (89)9 было принято понятие «преступление с использованием компьютера», а также признано, что дать определение подобного нарушения представляется чрезвычайно сложным, поскольку не всякое использование компьютерной системы позволяют квалифицировать данное деяние как незаконное. Поэтому в Рекомендации № (89)9 понятие преступления с использованием компьютера определяется через примерный перечень конкретных действий, которые в совокупности дают представление о компьютерном уголовно наказуемом правонарушении⁸.

Позднее, в Рекомендации № R (95) 13 Совет Европы заменил термин «преступление с использованием компьютера» другим — «преступление, связанное с использованием информационных технологий». В Рекомендациях подчеркивается, что правонарушения, связанные с информационными технологиями, могут совершаться с помощью компьютерной системы, при этом она может быть или объектом, или средой преступления⁹.

Таким образом, все шло к подготовке значимого межгосударственного акта, о необходимости которого речь шла в Резолюции № 1, принятой на 21-й Конференции министров юстиции государств-членов Совета Европы (Прага, июнь 1997 г.), в которой Совету Министров было рекомендовано поддержать работу по сближению норм национального уголовного законодательства в разных странах и внедрению эффективных методов расследования такого рода правонарушений, проводимую Европейским комитетом по проблемам преступности (CDPC). Эта же линия поддержана и в Резолюции № 3, принятой на 23-й Конференции министров юстиции государств-членов Совета Европы (Лондон, июнь 2000 г.). В ней сторонам было рекомендовано прилагать все свои усилия к выработке решений, которые позволили бы наибольшему числу государств присоединиться к подготавливаемой Конвенции.

Помимо этого, главами государств и правительств Совета Европы был принят специальный План действий по случаю их Второй встречи на высшем уровне (Страсбург, 10–11 октября 1997 г.), когда была обозначена нацеленность на поиск общих рекомендаций в связи с развитием новых информационных технологий, которые основывались бы на стандартах и ценностях Совета Европы.

Как видим, наиболее активно процесс формирования правовой основы для противодействия инновационным IT-преступлениям в 1980–90 гг. происходил на европейском континенте. Этот процесс вполне логично ознаменовался принятием Европейской Конвенции по киберпреступлениям (преступлениям в киберпространстве)¹⁰ (см. Приложение 1).

Подчеркнем ряд важных моментов, содержащихся в Конвенции. Во-первых, в Преамбуле особенное внимание придается правовым источникам создания данного документа, при этом в качестве приоритета выступают те, что охраняют права и свободы личности.

В главе I приведен ряд терминов, применяемых в Конвенции.

В главе II, в разделе 1 «Материальное уголовное право» содержится список криминальных посягательств в сфере информационных технологий, в числе которых преступления против конфиденциальности, целостности и доступности компьютерных данных и систем; преступления, связанные с компьютерами; правонарушения, связанные с содержанием; преступления, связанные с нарушениями авторского права и смежных прав.

В разделе 2 «Процессуальные нормы» речь идет о процедурах привлечения к уголовной ответственности. Естественно, особенное внимание уделяется механизмам межгосударственного и межведомственного взаимодействия по противодействию киберпреступности.

Следует отметить, что практическая реализация деятельности по обеспечению кибербезопасности на пространстве, относящемся к ЕС, осуществляется Агентством Европейского союза по кибербезопасности — ENISA (European Network and Information Security Agency), созданным в 2004 г. постановлением ЕС № 460/2004 и функционирующим с 1 сентября 2005 г. Регламент ENISA определен регламентом ЕС № 2019/881 Европейского парламента и Совета от 17 апреля 2019 г.¹¹

Деятельность отмеченной организации посвящена разработке мер, которые могут помочь экспертам по безопасности, операторам IT- и критической инфраструктуры в странах Евросоюза заблаговременно обнаруживать инциденты сетевой безопасности. С этой целью был запущен проект, направленный на упреждающее (проактивное) обнаружение вредоносных действий с помощью внутренних инструментов мониторинга или внешних источников, предоставляющих данные об инцидентах¹².

Следует отметить Декларацию принципов «Построение информационного общества — глобальная задача в новом тысячелетии» (г. Женева, 2003 г.), в которой отмечалось общее стремление к построению ориентированного на интересы людей, открытого для всех информационного общества, в котором у каждого имеется потенциал к обмену информацией и знаниями, в результате чего отдельные лица, общины и народы смогут в полной мере реализовать свои устремления в соответствии с целями и принципами Устава Организации Объединенных Наций и Всеобщей декларации прав человека¹³.

В 2005 г. Комитетом Министров Совета Европы была утверждена Декларация о правах человека и верховенстве права в информационном обществе. Одно из основных положений, содержащихся в данном документе, заключается в том, что при реализации прав человека не должно существовать иных ограничений, помимо отмеченных во Всеобщей декларации прав человека или в прецедентном праве Европейского Суда по правам человека, только на основании того, что эти права осуществляются в цифровой среде. Также была отмечена необходимость в принятии решительных мер для защиты граждан от новых, набирающих силу форм посягательств на права и интересы человека при использовании информационно-телекоммуникационных технологий¹⁴.

Что касается позиции ООН, то следует отметить, что в значительной степени она формировалась на основании рассмотренных выше тенденций, выработанных ЕС, а с начала 2000-х гг. уже регистрируются факты взаимовлияния деятельности двух этих организаций, хотя все же отметим, что европейские правовые инициативы в сфере противодействия киберпреступности по-прежнему занимают приоритетное положение в мире.

Итак, проблематика обеспечения информационной безопасности впервые была включена в повестку ООН в 1998 г., когда Российская Федерация представила Первому комитету ГА ООН проект соответствующей резолюции. Генеральная Ассамблея приняла Резолюцию 53/70 без голосования¹⁵.

4 декабря 2000 г. Генеральная Ассамблея ООН приняла Резолюцию 55/59, в п. 18 которой отмечено: «Мы принимаем решение разработать ориентированные на конкретные действия программные рекомендации в отношении предупреждения преступлений, связанных с использованием компьютеров, и борьбы с ними, и мы предлагаем Комиссии по предупреждению преступности и уголовному правосудию приступить к работе в этом направлении, принимая во внимание работу, которая ведется в других форумах. Мы также обязуемся работать в направлении укрепления наших возможностей по предупреждению, расследованию и преследованию преступлений, связанных с использованием высоких технологий и компьютеров»¹⁶ (см. Приложение 2).

В весьма значимом исследовании европейских экспертов по кибербезопасности Э. Верхелст и Я. Ваутерса, посвященном перспективам создания норм международного права в сфере кибербезопасности, со ссылкой на различные авторитетные источники отмечается, что начиная с 2004 г. группы правительственных экспертов (ГПЭ) ООН анализируют угрозы, возникающие вследствие расширения сферы применения информационно-коммуникационных технологий в контексте обеспечения международной безопасности, и меры противодействия этим угрозам. Работа ГПЭ сфокусирована на проблемах международного права параллельно с изучением существующих и возникающих вызовов, норм, правил и принципов, мер по укреплению доверия и наращивания потенциала. Отчеты ГПЭ ООН за 2013 и 2015 гг. в данном контексте наиболее важны.

В отчете 2013 г. ГПЭ ООН заявила, что международное право, в частности Устав ООН, следует применять и в физическом, и в киберпространстве. Под этим подразумевается государственный суверенитет и принципы, связанные с понятием «суверенитет». Например, государство обладает юрисдикцией над цифровой инфраструктурой на своей территории, следовательно, государство несет ответственность за международные противоправные действия в киберпространстве, исходящие с его территории¹⁷.

В отчете 2015 г. ГПЭ ООН выделила следующие принципы Устава ООН и международного права, применимые в отношении поведения государств в киберпространстве: «государственный суверенитет», «суверенное равенство», «разрешение споров мирными средствами» и «невмешательство во внутренние дела других государств». Перемещение в киберпространство основных принципов международного права, которые в большинстве своем имеют обязательный характер и/или были закреплены решениями Международного суда ООН, должно происходить при соблюдении широкого консенсуса.

Некоторые государства, включая «сверхдержавы», спустя некоторое время подтвердили применимость международного права в своих комментариях к докладам ГПЭ ООН, а также отдельными пунктами стратегий кибербезопасности. Доклады ГПЭ ООН свидетельствуют о формировании консенсуса и opinio juris по рассматриваемой проблеме, что важно для создания полноценных международных норм. Следует отметить, что деятельность государств в киберпространстве, как правило, осуществляется скрытно и имеет противоречивый характер.

Тем не менее в июне 2017 г. по итогам 50-й встречи ГПЭ ООН все более или менее значимые зачатки opinio juris были «окончательно растоптаны». Проявились фундаментальные противоречия между 25 членами ГПЭ, в частности, по вопросам о праве на самооборону и о применении международного гуманитарного права в ходе столкновений в киберпространстве. Делегация Кубы не поддержала прямую отсылку к праву государства на самооборону применительно к киберпространству, заявив, что это приведет к «легитимизации войн с применением ИКТ».

В декабре 2018 г. ГА ООН нашла выход из ситуации, инициировав два независимых процесса для обсуждения проблем безопасности при использовании ИКТ на период 2019–2021 гг. Резолюцией 73/27, активно поддержанной Россией, ГА ООН учредила Рабочую группу открытого состава (РГОС), что приветствовали представители Кубы и Китая. Одиннадцать дней спустя Генеральная Ассамблея приняла Резолюцию по результатам работы шестой Группы правительственных экспертов ООН, которая известна как «Группа правительственных экспертов ООН на 2019–2021 гг. по поощрению ответственного поведения государств в киберпространстве в контексте международной безопасности», которую поддержали США.

В то время как ГПЭ ООН занимается нормами, правилами, принципами, мерами укрепления доверия и наращивания потенциала, а также тем, как международное право может применяться в киберпространстве, РГОС может продолжить разработку или менять существующие нормы, правила и принципы, упомянутые в Резолюции 73/27, меры укрепления доверия и наращивания потенциала, изучать применимость международного права в киберпространстве, существующие и потенциальные угрозы, создать постоянную диалоговую площадку на базе ООН и соответствующие международные механизмы для защиты глобальных информационных систем. Следует подчеркнуть, что «пересекающиеся сферы полномочий ГПЭ ООН и РГОС потенциально могут повысить их эффективность»¹⁸.

При анализе документов ЕС по проблемам кибербезопасности явно отмечается стремление Евросоюза занять в данной сфере лидирующую позицию. Директива ЕС 2016 г. стала первым в своем роде юридически обязательным документом горизонтального прямого действия в сфере кибербезопасности. Целью Директивы является защита критической инфраструктуры (поставщиков жизненно важных и цифровых услуг) от кибератак, которые могут оказать «существенный разрушительный эффект». Европейский Парламент и Совет ЕС 6 июля 2016 г. приняли Директиву со сроком имплементации странами-членами до 9 мая 2018 г., цель которой была сформулирована следующим образом: «Обеспечить высокий средний уровень сетевой и информационной безопасности». Принятие Директивы было обусловлено отсутствием правовых норм в области кибербезопасности в законодательстве стран ЕС. Даже после принятия соответствующих норм между странами-членами Евросоюза сохранялись значительные расхождения. Европейские законодатели были обеспокоены тем, что «масштаб, частотность и организованность кибератак возрастают; они могут привести к неспособности частного бизнеса выполнять свои функции, существенным финансовым потерям в масштабах всей экономики ЕС и создать угрозы в социальной сфере».

Директива накладывает множество обязательств на страны-члены, включая обеспечение минимального уровня национальной готовности путем назначения компетентных органов, ответственных за выполнение положений Директивы, создания групп быстрого реагирования, разработки национальных стратегий и планов взаимодействия. Немаловажно, что Директива накладывает обязательства на частные компании — поставщиков жизненно важных и цифровых услуг. Для них список обязательств включает:

— принятие соответствующих технических и организационных мер для противодействия угрозам информационной безопасности;

— подготовку и внедрение планов обеспечения непрерывности деловой деятельности;

— информирование групп реагирования обо всех значимых инцидентах, связанных с информационной безопасностью.

До сих пор не ясно, что в рамках Директивы включается в понятие «существенный разрушительный эффект». Также остается открытым вопрос о том, как это понятие будет применяться на практике.

Далее Э. Верхелст и Я. Ваутерс рассматривают Закон о кибербезопасности ЕС 2019 г., принятый постановлением 2019/881 Европейского парламента и Совета ЕС от 17 апреля 2019 г. о Европейском агентстве по кибербезопасности (ENISA) (деятельность данного агентства мы вкратце рассмотрели в предыдущем исследовании из настоящей монографической серии) и о сертифицировании технологий в области информационной и коммуникационной безопасности. Постановление вступило в силу 27 июня 2019 г.

