Тенденции развития юридической науки на современном этапе

Материалы конференции

IV Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием
(18 октября 2019 г.)

Ответственный редактор 
Е. С. Трезубов

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340.1

ББК 67.0

Т33

Редакционная коллегия:
Гаврилов С. О., доктор исторических наук, кандидат юридических наук, профессор, директор юридического института КемГУ, заведующий кафедрой государственного и административного права юридического института КемГУ, председатель оргкомитета конференции, руководитель редакционной коллегии;
Гаврилова А. В., кандидат юридических наук, доцент, заведующая кафедрой теории и истории государства и права юридического института КемГУ;
Черненко Т. Г., доктор юридических наук, профессор, заведующая кафедрой уголовного права и криминологии юридического института КемГУ;
Волгин Ю. Г., кандидат юридических наук, доцент, заведующий кафедрой уголовного процесса и криминалистики юридического института КемГУ;
Трезубов Е. С., заместитель директора юридического института КемГУ по научной работе.

В сборник по итогам традиционной IV Всероссийской научной конференции с международным участием вошли материалы ученых, практикующих юристов, аспирантов по актуальным вопросам российского, зарубежного и международного права.

Законодательство приведено по состоянию на 1 октября 2019 г.

Для студентов и аспирантов юридических вузов, институтов и факультетов, научных и практических работников, всех интересующихся современными проблемами развития права, актуальными вопросами теории и истории права.

Издается по решению редакционно-издательского совета Кемеровского государственного университета (КемГУ).

УДК 340.1

ББК 67.0

© Кемеровский государственный университет (КемГУ), 2020

© ООО «Проспект», 2020

ПРАВОЗАЩИТНАЯ СИСТЕМА И ПРАВОЗАЩИТНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ: ПРОБЛЕМЫ ДОКТРИНАЛЬНОГО И КОНСТИТУЦИОННО-ПРАВОВОГО ОБЕСПЕЧЕНИЯ

Вопросы конституционализма, конституционного контроля, механизмов и форм народовластия в современной межгосударственной интеграции

Бабурин С. Н.

Аннотация. Дается анализ воздействия межгосударственной интеграции на конституционализм национальных государств, механизмы и формы народовластия, на роль конституционного контроля в современных условиях. Аргументируется становление интеграционного конституционализма как особой формы общественного сознания и правового процесса распространения конституционно-правовых отношений на наднациональные образования. Интеграционный конституционализм признает единую конституционную основу складывающегося государственного союза социальной ценностью. Главное правовое препятствие для ускорения евразийской интеграции и для успешного завершения конструирования Союзного российско-белорусского государства — отсутствие в национальных конституциях государств-участников необходимых конституционных норм, на которых бы строилась интеграция. Конституционный контроль осуществляется судебными органами, но интеграционный конституционализм предполагает формирование судебной системы вновь образуемого государственного союза, национальная юрисдикция им не охватывается. Наднациональный характер конституционного контроля при интеграционном конституционализме основывается на естественных правах народов и их стремлении к справедливости. Межгосударственная интеграция должна учитывать ценности национальной культуры и духовного наследия народов. Она может увенчаться успехом, если уже в своей правовой основе будет соединять современные реалии с духовно-нравственными ценностями, принадлежащими своей цивилизационной традиции.

Ключевые слова: конституционализм, интеграционный конституционализм, межгосударственная интеграция, конфедерализация, конституционный контроль, народовластие, духовно-нравственная основа конституционализма.

Issues of constitutionalism, constitutional control, mechanisms and forms of democracy in modern interstate integration

Baburin S. N.

Abstract. An analysis of the impact of interstate integration on the constitutionalism of nation states, mechanisms and forms of democracy, on the role of constitutional control in the modern conditions is given. The formation of integration constitutionalism as a special form of social consciousness and the legal process of extending constitutional and legal relations to supranational formations is argued. Integration constitutionalism recognizes the unified constitutional basis of the emerging State Union as a social value. The main legal obstacle to accelerating Eurasian integration and for the successful completion of the construction of the Union Russian-Belarusian state is the absence of the necessary constitutional norms in the national constitutions of the participating states. on which integration would be built. Constitutional control is exercised by the judiciary, but integration constitutionalism presupposes the formation of a judicial system of the newly formed State Union, and they are not subject to national jurisdiction. The supranational nature of constitutional control under integration constitutionalism is based on the natural rights of peoples and their desire for justice. Interstate integration must take into account the values of national culture and the spiritual heritage of peoples. It can succeed if, in its legal framework, it is able to combine modern realities with the spiritual and moral values of its civilizational tradition.

Keywords: Constitutionalism, integration constitutionalism, interstate integration, confederalization, constitutional control, democracy, spiritual and moral basis of constitutionalism.

Необходимость разрешения глобальных проблем, с которыми человечество сталкивается, начиная с первых десятилетий ХХ в., вызвала многогранную экономическую кооперацию государств и возникновение нескольких очагов межгосударственной интеграции. К началу XXI в. сложилась устойчивая тенденция к конфедерализации мирового устройства¹. Глобализация мира как его унификация по североамериканским стандартам ценностей и интересов не получилась — слишком значительны были и остаются цивилизационные различия разных народов. Ныне мы имеем дело с существованием многополярного мира, полюсами в котором выступают самостоятельно развивающиеся цивилизационные системы. Иногда это одно могучее государство, чаще — укрепляющийся через межгосударственную интеграцию союз государств. Не случайно Президент Российской Федерации В. В. Путин в своем Послании Федеральному Собранию России 2018 г. особо подчеркнул: «Изменения в мире носят цивилизационный характер. И масштаб этого вызова требует от нас такого же сильного ответа… В мире сегодня накапливается громадный технологический потенциал, который позволяет совершить настоящий рывок в повышении качества жизни людей, в модернизации экономики, инфраструктуры и государственного управления… Скорость технологических изменений нарастает стремительно, идет резко вверх. Тот, кто использует эту технологическую волну, вырвется вперед. Тех, кто не сможет этого сделать, она — эта волна — просто захлестнет, утопит»².

Отсюда и важны выводы о том, что глобализация оказывает определенное воздействие на содержание, институциональную и функциональную роль права, на стоящие перед ним цели и задачи, на его назначение. Глобализация по-новому создает источники и формы права³.

Правовая основа межгосударственной интеграции создается только совместными усилиями участников. Тем важнее в процессе современной межгосударственной интеграции четко представлять ее цели и задачи, возможные и необходимые последствия, ведь очевидно, что глобализация не порождает шаблонного конституционного строя⁴. Предлагая народам поиски совместного ответа на возникающие глобальные вызовы человечеству, интеграция (а в случае с Россией — реинтеграция, восстановление ранее уже существовавшего государственного единства) неизбежно совершенствует механизмы международного права и переводит решение общих вопросов из плоскости международного права в плоскость конституционного строительства.

Еще Р. Иеринг выделил борьбу интересов тысяч индивидуумов и целых классов, которые «неразрывно сплелись с существующим правом, и последнее не может быть устранено без чувствительного нарушения всех этих интересов»⁵. Межгосударственная интеграция всегда имеет и сторонников, и противников как в политической элите участвующих в процессе государств, так и среди народных масс. Существование противоречивых интересов может быть вызвано как меркантильными причинами, так и особенностями культурно-исторического развития, предопределившими формирование нравов и психологических предпочтений различных групп населения. Противоречия, возникающие внутри правовой системы и выступающие в качестве «импульсов» ее изменения и развития, могут возникать, подчеркивает М. Н. Марченко, в самых разных сферах правовой жизни и касаться самых разных ее сторон⁶. Лишь консолидация общества вокруг высокой цели социального развития способна снять эти внутренние противоречия и в государстве, и в интеграционном союзе государств.

Современные исследователи не случайно отмечают ускоренное развитие процессов конвергенции конституционного права и международного публичного права⁷. А. А. Клишас вслед за А. Райнером отстаивает доктрину конституционной идентичности государств, направленную на разумное ограничение интернационализации правовых порядков, но вынужден признать, что такое ограничение не отрицает саму возможность формирования межгосударственного регулирования и передачи в этой связи части суверенных прав на наднациональный уровень⁸.

Относить начало интернационализации конституционного права в глубь веков, как это делает В. В. Степанова, указывая на влияние наполеоновских войн и рожденные в ту эпоху европейские конституции⁹, все же не верно. Близость текстов конституций идеями и даже формулировками указывает на общие конституционно-правовые черты эпох, но не свидетельствует об интернационализации конституционного права национальных государств.

Нельзя согласиться и с самим понятием «стихийная интернационализация конституционного права»¹⁰, поскольку такое понимание вводит в заблуждение, смешивания термины «интернационализация» как процесс выхода конституционного права за рамки национальных государств с терминами «заимствование», «подражание», «унификация», не имеющими прямого отношения к конституционному праву. Лишь с возникновением в ХХ в. государственных союзов, склонных к перерастанию в федеративные государства, можно констатировать зарождение процесса перерастания международно-правовых отношений внутри таких союзов к конституционно-правовым, рождение конституционализма межгосударственной интеграции.

Главное правовое препятствие для ускорения евразийской интеграции и для успешного завершения конструирования Союзного российско-белорусского государства — отсутствие в национальных конституциях государств-участников необходимых конституционных норм, на которых бы строилась интеграция. Конституционная норма о том, что Российская Федерация может участвовать в межгосударственных объединениях и передавать им часть своих полномочий в соответствии с международными договорами, «если это не влечет ограничения прав и свобод человека и гражданина и не противоречит основам конституционного строя Российской Федерации» (ст. 79 Конституции РФ), имеет международно-правовой характер и никак не может быть основой межгосударственной интеграции и интеграционного конституционализма.

Межгосударственная интеграция и межгосударственное двустороннее или многостороннее сотрудничество — это совершенно разные вещи. Совершенствование межгосударственного сотрудничества, углубление различных видов и форм кооперации государств могут стать основой межгосударственной интеграции только при возникновении осознанного стремления к созданию единой государственной общности, предполагающей объединение не только экономических, культурных, научных и иных интересов, но и формирование единого гражданского общества.

Национальные государства остаются для любого народа главной формой его самоорганизации и самозащиты, даже развитие союзных государств, в которых происходит формирование совместного суверенитета, подтверждает это общее правило, придавая ему только новые воплощения. А потому только согласованное развитие национального конституционализма государств, проходящее под строгим конституционным контролем в каждом участнике межгосударственной интеграции, может привести сами всемирные процессы интеграции к успешному завершению, а различные модели межгосударственного объединения — к благополучному их созданию.

Международно-правовые основания сотрудничества государств в ходе межгосударственной интеграции должны в своем развитии перерастать в конституционно-правовые, когда уровень интеграции начинает приближаться к федеративной модели. Зарождается интеграционный конституционализм, предполагающий становление внутри сложившегося конфедеративного союза государств конституционно-правовых отношений, но становлению конституционно-правовым отношениям должно предшествовать возникновение интеграционного конституционализма как формы общественного сознания, признающей единую конституционную основу складывающегося государственного союза социальной ценностью.

Механизмы и формы народовластия в условиях интеграционного конституционализма также претерпевают различные трансформации, вызванные как соединением различных политических и правовых культур, их унификацией, так и необходимостью сообща отвечать на внутренние и внешние вызовы, возникающие перед интеграционным объединением.

Государственное строительство как таковое направлено всегда на совершенствование форм государственного управления, создание более все более надежных гарантий обеспечения прав и свобод человека. А в обществах, сохраняющих свою цивилизационную сущность — на сбережение нравственных основ образа жизни населения, укрепление любви и уважения к Отечеству, конструирование более эффективной защиты семьи, материнства и детства, заботы о стариках и поддержку молодежи.

Народовластие исторически предполагает наличие органов власти, формируемых народом. Одной из центральных проблем межгосударственной интеграции является переход от межнациональных органов власти, формируемых государствами преимущественно на паритетных началах, к прямому участию народов государств-участников интеграции в избрании интеграционных органов государственной власти. В Союзном российско-белорусском государстве — Парламента Союзного государства. В Евразийском союзе — аналогичного высшего органа народного представительства.

Интеграционный конституционализм, как и конституционализм национальных государств, призван опираться на политическое и общественное согласие. Если в обычной ситуации реализация процесса взаимодействия власти и гражданского общества укрепляет, стабилизирует политическую систему и повышает эффективность власти¹¹, то при межгосударственной интеграции такой процесс должен охватывать все народы всех государств-участников.

Но формирование нового механизма народовластия, модернизация его форм лишь формально-юридическая сторона проблем интеграционного конституционализма. Более серьезной проблемой ныне оказывается духовно-нравственное основание интеграционного конституционализма и рождаемых им форм конституционного устройства нового государственного единства. Неясность именно в этом вопросе привела к кризису 2004–2005 гг. европейской интеграции и провалу на референдумах в Голландии и Франции проекта Конституции для Европы. Забвение христианского прошлого Европы, попытка превратить лояльность к иностранцам в безоговорочную толерантность даже к проявлениям аморальности и космополитического отрицания культуры, все дороже обходятся Европе.

Россия балансирует на краю той же духовно-нравственной пропасти. Не случайно Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл не устает повторять, что любые реформы будут иметь успех только тогда, когда они станут учитывать ценности национальной культуры и духовного наследия. Более того, он подчеркивает: «Нынешняя модернизация только в том случае увенчается успехом, если мы будем соединять современные реалии с духовно-нравственными ценностями, принадлежащими нашей традиции»¹². Культуру при этом следует понимать как институционально структурированную многоэлементную модель социального бытия человека, охватывающую все сферы общественных отношений, основанной на ценностно-ориентированных стандартах и механизмах, обеспечивающую их передачу от поколения к поколению, динамику и устойчивость¹³.

Конституционализм межгосударственной интеграции требует и эффективных форм конституционного контроля. Такие формы изначально могут иметь только национальный характер. Сторонники «стихийной интернационализации конституционного права» связывают ее именно с развитием в ХХ в. института конституционного контроля¹⁴. Хотя Н. В. Варламова с должным на то основанием указывает на распространение практики ссылок в судебных решениях не только на национальные прецеденты, но и прецеденты, созданные в рамках иных национальных и наднациональных юрисдикций¹⁵, но все же речь в этом случае идет об отраслевой интернационализации права, не затрагивающей конституционные вопросы..

Конституционный контроль как особый вид правоохранительной деятельности заключается в проверке законов и иных нормативных актов на соответствие конституции страны. Именно этот вид правоохранительной деятельности является самым эффективным способом охраны конституции, а потому он выступает в качестве опорного стержня всей системы контроля за соблюдением действующего в государстве или государственном сообществе законодательства. Субъектами конституционного контроля в широком его понимании при межгосударственной интеграции выступают наднациональные государственные органы, любые государственные органы национальных государств, участвующих в процессе межгосударственной интеграции, и общественные организации государств и их союзов.

Конечно, в первую очередь конституционный контроль осуществляется судебными органами, но интеграционный конституционализм предполагает формирование судебной системы вновь образуемого государственного союза, национальная юрисдикция им не охватывается.

На конституционном контроле национальных государств в условиях межгосударственной интеграции лежит обязанность не просто защиты конституционных ценностей (С. А. Авакьян аргументированно среди них называет не только права и свободы человека, но и демократическое государство как главную форму организации жизни людей в политически организованном обществе, само служение конституционных норм и правил интересам человека и гражданина, закрепление плюрализма форм собственности и демократического режима власти, основой которого выступает народовластие, и т. д.¹⁶). Именно конституционный контроль призван своими специфическими контрольными механизмами дополнить усилия законодателей по трансформации международно-правовых отношений в интеграционный конституционализм.

Поскольку в Российской Федерации предпринимаются большие усилия по конституционному обеспечению справедливости в обществе (ставится задача сделать реальностью верховенство права и баланс конкурирующих принципов, интересов, ценностей, строгое соблюдение публично-правовых обязательств и др.¹⁷), то аналогичные процессы должны протекать в тех государствах, которые участвуют в процессах межгосударственной интеграции с Российской Федерацией. В том числе и через унификацию законодательства стремясь формировать основание все того же интеграционного конституционализма.

Наднациональный характер конституционного контроля при интеграционном конституционализме основывается на естественных правах народов и их стремлении к справедливости. П. Г. Виноградов не случайно называл справедливость четвертым источником положительного права, наряду с законодательством, обычаем и судебными прецедентами, видя в ней функцию исправления слишком суровых последствий юридических норм¹⁸. Вопрос приобретает особую остроту, когда само существование правопорядка и правовая стабильность оказываются более важны, чем его справедливость и целесообразность¹⁹.

Задачи конституционного контроля применительно к торжеству в обществе справедливости ставят вопрос и о надлежащей ответственности. Причем не только об ответственности человека перед законом — юридической ответственности, но и о духовно нравственных основаниях ответственности как таковой. Трудно возразить Святейшему Патриарху Кириллу в его утверждении, что если ответственность есть только страх и обязательства перед законом, то такая схема не работает или работает ненадежно, с неизбежными сбоями. Онтологическая природа социальной ответственности «в конечном счете, есть ответственность человека перед Богом, потому что именно она останавливает нас от совершения греха»²⁰. Да, наше современное общество, и не только в России, — общество не религиозное. Но это лишь означает, что вопрос о религиозном воспитании стоит в повестке дня перед всем человечеством. Ибо привычное нам понимание ответственности как ответственности перед страной, перед народом, перед семьей или самим собой тоже, как показала жизнь, работает плохо.

Межгосударственная интеграция должна учитывать ценности национальной культуры и духовного наследия народов. Она может увенчаться успехом, если уже в своей правовой основе будет соединять современные реалии с духовно-нравственными ценностями, принадлежащими своей цивилизационной традиции.

Подводя итог, отметим: ключевыми проблемами конституционализма современной межгосударственной интеграции во всех его проявлениях, от институционализации народовластия, до конституционного контроля, остаются необходимость внесения дополнений в национальные конституции государств-участников, закрепляющих интеграцию (в Европейском Союзе это сделано), и построение интеграционного конституционализма на высокой духовно-нравственной основе, опирающейся на культурно-исторические традиции народов и основополагающие принципы мировых религий.

Литература

1. Авакьян С. А. Размышления конституционалиста: Избранные статьи. М.: Изд-во Моск. ун-та, 2010.

2. Астафичев П. А. Конституционное право России: учебник. М.: РИОР: ИНФРА-М, 2018.

3. Варламова В. В. Интернационализация юридического дискурса о правах человека // Права человека — индикатор современного развития России. Материалы международной научно-практической конференции / под ред. Т. А. Сошниковой. М., 2015. С. 69–76.

4. Виноградов П. Г. Очерки по теории права. 2-е изд. М.: ЛЕНАНД, 2015.

5. Иеринг Р. Борьба за право / пер. с нем. СПб., 1908.

6. Интернационализация конституционного права: современные тенденции: монография / под ред. Н. В. Варламовой и Т. А. Васильевой. М.: ИГП РАН, 2017. 224 с.

7. Исаев И. А. Закон и революция. Легальные основания революционного мифа. М.: РГ-Пресс, 2019. 208 с.

8. История и современные тенденции развития гражданского общества и государства: правозащитный аспект: монография / под ред. С. О. Гаврилова, А. В. Гавриловой. М.: Проспект, 2019. 432 с.

9. Кирилл, Патриарх Московский и всея Руси. Слово Предстоятеля (2009–2011) // Собрание трудов. Серия I. Т. 1. М.: Изд-во Московской Патриархии РПЦ, 2012.

10. Клишас А. А. Юридический код государства: вопросы теории и практики. М.: Международные отношения, 2019. 760 с.

11. Лукашева Е. А. Трансформационные процессы XXI века: институциональный контекст // Труды Института государства и права РАН / Proceedings of the Institute of State and Law RAS. 2018. Т. 13. № 5. С. 9–39.

12. Марченко М. Н. Советское и постсоветское государство и право (сравнительно-правовое исследование): учеб. пособие. М.: Проспект, 2018. 368 с.

13. Марченко М. Н. Глобализация и основные тенденции развития национальных и наднациональных государственно-правовых систем в XXI веке. М.: Проспект, 2019. 296 с.

14. Современное государство в эпоху глобальных трансформаций: аналитический доклад / И. М. Рагимов, С. Н. Бабурин, Ю. В. Голик [и др.] СПб.: Юридический центр-Академия, 2019. 344 с.

15. Степанова В. В. Опыт политической модернизации в Европе и Америке в первой половине — середине XIX века: формирование новой модели власти // Вестник Нижневартовского гос. ун-та. 2008. № 1. С. 70–79.

Сведения об авторе: Бабурин Сергей Николаевич, доктор юридических наук, профессор, главный сотрудник Института государства и права РАН, профессор Омского государственного университета им. Ф. М. Достоевского, Московского университета им. С. Ю. Витте, Донецкого национального университета, Приднестровского государственного университета им. Т. Г. Шевченко, президент Ассоциации юридических вузов, президент международной Славянской академии наук, образования, искусств и культуры, заслуженный деятель науки Российской Федерации.

Inforamtion about author: Baburin Sergey N., Doctor of Legal Sciences, Professor, Chief researcher at the Institute of State and Law of Russian Academy of Sciences, Professor of the Moscow University. S. Witte, Professor of the Omsk State University F. Dostoyevsky, Donetsk National University, the Pridnestrovian State University T. Shevchenko, President of the Association of Law Schools, the President of the International Slavic Academy of Sciences, Education, Arts and Culture, Honored Scientist Wolker of the Russian Federation.

Актуальные вопросы обучения юристов в современном государстве</4>

Голик Ю. В.

Аннотация. В статье анализируются актуальные проблемы образовательного процесса, оказывающие влияние на подготовку квалифицированных юридических кадров. Отмечается архаизм традиционного обучения юриспруденции, ставший очевидным в условиях активизации нормотворческой деятельности и глобализационных процессов современности. Автором на примере науки уголовного права и преподавания дисциплин уголовно-правового цикла выявляются погрешности современного образования, преодоление которых объективно обусловливает необходимость изменения подходов к образованию. Делается вывод о необходимости обучения будущих юристов базовым и доктринальным конструкциям, которые станут ориентиром в их дальнейшей профессиональной деятельности. Отмечается целесообразность реформирования образовательного процесса, обусловленная цифровизацией и замены традиционной «книжной парадигмы» иными информационными технологиями.