Принятие Закона о кибербезопасности было обусловлено рядом факторов, в частности стремлением ЕС занять лидирующую позицию на международном рынке технологий безопасности наряду с пониманием того, что существующая система защиты не может обеспечить своевременное противодействие определенным киберугрозам. По сути, данный Закон впервые представил систему сертифицирования технологий цифровой безопасности на всем пространстве ЕС, направленную на снижение риска фрагментации единого рынка и повышение конкурентоспособности ЕС на глобальном уровне. Наличие сертификата должно было свидетельствовать о том, что продукт или услуга соответствуют заданным критериям и обеспечивают определенный уровень защищенности от киберугроз. Одним из важных положений Закона является требование к государствам-членам о назначении одного или более компетентных органов для выполнения задач по сертифицированию, либо о наделении соответствующими функциями органов другого государства при наличии соответствующей договоренности.

Кроме того, рассматриваемый Закон наделил ENISA постоянным мандатом и более широким набором функций. Статья 6 указывает, что ENISA будет содействовать государствам-членам в развитии их потенциала (например, в разработке и внедрении принципов распространения информации об уязвимостях и создании национальных групп экстренного реагирования, что напрямую связывает Закон о кибербезопасности с Директивой, однако указанные меры не являются юридически обязательными¹⁹.

Э. Верхелст и Я. Ваутерс, ссылаясь на различные авторитетные источники, далее задаются резонным вопросом: «Способно ли международное право или право ЕС обеспечивать безопасность киберпространства?», после чего сами же выделяют пять факторов, связанных с особенностями реализации такого рода нормотворческого и практического процессов в двух обозначенных правовых плоскостях.

1. Высокий темп и технологичность киберреволюции.

Международное право. Цифровизация мира идет небывалыми темпами. Ожидалось, что к концу 2020 г. в мире будет более 20 млрд цифровых устройств. В отличие от того, как создатели норм международного права действовали в ХХ в., создавая, например, концепцию «исключительной экономической зоны» в рамках морского права и обеспечивая защиту морского дна, определяя его статус как «общего наследия человечества», киберреволюция идет с такой скоростью и настолько непредсказуемо, что законодатели не поспевают за инновациями²⁰.

Право ЕС. Высокий темп и технологичность являются неотъемлемыми элементами киберреволюции, и этот факт находит отражение как в инициативах ООН, так и в решениях Европейского союза. Очевидно, что географическая ограниченность, эксклюзивность состава членов, а также принципиальность соблюдения определенных стандартов при вступлении в состав объединения, отсутствие за столом переговоров крупных кибердержав наряду с уже существующими правовыми инструментами, компетенциями и наднациональными структурами Евросоюза помогают объединению идти в ногу с киберреволюцией²¹.

2. Суверенность, территориальность, фрагментация юрисдикции и юридической атрибуции.

Международное право. Основой международного права является государственный суверенитет, который, однако, с трудом вписывается в реальность киберпространства. Несмотря на достигнутый консенсус относительно реализации государственного суверенитета в киберпространстве, за что нужно поблагодарить ГПЭ ООН, ни одно из существующих государств не может претендовать на суверенитет, который бы охватывал все киберпространство. Так происходит потому, что многие элементы инфраструктуры, на базе которых существует киберпространство, находятся в пределах разных суверенных территорий и, следовательно, согласно международному праву, относятся к разным юрисдикциям.

Тем не менее отмечается, что разделение юрисдикций не должно быть основанием для отказа от регулирования всего киберпространства: в конце концов, действия в киберпространстве все равно осуществляются на конкретной территории, равно как и их последствия ощущаются в конкретной области. Тот факт, что отдельные проблемы выходят за рамки конкретных юрисдикций, не является чем-то новым для международного права (вспомним, например, международное морское право, открытый космос, изменение климата). Основные проблемы связаны с юридической атрибуцией: зачастую нелегко определить, кто ответственен, откуда исходит кибератака или кто играет роль посредника. Именно атрибуция представляет наибольшую трудность. Даже существующие нормы киберправа могут утратить свою эффективность, столкнувшись с проблемой атрибутирования²².

Право ЕС. Отсутствие в киберпространстве каких-либо территориальных ограничений является его базовой характеристикой, и предложения ООН и ЕС учитывают это обстоятельство. В контексте рассмотренной ранее Директивы следует отметить следующее: поскольку критическая инфраструктура стран Евросоюза в основном располагается внутри его границ (например, системы очистки воды, больницы, ж/д пути) и, следовательно, внутри его собственной юрисдикции, страны ЕС могут обеспечивать ее защиту без опоры на общемировое международное право, тем самым не испытывая затруднений, связанных с фрагментацией юрисдикции. Схожий принцип заложен и в Законе о кибербезопасности, ст. 58 которого гласит: «Каждое государство-член назначает один или несколько национальных органов по сертификации кибербезопасности на своей территории или, с согласия другого государства-члена, назначает один или несколько национальных органов по сертификации кибербезопасности, созданных в государстве-члене, для выполнения указанных задач. Национальные органы по сертификации кибербезопасности обязуются:

— контролировать и применять правила… для мониторинга соответствия продуктов ИКТ, услуг ИКТ и процессов ИКТ требованиям европейских сертификатов кибербезопасности, которые были выданы на их соответствующих территориях…;

— контролировать и обеспечивать соблюдение производителями и поставщиками продуктов ИКТ, услуг ИКТ или процессов ИКТ правил, установленных на соответствующих территориях».

Юридическая атрибуция и в данном контексте представляет наиболее проблемную область. Эта проблема характерна и для ЕС, в перспективе же она может ослабить эффективность европейских инициатив в области кибербезопасности²³.

3. Государство против частного сектора.

Международное право. Третьим фактором, усложняющим взаимоотношения между кибербезопасностью и международным правом, является проблема совместимости ролей государства и частного сектора в киберпространстве. В киберпространстве ведущая роль принадлежит производящим отраслям и частному капиталу. Негосударственные институты осуществляют управление киберпространством в отсутствие каких-либо формальных рамок, что сужает поле деятельности для субъектов нормотворчества (национальных государств). Отмечается, что неформальное управление представляет собой не что иное, как реликт частного предпринимательского права времен Средневековья. В этой связи уместен вопрос: должны ли государства контролировать частные компании в киберпространстве, и если «да», то до какого предела необходимо расширять рамки правового регулирования деятельности частного сектора в данной области? С другой стороны, нужно определить границы эффективности регулирования кибербезопасности в случае, если в подготовке и имплементации данных правил не участвуют негосударственные акторы.

Роль государства как арбитра киберпространства является предметом ожесточенных дискуссий. С одной стороны, можно утверждать, что национальные государства обязаны устанавливать правовые рамки, ограничивающие или иным способом направляющие деятельность частных компаний в киберпространстве. В данном случае аргументом «за» является перечень обязанностей государств в соответствии с нормами международного права: защита прав человека, поддержание международного мира и безопасности, следование принципу «не навреди», защита критической инфраструктуры и т. д. Данные обязательства могут быть соблюдены в киберпространстве только при условии, если соответствующие права и обязанности возлагаются и на негосударственных акторов.

С другой стороны, существуют доводы против широкого участия государств в регулировании киберпространства:

— для частного сектора не существует серьезных стимулов для сотрудничества с государственными инстанциями, так как последние могут помешать реализации коммерческих интересов первых (репутационный ущерб, прямое воздействие со стороны конкурентов при помощи создаваемых технологий);

— меры контроля замедляют инновационное развитие;

— частный сектор предпочитает иметь дело с нормами частного права как альтернативе уголовному праву.

Компромиссным решением может стать регулирование киберпространства на базе юридически обязательных (или не являющихся таковыми) норм корпоративной этики, которые будут выработаны непосредственно работающими в киберпространстве негосударственными институтами.

Описанные подходы не должны восприниматься как взаимоисключающие: вывод о том, нужно ли в принципе и насколько активно следует участвовать государствам в регулировании киберпространства, зависит от рассматриваемой сферы. «Выбор в пользу того или иного института зависит от предполагаемой эффективности рыночных механизмов, частных компаний, государств или международного права в решении той или иной проблемы». Немаловажно и то, что Директива ЕС 2016 г. налагает обязательства на отдельных представителей частного бизнеса, фактически признавая, что в киберпространстве невозможно обойтись без подобного рода партнерства²⁴.

Право ЕС. Киберпространство управляется частными институтами, согласно неформальным правилам и нормам, что создает трудности как для ЕС, так и для ООН. Авторы Директивы указали на важность введения обязательств как для государственных органов, так и для представителей частного сектора, к примеру на поставщиков жизненно важных и цифровых услуг, перечисленных в Приложении II и Приложении III Директивы соответственно. ЕС обладает соответствующим опытом, правовыми инструментами и достаточно развитым внутренним рынком для внедрения подобных требований. Директива и Закон о кибербезопасности позволяют государствам-членам ЕС вводить меры наказания в случае несоблюдения положений упомянутых документов, но при этом нет никаких гарантий, что частный бизнес будет заинтересован в сотрудничестве с государством в ущерб своим коммерческим интересам, а новые правила не станут препятствием инновационному развитию. Все еще не ясно, как страны ЕС будут интерпретировать понятие «киберинцидент со значительным разрушительным воздействием» и смогут ли они добиться от поставщиков жизненно важных и цифровых услуг соблюдения обязательства об информировании соответствующих инстанций о подобных инцидентах, без чего Директива будет лишена смысла²⁵.

4. Доводы в пользу применения существующих норм и создания новых.

Международное право. Нужно ли применять существующие нормы международного права в киберпространстве или же должны быть созданы новые, более подходящие для современных вызовов? Авторами приводится мнение М. Хойзингтона, который определил три варианта разрешения обозначенной дилеммы:

— проблемы кибербезопасности должны решаться в соответствии с существующими нормами и в рамках уже созданных структур международного права;

— киберпространство построено на фундаментально иных законах и, следовательно, требует создания новых правовых норм и структур;

— существующие нормы могут применяться для обеспечения кибербезопасности, но те из них, которые не соотносятся с уникальной природой отношений в киберпространстве, должны быть отброшены.

Уже существующие международные инициативы больше всего соответствуют первому утверждению: ГПЭ ООН заявила, что международное право, включая Устав ООН, может применяться в киберпространстве (разд. III). Tallinn Manual²⁶ в своей второй редакции переносит основные концепции международного права в киберпространство (следует отметить пп. 1–24), в частности, применяет их в отношении кибервойны²⁷.

Право ЕС. Директива и Закон о кибербезопасности являются примерами норм, созданных после того, как проблема кибербезопасности приобрела политический оттенок. Евросоюз с его широкими возможностями в сфере нормотворчества может задавать геополитические параметры рассматриваемого вопроса, что в данной ситуации имеет определяющее значение²⁸.

5. Кибермания.

Международное право. Кибермания — еще один феномен, осложняющий установление взаимопонимания между международным правом и кибербезопасностью. Последние достижения в области киберправа как такового можно охарактеризовать как ограниченные, тогда как со стороны академического сообщества и политиков «законам кибервойны» уделяется огромное внимание. Отмечается, что кибератаки в Эстонии, получившие широкое медийное освещение (2007 г.), киберинциденты во время российско-грузинского конфликта (2008 г.) и ситуация вокруг сетевого червя Stuxnet (2010 г.) создали вокруг мер, принимаемых в интересах кибербезопасности, ореол милитаризованности. Большинство киберинцидентов, на самом деле, не пересекают условный рубеж, за которым их можно отнести к «вооруженному нападению» в интерпретации ст. 51 Устава ООН. Киберугрозы имеют более сложную и многогранную природу и чаще всего угрожают частным компаниям²⁹.

Право ЕС. Для Европейского союза всепроникающая сущность кибертехнологий представляет меньшую проблему, нежели для ООН, и, следовательно, по мнению Э. Верхелст и Я. Ваутерса, данный фактор не нуждается в подробном разборе. ЕС не наделен присущим ООН мандатом в отношении поддержания международного мира и безопасности; различаются они и количеством государств-членов. ООН, в свою очередь, не имеет схожих с ЕС полномочий в области экономической политики и конкуренции, а также внутреннего рынка³⁰.

В качестве резюме по поводу рассмотренных выше аспектов регулирования международным правом и правом ЕС безопасности киберпространства отметим, что несмотря на транснациональный характер образуемого информационно-телекоммуникационными сетями феномена, тем не менее существуют явные проблемы в вопросах межгосударственного обеспечения состояния защищенности интересов личности, общества, государства, что, соответственно, было отмечено нами в сносках к ряду рассмотренных факторов.

В связи с этим гораздо более продуктивным, в том числе и для использования в российском праве, является выработанный отдельными странами опыт противодействия киберпреступности. И здесь несомненный интерес представляет исследование Федерального агентства новостей (ФАН) «Топ-25 законов о киберпреступлениях: мировая практика защиты Интернета гораздо жестче, чем в РФ», использовавшего, в частности, данные Фонда защиты национальных ценностей — рейтинг законов по защите Интернета, принятых в разных странах³¹. ФАН приводит данные из исследования фонда, посвященные правилам регулирования Интернета в других странах, отмечая, что законодательные нормы за рубежом гораздо суровее, чем в России.

Один из самых жестких законов, регулирующих Интернет, принят в Германии. Закон «О мерах в отношении социальных сетей», вступивший в силу 1 января 2018 г., обязывает крупные сетевые платформы, такие как Facebook, Instagram, Twitter и YouTube, оперативно удалять «незаконный контент», признаваемый таковым по 22 разделам Уголовного кодекса страны, при этом штраф может доходить до 50 млн евро.

Отметим при этом, что германский закон о регулировании Интернета, по мнению представителей правозащитной организации Human Rights Watch, чреват бесконтрольной и неоправданно широкой цензурой и должен быть как можно скорее отменен.

Также весьма суров Закон КНР от 2017 г. «О кибербезопасности», который регламентирует действия поставщиков сетевых продуктов и услуг по сбору, хранению и обработке пользовательских данных, а также регулирует обеспечение информационной безопасности в стратегически важных отраслях. Главной целью принятия закона провозглашается защита национального «киберсуверенитета» КНР. Для нарушителей предусмотрены штрафы до миллиона юаней в зависимости от тяжести киберпреступления.

В Великобритании действует несколько законов, ограничивающих права интернет-пользователей в интересах государства. Это Закон от 2014 г. «Об истребовании персональных данных», который обязывает операторов хранить данные интернет-пользователей в течение года и предоставлять правоохранительным органам доступ к ним. Кроме того, в Британии действует более ранний Закон «О регулировании следственных действий», позволяющий госорганам осуществлять слежку за гражданами, а также перехватывать их сообщения.

Есть и британский Закон от 2010 г. «О цифровой экономике», который призван защищать авторские права в Интернете. А всего в Великобритании как минимум шесть законов (один совместный с Францией) о регулировании Интернета.

В Евросоюзе в настоящее время обсуждается «Директива ЕС об охране авторских прав», которая разрабатывается с 2016 г. Закон призван заставить Google, Facebook и другие платформы платить компенсации издателям и художникам, интеллектуальная собственность которых используется без разрешения.

Кроме того, в ЕС принят «Кодекс поведения по противодействию незаконным и ненавистническим высказываниям», который согласован с четырьмя платформами — Facebook, Microsoft, Twitter и YouTube. Instagram, Google+, Snapchat и Dailymotion также заявили о намерении присоединиться к конвенции.

Есть законы, ограничивающие Интернет, и в Индии. Один из них, «Об информационных технологиях», предусматривает уголовную ответственность за отправку «оскорбительных сообщений». Есть также раздел, который дает властям возможность «…перехвата, мониторинга или дешифрования любой информации через любой компьютерный ресурс».

Занимаются собственной кибербезопасностью и Соединенные Штаты, где Интернет регулируется как минимум восьмью законами. Так, с 1999 г. действует Закон «О прослушивании, хранении логинов, доступе к информации, установке оборудования для слежки». Есть и другие ограничительные акты, касающиеся Сети, в том числе закон, позволяющий фильтровать контент в учебных заведениях, закон о киберугрозах и т. д.

Не отстает и Италия, там действуют законодательные акты, касающиеся авторского права и предусматривающие возможность досудебных блокировок сайтов.

В Турции принят весьма жесткий Закон «О публикациях в Интернете и их последствиях», который дает властям право досудебной блокировки сайтов с запрещенной информацией, включая оскорбление государственных устоев.

Даже в сверхлиберальной Новой Зеландии есть Закон «О пагубных цифровых коммуникациях», предусматривающий ответственность за оскорбления в Интернете. Наказание — до 200 тыс. новозеландских долларов (около 167 тыс. долл. США).

На Филиппинах рассматривается проект закона об ответственности за умышленное распространение в Интернете ложных новостей и другие аналогичные нарушения, причем за основу взят закон, принятый в Германии.

О регулировании Интернета задумалась и Кения, там власти уже сейчас требуют в течение суток удалять аккаунты, которые используются для распространения «нежелательного политического контента».

В исследовании приведен рейтинг, составленный Фондом защиты национальных ценностей³² (см. Приложение 3).

Также нами хотелось бы рассмотреть эффективный законодательный и практический опыт противодействия киберпосягательствам в отдельно взятой стране — Израиле, предметно проанализированный в статье Е. С. Лариной и В. С. Овчинского «Израильская кибервойна. Секреты спецслужб»³³.

Авторами в обоснование своего выбора отмечается, что «самый острый узел киберпротиворечий на сегодняшний день представляет собой Израиль с его инновационными и хорошо финансируемыми технологиями, и активным военно-разведывательным аппаратом. Он является одним из самых передовых игроков в области кибербезопасности и киберзащиты в мире. Геополитическое положение побудило его разработать и использовать свои современные разведывательные и наступательные возможности для поддержки обычных военных операций. Это стремление к безопасности также привело к участию в процессах построения международных норм для киберпространства».

Значительная часть статьи посвящена деятельности израильских спецслужб, направленной на проведение военных операций в киберпространстве, однако, вне всяких сомнений, не раз отмечаемая нами универсальная сущность ИКТ-потенциала, выражающаяся в возможности использования цифрового ресурса любым субъектом, имеющим доступ к нему, причем как в позитивных, так и негативных целях, заставляет нас внимательно исследовать любые материалы, посвященные различным аспектам обеспечения кибербезопасности.

Относительно внутренней правоохранительной деятельности, осуществляемой израильскими спецслужбами, отмечено, что в 2020 г. израильской полицией было возбуждено 8377 «кибердел», связанных с кражей личных данных, фальсификацией документов, при этом 350 дел имеют отношение к хищениям кредитных карт³⁴.

В рамках рассматриваемой нами в данной монографической серии тематики, нацеленной на поиск путей обеспечения криминологической безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий, особый интерес представляет приведенный Е. С. Лариной и В. С. Овчинским отчет Центра исследований безопасности (Zürich) «Национальная кибербезопасность и позиция киберзащиты Израиля».

Отмечается фактор комплексного подхода к политике кибербезопасности, где основным критерием является повышение кибернадежности и киберустойчивости, причем данный процесс осуществляется в тесном взаимодействии как с национальными и международными, так и государственными и частными заинтересованными субъектами.

Как указано в публикации Е. С. Лариной и В. С. Овчинского, стратегическая политика кибербезопасности Израиля возглавляется и координируется на высшем уровне Национальным управлением кибербезопасности Израиля (INCD), которое находится под непосредственным руководством премьер-министра.

Основными органами киберзащиты Сил обороны Израиля (IDF) являются Подразделение 8200 (для наступательных киберопераций) и Управление C4I (для оборонительных операций и безопасности инфраструктуры). Ряд спецслужб, среди которых полиция и министерство юстиции Израиля, также обладают компетенцией киберзащиты.

Правительством Израиля активно привлекаются к партнерству в области киберохраны академические круги и частный сектор, например, к совершенствованию научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ, а крупнейшее партнерство осуществляется с инновационным парком CyberSpark.

Защита критически важной инфраструктуры (CIP) была основной мотивацией первичных усилий Израиля по обеспечению кибербезопасности гражданского населения. Подобные решения были реализованы на краткосрочной, прагматической и специальной основе, приведя к относительной децентрализации системы государственного противодействия инновационной преступности. Однако за последние годы израильское правительство приложило значительные усилия для объединения различных гражданских агентств по кибербезопасности в одну организацию — INCD.

Задача INCD — «…организация ландшафта гражданской кибербезопасности», координация всех соответствующих аспектов, начиная от оперативной защиты и заканчивая наращиванием технологического потенциала и политическими предложениями.

Нельзя не отметить ключевые национальные тенденции. Как отмечается Е. С. Лариной и В. С. Овчинским, сегодня Израиль считает себя одним из пяти самых могущественных государств с точки зрения киберпространства, при этом это восприятие опирается на два столпа:

1) сильные и активные военные и надежные разведывательные службы;

2) инновационный гражданский сектор.

На долю 420 израильских компаний, занимающихся кибербезопасностью, приходится примерно 20% мировых инвестиций в кибербезопасность (815 млн долл. США), экспорт которых составляет 3,8 млрд долл. долларов США (2018), или 8% мирового рынка решений для кибербезопасности (2017).

Что касается международного сотрудничества, то Израиль был членом пятой Группы правительственных экспертов Организации Объединенных Наций (ГПЭ ООН) в области информации и телекоммуникаций, и Женевского диалога об ответственном поведении в киберпространстве.

Национальная стратегия кибербезопасности Израиля 2017 г. включает как прямые действия государства по противодействию киберрискам, так и косвенные усилия, направленные на сотрудничество с частным сектором.

Первая часть Национальной стратегии кибербезопасности относится к гражданской деятельности по киберзащите и состоит из трех уровней:

1. Повышение «совокупной киберустойчивости» к повседневным угрозам. Это позволяет превентивно снижать риски. Как указано в постановлении Правительства № 2443 / 2015 г., государство продвигает усилия по обеспечению безопасности, предпринимаемые частным сектором, например, создавая стимулы, правила, внедряя передовую практику. Правила в основном применяются в отношении предложения киберпродуктов и услуг, а INCD устанавливает обязательные стандарты для основных секторов и критической инфраструктуры.

2. Развитие «системной киберустойчивости» главным образом за счет улучшения межправительственного и международного сотрудничества, а также реагирования на инциденты. Системная киберустойчивость зависит от событий и является реактивной независимо от конкретных событий. Общие усилия заключаются в сборе и обмене разведывательной информацией секторальными центрами, создании механизмов раннего предупреждения, возможностей реагирования на инциденты. CERT-IL (Израильская группа реагирования на чрезвычайные компьютерные ситуации) координирует системные усилия по обеспечению киберустойчивости путем сотрудничества с частным сектором через отраслевые киберцентры, а также путем прямой поддержки компаний, подверженных риску, а также через сотрудничество на местном и глобальном уровнях.

3. Усиление гражданской «национальной киберзащиты» для смягчения наиболее серьезных киберугроз национальной безопасности. Третий уровень основан на двух предыдущих уровнях и включает не только защитные меры (например, защитные операции CERT-IL и оценку ситуации), но также активную киберзащиту и наступательные действия органов национальной безопасности и правоохранительных органов для противодействия преступным организациям.

Во второй части Национальной стратегии кибербезопасности описываются образовательные и производственные усилия по наращиванию потенциала, которые закладывают основу для киберопераций, для улучшения национальной киберэкосистемы: стимулирование государственных производств и коммерческих разработок, академических исследований и образовательных программ от первого класса до университета, а также поддержка разработки перспективных технологий двойного назначения.

В третьей части подробно описываются конфигурация и полномочия INCD, которое контролирует реализацию концепций, изложенных в первых двух частях, и объединяет ответственные учреждения для всех трех уровней. INCD также отвечает за международную координацию и формулирование правовых рамок для киберпроблем, а также координирует национальные усилия по киберзащите с военными и службами безопасности.

Различные проекты INCD конкретизируют некоторые его аспекты. Сюда входят такие проекты, как «Высокий замок», «Хрустальный шар», «Витрина» и «Кибернет+». Они направлены на повышение способности Израиля обнаруживать и предотвращать киберинциденты, улучшать координацию и разведку, повышать готовность и управление рисками, а также способствовать обмену данными и процессами распределения между учреждениями.

«Высокий замок», например, является платформой для государственных и частных заинтересованных сторон, позволяющей улучшить возможности обнаружения, расследования и блокировки.

«Хрустальный шар» сочетает в себе различные инструменты сбора информации об угрозах, уточняет результаты исследования.

«Витрина» оценивает подверженность рискам и степень готовности критически важной инфраструктуры.

Наконец, «CyberNet+» — это платформа обмена информацией о государственно-частном партнерстве, которая позволяет анонимно сообщать об угрозах.

Эти проекты не представляют собой комплексную стратегию, но предназначены для решения некоторых из наиболее острых проблем кибербезопасности, с которыми сталкивается Израиль.

Ключевые принципы киберполитики. Гражданская стратегия кибербезопасности активно вовлекает и поддерживает частный сектор в использовании его опыта, одновременно укрепляя расширяющуюся израильскую высокотехнологичную промышленность. Инвестиции в кибербезопасность рассматриваются как потенциал для экономики и инноваций.

Эти инвестиции способствуют накоплению опыта и знаний, которые укрепляют статус Израиля как технологически ориентированной «нации стартапов». Обратной стороной является то, что распространение опыта в частном и государственном секторах требует большей координации для эффективного вклада в национальную безопасность. Создание INCD является наиболее значительным шагом на пути к совершенствованию экспертных знаний, стабильной правовой базе, централизации полномочий и четких способов коммуникации. INCD, координируя действия с различными участниками, использует опыт как государственного, так и частного сектора для стабилизации и защиты израильского киберпространства.