Ключевые слова: юрист, образование, проблемы современного образования, задача педагога.

Topical issues of legal education in the modern state

Golik Yu.V.

Abstract. The article analyzes the actual problems of the educational process that affect the training of qualified legal personnel. The author notes the archaism of traditional teaching of jurisprudence, which became obvious in the conditions of activation of legislative activity and globalization processes of our time. The author on the example of the science of criminal law and the teaching of disciplines of the criminal law cycle reveals the errors of modern education, overcoming which objectively necessitates a change in approaches to education. It is concluded that it is necessary to train future lawyers in basic and doctrinal structures, which will become a guide in their future professional activities. The expediency of reforming the educational process due to digitalization and replacement of the traditional “book paradigm” with other information technologies is noted.

Keywords: lawyer, education, problems of modern education, teacher’s task.

В последнее время система образования находится в стадии реформирования, что детерминировано созданием новой правовой основы и стандартизированием образовательного процесса. Не является исключением и образование юристов. В то же время, переформатирование дипломов о высшем образовании не означает, что лица их получившие, являются юристами. К большому сожалению многие из них не знают элементарных понятий и не ориентируются в самых простых вещах, касающихся права.

Вместе с тем профессия юриста настолько многогранна, что без нее невозможно представить реализацию важнейших концепций современного мира, обусловленных построением правового государства, институционализацией прав и свобод человека и гражданина, оказанием квалифицированной юридической помощи и др. Само понятие государства, государственной власти, права — это в первую очередь базис юриспруденции. В этой связи подготовка юристов завтрашнего дня должна учитывать универсальность юриспруденции.

Многие столетия и даже тысячелетия юристов учили по простой и эффективной схеме: преподавали закон (вплоть до его заучивания), объясняя его суть и правила толкования. Этого было вполне достаточно и хватало практически на всю оставшуюся профессиональную жизнь.

Однако в настоящее время ввиду активизации нормотворческой деятельности, обусловленной дискретностью современной жизни, подобная схема обучения недопустима. Никакие описания не поспевают за действительностью, законы постоянно меняются и дополняются. Например, Уголовный кодекс РФ (далее — УК), действующий с 1 января 1997 г., уже «получил» несколько тысяч (!!!) изменений и дополнений. Вал не уменьшается, готовятся все новые и новые поправки. Подавляющее большинство этих изменений практически никак не влияют на состояние и динамику реальной преступности, меняется только статистика.

Естественно, уследить за этими изменениями бывает не под силу даже специалистам, чего уж говорить о студентах и просто наших гражданах.

Во все предыдущие эпохи было всего два источника получения новых знаний: книги, которые не просто читались, а тщательно изучались. Их не всегда было много. Второй источник — преподаватель, учитель, который, предполагалось, знал все и мог ответить на любой вопрос. Сегодня появился Интернет. Ни один преподаватель не может знать больше Интернета. Там можно найти ответ на любой или почти на любой вопрос. Но будет ли найденный ответ правильным? Кто это подскажет? Кроме того, Интернет может в силу особенностей программного обеспечения поисковых систем и дезориентировать ищущего. Если вы будете задавать один и тот же вопрос — любой — и выбирать всегда некие однотипные ответы, игнорируя те, в которых отражено иное мнение, то через какое-то время поисковик перестанет показывать вам иные варианты ответа, которые вас не заинтересовали ранее. Их нет на экране, значит, их нет вообще, но это же не так!

Выходит, без педагога-наставника не обойтись. Но это понимают далеко не все наши студенты.

Беда современного студента в том, что он не привык, он просто не умеет, добывать знания. Знания начинают у него отождествляться с информацией, не всегда актуальной и соответствующей действительности. А информация получается им в один клик. Причем, он предпочитает ее получать не в виде текста (читать — лишний раз утруждать себя, напрягаться), а в виде рисунков, диаграмм, презентаций, вариантов ответа и т. п. В принципе, в этом нет ничего плохого, если все это используется как дополнительный, фоновый инструмент. Однако — это всего лишь информация, за которой спрятано знание. Но это не само знание. Знание еще нужно отыскать, а вот к этому наша молодежь в своем большинстве не готова.

Другая проблема, примыкающая к проблеме Интернета, это гаджеты. У каждого студента в кармане один два и больше всяких простеньких по нынешним временам приспособлений, с помощью которых они получают сообщения, отправляют сообщения, ищут информацию, считывают ее, играют в игры и т. д. Живут в виртуальном мире, который заменяет им живое общение, включая общение со сверстниками противоположного пола, что вообще противоестественно в их возрасте. При таком существовании им, конечно же, не до лекции и не до лектора, что-то бубнящего о проблемах суверенитета. Что делать? — Самый простой и эффективный способ — отобрать гаджеты на время лекции. Вопрос в том: как это сделать?

Мне рассказывали о нескольких экспериментах, когда перед началом лекции студентам предлагали добровольно сдать все гаджеты на период лекции. Тот, кто не хотел этого делать, от лекции «освобождался» со всеми вытекающими отсюда последствиями. Сдавали практически все. Результаты удивили прежде всего самих студентов: повысилась внимательность к лекции, улучшилась воспринимаемость материала, проснулся интерес к теме, появились вопросы (сегодня это большая редкость практически в любой аудитории). Студентов удивило, что они такой большой (90 минут) промежуток времени свободно обходились без своих «игрушек». Это легко перенесли все за исключением буквально нескольких человек. У последних, судя по всему, ярко выраженная зависимость, от которой можно в нынешних условиях избавиться только с помощью специалистов. Что ж, цифровизация имеет свои плюсы и минусы. Мы сегодня не знаем ни того, ни другого. Перед нами первое цифровое поколение — молодые взрослые. Они по-другому думают, по-другому подходят к решению стоящих перед ними проблем и по-другому их решают. Миллениалы²¹. Последние несколько лет этот термин используется все чаще и чаще. А им на смену идет еще более непонятное для нас поколение Z — центиниалы. Колеса изменений завертятся настолько стремительно, что нам сегодняшним лучше об этом не задумываться. Хотя что-то, возможно, коснется и нас. Изменится все, включая мораль. «Что такое хорошо, а что такое плохо» будет выглядеть совсем не так, как сегодня…

В этой связи стоит задуматься о приспособлении новых информационных технологий к образовательному процессу. Не являются исключением и гаджеты, которые можно использовать во время лекций и семинаров в качестве иллюстративного материала. Уже есть специальные достаточно сложные программы для использования гаджетов в интерактивном процессе обучения. Все зависит от мастерства и желания преподавателя.

Парадигма современного образовательного процесса заключается в компетентностном формировании будущих специалистов (знать, уметь, владеть), что порождает вопрос «что учить?». Традиционное обучение юристов заключалось в заучивании текстов законов и правил их применения. Сег.ня на протяжении курса обучения закон может поменяться до неузнаваемости, зачастую неоднократно. В этой связи, очевидно, что заучивание текста нецелесообразно. Первейшая задача преподавателя — научить студента ориентироваться в огромном массиве законодательных и правоприменительных актов. Он должен легко, с лету понимать, что и где искать сегодня для получения ответа на поставленный вопрос (закон, подзаконный акт, акт судебного толкования, доктринальные конструкции). В данном контексте обратим особое внимание нам доктринальные конструкции, ибо они в определенных случаях могут «опережать время», работать на будущее. Во многих странах мира суды прибегают к использованию теоретических положений при построении своих решений. Конституционный Суд Российской Федерации и Верховный Суд Российской Федерации очень осторожно используют этот инструмент, что правильно и весьма примечательно.

Не стоит думать, что обучение умению ориентироваться в океане нормоустановлений очень простое дело. Это не так, но научить и научиться этому можно и нужно. Более того, обучение в поиске нормативных актов должно еще и сопровождаться привитием навыков анализа, обобщения, толкования и правильного применения, что не является простой задачей, в связи с чем передача знаний о базовых и доктринальных конструкциях в юриспруденции является первостепенной миссией педагога.

Сам нормативный акт, например, Уголовный кодекс, так же следует изучать по-другому. Необходимо выбрать некие базовые, реперные точки и сосредоточить внимание на их изучении, а уже от них следовать дальше. Самое простое при изучении Уголовного кодекса в качестве таких точек избрать преступление и наказание. Это категории, с которыми уголовный закон будет работать еще очень и очень долго.

Понятие преступление закреплено в ч. 1 ст. 14 УК РФ. Однако уже при уяснении этого понятия мы сталкиваемся с необходимостью так же уяснить понятие вины и виновности, понятие общественной опасности, понятие деяния (действия и бездействия), понятие наказуемости. Виновность, в свою очередь, предполагает знание понятий вменяемости и невменяемости, возраста уголовной ответственности и др. Все остальные упомянутые категории так же тянут за собой целый букет необходимых разъяснений. Уже одно это объясняет почему преступление является одной из основных реперных точек.

Преступление — это начало изучения уголовного закона. Следующий этап — это наказание. Именно оно следует (во всяком случае должно следовать) за преступлением. Здесь так же необходимо будет изучить понятия принуждения, меры. Нельзя будет обойти вниманием соотношение кары и наказания²². Затем виды наказаний, хотя этот вопрос является производным, и многое другое. Таким образом и наказание вполне обоснованно избрано реперной точкой.

Изучая, таким образом, уголовное право, мы должны помнить, что мир вокруг нас меняется, и мы в этой связи должны учитывать определенные характеристики глобализационного мира. Например, мы живем в Союзном государстве Россия — Беларусь. Значит, volens-nolens, должны знать и в общих чертах преподавать нашим студентам уголовное право Беларуси. А оно далеко не всегда похоже на наше. В этой связи, обучение уголовному праву в разрезе сравнительного правоведения разнообразит учебный процесс и кругозор обучающего.

Так, если понятие преступления по Уголовному кодексу Республики Беларусь (ст. 11 УК РБ) и Уголовному кодексу Российской Федерации (ст. 14 УК РФ) характеризуется незначительным отличием, то основание уголовной ответственности (ст. 8 УК РФ и ст. 10 УК РБ) уже различаются принципиально. Принципиальным отличием является отказ белорусского законодателя от категории «состав преступления», что повлекло за собой существенное расхождение уголовных кодексов этих государств. Учитывая генетическое родство Беларуси и России, мы должны владеть пониманием подобных изменений.

Отличается и категоризация преступлений (ст. 15 УК РФ, ст. 12 УК РБ). Главное там нет возможности менять категорию преступлений решением суда. Норма об изменении категории преступления достаточно глупая и по сути дела противоестественная.

При преподавании уголовного права нельзя никак обойти вниманием и сиюминутные политические веяния, откладывающие, к сожалению, свой отпечаток и на уголовное законотворчество. Например, либерализм. Периодически приходится слышать призывы к либерализации уголовного закона. Это все равно, что говорить о мягком граните. Следует обратить внимание, что, наверное, нигде в мире мы таких призывов не найдет. На Западе, в частности, идею либерализма уже давно похоронили. Иммануил Валлерстайн еще в 1993 г. выступил в Киото в Университете Сейко (Япония) с лекцией «Агония либерализма: что обещает прогресс?»²³. Даже Президент РФ В. В. Путин в интервью газете «The Financial Times» 27 июня 2019 г. отметил, что так называемая либеральная идея «себя просто изжила окончательно»²⁴. Все думающие люди с этим согласятся.