INCD ставит перед собой для решения следующие задачи:

— планирование стратегической политики для повышения киберустойчивости Израиля к рискам путем поддержки важнейших инфраструктур и введения нормативно-правовых актов;

— реализация и регулирование национальной киберстратегии на национальном уровне (повышение надежности, устойчивости и защиты, включая CERT-IL и CIP);

— содействие международному сотрудничеству, а также разработка правовых рамок для кибердеятельности (внутри страны и за рубежом) и проч.

Особо следует отметить влияние на образовательную деятельность упомянутого выше Подразделения 8200. Так, перед тем как поступить в подразделение в возрасте 17 лет, перспективные ученики проходят отбор на основе их аналитических способностей. Они служат четыре года, начиная с 18-летнего возраста. В течение этого времени на обучающихся возлагается высокая ответственность, от них требуют проявления творческого подхода. Эта практика повышает шансы выпускников Подразделения 8200 запускать успешные стартапы или преуспевать в солидных компаниях.

Ключевая общественная организационная структура. Одним из основных преимуществ израильской организационной структуры является то, что она становится тесной и хорошо связанной экосистемой кибербезопасности, где может происходить быстрый, эффективный и неформальный обмен информацией. Действительно, поскольку большинство киберэкспертов начинают свою карьеру в качестве солдат в Подразделении 8200, они, как правило, поддерживают социальную связь между частным и государственным сектором, военным и разведывательным сообществом.

Государственно-частное партнерство в сфере киберзащиты. Постановление правительства Израиля № 3611 (2011) предписало INCD «… способствовать координации и сотрудничеству между правительственными органами, оборонным сообществом, академическими кругами, промышленными организациями, предприятиями и другими органами, имеющими отношение к киберпространству». Сегодня эти усилия приносят плоды: различные платформы для сотрудничества позволяют распространять знания в разных секторах. Семинар Юваля Неемана Тель-Авивского университета (основан в 2002 г.) и Междисциплинарный центр киберисследований имени Блаватника (открыт в 2014 г.) ознаменовали начальное сотрудничество правительства и академических кругов в исследованиях, связанных с киберпространством. Результатом стала платформа для неформального обмена с представителями частного, государственного, академического и военного секторов.

CyberSpark, израильская экосистема киберинноваций, является наиболее заметным проектом государственно-частного партнерства в области киберзащиты. Этот проект привлек и частный сектор. Такие компании, как Oracle, Lockheed Martin, IBM, Dell, Deutsche Telekom и PayPal решили стать частью этой экосистемы. Несмотря на то что такие экосистемы не являются официальными государственно-частными партнерствами для киберзащиты, они способствуют укреплению сотрудничества. Наконец, платформа для обмена анонимной информацией (CyberNet+) позволяет государству сотрудничать с частным сектором, получая прибыль и одновременно важную информацию.

Международное партнерство в области киберзащиты. На конференции Cyber Week в июне 2019 г. директор INCD представил список из 36 стран и 13 организаций и компаний, с которыми Израиль установил международное сотрудничество.

Программы повышения осведомленности о киберзащите. Постановление № 3611 поручило «…продвигать и повышать осведомленность общественности об угрозах в киберпространстве и средствах борьбы с ними». Один из подходов к достижению этого заключался в организации и финансировании конференций INCD. В качестве примеров можно привести проекты «Кибернеделя» или «Кибертех». Их цель — обсуждение киберпроблем и повышение осведомленности о киберугрозах. Другой подход заключается в повышении осведомленности и знаний через частный сектор. Наконец, образовательные программы помогают повысить осведомленность израильского общества в целом.

Образовательные и обучающие программы по киберзащите. Государство разработало различные программы, ориентированные на молодых израильтян. Среди них есть две внешкольные киберпрограммы — Magshimim и Nitzanei Magshimim, которые помогают формировать, выявлять и привлекать молодые таланты. Третья программа — Gvahim — дополняет гражданское киберобразование, готовя учащихся к вступительному экзамену в среднюю школу по кибербезопасности, информатике и математике.

Отметим, что многие меры, предлагаемые нами в качестве необходимых для обеспечения криминологической безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий, и изложенные ниже, были сформулированы раньше, чем произошло наше ознакомление с исследованием Е. С. Лариной и В. С. Овчинского. Они, в принципе, созвучны с рассмотренным передовым израильским опытом, использовать который представляется необходимым при формировании и развитии системы криминологической кибербезопасности в Российской Федерации.

Завершая экскурс в международно-правовое регулирование вопросов, связанных с обеспечением безопасности личности, общества и государства в киберпространстве, отметим, что отмеченными выше нормативными правовыми актами дело, конечно же, не ограничивается, более того, в современном законодательном процессе просматривается явная тенденция к охвату всей совокупности стремительно цифровизирующихся межгосударственных и внутринациональных отношений.

Отмеченные нами трудности в реализации международного сотрудничества в сфере совместного противодействия инновационной ИКТ-преступности убеждают нас, во всяком случае на сегодняшний момент, в приоритетной ориентации на, прежде всего, национально-уровневое обеспечение криминологической безопасности.

Вместе с тем, формируя предпосылки к формированию и развитию общих нормативных правовых основ системы криминологической безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий, о чем более подробно поведем речь в последующей главе, мы намерены использовать конструктивный международный законодательный и практический опыт, выработанный на разных уровнях, при создании отмеченной правовой платформы, соответствующей реальному положению дел в сфере обеспечения состояния защищенности личности, общества, государства от инновационных угроз.

Глава 2.
СОВРЕМЕННОЕ ПРАВОВОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ КИБЕРБЕЗОПАСНОСТИ В РОССИИ И ПРЕДПОСЫЛКИ ФОРМИРОВАНИЯ И РАЗВИТИЯ ИННОВАЦИОННЫХ ПРАВОВЫХ ОСНОВ КРИМИНОЛОГИЧЕСКОЙ БЕЗОПАСНОСТИ В СФЕРЕ ИНФОРМАЦИОННО-КОММУНИКАЦИОННЫХ ТЕХНОЛОГИЙ

Динамика развития отечественного нормативного правового обеспечения криминологической кибербезопасности указывает на постепенный перевод понятийно-терминологического аппарата на общемировые стандарты, что представляется вполне обоснованным по причине глобальности, универсальности и транснациональности «сетевых» взаимоотношений и взаимодействий, требующих, наряду с множеством социальных регуляторов, комплекса современных юридических норм.

Итак, что касается отечественных правовых основ обеспечения кибербезопасности, нами в первом томе настоящей монографической серии достаточно подробно рассмотрены нормативные правовые акты, регулирующие вопросы правового регулирования информационной сферы, в том числе и ее защиты. Соответственно, прежде всего, можно констатировать заложенное в Конституции РФ само собой разумеющееся стремление к обеспечению безопасности граждан, общества и государства от нарушения их законных интересов.

Помимо Основного закона, отметим Федеральный закон «О безопасности критической информационной инфраструктуры Российской Федерации»³⁵, указывающий на круг отношений, подлежащих регулированию, а именно таковые в области обеспечения безопасности критической информационной инфраструктуры (далее — КИИ) Российской Федерации, нацеленные на ее устойчивое функционирование в случаях проведения в отношении нее компьютерных атак.

Федеральный закон от 27 июля 2006 г. № 149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации»³⁶ касается в основном вопросов регулирования отношений, возникающих при осуществлении законного права на различные операции с информацией, при применении ИКТ, а также общих вопросов, связанных с обеспечением защиты информации, а также в ряде положений указывает на механизм обеспечения кибербезопасности.

Доктрина информационной безопасности Российской Федерации³⁷ представляется в качестве системы официальных взглядов в области обеспечения национальной безопасности Российской Федерации в информационной сфере.

Доктрина под национальными интересами Российской Федерации в информационной сфере (далее — национальные интересы в информационной сфере) понимает «…объективно значимые потребности личности, общества и государства в обеспечении их защищенности и устойчивого развития в части, касающейся информационной сферы» (п. 1).

Доктрина — документ стратегического планирования, призванная обеспечить национальную безопасность Российской Федерации, быть основой при формировании государственной политики и развитии общественных отношений в сфере обеспечения информационной безопасности (далее — ИБ), при выработке мер в области совершенствования системы ИБ (п. 5–6).

Стратегические цели обеспечения ИБ в области государственной и общественной безопасности выражаются в защите суверенитета, поддержании политической и социальной стабильности, территориальной целостности Российской Федерации, обеспечении основных прав и свобод человека и гражданина, а также защите КИИ (п. 22).

Что касается Стратегии развития информационного общества в Российской Федерации на 2017–2030 гг.,³⁸ то, как следует из названия, основной целью является, прежде всего, создание и развитие специфической общности российских граждан, широко вовлеченных в современные программно-технологические процессы, а именно информационного общества. Помимо этого, данная Стратегия призвана определять дальнейшее поступательное движение российской внутренней и внешней политики в сфере применения ИКТ, а также сформировать национальную цифровую экономику при условии обеспечения национальных интересов и реализации стратегических национальных приоритетов (п. 1).

Естественно, вопросы, касающиеся кибербезопасности, учитывая ее глобальное значение, не могли пройти мимо внимания мирового сообщества. Одним из важных документов в этом направлении является проект Международной организации связи (МСЭ) «Руководство по разработке национальной стратегии кибербезопасности»³⁹, датируемый 2018 г.

Во вступлении к данному Руководству указывается на факт использования миллиардами людей во всем мире в последние 20 лет преимуществ экспоненциального роста, стремительным внедрением ИКТ, а также связанных с этим социально-экономических возможностей. В связи с этим отмечается: «Мы живем в эпоху цифровой революции, которая ведет к коренным преобразованиям в нашем обществе».

Что касается кибербезопасности, то указывается, что данный феномен — основной фактор обеспечения социально-экономического развития, но, при этом, лишь в 67 странах мира (данные Глобального индекса кибербезопасности МСЭ за 2017 г.), имеются общедоступные национальные стратегии по вопросам защищенности значимых объектов в ИКТ-сфере. Таким образом, в Руководстве ставится цель придания импульса стратегическому мышлению, говорится о помощи руководству государств, а также различным директивным органам, направленной на разработку, принятие и применение национальных стратегий кибербезопасности.

Так, Руководство справедливо отмечает, что обеспечение кибербезопасности является комплексной задачей, включающей в себя различные управленческие, политические, эксплуатационные, технические и правовые аспекты.

Несомненно, перспективным представляется проект «Концепция стратегии кибербезопасности Российской Федерации»⁴⁰, в которой совершенно обоснованно указывается на необходимость и своевременность в разработке Стратегии кибербезопасности РФ (далее — Стратегия). Кроме этого, проектом определяются ее принципы и направления, а также место документа в системе российских нормативных правовых актов.

Актуальность в разработке Стратегии вызывается фактором стремительного развития современных ИКТ, усиливающих свое влияние практически на все сферы деятельности личности, общества и государства. Интернет и иные компоненты киберпространства превращаются в системообразующий фактор развития и модернизации российской экономики. В связи с этим указывается на необходимость целенаправленной и системной государственной политики, нацеленной на развитие национального сектора применения ИКТ.

Следует отметить такой краткосрочный системный документ, как Национальная программа «Цифровая экономика Российской Федерации»⁴¹, направленная, как отмечалось в данном правовом акте, на создание в России условий для развития общества знаний, повышение как благосостояния, так и качества жизни российских граждан через повышение доступности товаров и услуг и их качества, произведенных в сфере цифровой экономики путем использования инновационных цифровых технологий. Помимо этого, необходимо повысить степень информированности граждан и их цифровой грамотности, улучшить доступность и качество государственных услуг, а также внутреннюю и внешнюю безопасность страны.

В Программе отмечалась недостаточность обеспечения информационной безопасности в области газоснабжения, энергоснабжения, а также ядерных объектов. При этом 2/3 отечественных компаний полагало, что причиной возрастания за последние 3 года количества «цифровых преступлений» на 75% является именно несовершенство системы ИБ.

Указывалось на то, что развитие российской цифровой экономики тормозится новыми вызовами и угрозами, а именно:

— проблемой обеспечения прав индивида в цифровом мире, например, в процессе идентификации (когда человек соотносится со своим цифровым образом), при наличии уязвимостей цифровых данных пользователей, а также отсутствием доверия людей к цифровой среде;

— опасностями, вызванными наличием сложных иерархических ИТК-систем, связанных с виртуализацией, удаленными (облачными) хранилищами данных, а также с разнородными технологиями связи и оконечными устройствами;

— внешним информационно-техническим воздействием на информационную инфраструктуру, что включает в себя и критическую информационную инфраструктуру (КИИ);

— ростом масштабов «компьютерной» преступности, в том числе международной;

— недостаточной эффективностью научных исследований в области создания перспективных ИТ, низким уровнем внедрения отечественных инновационных разработок, а также недостаточным уровнем кадрового обеспечения в сфере ИБ.