Преподавать уголовное право и бороться с преступностью невозможно без изучения причин и условий преступности. В этой связи особое внимание следует обратить на изучение криминологии. Сег.ня преступность меняется так же стремительно, как и все вокруг. Организовывать борьбу с ней так, как это было 20–30 лет назад просто бессмысленно. Будут потрачены силы, материальные и финансовые ресурсы, а эффект будет в лучшем случае мизерный, а то и нулевой. К сожалению, это понимают далеко не все, чем и объясняются постоянные попытки изъять криминологию из числа обязательных к изучению дисциплин. Изъять, конечно, можно, но каков будет эффект? Примеров можно привести много и даже очень много, но все они будут отрицательными.

Исследование актуальных проблем в обучении юристов на основе уголовного права предопределено научной и преподавательской деятельностью автора, в то же время аналогичные проблемы возникают и в преподавании других дисциплин, задача современного педагога идти в ногу со временем, адаптируя учебный материал и совершенствуя методы обучения.

Литература

1. Валлерстайн И. После либерализма. М.: УРСС: ЛЕНАНД, 2018. С. 234–251.

2. Мальцев Г. В. Месть и возмездие в древнем праве. М.: Норма: ИНФРА-М., 2012. С. 522–523.

3. Радаев В. Миллениалы: как меняется российское общество. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2019.

Сведения об авторе: Голик Юрий Владимирович, доктор юридических наук, профессор Московской академии Следственного комитета Российской Федерации, профессор Донецкого национального университета, академик Международной Славянской Академии

Inforamtion about author: Golik Yu.V., doctor of law, Professor of the Moscow Academy of the Investigative Committee of the Russian Federation, Professor of Donetsk national University, academician Of the international Slavic Academy

Ограничения конституционных прав граждан, замещающих государственные должности субъекта Российской Федерации

Абакумова Е. Б.

Аннотация. С применением конституционно-правовых подходов в статье проведен комплексный анализ понятия «ограничение прав» и обоснована необходимость разделения в структуре конституционно-правого статуса лиц, замещающих государственные должности субъекта РФ, ограничений конституционных прав и запретов на ненадлежащее выполнение обязанностей. В действующем законодательстве автором определены две группы правовых норм, содержащих ограничения конституционных прав граждан, связанные с полномочиями по государственной должности субъекта РФ: 1) устанавливающие условия реализации конституционного права; 2) устанавливающие изъятие того или иного объема правомочий, входящих в состав права.

Ключевые слова: ограничения конституционных прав, правоограничения, пределы права, государственные должности субъектов РФ.

Limitations of the constitutional rights of citizens holding public office of the Russian Federation

Abakumova E. B.

Abstract. The article provides a comprehensive analysis of the concept of “restriction of rights” and substantiates the need for separation in the structure of the constitutional and legal status of persons holding public offices of the subject of the Russian Federation, restrictions of constitutional rights and prohibitions on improper performance of duties with the use of constitutional and legal approaches. In the current legislation, the author defines two groups of legal norms containing restrictions on the constitutional rights of citizens associated with the powers of public office of the subject of the Russian Federation: 1) establishing the conditions for the implementation of constitutional law; 2) establishing withdrawal of this or that volume of the powers which are a part of the right.

Keywords: restrictions of constitutional rights, limits of law, state positions of subjects of the Russian Federation.

Закрепляя и гарантируя права и свободы человека и гражданина в Российской Федерации, Конституция 1993 г. устанавливает также и ряд условий, ограничивающих декларируемые права и свободы, а также указывает на возможность введения на федеральном законодательном уровне других ограничений с целью «защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства» (ч. 3 ст. 55 Конституции РФ). Среди существующих на сег.няшний день законодательно прописанных ограничений прав и свобод личности, отдельным направлением выделяются ограничения по признаку особого статуса субъекта, когда специфический субъектный состав объективно предполагает необходимость правомерного ограничения прав и свобод.

Конституционный Суд РФ в своих решениях неоднократно выражал позицию, что различия в правовом статусе лиц, принадлежащих к разным по условиям и роду деятельности категориям, согласуются с принципом равенства и не считаются дискриминацией. В отношении введения ограничений в осуществлении конституционных прав и свобод граждан, поступающих на государственную службу, Конституционный Суд РФ указал, что установление особого правового статуса гражданских служащих осуществляется федеральным законодателем, который посредством специального правового регулирования вправе определять для данной категории лиц соответствующие права, обязанности, ограничения и гарантии с учетом специфики задач, принципов организации и функционирования государственной гражданской службы. Поскольку данная профессиональная деятельность является особой формой реализации права на свободное распоряжение своими способностями к труду, специальные нормы, которые регулируют служебные отношения лиц, замещающих должности государственной гражданской службы, могут отличаться от норм, регламентирующих отношения, возникающие в процессе реализации указанного права и иных формах²⁵.

Напомним, что государственные должности РФ и государственные должности субъектов РФ были выведены из системы государственной службы Российской Федерации в 2003 г.²⁶ Тем не менее изложенная выше позиция Конституционного Суда в полной мере может служить отражением действующих праворегулирующих принципов в отношении ограничений конституционных прав лиц, замещающих государственные должности субъектов РФ, поскольку данные должности призваны решать аналогичные задачи в сфере государственного управления, обладая большим объемом государственно-властных полномочий.

Очевидно, что главной целью законодательного установления ограничений, связанных с замещением государственных должностей субъекта РФ, является общественно значимая цель — профилактика коррупциогенного фактора в публичной (служебной) деятельности указанных лиц. Благодаря установлению ограничений на ряд конституционных прав граждан, на которых возлагается реализация полномочий государственных органов власти субъектов Федерации, снижается риск злоупотребления этими полномочиями в личных целях и (или) в нарушение общественных интересов. Однако вопрос соразмерности устанавливаемых ограничений в отношении субъективных прав граждан РФ, замещающих соответствующие государственные должности, конституционно значимым целям уже не настолько очевиден и прост.

Судья Конституционного Суда РФ в отставке Б. С. Эбзеев, обобщая позиции Конституционного Суда, обозначил следующие критерии правомерности ограничений конституционных прав и свобод:

— ограничения прав и свобод возможны только федеральным законом, на федеральном законодателе лежит обязанность обеспечивать соразмерность ограничения конституционно закрепленным целям и в случаях, когда он предоставляет органам законодательной власти субъектов РФ полномочия по конкретизации условий реализации гражданами соответствующих прав;

— цели ограничения прав и свобод должны быть не только юридически, но и социально оправданны, а сами ограничения им адекватны, ограничения должны отвечать требованиям справедливости;

— ограничения не могут толковаться расширительно и недолжны приводить к умалению других гражданских, политических и иных прав, гарантированных Конституцией и законами Российской Федерации²⁷.

Теоретико-правовой анализ проблематики ограничений конституционных прав лиц, замещающих государственные должности субъекта РФ, невозможен без понимания правовой природы данного юридического феномена. Поэтому, прежде всего, необходимо сказать, что, несмотря на значительное количество исследований, посвященных теме ограничений прав человека и гражданина, до настоящего времени рассматриваемая правовая категория терминологически не отражена в доктрине и не закреплена в законодательстве. Многообразие существующих в юридической науке подходов к пониманию дефиниции «ограничение прав» требует изложения и обоснования авторской позиции по данному вопросу.

В первую очередь, представляется важным указать на отличие понятия «ограничение прав» от, так называемых, «пределов права». В последнем случае речь идет об имманентно присущих конституционным правам границам, обрамляющим их нормативное содержание, обусловленное принципами конституционного строя страны. Подобные «пределы права» носят естественный характер и проистекают из самой природы того или иного субъективного права, ведь субъективное право являет собой закрепляемую законом юридическую «возможность свободно избирать вариант поведения, его вид и меру»²⁸. Другими словами, «пределы права» показывают границы признаваемой и защищаемой конституцией свободы волеизъявления личности.

«Пределы» конституционных прав могут быть как закреплены, так и не закреплены нормативно. Некоторые из них содержатся в нормах самой Конституции РФ (например, в ст. 31 — право собраний может быть реализовано только при условии мирного поведения участников и отсутствия у них оружия), другие — уточняются в законах. Однако позитивное право не в состоянии охватить все возможные случаи недопустимого пользования правом, поэтому ведущая роль в определении его пределов принадлежит правоприменительной практике, опирающейся на фундаментальный, применимый к любому праву принцип — «осуществление прав и свобод человека и гражданина не должно нарушать права и свободы других лиц» (ч. 3 ст. 17 Конституции РФ).

На сложность и важность разделения ограничений конституционных прав и границ (пределов) их осуществления в рамках конституционно-правового регулирования обращали внимание в своих работах многие ученые-конституционалисты (Г. А. Гаджиев²⁹, Б. С. Эбзеев³⁰, В. В. Лапаева³¹ и др.). Соглашаясь с А. А. Троицкой, следует признать, что «пределы права» могут быть отнесены к статическим характеристикам субъективных прав, в то время как ограничения прав, предпринимаемые в определенных целях и изменяющие их содержание у конкретных субъектов права, характеризуют субъективные права с динамической стороны³².

На наш взгляд, наиболее полное и точное раскрытие категории «ограничение прав» содержится в работе А. А. Кондрашева, который под данным термином предлагает понимать «сокращение правомочий, включающихся в содержание субъективного права (т. е. материальных или нематериальных благ), равно как и установление дополнительных правовых условий для реализации тех или иных правомочий (правопритязаний), а также форм и способов защиты права от нарушений»³³. При этом автор приводит классификацию ограничений прав, основанную на видах изъятий из общего конституционного статуса личности, которые достигаются посредством ограничения права:

— Ограничения «существа» правопритязаний, или ядра права, при котором реализация права фактически останавливается (характерно для ограничений на временной основе).

— Ограничения в форме юридических препятствий для реализации права, когда эти препятствия устанавливаются в отношении тех или иных категорий лиц и затрагивают часть правомочий, входящих в состав соответствующего права (например, ограничение пассивного избирательного права осужденных лиц, отбывших наказание, в течение определенного срока).

— Ограничения прав, как установление или возложение дополнительных обязанностей для субъекта права в рамках процесса реализации «ядра» права (например, предварительный сбор подписей для реализации пассивного избирательного права).

— Ограничения форм и способов защиты права, когда происходит ослабление гарантий защиты права от нарушения (например, когда вместо судебных гарантий вводятся административно-юрисдикционные).

— Ограничения права, выражающееся в виде признания тех или иных правомочий, входящих в содержание права, ущемляющими права и свободы иных лиц (например, криминализация клеветы или введение уголовной ответственности за «оскорбление чувств верующих»)³⁴.