В настоящее время реализуется Национальная программа «Цифровая экономика 2024», принятая в соответствии с Указом Президента Российской Федерации от 7 мая 2018 г. № 204 «О национальных целях и стратегических задачах развития Российской Федерации на период до 2024 года» и утвержденная 24 декабря 2018 г. на заседании президиума Совета при Президенте России по стратегическому развитию и национальным проектам⁴².

В рамках настоящего исследования особый интерес представляет составная часть рассматриваемой программы — Федеральный проект «Информационная безопасность»⁴³, при этом под такой безопасностью отмечается повышение уровня защищенности государственных информационных систем и ресурсов, перевод работы органов власти и государственных организаций на отечественное программное обеспечение, создание условий для снижения количества правонарушений с использованием информационных технологий.

Для реализации данного Федерального проекта сформирован следующий состав центра компетенций направления национальной программы:

1. Обеспечение устойчивости и безопасности функционирования единой сети электросвязи Российской Федерации (включая российский сегмент сети): ГК InfoWatch, АО «Лаборатория Касперского», ПАО «МТС», ПАО «Российские сети», ПАО «Ростелеком», Телерадиосеть России, ПАО «Мегафон» и др.

2. Управляемость и надежность функционирования сети российского сегмента сети: АО «Сбербанк Управление Активами», ВЭБлизинг, ГК InfoWatch, Группа компаний Систематика, Компьюлинк, МФТИ, Национальная компьютерная корпорация, НЦИ (ГК Ростех), Роскомнадзор, ФГУП Всероссийский электротехнический институт, Фонд «Сколково», Центр компетенций по импортозамещению в сфере ИКТ, ПАО «Мегафон» и др.

3. Технологическая независимость и безопасность функционирования аппаратных средств и инфраструктуры обработки данных: ПАО «Ростелеком», ПАО «Мегафон», Концерн РосЭнергоАтом, ПАО «МТС», ОАО «Т-Платформы», ПАО «МГТС», Фонд «Сколково», «Элтекс», Агентство стратегических инициатив, АО «Российские космические системы» и др.

4. Обеспечение устойчивости и безопасности функционирования информационных систем и технологий: Infosecurity, Банк ФК «Открытие», Вертолеты России, АО «Газпромбанк», ГК InfoWatch, АО «Лаборатория Касперского», МойОфис, МФТИ, НЦИ (ГК Ростех), ОАО «КАМАЗ», ООО «Сбербанк Капитал», ПФР РФ, Роскомнадзор, ПАО «Ростелеком», СДМ-Банк, Сетелем Банк, Уралсиб, ПАО «МТС», ПАО «Мегафон» и др.

5. Правовой режим и технические инструменты функционирования сервисов и использования данных: ВГТРК, ГК InfoWatch, Infosecurity, ООО СК «Сбербанк страхование», ПАО «Ростелеком», Агентство стратегических инициатив, Роскомнадзор, ПАО «Мегафон», Group-IB и др.

6. Правовой режим межмашинного взаимодействия для киберфизических систем: ОАО «Т-Платформы», Группа «Московская Биржа», Роскомнадзор, ПАО «Ростелеком», Агентство стратегических инициатив, ПАО «Мегафон» и др.

7. Правовой режим функционирования машинных и когнитивных интерфейсов, включая интернет вещей: ОАО «Т-Платформы», АО «Лаборатория Касперского», ПАО «МТС», Роскомнадзор, ПАО «Ростелеком», Агентство стратегических инициатив, Фонд перспективных исследований, ПАО «Мегафон», АО «Лаборатория Касперского», ПАО «МТС» и др.

8. Защита прав, свобод и законных интересов личности в условиях цифровой экономики: АО «Гринатом», Ашманов и партнеры, БинБанк, ООО «Газпромгеоресурс», ООО СК «Сбербанк страхование», СДМ-Банк, Агентство стратегических инициатив, Роскомнадзор, ПАО «Мегафон» и др.

9. Технические инструменты, обеспечивающие безопасное информационное взаимодействие граждан в условиях цифровой экономики: Банк ФК «Открытие», ГК InfoWatch, Диалог Наука, АО «Лаборатория Касперского», МФТИ, ООО «Сбербанк Факторинг», ООО СК «Сбербанк страхование» и др.

10. Защита прав и законных интересов бизнеса в условиях цифровой экономики: Infosecurity, ГК InfoWatch, ООО СК «Сбербанк страхование», Фонд информационной демократии, Диалог Наука, МойОфис, ПАО «Микрон», Group-IB и др.

11. Организационная и правовая защита государственных интересов в условиях цифровой экономики: АО «Гринатом», Сбербанк-АСТ, ГК InfoWatch, АО «Электронная Москва», МойОфис, ООО «Диджитал Секьюрити» и др.

12. Создание эффективных механизмов государственного регулирования и поддержки в области информационной безопасности при интеграции национальной цифровой экономики в международную экономику: АФК Система, ГК InfoWatch, Группа «Московская Биржа», Infosecurity, АО Банк «Кузнецкий мост», ПАО «МТС», Информационно-технический центр ФАС, ФГУП «Почта России» и др.

13. Создание основ для построения доверенной среды ЕАЭС, обеспечивающей коллективную информационную безопасность: Positive Technologies, Russoft Association, Академия информационных систем, Вертолеты России, ГК InfoWatch, МФТИ, РОСАТОМ, Роскомнадзор и др.

14. Участие России в подготовке и реализации международных документов по вопросам информационной безопасности, относящимся к цифровой экономике: ГК InfoWatch, Координационный Центр домена RU, ПАО «Сбербанк», Group-IB и др.

15. Правовое обеспечение реализации направления информационной безопасности: ГК InfoWatch, Фонд Сколково, ПАО «Сбербанк», ПАО «Мегафон», Group-IB и др.

16. Кадровое обеспечение реализации направления информационной безопасности: Агентство стратегических инициатив, Академия информационных систем, Иннополис, Металлинвестбанк, НИУ ВШЭ, МФТИ, ПАО «Сбербанк» и др.

Отметим, что государственно-частное партнерство (ГЧП), о котором мы говорили ранее и обстоятельно поведем речь ниже, при реализации Национальной программы «Цифровая экономика 2024» осуществляется в полной мере. Вместе с тем отметим, что в рамках обеспечения кибербезопасности роль «академических кругов» достаточно скромна, а специализированные вузы, готовящие будущих сотрудников правоохранительных органов, в данной области вообще не представлены. Однозначным является то, что научное сообщество, уголовно-правовое и криминологическое, должно активней проявлять себя в сфере обеспечения криминологической кибербезопасности, поскольку здесь речь идет непосредственно о проблемах предупреждения преступлений, как традиционных с ИКТ-компонентом, так и инновационных.

Отдельно, в качестве наиболее «продвинутых», следует отметить Национальную стратегию развития искусственного интеллекта на период до 2030 года и Концепцию развития регулирования отношений в сфере технологий искусственного интеллекта (ИИ) и робототехники до 2024 года. Очевидно, что на государственном уровне осознана перспектива правового регулирования отмеченных технологий как наиболее перспективных, устремленных в скорое будущее.

Однако, прежде всего, следует рассмотреть Указ Президента РФ от 10 октября 2019 г. № 490 «О развитии искусственного интеллекта в Российской Федерации»⁴⁴, который содержит весьма важные положения.

Прежде всего отметим ряд терминов, раскрывающих сущность рассматриваемой технологии. Так, под искусственным интеллектом понимается «комплекс технологических решений, позволяющий имитировать когнитивные функции человека (включая самообучение и поиск решений без заранее заданного алгоритма) и получать при выполнении конкретных задач результаты, сопоставимые, как минимум, с результатами интеллектуальной деятельности человека». Соответственно, «технологии искусственного интеллекта — технологии, основанные на использовании искусственного интеллекта, включая компьютерное зрение, обработку естественного языка, распознавание и синтез речи, интеллектуальную поддержку принятия решений и перспективные методы искусственного интеллекта».

Среди основных принципов развития и использования технологий искусственного интеллекта отмечаются:

— защита прав и свобод человека: обеспечение защиты гарантированных российским и международным законодательством прав и свобод человека, в том числе права на труд, и предоставление гражданам возможности получать знания и приобретать навыки для успешной адаптации к условиям цифровой экономики;

— безопасность: недопустимость использования искусственного интеллекта в целях умышленного причинения вреда гражданам и юридическим лицам, а также предупреждение и минимизация рисков возникновения негативных последствий использования технологий искусственного интеллекта и проч.

В Национальной стратегии развития искусственного интеллекта на период до 2030 года⁴⁵ (далее — Стратегия ИИ-2030), прежде всего в качестве приоритетов определяется ряд направлений, в частности, она является основой для разработки (корректировки) государственных программ и проектов как федерального, так и регионального значения. Помимо этого, плановые и программно-целевые документы экономических субъектов с государственным участием также должны учитывать Стратегию ИИ-2030 при любой деятельности, связанной с развитием искусственного интеллекта.

Одним из документов, направленных на формирование основы для сферы информационных технологий, является Концепция развития регулирования отношений в сфере технологий искусственного интеллекта и робототехники до 2024 года⁴⁶ (далее — Концепция-2024), главным лейтмотивом которой является создание подходов к формированию новых связей и взаимодействий между человеком и современным машинным устройством.

Цель Концепции-2024 заключается в оптимизации правовой основы для интегрирования ИИ и робототехники в различные сферы экономики, при которой должны быть максимально обеспечены права граждан и состояние защищенности личности, общества и государства.

Подчеркнем, что Концепция-2024 говорит о предпосылках для формирования правового регулирования «новых общественных отношений», возникающих при разработке и применении технологий ИИ и робототехники, а также систем на их основе. Обоснованно отмечается, что при развитии технологий ИИ возникают серьезные вызовы перед отечественной правовой системой, а также перед системой государственного управления и обществом в целом. Главная проблема заключается в наличии таких свойств ИИ, как определенная степень автономности ее действий в процессе решения поставленных задач и неспособность к непосредственному восприятию этических и правовых норм.

Проблема состоит в отсутствии в Российской Федерации специального законодательного регулирования, учитывающего специфику при применении технологий ИИ и робототехники. Также необходимо отметить такой крайне интересный в перспективе дальнейшего нормативного развития, направленного на расширение взаимодействия государственного и частного секторов, документ, как Федеральный закон «О государственно-частном партнерстве, муниципально-частном партнерстве в Российской Федерации и внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации»⁴⁷ (далее — Закон о ГЧП) (см. Приложение 4).

Нельзя не подчеркнуть того конструктивного «заряда», что заложен в данном нормативном правовом акте, при правильном «разворачивании» которого по направлению к обеспечению криминологической кибербезопасности неизбежен однозначно положительный результат. Конечно, в настоящее время указанный закон не совсем «заточен» под деятельность, нацеленную непосредственно на защиту интересов личности, общества, государства от IT-посягательств и традиционных криминальных проявлений с IT-компонентом, но при внесении ряда изменений, обусловленных современной, весьма тревожащей обстановкой, данный нормативный акт способен поспособствовать улучшению ситуации.

Особо отметим также Стратегию национальной безопасности РФ, утвержденную Указом Президента РФ № 400 от 2 июля 2021 г.⁴⁸ (см. Приложение 8), содержащую раздел «Информационная безопасность». Отметим ряд наиболее интересных положений, содержащихся в данной Стратегии.

«…48. Быстрое развитие информационно-коммуникационных технологий сопровождается повышением вероятности возникновения угроз безопасности граждан, общества и государства…

50. Увеличивается количество компьютерных атак на российские информационные ресурсы. Большая часть таких атак осуществляется с территорий иностранных государств…

52. …В информационно-телекоммуникационной сети «Интернет» размещаются материалы террористических и экстремистских организаций, призывы к массовым беспорядкам, осуществлению экстремистской деятельности, участию в массовых (публичных) мероприятиях, проводимых с нарушением установленного порядка, совершению самоубийства, осуществляется пропаганда криминального образа жизни, потребления наркотических средств и психотропных веществ, размещается иная противоправная информация. Основным объектом такого деструктивного воздействия является молодежь…

54. Анонимность, которая обеспечивается за счет использования информационно-коммуникационных технологий, облегчает совершение преступлений, расширяет возможности для легализации доходов, полученных преступным путем, и финансирования терроризма, распространения наркотических средств и психотропных веществ…

56. Целью обеспечения информационной безопасности является укрепление суверенитета Российской Федерации в информационном пространстве.