Последний из перечисленных видов ограничений прав, на наш взгляд, не охватывается сформулированным автором определением «ограничений прав» и с большей вероятностью относится к «пределам права», поскольку речь идет о нарушении прав других лиц. Вместе с тем, следует признать, что криминализация определенных деяний в ходе развития правовой системы государства может ощущаться индивидуумами как ограничение их конституционных прав, особенно, если в социуме не успела сформироваться соответствующая правовая культура. Кроме того, в этом случае может обостряться проблема правомерности вводимых изменений в законодательство, поскольку, как уже говорилось, баланс соблюдения интересов субъектов права является сложнейшей философской и юридической задачей.

Таким образом, под пределами конституционных прав мы понимаем имманентно встроенные в субъективное право критерии и ориентиры, очерчивающие границы пользования гражданами установленными конституцией правами и свободами в соответствии с конституционными ценностями. Ограничение же конституционных прав являет собой «внешний» по отношению к праву властный акт государства, состоящий в изъятии части правомочий, входящих в объем субъективного права, для достижения конституционно значимых целей.

Поскольку законодательство в сфере регулирования деятельности лиц, замещающих государственные должности субъектов РФ, наряду с термином «ограничения» оперирует категорией «запрет», следует рассмотреть соотношение и этих понятий. В позитивном праве запреты представлены в императивной форме и содержат в себе предписание не совершать некое действие. Другими словами, запреты устанавливают пассивную обязанность субъектов права воздерживаться от определенных действий под угрозой применения мер государственного принуждения.

Между рассматриваемыми юридическими категориями существует тесная связь, которая проявляется в том, что запрет служит юридическим средством, применяемым для установления правовых ограничений. Как верно отмечает Ю. И. Шумилов, «используемый в той или иной норме закона термин «ограничение» становится регулятором поведения субъектов, лишь в том случае, если он обеспечен каким-либо способом правового регулирования, в том числе и запретом»³⁵. Наряду с запретами в распоряжении законодателя существуют и другие способы закрепления ограничений субъективных прав: приостановление, обязанности, ответственность и др.³⁶ В то же время не всякий законодательно установленный запрет является способом установления именно ограничения права, поскольку данное юридическое средство может использоваться и в иных целях.

В Федеральном законе от 25.12.2008 № 273-ФЗ «О противодействии коррупции» статья 12.1 («Ограничения и обязанности, налагаемые на лиц, замещающих государственные должности Российской Федерации, государственные должности субъектов Российской Федерации, муниципальные должности»)³⁷, содержит как ограничения в конституционно-правовом смысле, так и сущностно иные нормы: обязанности, определяющие имманентные пределы права. Как верно подмечает В. В. Лисов, вряд ли можно рассматривать как ограничение конституционного права, запрет использовать в неслужебных целях информацию, средства материально-технического, финансового и информационного обеспечения, предназначенные только для служебной деятельности, поскольку Конституция РФ и действующее законодательство не содержит права использования государственного имущества нецелевым образом³⁸. Поэтому данная норма, по сути, указывает на недопустимость злоупотребления правом, т. е. выхода за пределы реализации права надлежащим образом.

То же самое можно сказать и о запретах разглашать или использовать в целях, не связанных с выполнением служебных обязанностей, сведения, отнесенные в соответствии с федеральным законом к информации ограниченного доступа, ставшие известными в связи с выполнением служебных обязанностей; получать в связи с выполнением служебных (должностных) обязанностей не предусмотренные законодательством Российской Федерации вознаграждения и подарки от физических и юридических лиц; выезжать в служебные командировки за пределы РФ за счет средств физических и юридических лиц, за исключением случаев, предусмотренных федеральными законами; получать гонорары за публикации и выступления в качестве лица, замещающего государственную должность субъекта РФ. Перечисленные запреты определяют варианты недобросовестного использования полномочий по государственной должности, что, по сути, является ненадлежащим исполнением должностных обязанностей.

Переходя к рассмотрению непосредственно ограничений конституционных прав лиц, замещающих государственные должности субъекта РФ, отметим, что в научной литературе, посвященной анализу сходных правоотношений — правовому регулированию ограничений, установленных в отношении государственных гражданских служащих, чаще всего наблюдается применение максимально широкой трактовки понятия «ограничение прав», включающей, в том числе, установленные в форме запретов «пределы прав». По нашему мнению, подобный недифференцированный подход размывает суть изучаемого правового явления, упуская из виду его конституционно-правовую природу. Поэтому с изложенных выше теоретических позиций считаем обоснованным отнести к ограничивающим конституционные права лиц, замещающих государственные должности субъектов РФ, следующие две группы норм:

— устанавливающие условия реализации конституционного права;

— устанавливающие изъятие того или иного объема правомочий, входящих в состав права.

Первая группа правовых норм связана с вопросом доступа к службе на государственных должностях субъекта РФ. В действующей системе права РФ соответствующие ограничения устанавливаются на уровне законов субъектов РФ путем закрепления перечня обстоятельств, препятствующих замещению государственных должностей. Среди таковых обычно значатся: признание решением суда гражданина недееспособным или ограниченно дееспособным; наличие неснятой или непогашенной судимости; приобретение гражданства иностранного государства либо вида на жительство иностранного государства; наличие подтвержденного заключением медицинской организации заболевания, препятствующего осуществлению лицом полномочий по государственной должности и др.

Перечень таких обстоятельств выступает условием, ограничивающим конституционное право граждан РФ на участие в управлении делами государства (ст. 32 Конституции РФ), которое в рассматриваемом случае выражается в осуществлении полномочий по государственной должности субъекта РФ. Следует сказать, что правомерность установления такого рода ограничений на региональном уровне подвергается сомнению³⁹. Так, С. Е. Чаннов, поднимая данный вопрос, замечает, что, если признание лица недееспособным еще может рассматриваться в качестве необходимого условия реализации конституционного права (имманентного предела права) на участие в управлении делами государства, то такие обстоятельства, как, например, наличие неснятой и непогашенной судимости, с очевидностью относятся к ограничению права, поскольку эффективное и конституционно одобряемое управление делами государства принципиально возможно и при их возникновении. Поэтому существующее в настоящее время правотворчество субъектов РФ относительно обстоятельств, препятствующих замещению государственных должностей, вступает в противоречие с ч. 3 ст. 55 Конституции РФ⁴⁰.

Вторая группа правовых норм действует в отношении конституционных прав граждан в связи с приобретением ими статуса лица, замещающего государственную должность субъекта РФ. В законе используется два способа закрепления ограничений — запреты и обязанности. Данные правовые средства сокращают объем личной свободы субъектов права, делая определенные изъятия из их конституционно-правового статуса человека и гражданина. Заметим, что запреты по сути являют собой те же обязанности, только пассивного характера. Б. С. Эбзеев, раскрывая эту взаимосвязь, разделил обязанности в зависимости от характера должного поведения обязанного субъекта на позитивные и негативные. Позитивные обязанности предполагают активное поведение, т. е. совершение предписываемых действий, негативные — пассивное поведение, т. е. воздержание от определенных действий⁴¹.

Таким образом, мы приходим к выводу, что положения антикоррупционного законодательства, регламентирующие правовой статус лиц, замещающих государственные должности субъектов РФ, включают нормы различной правовой природы. Осуществленный в настоящем исследовании теоретико-правовой анализ позволил выделить в структуре статуса указанных лиц изъятия из объема правомочий субъективных прав гражданина РФ. Полагаем, что полученный результат имеет не только научно-теоретическое, но и практическое значение, поскольку неопределенность в вопросе ограничений конституционных прав может повлечь за собой ошибки в правотворческой и правоприменительной работе, приводя к нарушениям прав человека и гражданина. Примером тому может служить существующая на сег.няшний день региональная законодательная практика по определению обстоятельств, препятствующих замещению государственных должностей, и введению дополнительных запретов и ограничений для лиц, замещающих государственные должности, вопреки требованиям Конституции РФ. Представляется, что федеральный законодатель должен закрепить четкий и закрытый перечень нормативных положений, ведущих к ограничению конституционных прав граждан в связи с замещением государственных должностей субъектов РФ, отделив соответствующие нормы от норм, содержащих указания на формы злоупотребления правом.

Литература

1. Воеводин Л. Д. Юридический статус личности в России: учеб. пособие. М.: Издательство МГУ: ИНФРА-М: Норма, 1997. 304 с.

2. Гаджиев Г. А. Конституционные принципы рыночной экономики (развитие основ гражданского права в решениях Конституционного Суда Российской Федерации). М.: Юристъ, 2002. 286 с.

3. Кондрашев А. А. Ограничения конституционных прав в Российской Федерации: теоретические подходы и политико-правовая практика // Конституционное и муниципальное право. 2014. № 7. С. 40–47.

4. Лапаева В. В. Проблема ограничения прав и свобод человека и гражданина в Конституции РФ (опыт доктринального осмысления) // Журнал российского права. 2005. № 7. С. 13–23.

5. Лисов В. В. Конституционно-правовая природа ограничений основных прав // Современное право. 2014. № 5. С. 30–35.

6. Лисов В. В. Ограничения конституционных прав граждан, связанные с поступлением на государственную гражданскую службу Российской Федерации и ее прохождением: дис. … канд. юрид. наук. Саратов, 2014.
197 с.

7. Троицкая А. А. Конституционно-правовые пределы и ограничения свободы личности и публичной власти: автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 2008. 24 с.

8. Федотова Ю. Г. Правовые принципы ограничения прав и свобод человека и гражданина в интересах обеспечения обороны страны и безопасности государства // Современное право. 2015. № 7. С. 19–28.

9. Чаннов С. Е. Ограничения конституционных прав лиц, замещающих государственные должности субъектов Российской Федерации // Конституционное и муниципальное право. 2015. № 10. С. 23–29.

10. Шумилов Ю. И. Законные основания ограничения права частной собственности в публичных интересах // Право и жизнь. 2012. № 163. С. 182–191.

11. Эбзеев Б. С. Личность и государство в России: взаимная ответственность и конституционные обязанности. М.: Норма, 2007. 384 c.

12. Эбзеев Б. С. Ограничения конституционных прав: понятие и пределы // Теория и практика ограничения прав человека по российскому законодательству и международному праву. Н. Новгород.: Изд-во Нижегор. юрид. ин-та МВД РФ, 1998. Ч. 1. С. 6–9.

Сведения об авторе: Абакумова Екатерина Борисовна, кандидат юридических наук, доцент кафедры гражданского права Новосибирского военного института им. генерала армии И. К. Яковлева войск национальной гвардии Российской Федерации, научный сотрудник отдела социальных и правовых исследований Института философии и права СО РАН, г. Новосибирск. E-mail: civilization1981@mail.ru

Information about the author: Abakumova Ekaterina B., candidate of jurisprudence an associate Professor of the Department of civil law of the Novosibirsk Military Institute of the national guard troops of the Russian Federation named after general of the Army I. K. Yakovlev, researcher, division for social and legal research of the juridical and philosophy Institute in Siberian department of Russian Academy of Sciences. Novosibirsk. E-mail: civilization1981@mail.ru

Некоторые вопросы деятельности конституционных (уставных) судов субъектов Российской Федерации

Балаян Э. Ю., Боброва Д. Д.