57. Достижение цели обеспечения информационной безопасности осуществляется путем реализации государственной политики, направленной на решение следующих задач:

1) формирование безопасной среды оборота достоверной информации, повышение защищенности информационной инфраструктуры Российской Федерации и устойчивости ее функционирования;

2) развитие системы прогнозирования, выявления и предупреждения угроз информационной безопасности Российской Федерации, определения их источников, оперативной ликвидации последствий реализации таких угроз;

3) предотвращение деструктивного информационно-технического воздействия на российские информационные ресурсы, включая объекты критической информационной инфраструктуры Российской Федерации;

4) создание условий для эффективного предупреждения, выявления и пресечения преступлений и иных правонарушений, совершаемых с использованием информационно-коммуникационных технологий;

…6) снижение до минимально возможного уровня количества утечек информации ограниченного доступа и персональных данных, а также уменьшение количества нарушений установленных российским законодательством требований по защите такой информации и персональных данных;

…8) обеспечение защиты конституционных прав и свобод человека и гражданина при обработке персональных данных, в том числе с использованием информационных технологий;

…12) совершенствование средств и методов обеспечения информационной безопасности на основе применения передовых технологий, включая технологии искусственного интеллекта и квантовые вычисления;

…14) укрепление сотрудничества Российской Федерации с иностранными партнерами в области обеспечения информационной безопасности, в том числе в целях установления международно-правового режима обеспечения безопасности в сфере использования информационно-коммуникационных технологий;

…16) развитие взаимодействия органов публичной власти, институтов гражданского общества и организаций при осуществлении деятельности в области обеспечения информационной безопасности Российской Федерации».

Отметим, что научно-практические, инновационно-технологические и юридические оценки создают явные предпосылки к формированию и развитию общих нормативных правовых основ системы криминологической безопасности в сфере информационных технологий, который, на наш взгляд, можно обозначить как Кодекс кибербезопасности РФ.

Очевидно, что в рамках настоящего исследования мы стремимся обозначить лишь общие черты, которыми должен быть наделен предполагаемый нормативный правовой акт. Поясним сразу, что в формировании проекта Кодекса кибербезопасности РФ должны быть использованы все отмеченные ранее нормативные правовые акты в главе с Конституцией РФ.

Вместе с тем следует принять во внимание, что отмеченный комплекс, призванный выступить в качестве общей нормативно-правовой основы системы криминологической кибербезопасности, должен естественным образом учитывать, по возможности, все выявленные недостатки как в существующем законодательстве, так и в правоприменительной деятельности.

Актуальность в формировании Кодекса кибербезопасности РФ. Процесс стремительной цифровизации всех отраслей жизнедеятельности естественным образом вовлекает в данный процесс всех граждан, в той или иной мере использующих ИТ-средства (электронные устройства, платежные карты и проч.). Можно с уверенностью утверждать, что потребность в информационных технологиях, создаваемом ими киберпространстве, становится экзистенциальной. Не остаются в стороне и различные социальные группы. Цифровые устройства давно перестали быть прерогативой лишь коммерческих структур. Государственные и муниципальные органы в значительной степени оптимизировали свою деятельность и ключевым фактором для этого послужили инновационные достижения в области интернет-коммуникаций.

Действительно, сеть Интернет и другие составные элементы киберпространства утвердились в качестве системообразующего фактора российского экономического развития и модернизации, а внедрение инновационных технологий способствует построению эффективного и социально ответственного демократического государства XXI в. В связи с этим требуется целенаправленная и системная государственная политика развития национального сектора применения информационно-коммуникационных технологий.

Вместе с тем отметим, что универсальная суть информационно-коммуникационных технологий предоставляет возможности не только для позитивных процессов, но и катализирует противоправную деятельность. Это должно максимально активизировать широкий комплекс алгоритмов, направленных на предупреждение как посягательств на интересы личности, общества и государства в киберпространстве, так и нарушений их прав и свобод путем традиционно существующих видов антиобщественных проявлений, при совершении которых в той или иной мере задействован киберкомпонент. В данной ситуации наибольшую обеспокоенность вызывает преступность как крайняя форма противоправных деяний.

До настоящего времени в Российской Федерации принят ряд нормативных правовых актов, фактически направленных на обеспечение информационно-технологической безопасности, среди которых необходимо отметить Стратегию национальной безопасности РФ, Доктрину информационной безопасности РФ, Стратегию развития информационного общества в РФ, Концепцию стратегии кибербезопасности РФ и другие документы. Помимо этого, следует отметить и федеральные законы — кодексы, охраняющие интересы личности, общества и государства, а также регулирующие общественные отношения в соответствующих правовых и правоохранительных сферах. При этом, как оказалось, существующее законодательство и система антикриминальной деятельности не способны в достаточной степени обеспечить состояние защищенности трех обозначенных объектов по причине отставания от постоянно возникающих, порой трудно уловимых криминологических угроз и рисков. Все это позволяет сделать вывод о необходимости формирования и развития наиболее эффективной системы информационно-технологической безопасности, частью которой является система криминологической безопасности как ожидаемая реакция на наиболее острые поползновения со стороны как преступных сообществ, так и отдельных криминогенно ориентированных лиц. В результате четкой, выверенной политики возможно создать систему отношений, способных в большей степени охватить все аспекты, возникающие при применении ИКТ-средств.

Для реализации указанных целей необходимо, в первую очередь, изучить научно-практические предпосылки (теоретические положения и рекомендации, прежде всего в сфере криминологии и уголовного права, антикриминогенное законодательство и антикриминальную практику) формирования и развития общих нормативных правовых основ системы криминологической безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий. Помимо этого, что естественно, необходимо осуществить некое соизмерение существующего положения дел в правоохранительной деятельности с имеющимися инновационно-технологическими потенциалами, что позволит сформировать и развить общие нормативные правовые основы системы криминологической безопасности в ИКТ-сфере.

Подчеркнем комплексный характер проблемы, в связи с чем инициируемый Кодекс кибербезопасности РФ должен, по возможности, иметь стратегический, направленный в ближнюю и дальнюю перспективы характер, когда эффективность правоохранительной деятельности будет обусловлена достижениями в области соответствующих инновационных разработок⁴⁹.

Глава 3.
НАУЧНО-АНАЛИТИЧЕСКИЕ, ИНФОРМАЦИОННО-ТЕХНОЛОГИЧЕСКИЕ, ЭКОНОМИЧЕСКИЕ И ОБЩЕСТВЕННЫЕ РЕСУРСЫ ОБЕСПЕЧЕНИЯ КРИМИНОЛОГИЧЕСКОЙ БЕЗОПАСНОСТИ В СФЕРЕ ИНФОРМАЦИОННО-КОММУНИКАЦИОННЫХ ТЕХНОЛОГИЙ И ЗАЩИТЫ КРИТИЧЕСКОЙ ИНФОРМАЦИОННОЙ ИНФРАСТРУКТУРЫ ОТ ПРОТИВОПРАВНЫХ УГРОЗ

Подчеркнем, что недостаточно создать закон, с высокой долей эффективности регулирующий определенную социальную область, необходимо также максимальным образом усовершенствовать другие ресурсы, как специализированные антикриминальные, так и иные с тем, чтобы соответствующий правоохранительный ресурс при осуществлении своих компетенций был бы максимально эффективен в рамках реального, «работоспособного» механизма уголовного правоприменения.

Подчеркивая важность междисциплинарного подхода к вопросу обеспечения криминологической безопасности в ИКТ-сфере, отметим, что построение грамотной системы защиты как от традиционной преступности посредством применения ИКТ-средств, так и от, собственно, киберпосягательств невозможно без привлечения всех имеющихся в наличии потенциалов.

Цифровизация правоохранительного ресурса, включающего криминологические, уголовно-правовые, уголовно-процессуальные, криминалистические, оперативно-разыскные и уголовно-исполнительные потенциалы, направленного на обеспечение криминологической безопасности в ИКТ-сфере, не может быть способна к активной реализации без привлечения:

— актуальных научно-практических разработок, поскольку нельзя противостоять инновационной преступности путем применения архаичных, материально и морально устаревших методов и средств;

— качественных коммерческих кибертоваров и киберуслуг, при этом, к слову, в условиях рыночных отношений, конкурентной борьбы и свободного ценообразования немалая часть которых «уходит» к организованной преступности;

— общественности, без заинтересованности которой в создании комфортной жизненной среды любая правоохранительная деятельность обречена, мягко говоря, на неуспех.

Говоря о перспективах цифровизации отмеченного междисциплинарного ресурса обеспечения криминологической безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий, необходимо ориентироваться на широкий спектр соответствующих предметных средств.

В предыдущей главе нами была рассмотрена перспектива создания Кодекса кибербезопасности РФ, наличие которого способно подвести общую правовую платформу под реальное формирование и развитие междисциплинарного комплексного ресурса, способного обеспечить криминологическую кибербезопасность личности, общества, государства. Также были отмечены ряд нормативных правовых актов, способных, в свою очередь, сформировать правовую основу предлагаемого кодекса. Очевидно, что для успешности рассматриваемого процесса необходима консолидация различных конструктивных сфер и структур, как государственных, так и негосударственных.

Перспективы цифровизации научно-практического ресурса обеспечения криминологической кибербезопасности

Прежде чем приступить к рассмотрению обозначенных перспектив, следует вкратце раскрыть такие важные понятия, как «научная основа» и «научная школа». Этот процесс носит обязательный характер, поскольку в основе очевидного научно обоснованного приоритета обеспечения безопасности от преступности в киберпространстве лежат, прежде всего, теоретико-методологические научно-исследовательские школы, объединяемые криминологическим научным знанием, выработанным наукой криминологией, что позволяет определить «точки отчета» для настоящего исследования.

Философское понимание науки заключается в оценке этого феномена как системы исследовательской деятельности, направленной на производство новых знаний о природе, обществе и мышлении, что предопределяет обязательное наличие комплекса условий и потенций такого производства. В него входят: ученые и их знания, способности, квалификация и опыт, а также разделение и кооперация их научного труда; система научных учреждений, экспериментального и лабораторного оборудования; совокупность методов научно-исследовательской работы, понятийного и категориального аппарата; систем научной информации, а также сумма наличных знаний, выступающая как предпосылка, либо средство, либо результат научного производства⁵⁰.

Что касается сущности многозначного понятия «основа», то мы оцениваем ее в качестве платформы, на которой строится система знания, распределяемого по соответствующим «научным школам».

Научную школу, по мнению В. Н. Китаева, можно рассматривать как неофициальное творческое содружество исследователей разных поколений, сплоченных общим стилем исследовательской деятельности и добившихся значительных научных результатов⁵¹.

Что касается различных признаков научных школ, то наиболее значимые из них, по мнению И. С. Щепанского, заключаются в:

1) существовании научной традиции в течение длительного срока;

2) создании научной концепции;

3) признании ее представителями общих научных идей, теоретических принципов и методологий;

4) наличии преемственности знаний и взглядов у ученых нескольких поколений;

5) наличии оригинальных фундаментальных исследований в определенной области (научном направлении);

6) наличии слаженных научных коллективов;

7) сочетании научной и образовательной деятельности, использование научных результатов в образовательном процессе;

8) признании авторитета данной правовой школы со стороны других исследователей и научных школ;

9) наличии формализованной структуры (вуза, факультета, кафедры, лаборатории), в рамках которой формируется данная научная школа⁵².

Оговоримся, что применительно к научным основам безопасности в сфере ИКТ говорить о сложившихся научных школах весьма трудно. Это связано с новизной самой сферы, в связи с чем процесс оформления каких-либо фундаментальных направлений, посвященных различным аспектам рассматриваемого явления, находится в начале пути.

Разумеется, это касается и криминологической научной школы, развиваемой в сфере познания киберпространства и присущей ему киберпреступности, равно как и системы ее предупреждения, в значительной степени подвергаемой изменениям, модернизации и актуализации при условии незыблемости уже, отчасти, апробированной временем научной основы самостоятельного криминологического направления «Киберкриминология»⁵³. Кроме того, в рамках гуманитарных наук развивается ряд молодых и оригинальных направлений, например, интернет-социализация (социология), интернет-аддикция как форма нехимической зависимости (психология и психиатрия) и проч., пока не подпадающих под критерии научной школы по причине новизны современных информационных технологий, связываемых, в первую очередь, с информационно-телекоммуникационными сетями (сетью Интернет). Вместе с тем, если инновационные научные направления и содержат подобные издержки, не позволяющие пока рассматривать их в качестве полноценных научных школ со своими научными традициями, преемственностью научных знаний и взглядов, то в их рамках уже создаются и успешно функционируют соответствующие научные концепции, признаваемые учеными сообществами. В них наличествуют оригинальные фундаментальные исследования, проводимые слаженными научными коллективами, сочетающими свою научную деятельность с образовательными процессами и др.

Что же касается научных основ предупреждения преступности в целом, следует отметить, что традиционно эти основы в более широком, социально-политическом смысле трактовались в качестве теоретико-методологических принципов деятельности общества и государства, направленных на борьбу с преступностью, а в более узком смысле — в организации практической деятельности, осуществляемой государственными органами и общественными организациями, выполняющими функции обеспечения правопорядка в стране, «…на основе научного совершенствования применяемых ими форм и методов борьбы с преступностью»⁵⁴.