Аннотация. В статье исследуются особенности деятельности конституционных (уставных) судов субъектов Российской Федерации. Авторы ставят под вопрос эффективность деятельности конституционных (уставных) судов субъектов РФ, на территории которых они образованы, а также рациональность создания таких судов на территории остальных субъектов РФ. Авторы в своей работе проанализировали судебную практику конституционных (уставных) судов на уровне 16 субъектов Российской Федерации, привели статистику рассмотрения жалоб такими судами за 2016–2018 гг. Особенное внимание авторы уделили вопросу возможности создания уставного суда в Кемеровской области — Кузбасса.

Ключевые слова: конституционное (уставное) правосудие, конституционный (уставный) суд субъекта Российской Федерации, эффективность, политическая воля, судебная практика.

Some questions of activity of constitutional (statutory) courts of constituent entities of the Russian Federation

Balayan E. Yu., Bobrova D. D.

Abstract. The article examines the peculiarities of the activities of the constitutional (statutory) courts of the constituent entities of the Russian Federation. The authors question the effectiveness of the activities of the constitutional (statutory) courts of the constituent entities of the Russian Federation, on the territory of which they are formed, as well as the rationality of the creation of such courts on the territory of the other constituent entities of the Russian Federation. The authors in their work analyzed the judicial practice of constitutional (statutory) courts at the level of 16 constituent entities of the Russian Federation, cited statistics on the treatment of complaints by such courts for 2016–2018. The authors paid special attention to the possibility of creating a statutory court of the Kemerovo-Kuzbass region.

Keywords: constitutional (statutory) justice, constitutional (statutory) court of the constituent entities of the Russian Federation, effectiveness, political will, judicial practice.

В Основных законах субъектов Российской Федерации закреплены нормативные положения о таком органе конституционного контроля с двойственной природой, подразумевающей отнесение его одновременно к органам государственной власти и к судебным органам субъектов Российской Федерации, как конституционный (уставный) суд субъекта Российской Федерации. При всей его двойственной природе, конституционный (уставный) суд субъекта Российской Федерации носит независимый и самостоятельный характер по отношению к другим ветвям государственной власти.

Итогом решения конституционного (уставного) суда становится то, что неконституционный акт полностью или в части теряет юридическую силу и не может быть применен в дальнейшем. Правокорректирующая функция такого судебного органа заключается в корректировке законодательства субъекта Российской Федерации с помощью своих правовых позиций. Следовательно, данные органы разрешают посредством конституционного судопроизводства споры, имеющие значение для укрепления конституционной законности и правопорядка на территории соответствующего субъекта Российской Федерации⁴².

В своем определении № 421-О⁴³ Конституционный Суд Российской Федерации уточнил, что «конституционный (уставный) суд субъекта Российской Федерации является — в силу принципа разделения властей на уровне субъекта Российской Федерации — самостоятельным конституционным (уставным) органом судебной власти, который, с одной стороны, подчиняется вытекающим из Конституции Российской Федерации и федерального законодательства общим принципам, определяющим организацию и осуществление правосудия, а с другой — находится в сфере регулирующего воздействия самого субъекта Российской Федерации, в том числе учреждается в соответствии с конституцией (уставом) субъекта Российской Федерации и финансируется из его бюджета».

Незавершенность процессов учреждения и функционирования в России органов конституционного (уставного) правосудия на уровне субъектов РФ ставит под вопрос эффективность деятельности таких судов, что, несомненно, является одной из основных конституционно-правовых проблем. Конституционные (уставные) суды в настоящее время фактически действуют лишь в 16 из 85 субъектов Российской Федерации. В Республике Бурятия, Курганской, Самарской, Тюменской областях и Ханты-Мансийском автономном округе деятельность созданных конституционных (уставных) судов приостановлена, а в Челябинской области в 2014 г. Уставный суд был упразднен. В Иркутской области было принято решение об учреждении уставного суда, но до настоящего времени формирование суда не завершено.

Анализируя сведения об обращениях в конституционных (уставных) судах субъектов Российской Федерации, выявились следующие данные.

В 2017 г. Конституционным судом Республики Татарстан⁴⁴ принято 31 итоговое решение, в том числе 6 постановлений по делам о проверке конституционности нормативных правовых актов органов государственной власти соответствующего субъекта и органов местного самоуправления в связи с жалобами граждан на нарушение их конституционных прав и свобод, 24 определения об отказе в принятии обращения к рассмотрению и 1 определение о прекращении производства по жалобе. В 2016 г. было принято 26 итоговых решения: 6 постановлений и 20 определений. По сравнению с 2017 г., в 2018 было вынесено больше актов, как по данному суду, так и по всем остальным конституционным (уставным) судам субъектов России: 34 определения и 3 постановления.

В 2018 г. в Уставный Суд Калининградской области⁴⁵ поступило 33 письменных обращения, из которых:

— 2 обращения о соответствии Уставу (Основному Закону) Калининградской области законов Калининградской области;

— 2 обращения о соответствии Уставу (Основному Закону) Калининградской области нормативных правовых актов органов государственной власти Калининградской области;

— 24 обращения о соответствии Уставу (Основному Закону) Калининградской области нормативных правовых актов органов местного самоуправления Калининградской области;

— 3 обращения о даче заключения по проектам уставных законов Калининградской области о внесении изменений в Устав (Основной Закон) Калининградской области о наличии или отсутствии противоречия предлагаемых к принятию норм иным положениям Устава (Основного Закона) Калининградской области;

— 2 обращения об официальном разъяснении Постановления Уставного Суда Калининградской области от 06.03.2018 № 4-П по делу о соответствии Уставу (Основному Закону) Калининградской области пункта 2 Положения об аппарате мирового судьи, утвержденного Приказом И. О. руководителя Агентства по обеспечению деятельности мировых судей Калининградской области от 15.12.2016 № 101 «Об утверждении Положения об аппарате мирового судьи».

В числе субъектов, обратившихся в Уставный Суд, были депутаты Калининградской областной Думы (25 обращений); Калининградская областная Дума (3 обращения); орган исполнительной власти Калининградской области — Агентство по обеспечению деятельности мировых судей Калининградской области (1 обращение); граждане (4 обращения).

За отчетный период в Уставный Суд Свердловской области⁴⁶ поступило 16 бращений, из них 6 — по почте, 4 — через электронную приемную, 6 — на приеме граждан, осуществляемом сотрудниками секретариата Суда и советниками судей. Следует отметить, что из 16 обращений три не были рассмотрены Судом по причине отсутствия подведомственности дела Уставному Суду в соответствии с пунктом 1 части 1 статьи 41 Областного закона от 06.05.1997 № 29-ОЗ «Об Уставном Суде Свердловской области»; три из общего количества были переданы на рассмотрение судьям. По итогам предварительного изучения запросов судьями, в отношении одного из них вынесено определение об отказе в принятии обращения к рассмотрению на основании статьи 44 Областного закона от 06.05.1997 № 29-ОЗ «Об Уставном Суде Свердловской области»; 2 запроса приняты к рассмотрению.

Также среди поступивших обращений было ходатайство, которое Судом было удовлетворено. По одному обращению предоставлена информация в рамках Федерального закона от 22.12.2008 № 262-ФЗ «Об обеспечении доступа к информации о деятельности судов в Российской Федерации». По остальным обращениям даны разъяснения о порядке обращения в Уставный Суд Свердловской области с запросом, а также о том, в какие органы государственной власти и местного самоуправления, к каким должностным лицам и в каком порядке необходимо обратиться для защиты своих прав.

За 2017 г. в Уставный Суд Свердловской области поступило 26 обращений, из них 19 — по почте, 3 — через электронную приемную, 4 — на приеме граждан, осуществляемом сотрудниками секретариата Суда и советниками судей.

В 2018 г. в Конституционный Суд Республики Адыгея⁴⁷ поступило 8 письменных обращений граждан. По сравнению с аналогичным периодом прошлого г. (далее — АППГ) в Суд поступило 9 письменных обращений; а в 2016 г. — 11 обращений.

Обращения поступили:

— при проведении личного приема — 4 обращения;

— по почте — 3 обращения;

— по электронной почте — 1 обращение.

Из поступивших обращений граждан, подлежащих или требующих рассмотрения в судебном заседании, не было.

1 обращение было рассмотрено Секретариатом в порядке статьи 40 Закона Республики Адыгея от 17.06.1996 № 11 «О Конституционном Суде Республики Адыгея», заявителю было отказано в рассмотрении в связи с явной неподведомственностью.

Семь обращений были рассмотрены в соответствии с Федеральным законом от 2.05.2006 г. № 59-ФЗ «О порядке рассмотрения обращений граждан РФ». Обращения были рассмотрены без нарушения установленных Законом сроков. Всем заявителям были отправлены ответы по существу рассмотрения обращений. В том числе обращения были направлены в соответствующий орган, в компетенцию которого входит решение поставленных в обращении вопросов.

Однако во многих конституционных (уставных) судах субъектов Российской Федерации поступление обращений — редкое явление.

Конституционный Суд Республики Северная Осетия — Алания⁴⁸ вынес 5 судебных актов за 2018 г., из которых одно определение об отказе в рассмотрении жалобы. В Конституционном Суде Республики Карелия⁴⁹ было вынесено 4 постановления за 2018 г. Уставным судом Санкт-Петербурга⁵⁰ в 2018 г. рассмотрено 3 жалобы, в принятии одной из которых было отказано. Аналогичная ситуация и в Конституционном Суде Республики Марий Эл⁵¹, и Конституционном Суде Республики Ингушетия⁵².

В Конституционный Суд Кабардино-Балкарской Республики⁵³ в 2018 г. поступила одна жалоба. Итогом стало определение об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданки Р. Х. Саральповой, поскольку она в соответствии с требованиями Закона Кабардино-Балкарской Республики «О Конституционном Суде Кабардино-Балкарской Республики» не является допустимой, а разрешение поставленных в ней вопросов Конституционному Суду Кабардино-Балкарской Республики неподведомственно.

В Конституционном Суде Республики Коми⁵⁴ за 2018 г. был вынесен один судебный акт — определение об отказе в рассмотрении жалобы, за 2017 г. вынесено 3 судебных акта.

Сведений, о вынесенных судебных актах в Конституционном Суде Республики Тыва⁵⁵ и Конституционном Суде Чеченской Республики⁵⁶, не обнаружено. Данные суды ведут научно-методическую деятельность.

Исходя из проведенного анализа, можно выявить еще одну проблему для завершения формирования региональной системы конституционных (уставных) судов — отсутствие востребованности данной юрисдикции ввиду критически малого количества обращений. Объективный недостаток дел, относящихся к компетенции конституционного (уставного) суда субъекта приводит к отсутствию политической воли в тех субъектах, в которых конституционный (уставный) суд все еще не образован.

Как известно, нормоконтроль на предмет соответствия нормативных правовых актов субъектов Российской Федерации положениям федеральной Конституции осуществляет Конституционный Суд Российской Федерации. Однако осуществляется ли контроль за соответствием региональных нормативных правовых актов положениям конституций (уставов) в субъектах Федерации, в которых не действуют (не образованы) конституционные (уставные) суды субъектов РФ? В одном из недавних постановлений⁵⁷ Пленум Верховного Суда РФ разъяснил практику судов по делам об оспаривании нормативных правовых актов и актов, содержащих нормативные свойства. В Постановлении указано, что в случае отсутствия в субъекте Российской Федерации конституционного (уставного) суда, и в целях реализации конституционного права на судебную защиту, рассмотрением административных исковых заявлений о признании недействующими региональных нормативных актов по причине их несоответствия актов Конституции (Уставу) субъекта РФ занимаются суды общей юрисдикции — верховный суд республики, краевой, областной суд, суд города федерального значения, суд автономной области, суд автономного округа.

Приведем в пример Кемеровскую область, в Уставе которой более 20 лет содержится глава об Уставном суде, но он так и не был образован. Более того, до сих пор не принят и областной закон об уставном суде.

В 2010 г. на одном из официальных новостных ресурсах региона был открыт форум Советом Народных Депутатов Кемеровской области на тему развития политической системы в Кузбассе⁵⁸. В рамках форума был задан вопрос о «спящей» главе 6 Устава, посвященной Уставному суду, и создании данного судебного органа, отсутствие которого, по мнению автора вопроса, препятствует развитию политической системы региона. На данный вопрос ответил Председатель СНД КО (на момент 2010 г.) Николай Иванович Шатилов. Он объяснил отсутствие Уставного суда тем, что глава 6 не носит императивного характера, отсутствием острой необходимости в создании такого органа ввиду эффективной деятельности органов, осуществляющих функции уставного нормоконтроля, а также имеющейся проблемой экономии бюджетных средств. На уровне Кемеровской области первичный нормоконтроль (до издания нормативных актов субъекта) осуществляет Правовое управление Администрации Кемеровской области, а непосредственно рассмотрение жалоб о несоответствии Уставу КО — Кемеровский областной суд (сведений о рассмотрении подобных жалоб областным судом не обнаружено).

Таким образом, можно прийти к выводу о том, что деятельность в большинстве конституционных (уставных) судов субъектов Российской Федерации неэффективна, отсутствует рациональность их создания в остальных субъектах, в связи с чем и отсутствует необходимая для создания политическая воля, так как экономические затраты по содержанию судов несоразмерны нерегулярности их деятельности.

Литература

1. Портнова Е. В. Конституционные (уставные) суды субъектов РФ как органы судебного конституционного контроля // Актуальные проблемы российского права. 2018. № 2 (87). С. 88–94; DOI: 10.17803/1994–1471.2018.87.2.088–094

Сведения об авторах: Балаян Эллада Юрьевна, кандидат юридических наук, доцент кафедры государственного и административного права Кемеровского государственного университета, Россия. E-mail: elladalaw@yandex.ru

Боброва Дарья Дмитриевна: магистрант Юридического института Кемеровского государственного университета, Россия. E-mail: bobrovadaria97@yandex.ru

Information about the authors: Balayan Ellada Yu., Ph.D. in Law, Associate Professor at the Department of State and Administrative Law, Kemerovo state university, Russia. E-mail: elladalaw@yandex.ru

Bobrova Darya D., Master’s Degree Student of Law Institute of Kemerovo state university, Russia. E-mail: bobrovadaria97@yandex.ru

Право женщины на распоряжение своим телом в контексте права на аборт: к вопросу о пределах (границах) права

Береговцова Д. С.

Аннотация. В рамках настоящей статьи автор рассматривает право женщины на распоряжение своим телом в контексте права на аборт с учетом достижений научно-технического прогресса в области медицины. С этой целью производится анализ законодательства отдельных субъектов федерации США, а также законодательства Беларуси в данной сфере. В результате автор приходит к выводу о необходимости усовершенствования законодательства Республики Беларусь о здравоохранении.

Ключевые слова: психофизическая неприкосновенность, право на распоряжение телом, право самостоятельно решать вопрос о материнстве, право на аборт, социальные показания для искусственного прерывания беременности.

The right of a woman to control her body in the context
of the right to abortion: to the question of the extent (boundaries) of right

Berahautsova D. S.

Abstract. In the framework of this article, the author considers the woman’s right to control her body in the context of the right to abortion, taking into account the achievements of scientific and technological progress in the field of medicine. To this end, an analysis is made of the legislation of individual subjects of the US Federation, as well as the legislation of Belarus in this area. As a result, the author concludes that it is necessary to improve the legislation of the Republic of Belarus on health care.

Keywords: psychophysical integrity, the right to dispose of the body, the right to independently decide on the issue of motherhood, the right to abortion, social indications for artificial termination of pregnancy.

Каждый индивид обладает правом на психофизическую неприкосновенность, аспектами которой является право на защиту неприкосновенности и право на индивида на распоряжение своим телом, органами и тканями. Последнее, впрочем, имеет определенные пределы (границы) осуществления. Так, в большинстве стран мира запрещена купля-продажа органов для последующей трансплантации.

Гораздо более либеральным является отношение законодателей к праву женщин самостоятельно распоряжаться своим телом в контексте права на аборт. Впрочем, заметим, что в отдельных случаях в зарубежных странах женщинам становится все сложнее реализовать данное право.

Так, например, законодатели американского штата Алабама приняли закон, почти полностью запрещающий аборты, на основании которого также вводится уголовное наказание для врачей, которые их проводят. Закон запрещает делать аборты на любой стадии беременности, в том числе и когда беременность наступила в результате изнасилования и инцеста (исключение составляет лишь необходимость спасения жизни матери). Наказание за попытку проведения аборта составляет до 10 лет лишения свободы, за фактическое проведение — до 99 лет. Женщин, которые обратились за проведением аборта, к уголовной ответственности не привлекают⁵⁹.

Предполагается, что подобные меры будут способствовать защите права на сохранение жизни нерожденного ребенка. Насколько они оправданы — сложно сказать. Но полагаем, что запретительными мерами достаточно проблематично увеличить рождаемость, зато весьма просто обеспечить в ближайшей перспективе рост материнской и младенческой смертности, спровоцировать ухудшение репродуктивного здоровья женщин, вплоть до возникновения бесплодия вследствие проведения процедуры прерывания беременности в ненадлежащих условиях, лицами, не имеющими должной квалификации. При этом проблема коснется наименее обеспеченных слоев населения, тогда как более обеспеченные женщины просто проведут процедуру прерывания беременности на территории другого штата либо за пределами США.

Как отмечает А. А. Малиновский, во многих государствах Западной Европы в период с середины до конца XX в. пределы права женщины на аборт менялись несколько раз. Первоначально аборт был разрешен только по медицинским показаниям, затем границы реализации права были расширены указанием на то, что прерывание беременности допустимо и по социальным показаниям. Однако со временем в связи с ростом благосостояния граждан законодатель вновь ограничил право женщины на аборт лишь медицинскими показаниями⁶⁰.Пределы права женщины на аборт зависят от многих факторов: уровня экономического развития государства, степени влияния религиозных установок и традиций на законодательство, деятельности общественных объединений и т. д.

Достаточно взвешенным и продуманным в данном контексте является законодательство Республики Беларусь, которое допускает проведение искусственного прерывания беременности (аборта) по желанию женщины в срок не более 12 недель; по социальным показаниям в срок не более 22 недель; по медицинским показаниям в течение всего срока беременности женщины.

Отметим, что в последнее время в Республике Беларусь перечень социальных показаний для проведения искусственного прерывания беременности (аборта) был существенно сокращен, что, по нашему мнению, является абсолютно правильным решением, так как 12 недель (именно в течение данного времени возможно производство аборта по желанию женщины) являются абсолютно приемлемым временным сроком, в течение которого женщина вполне в состоянии определить, желает ли она наступления материнства.

Перечень социальных показаний определен в Республике Беларусь в настоящее время Постановлением Совета Министров от 23.10.2008 № 1580 «Об установлении перечня социальных показаний для искусственного прерывания беременности и признании утратившим силу постановления Совета Министров Республики Беларусь от 5 июля 2002 г. № 902». На данный момент осталось два социальных показания для прерывания беременности: 1) наличие решения суда о лишении родительских прав; 2) беременность, наступившая в результате изнасилования⁶¹.

Ранее перечень социальных показаний был значительно шире и включал в себя также пребывание женщины или ее мужа в местах лишения свободы; наличие ребенка-инвалида с детства; смерть мужа во время беременности женщины; расторжение брака во время беременности женщины, беременность в результате изнасилования; многодетность (число детей 3 и более); признание женщины или ее мужа в установленном порядке безработными во время беременности женщины; наличие у женщины статуса беженца⁶².

Уменьшение количества социальных показателей является показателем прогрессивного развития белорусского законодательства о здравоохранении, учитывает наличие разрешительной нормы Закона Республики Беларусь «О здравоохранении» о возможности проведения аборта по желанию женщины на сроке до 12 недель, а также негативные последствия проведения абортов на поздних сроках для здоровья женщины и степень развитости плода во втором триместре беременности (который начинается с 13 недель беременности).

Кроме того, на достаточно больших сроках беременности всегда присутствует вероятность, что аборт (при условии, что процедура не затронет системы жизнеобеспечения ребенка) приведет к появлению на свет ребенка способного выжить при применении специальных медицинских технологий выхаживания недоношенных младенцев. В литературе описываются случаи успешного выхаживания младенцев, рожденных даже ранее полных 22 недель беременности: Амалии Тейлор (21 неделя и 6 дней), Фрида Мангольд (21 неделя 5 дней), Джеймс Джил (21 неделя 5 дней)⁶³. Законодательство штата Висконсин провозглашает, что любой ребенок, родившийся живым в результате аборта, обладает тем же правовым статусом и правами, что и человеческое существо в любой момент после живорождения в результате естественных родов или кесарева сечения⁶⁴. Внимание американского законодателя к данному вопросу подтверждает тот факт, что проблема не является надуманной.

В соответствии с определением живорождения, данного Всемирной организацией здравоохранения, под ним следует понимать полное изгнание или извлечение продукта зачатия из организма матери вне зависимости от продолжительности беременности, причем плод после такого изгнания дышит или проявляет другие признаки жизни, такие как сердцебиение, пульсация пуповины или определенные движения произвольной мускулатуры, независимо от того, перерезана пуповина и отделилась ли плацента. Каждый продукт такого рождения рассматривается как живорожденный⁶⁵. Полагаем, что сам термин «живорождение» означает рождение живого ребенка, а соответственно, этот ребенок обладает правом на жизнь и правом на оказание медицинской помощи.

Именно в целях недопущения возникновения сложных морально-этических и правовых ситуаций целесообразно запретить на законодательном уровне в Республике Беларусь аборт по социальным показаниям на сроке до 22 недель. Вместе с тем, не следует впадать в другую крайность и полностью запрещать аборты. Прерывание беременности, проводимое по желанию женщины на сроке до 12 недель, направлено на реализацию права женщины на распоряжение своим телом, права самостоятельно решать вопрос о материнстве и, несомненно, должно быть закреплено в законодательстве Беларуси. Следует установить, таким образом, временные пределы осуществления права на искусственное прерывание беременности сроком не более 12 недель беременности (за исключением прерывания беременности по медицинским показаниям). Таким образом, возможно будет достигнуть оптимального (насколько это вообще возможно в данном вопросе) баланса между правом женщины на распоряжение своим телом и правом ребенка на сохранение жизни и развитие.