По утверждению Н. Ф. Кузнецовой и Г. А. Злобина, «…норма права должна опираться все в большей степени не только на существующую систему общественных отношений, но и на учет тенденций их развития, на глубокое познание социальной закономерности. Для этого обыденного сознания недостаточно: нужен подлинно научный, системный и комплексный подход как к оценке социальной адекватности действующего законодательства, так и к выявлению действительных потребностей в новых узаконениях, к прогнозированию их эффективности и «побочных» социальных последствий»⁵⁵. Так, со временем, помимо традиционного понятия «научные основы», научный оборот был обогащен весьма емким термином «криминологические основы»⁵⁶.

Общеизвестно, что в современном обществе роль и значение науки многократно возросли. Реальная экономика превратилась в экономику знания, а общество — в общество знания, где науке определена решающая роль. Она является социальной по своей природе «… от ее глубоко внутренних процессов до прямого смыкания с жизнью общества»⁵⁷. Это позволяет специалистам говорить о зарождении такой относительно новой теоретической дисциплины, как социология научного знания, предмет которой выступает в качестве «…динамической взаимозависимости между наукой как постоянной социальной деятельностью, в которой рождаются культурные и цивилизационные продукты, и окружающей социальной структурой. Объектом изучения для нее служат взаимные связи между наукой и обществом»⁵⁸.

Соответственно, при формировании и развитии системы криминологической безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий роль научных исследований и детерминируемых ими практических испытаний трудно переоценить. Более того, как известно, в постиндустриальном (информационном) обществе, в котором мы уже находимся и функционируем, основным фактором производства являются знания, основным продуктом производства — услуги, характерными чертами производства — его автоматизация, компьютеризация общества, а характер труда обусловливает резкое повышение в нем творческого начала.

Нельзя не согласиться с таким мнением Т. В. Андриановой и А. И. Ракитова, что «…определяющими тенденциями мирового развития будут не только противоречия между богатыми и бедными, восточными и западными, северными и южными странами, но, в первую очередь, между странами с высоким и низким уровнем образования, способными и неспособными в гигантских и опережающих масштабах развивать и поддерживать науку и наукоемкие технологии, генерировать новую и консервировать старую культуру»⁵⁹.

Авторами отмечена синонимичность терминов «информационное общество» и «общество, построенное на знаниях», но, вместе с тем, в первом термине как бы подчеркнута технологическая составляющая, важность которой — в наличии информационных технологий, культурогенных по своей природе, отличающихся от других технологий тем, что они способны на продуцирование, поддержку и развитие культуры, в особенности новых знаний, современных и практически полезных. И поскольку «…главным производителем таких знаний является наука, то центр тяжести всех общественных усилий должен быть перемещен именно туда. Конструктивное развитие требует и диктует необходимость переноса всех усилий государственной политики и стратегии в сферу науки и образования, развития общественного, ориентированного на знания самосознания, и, в конечном счете, — трансформации и адаптации российской культуры к современным реалиям. Опыт развитых в информационно-технологическом отношении стран мира показывает, что «земные блага» напрямую зависят от уровня образования, квалификации населения и опережающих темпов развития науки и научно-фундированных технологий. Также совершенно очевидна прямая зависимость производства знаний от развития информационных технологий… Следовательно, роль науки в обществе, построенном на знаниях, первостепенна»⁶⁰.

Жизненно важной является взаимосвязь между теорией и практикой, и данный постулат также отмечается Т. В. Андриановой и А. И. Ракитовым: «Теория является научной, если она создается на базе определенным образом поставленных экспериментов и ими же подтверждается и опровергается. При этом эксперименты планируются на основе теории, корректируются ею и, в свою очередь, корректируют теорию. Единство теории и эксперимента — сердце и главный двигатель не только современного естествознания, но и современных социальных, гуманитарных и инженерно-технологических наук». При этом также подчеркивается, что «наука, с ее опорой на теорию, становится главным инструментом и механизмом современных инноваций и технологий, а технология пронизывает научные исследования не только в естественных, но и в социальных и гуманитарных науках. Обнаучивание технологии и технологизация науки становится реальным фактором социального развития»⁶¹.

Очевидно, что путем подчеркивания роли и важности взаимосвязи научно-практического ресурса и информационно-коммуникационных технологий нами преследуется вполне определенная, социально-обусловленная цель — определение перспектив обеспечения криминологической кибербезопасности личности, общества, государства через задействование суммы позитивных интеллектуальных ресурсов, накопленных человечеством.

Следует отметить, что в России, которая всегда славилась своими научными школами, в настоящее время реализуются весьма интересные исследования. К примеру, осуществляемые такими научными центрами, как Национальный исследовательский центр «Курчатовский институт» и Институт прикладной математики им. М. В. Келдыша РАН разработки указывают на успехи теоретической мысли, подкрепляемые практическими результатами. Так, несомненный интерес вызывает сфера НБИКС⁶²-технологий (НБИК-конвергенции) в рамках проекта Курчатовского института, представляющее собой «…гипотетическое ядро 6-го технологического уклада, основанное на объединении и синергетическом усилении достижений нано-, био-, информационных и когнитивных технологий. Результатом НБИК-конвергенции будет являться полное слияние этих технологий в единую научно-технологическую область знания»⁶³.

Вместе с тем следует отметить, что в целом взаимодействие как научно-практических центров между собой, так и связь их с правоохранительной системой выражены явно недостаточно. Соответственно, возникает вопрос, каким образом возможно консолидировать различные сферы социально-полезной, антикриминальной деятельности? Здесь самое время отметить актуальность термина «кластер»⁶⁴ применительно к научно-практической, инновационно-промышленной сфере. Так, в информационных технологиях кластер понимается как:

— подмножество результатов поиска, связанных единством темы;

— единица хранения данных на гибких и жестких дисках компьютеров;

— группа компьютеров, объединенных высокоскоростными каналами связи, представляющая с точки зрения пользователя единый аппаратный ресурс;

— группа серверов, объединенных логически, способных обрабатывать идентичные запросы и использующихся как единый ресурс;

— объект, обеспечивающий физически объединенное хранение данных из различных таблиц для ускорения выполнения сложных запросов, используемый в Oracle Database.

Также особо следует отметить понимание и значение кластеров в экономике, как сконцентрированной на некоторой территории группы взаимосвязанных компаний⁶⁵.

Согласно информации, содержащейся на сайте Ассоциации кластеров и технопарков России, в Российской Федерации на федеральном уровне существует два ключевых направления развития кластеров:

— программа поддержки пилотных инновационных территориальных кластеров Минэкономразвития России;

— программа поддержки промышленных кластеров Минпромторга России.

Именно эти два вектора активности государства задают специфику и форму развития кластерных инициатив на территории Российской Федерации. Отметим, что 27 российских кластеров имеют статус пилотных инновационных территориальных кластеров, включенных в перечень Минэкономразвития России (утвержден поручением Правительства Российской Федерации от 28 августа 2012 г. № ДМ-П8-5060).

В соответствии с отраслевой спецификой указанные кластеры могут быть условно отнесены к одному из следующих направлений технологической специализации: ядерные и радиационные технологии; производство летательных и космических аппаратов, судостроение; фармацевтика, биотехнологии и медицинская промышленность; новые материалы; химия и нефтехимия; информационные технологии и электроника⁶⁶.

Наиболее значимой представляется деятельность IT-кластера «Сколково», в деятельности которого на сегодняшний день участвует более 900 отечественных и зарубежных компаний, связанных с разработками IT-технологий в сферах промышленности, образования, здравоохранения, связи, сельского хозяйства и агробизнеса, телекоммуникаций.

Деятельность кластера информационных технологий сосредоточена, в первую очередь, на развитии следующих направлений информационных технологий:

— новые системы поиска, распознавания и обработки аудио-, видео- и графической информации;

— развитие технологий коммуникации и навигации;

— новые способы хранения, обработки, передачи и отображения информации;

— разработка новых высокопроизводительных систем вычислений и хранения данных;

— технологии цифровой безопасности;

— мобильные и носимые устройства, программное обеспечение и приложения для Интернета вещей;

— обработка и анализ больших массивов данных;

— новые разработки в компьютерной графике и геймификации;

— интеллектуальная робототехника и автономные транспортные средства;

— программное обеспечение для реализации различных моделей облачных сервисов с использованием технологий искусственного интеллекта и интеллектуального анализа данных;

— новые системы повышения эффективности производственных и бизнес-систем.

Сегодня деятельность IT-подразделения «Сколково» ведется по двум масштабным направлениям — модернизация самих информационных технологий и разработка инновационных приложений и технологических возможностей применения ИТ⁶⁷.

Очевидно, что основным фактором производства в IT-кластерах являются знания, основным продуктом производства — услуги, характерными чертами производства — его автоматизация, компьютеризация общества, а характер труда обусловливает резкое повышение в нем творческого начала.

Отметим, к слову, что криминологической теории термин «кластер» вовсе не чужд, при этом под данный термин подпадают объединенные в более крупные однородные единицы (кластеры) различные криминологические теории. Такой подход, на который ссылается в своей публикации И. М. Клейменов⁶⁸, практикует британский криминолог П. Рок (P. Rock):

«Кластер 1. Преступность и контроль: теория аномии и социальной дезорганизации (Э. Дюркгейм, Р. Мертон, А. Коэн, Р. Клоуэрд, Л. Олин); теория контроля (Т. Хирши, Д. Матза, С. Бокс); теория рационального выбора (Р. Кларк); теория привычной деятельности (М. Фелсон).

Кластер 2. Преступность, контроль и окружение: чикагская школа (Э. Берджесс, К. Шоу, Г. Маккей, Р. Парк, Ф. Трэшер); картографическая теория (А. Боттэм, П. Браннтингхэм); теория контролируемого ландшафта («множества глаз» (Дж. Якобс, О. Ньюмэн)); теория управления окружением (У. Бек, К. Ширинг, Ф. Стенинг).

Кластер 3. Радикальная криминология, основанная на политэкономии марксизма с критикой капитализма, его хищнической природы, социальной несправедливости и классового подхода к правовому реагированию на правонарушения (Я. Тэйлор, П. Уолтон, Дж. Янг, П. Карлен).

Кластер 4. Функционалистская криминология (М. Дуглас).

Кластер 5. Сигнификация (придание значений и смыслов): теория наклеивания ярлыков (Г. Беккер); теория культуры и субкультуры (С. Холл)»⁶⁹.

Вместе с тем, у нас есть все основания говорить о наличии оснований для формирования специфического направления как в рамках криминологии, так и в рамках системы криминологической кибербезопасности, которое можно обозначить как 6-й криминологический IT-кластер.

Основой для такого рода концепции является одно из направлений криминологического знания, которое в феврале 2014 г. в рамках заседания Санкт-Петербургского международного криминологического клуба профессор С. Я. Лебедев обозначил как «Киберкриминология», справедливо при этом отметив, что это научное направление, безусловно, может претендовать на свою самостоятельность. «Такая относительно новая сфера проявления человеческой деятельности, как киберпространство, создает определенные криминогенные источники самостоятельного преступного поведения… В этих условиях криминологии тоже есть свое место для оценки этого пространства, поскольку криминология — это не только система знаний о преступности, что само собой разумеется, но и методологическая система познания преступности в киберпространстве… Любое из традиционных преступлений имеет свое некое кибервоплощение, …в одном случае выступает источником такого преступления, либо непосредственно как преступный акт, либо как средство совершения другого преступления, в данном случае техническое средство… Зная о таких проявлениях, криминология не может… оценивать это только на уровне своего традиционного подхода… Традиционная криминология со своим традиционным предметом не всегда достигает целей для полного понимания, познания, а, тем паче, предупреждения этих явлений, потому что это абсолютно самостоятельная сфера»⁷⁰.

Очевидно, что киберкриминология является, по сути, тем криминологическим ресурсом, на основе которого (наравне с уголовно-правовым и информационно-технологическим ресурсами) необходимо формировать и развивать систему криминологической кибербезопасности.

Соответственно, исходя из необходимости системного, всестороннего подхода к обеспечению состояния защищенности личности, общества и государства от киберугроз, киберкриминология, с позволения сказать, в «лице» наиболее подходящего своего представителя — теории криминологической безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий, заключающей в себе комплекс необходимых, присущих лишь ей, специфических, эффективных и действенных инструментов, обеспечивающих, в том числе, разноплановый, междисциплинарный подход к познанию феномена общественной опасности, и, соответственно, предлагающих эффективные пути обеспечения безопасности объектов, подлежащих государственной защите, выполняя свою «флагманскую» роль в предупреждении преступности, обязана привлечь инновационный научно-практический/производственный ресурс существующих IT-кластеров под важнейшие социальные нужды.

Отметим, что на базе такого интегративно-концептуального образования, включающего в себя уголовно-правовые, киберкриминологические и информационно-технологические потенциалы, должны быть сформированы и развиты следующие практически необходимые направления:

1) разработка и производство конкурентоспособных на мировом рынке образцов программного обеспечения, киберфизических систем, направленных на обеспечение криминологической кибербезопасности;

2) реализация инновационных информационно-технологических разработок лишь тем государственным (правоохранительным) и негосударственным (коммерческим) структурам, что на законных основаниях вовлечены в процесс обеспечения защищенности личности, общества, государства;

3) подготовка образовательных и просветительских программ:

— для повышения квалификации действующих субъектов осуществления правоохранения всех уровней (оперативно-разыскной аппарат, полиция общественной безопасности, следственные органы, прокурорские работники, судейский корпус, представители адвокатского сообщества и нотариата и проч.);

— для обеспечения образовательного процесса как в рамках школьной программы, так и при получении среднего профессионального и высшего образования;

— для доступного и доходчивого разъяснения основ обеспечения собственной кибербезопасности и в целом благополучной жизнедеятельности всем слоям населения вне зависимости от уровня образования, возраста и проч.

Перспективы цифровизации экономического (коммерческого) ресурса обеспечения криминологической кибербезопасности

В современном обществе процессу переформатирования в значительной степени подвергаются и взаимоотношения между властью и бизнесом. Во многих развитых странах мира такого рода сближение позиций между указанными институтами общества признается совершенно нормальным, поскольку, тем самым, учитывается необходимость в комплексном разрешении различных сложных социальных проблем, в том числе и в сфере противодействия преступности.

В последнее время такого рода взаимодействие происходит посредством механизма государственно-частного партнерства (ГЧП), нормативно закрепленного в Федеральном законе «О государственно-частном партнерстве, муниципально-частном партнерстве в Российской Федерации и внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации»⁷¹ (далее — Закон о ГЧП) (см. Приложение 4).

Необходимость формирования и развития эффективной системы криминологической безопасности в ИКТ-сфере еще более активизирует привлечение негосударственных структур в такого рода социально-полезную деятельность, поскольку совершенно очевидно, что в вопросе освоения современных цифровых технологий государство испытывает значительные затруднения, тем более при использовании их в правоохранительной практике.

Понимая необходимым процесс скорейшей подготовки собственных высококвалифицированных кадров, получивших специальную и профессиональную подготовку в ИКТ-сфере, способных решать антикриминальные задачи в качестве оперативных сотрудников, следователей, аналитиков, экспертов, программистов и проч., подчеркнем вместе с тем, что построение эффективного инновационного «щита» совершенно невозможно без соответствующих разработок и внедрений в жизнь комплексных систем программного обеспечения, без приобретения необходимого импортного информационно-технологического оборудования, а также в условиях отсутствия мощных «Big data»-центров, способных хранить и обрабатывать гигантские массивы информации, в том числе посредством технологий искусственного интеллекта. Причина этого проста и понятна — недостаток выделяемых бюджетных средств, поскольку в дополнительных дотациях нуждается не только правоохранительная система, но и также сфера информационно-технологического ресурса, предусмотренного в качестве единого комплекса, нацеленного на обеспечение криминологической кибербезопасности.

Совершенно очевидно, что коммерческие компании, наряду с правоохранительными органами, должны быть включены в систему обеспечения информационной безопасности (ИБ) РФ, под которой в Доктрине ИБ понимается «…совокупность сил обеспечения информационной безопасности, осуществляющих скоординированную и спланированную деятельность, и используемых ими средств обеспечения информационной безопасности»⁷².

А. Л. Осипенко справедливо подчеркивает, что в рассматриваемой сфере в качестве главного регулятора должны обязательно выступать соответствующие государственные структуры, которые оставляют за собой особые функции, направленные на защиту интересов личности, общества и государства, относимые законом к исключительной компетенции правоохранительных органов и заключающиеся в осуществление следственных действий и дознания, оперативно-разыскных мероприятий и др. Вместе с тем к выполнению части отмеченных выше функций можно привлечь на нормативной основе те коммерческие субъекты, которые желают и способны к реализации своего потенциала в области противодействия киберпреступности⁷³.

Согласно положениям Доктрины ИБ, в качестве субъектов — участников системы обеспечения ИБ следует понимать, в частности:

— собственников объектов КИИ и организации-эксплуатанты таких объектов;

— организации, в задачу которых входит создание и эксплуатация информационных систем (ИС) и сетей связи, разработка, производство и эксплуатация средств обеспечения ИБ, а также оказание услуг в области ее обеспечения;

— организации, в компетенцию которых входит образовательная деятельность в данной сфере;

— общественные объединения, а также иные организации и граждане, участвующих в решении задач по обеспечению ИБ⁷⁴.

Аналогичные направления по взаимодействию между различными ресурсами относительно технологий искусственного интеллекта содержатся в Стратегии ИИ-2030, реализация которой должна быть обеспечена путем согласованных действий федеральных, региональных и муниципальных органов государственной власти, государственных компаний, научных и образовательных организаций, фондов, оказывающих поддержку деятельности научного, научно-технического и инновационного характера, а также институтов гражданского общества — социальных групп и бизнес-структур⁷⁵.

Также следует учитывать позицию Правительства РФ, выраженную в Концепции развития регулирования отношений в сфере технологий искусственного интеллекта и робототехники до 2024 г.: «Учитывая принципиальную сложность регулируемой сферы правоотношений, для выработки режима регулирования технологий искусственного интеллекта и робототехники требуется активное вовлечение представителей компаний-разработчиков систем искусственного интеллекта и робототехники, научно-исследовательских организаций в процесс экспертной проработки соответствующих нормативных правовых актов»⁷⁶.

В российской научной литературе сложилось мнение о необходимости объединения усилий в области противодействия киберпреступности через развитие института ГЧП, с самым активным включением обозначенных выше коммерческих организаций в данное партнерство, выступающее в качестве реализуемого в различных формах, при подписании соответствующих соглашений, взаимовыгодного и долгосрочного сотрудничества между государственными правоохранительными органами и коммерческими структурами, цель которого заключается в решении общественно значимых задач обеспечения кибербезопасности и защиты интересов личности, общества и государства⁷⁷.

Реализация партнерства должна быть осуществлена в следующих основных формах: в контрактах на выполнение определенных работ и предоставление услуг, взаимном консультировании, информационном обмене, совместном ведении баз данных, независимой экспертизе проектов НПА, подготовке и внесении совместных предложений по реализации государственной политики в киберпространстве, защите внутреннего рынка ИКТ-услуг, государственной поддержке предприятий ИКТ-бизнеса, информационном обеспечении государственных и коммерческих предприятий, общественных объединений и граждан по вопросам обеспечения кибербезопасности.

Что касается инструментов ГЧП, то они должны быть задействованы, в том числе, и для привлечения частных инвестиций, при финансировании высокобюджетных проектов, и тогда в качестве публичного партнера, с одной стороны, выступит компетентный федеральный орган исполнительной власти, а с другой — российское юридическое лицо, с возможностью привлечения на его стороне финансирующего проект субъекта⁷⁸.

Цель рассматриваемого ГЧП вполне очевидна и заключается в удовлетворении общественно значимых интересов. Что же касается конкретной цели в данной сфере, то ее можно отграничить путем установления обусловливающего эту цель общего интереса, значимого для обеих сторон партнерства, заключающегося в обеспечении высокого уровня состояния защищенности для пользователей киберпространства, в том числе и для государственных и бизнес-структур. Таким образом, общая стратегическая цель заключается в формировании и развитии системы криминологической безопасности в ИКТ-сфере, создающей условия для максимально благоприятного развития информационной инфраструктуры.

Вместе с тем очевидно, что конечные интересы указанных сторон различны. Так, государство в результате такого партнерства рассчитывает получить социально-полезный результат, тогда как бизнес — прежде всего прибыль.

При этом необходимо учитывать исключительную приоритетность для государства именно области обеспечения криминологической кибербезопасности триады интересов, что возможно лишь путем:

— достижения высокой эффективности выявления, раскрытия и расследования как киберпреступлений, так и традиционных криминальных посягательств с ИКТ-компонентом;

— оснащения правоохранительных органов самым современным оборудованием;

— повышения уровня профессиональной и специальной подготовленности сотрудников правоохранительных органов.

Что же касается бизнеса, то, очевидно, что приоритет в его деятельности будет заключаться:

— в получении прибыли от государственных заказов, заключающихся в разработке инновационного программного обеспечения и оборудования;

— в формировании системы предоставления платных услуг;

— в возможности получения от государства льготного режима для осуществления предпринимательской деятельности⁷⁹.

Ожидания бизнеса имеют нормативное основание, поскольку Доктриной ИБ перед государственными органами ставится задача «…выработки и реализации мер государственной поддержки организаций, осуществляющих деятельность по разработке, производству и эксплуатации средств обеспечения информационной безопасности, по оказанию услуг в области обеспечения информационной безопасности, а также организаций, осуществляющих образовательную деятельность в данной области». Помимо этого, созданию благоприятных условий для участников партнерства должно способствовать решение задачи, направленной на «…повышение конкурентоспособности российских компаний, осуществляющих деятельность в отрасли информационных технологий и электронной промышленности, разработку, производство и эксплуатацию средств обеспечения информационной безопасности, оказывающих услуги в области обеспечения информационной безопасности»⁸⁰.

Очевидно, что договоренности между сторонами должны быть закреплены в соглашении о ГЧП, являющимся гражданско-правовым договором между государственным и частным партнерами, заключаемым на срок не менее трех лет. Помимо этого, данное соглашение должно содержать также иные существенные условия и требования к различным положениям указанного документа⁸¹.

На отечественном рынке уже достаточно давно и эффективно действуют крупные компании, имеющие значительный опыт в совокупности с техническими наработками в сфере обеспечения кибербезопасности, предоставляющие услуги по обнаружению кибератак, осуществляющие деятельность по «расследованию» выявленных инцидентов, выполняющие обследования компьютерных систем и проводящие соответствующие экспертизы.

Что характерно, в своей деятельности указанные компании берут курс на разработку собственных систем обеспечения кибербезопасности, что в немалой степени связано с тем, что руководством РФ взят стратегический курс на отказ от иностранного софта, вплоть до директивных указаний предустанавливать на различные электронные устройства исключительно отечественное программное обеспечение. Это означает, что, тем самым, одновременно с коммерческим, происходит и активное задействование информационно-технологического ресурса, реализуемого в деятельности отмеченной группы компаний.

Здесь следует произвести дифференциацию коммерческих структур на две группы в связи с тем, что часть из них разрабатывает и предоставляет товары и услуги, направленные на защиту объектов именно от инновационных преступлений, когда объектом выступает формально-определенная уголовным законом сфера компьютерной информации (коммерческий ресурс в сфере обеспечения киберпространственной безопасности), другая же часть — разрабатывает продукцию с функцией искусственного интеллекта (ИИ), направленную на обеспечение высокого уровня защищенности от традиционных, происходящих в реальном мире посягательств (коммерческий ресурс в сфере обеспечения киберфизической безопасности).

К первой группе следует отнести такие компании, как АО «Лаборатория Касперского», Group-IB, CISCO, Группа Компаний «Инфосекьюрити» (ГК ИС) и др. Общее в деятельности указанных акторов заключается в функциональной их нацеленности на обеспечение информационно-коммуникационной безопасности.

Так, специалистами Лаборатории Касперского отмечается, что цифровая трансформация и глобализация информационной среды приводят к повышенной важности информационной безопасности для современных организаций. Чтобы получить конкурентные преимущества и добиться лояльности клиентов и партнеров, компаниям необходимо обеспечить непрерывность бизнеса, надежную защиту критически важных активов, безопасность корпоративных данных и ИКТ-инфраструктуры, в том числе критической информационной инфраструктуры (КИИ), а также соблюдение требований внешних регулирующих органов. Все эти условия заставляют организации активно действовать в рамках развития стратегии информационной безопасности⁸².

Совершенно ясно, что компании, обеспечивающие информационную защищенность предприятий, организаций, учреждений, должны быть интегрированы в систему криминологической кибербезопасности. Очевидность данного вывода проистекает, во-первых, от того, что они уже занимаются этой деятельностью (включая даже вовлеченность в защиту значимых объектов КИИ), во-вторых, обладают высоким информационно-технологическим и профессиональным потенциалом, в-третьих, реально защищают сферу цифровой экономики от киберугроз.

Что касается второй группы коммерческих структур, деятельность которых направлена на обеспечение высокого уровня защищенности от традиционных, происходящих в реальном мире посягательств, то к таковым следует отнести производителей устройств, оснащенных функцией искусственного интеллекта, а именно стационарных видеокамер, способных распознавать не только лица, идентифицируя, тем самым, исключительно всех членов общества, как законопослушных, так и не очень,