Заметим, что в Законе Республики Беларусь «О здравоохранении» закреплена норма о предабортном психологическом консультировании женщин, обратившихся за проведением искусственного прерывания беременности. Подобное психологическое консультирование позволяет женщине, собирающейся прервать беременность, более взвешено подойти к вопросу искусственного прерывания беременности, получить консультацию специалиста-психолога, что в конечном итоге способно подвигнуть женщину к сохранению беременности и, в дальнейшем, рождению желанного ребенка. Полагаем, что подобные организационные меры способны принести больше пользы, чем прямой запрет на искусственное прерывание беременности, который женщина при определенном желании и усилиях сможет обойти. По данным, предоставленным начальником главного управления организации медицинской помощи, экспертизы, обращений граждан и юридических лиц Министерства здравоохранения Республики Беларусь, предабортное консультирование приносит положительные результаты. Так, только в 2018 г. около 14% женщин решили отказаться от проведения искусственного прерывания беременности⁶⁶. Белорусский законодатель считает целесообразным пойти дальше и заменить предабортное консультирование семейным, которое будут проводить не только с будущей матерью, но и с супругом, иными членами семьи женщины по ее желанию.

В законе не отмечена обязательность предабортного консультирования. Отмечается лишь, что должны быть созданы условия и обеспечено проведение предабортного психологического консультирования женщин. Вместе с тем, правоприменительная практика Республики Беларусь по-разному подходит к данному вопросу. В отдельных регионах, как отмечено на сайте Пролайф Беларусь, предабортное консультирование обязательно для последующего проведения искусственного прерывания беременности, в других необязательно, а в г. Борисове в перинатальном центре психолог для беседы с женщинами привлекает врача и священника⁶⁷. Не совсем понятно, как это соотносится с принципами светского государства, которым является Беларусь и в котором каждый имеет право исповедовать любую религию или не исповедовать никакой. Кроме того, полагаем, что из изложенной выше нормы Закона Республики Беларусь «О здравоохранении» вытекает право женщины на проведение предабортного психологического консультирования, а не обязанность пройти данное консультирование.

Исходя из вышеизложенного полагаем целесообразным внести изменения в статью 27 Закона Республики Беларусь «О здравоохранении», исключив из нее абзац 8 следующего содержания: «при наличии социальных показаний и согласия женщины проведение искусственного прерывания беременности допускается при сроке беременности не более 22 недель в государственных организациях здравоохранения. Перечень социальных показаний для искусственного прерывания беременности устанавливается Советом Министров Республики Беларусь». Соответственно, также следует привести в соответствие нормативные правовые акты, принятые на основании Закона Республики Беларусь «О здравоохранении».

Полагаем, что данные изменения будут направлены на преодоление определенного несоответствия Закона Республики Беларусь «О здравоохранении», разрешающего аборты по социальным показаниям на сроке до 22 недель беременности, и Инструкции о переходе на рекомендованные ВОЗ критерии, по которым каждый ребенок, который дышит или проявляет иные признаки жизни, рассматривается как живорожденный, вне зависимости от продолжительности беременности.

Литература

1. В Алабаме почти полностью запретили аборты — даже в случаях насилия и инцеста // BBCNEWS. Русская служба. 15.05.2019. URL: https://www.bbc.com/russian/news-48277695 (дата обращения: 23.09.2019).

2. С ВОЗу, или как Россия перешла на международные критерии живорождения // Эхо Москвы. URL: https://echo.msk.ru/about/ (дата обращения: 23.09.2019).

3. Малиновский А. А. Пределы субъективного права // Журнал российского права. 2005. № 11. С. 95–100.

4. Бардашевич Я. В. Международные критерии живорождения и мертворождения в аспекте национального законодательства // Право iсуспiльство: навуковий журнал. URL: http://pravoisuspilstvo.org.ua/archive/2015/6_2015/part_1/6–1_2015.pdf (дата обращения: 23.09.2019).

5. Семейное предабортное консультирование позволит сохранить 3–4 тысячи жизней — Минздрав // Национальный правовой интернет-портал Республики Беларусь Pravo.by. URL: http://pravo.by/novosti/obshchestvenno-politicheskie-i-v-oblasti-prava/2019/september/39889/ (дата обращения: 24.09.2019).

Сведения об авторе: Береговцова Диана Сергеевна, кандидат юридических наук, доцент, доцент кафедры теории и истории государства и права Брестского государственного университета имени А. С. Пушкина; beregovtsova.diana@yandex.by

Information about the author: Berahautsova Diana, candidate of law, associate professor, associate professor of the department of theory and history of state and law, Brest State University named after A. S. Pushkin; beregovtsova.diana@yandex.by

Легализация правозащитной деятельности общественных организаций в условиях возрождения гражданского общества в позднесоветский период⁶⁸

Боголюбов Е. А.

Аннотация. В период перестройки в России наблюдается небывалый подъем неформальной гражданской активности, при этом государственные органы его не подавляют, как это было в предыдущие периоды советской власти, а наоборот, создают правовую базу для деятельности гражданских активистов и общественных движений. Изменения в государственной идеологии, формирование гласности и многопартийности, принятие Закона СССР «Об общественных объединениях» — все это позволило легализоваться неформальным общественным движениям, занимающимся правозащитной деятельностью. Однако это было бы невозможно, если бы не предыдущий опыт правозащитной деятельности, который до этого заключался преимущественно в мониторинге нарушений прав человека. Теперь же общественные организации получили право обращаться в органы государственной власти, направлять заявления в судебные органы. Некоторые современные правозащитные организации берут свое начало именно в этот период. Такие общественные организации, как: Международный «Мемориал», Союз «Чернобыль», Союз ветеранов Афганистана, Комитет солдатских матерей России были зарегистрированы органами юстиции в начале 1990-х гг. Период перестройки является важным временем в развитии отечественного правозащитного движения.

Ключевые слова: гражданское общество, права человека, правозащитная деятельность, правозащитные организации, общественные организации, перестройка.

Legalization of human rights activities of public organizations in the context of the revival of civil society in the late Soviet period

Bogolyubov E. A.

Abstract. In the period of perestroika in Russia there is an unprecedented rise in civil activity. State bodies not only do not suppress it, as it was in the previous periods of Soviet power, but on the contrary create a legal basis for the activities of civil activists and social movements. Changes in the state ideology, the formation of glasnost and multiparty, the adoption of the law of the USSR «on public associations» — all this allowed to legalize informal social movements engaged in human rights activities. However, this would not have been possible had it not been for the previous experience of human rights activities, which previously consisted mainly of monitoring human rights violations. Now public organizations have the right to apply to public authorities, send applications to the judiciary. Some modern human rights organizations originate at this time. Such public organizations as: international «memorial», Union «Chernobyl», Union veterans Afghanistan, Committee soldiers ‘ mothers Russia were registered organs justice in the early 1990’s. The period of perestroika is an important time in the development of the domestic human rights movement.

Keywords: civil society, human rights, human rights activities, human rights organizations, public organizations, perestroika.

В настоящее время существует множество правозащитных организаций. В деятельности такого рода организаций присутствуют различные направления работы, к примеру, Н. Н. Бойко и Л. С. Стуколова выделяют 15 направлений их деятельности⁶⁹. Но основу их работы составляет правозащитная деятельность. Под правозащитной деятельностью следует понимать социальную практику, направленную на защиту и восстановление нарушенных прав и свобод человека и гражданина и представляющую собой относительно самостоятельную разновидность юридической деятельности⁷⁰.

Исследование правозащитной деятельности общественных организаций в современной России должно происходить с учетом предыдущего опыта защиты прав человека негосударственными структурами, поскольку без этого невозможно понять суть работы таких организаций.

Многие ученые, занимающиеся правозащитной деятельностью и правозащитными организациями, при обращении к позднесоветскому периоду, как правило, уделяли внимание неформальным общественным движениям. В своих работах они отмечают, что диссидентское движение, находившееся до перестройки на нелегальном положении, начинает открыто вести свою деятельность, не боясь привлечения к уголовной ответственности. Всплеск перестроечной гражданской активности предопределил научный интерес именно к бывшим нелегальным организациям, деятельность которых детерминирована социокультурной трансформацией советского общества, оттеснив тем самым исследование деятельности легально функционирующих общественных добровольных организаций.

Именно в период перестройки начинают складываться очертания той негосударственной правозащитной системы, которую мы наблюдаем сейчас. Многие общественные движения, действующие до и во время перестройки, легализовались в начале 1990-х гг. в формах общественных организаций, фондов и т. д. М. Н. Рязанова также отмечает, что период перестройки, в котором закладываются организационные и правовые основы правозащитной деятельности общественных организаций, все еще остается «серой зоной» в научных исследованиях⁷¹.

Правозащитная деятельность неформальных общественных структур до конца 1980-х заключалась преимущественно в составлении докладов о фактах нарушения прав человека в СССР, опубликование этих докладов в самиздате, направление этих докладов международным организациям (например, ООН) и правительствам зарубежных стран, проведение несогласованных митингов, акций, пикетов⁷². Все эти мероприятия были направлены на привлечение внимания советских граждан и международной общественности к проблеме прав человека в СССР.

Такого рода деятельность не вызывала одобрения государственных и партийных органов, поэтому неформальные общественные структуры осуществляли свою деятельность нелегально. Диссиденты часто привлекались к уголовной ответственности за антисоветскую агитацию и пропаганду, в результате чего отправлялись в места лишения свободы. К некоторым диссидентам применялись меры принудительного психиатрического лечения, других лишали советского гражданства и высылали из страны⁷³.

Все эти меры можно объяснить тем, что правозащитная деятельность в Советской России до середины 1980-х гг. была полностью монополизирована органами государственной власти. Кроме того, не существовало законодательных основ для легализации неформальных общественных движений. Действующее до 1990 г. Положение о добровольных обществах и их союзах 1932 г.⁷⁴ определяло добровольное общество как организацию общественной самодеятельности трудящихся масс города и деревни, которая ставит своей задачей активное участие в социалистическом строительстве Союза СCP, а также содействие укреплению обороны страны. Поскольку неформальные движения позиционировали себя как негосударственные, даже как противопоставленные государству структуры, задачей которых было наблюдение за реализацией прав человека в СССР и фиксирование нарушений со стороны государства прав человека, то ни о какой их легализации не могло быть и речи. Следовательно, переход к официальному их существованию мог быть возможен только в условиях смены политической системы и отказа от прежней государственной идеологии.

Приход к власти М. С. Горбачева и проводимая им политика послужили основой для возрождения гражданского общества в России. Говорить о существовании гражданского общества в Советской Росси до середины 1980-х гг. можно только применительно к периоду с 1917–1932 гг., поскольку в это время еще существуют независимые общественные организации, спектр деятельности которых являлся весьма разнообразным. Но важно сказать, что в этот же период происходит подавление гражданских инициатив и складывание «советской модели гражданского общества», которое полностью зависит от государства и претворяет в жизнь его решения. Гражданская активность середины 1980-х гг. исходит не от «формальных» общественных организаций, которые были полностью подконтрольны партии и государству, а от неформальных движений, которые и стали фундаментом будущего гражданского общества в независимой Российской Федерации.

Провозглашение политики перестройки, гласности и демократизации послужило толчком к тому, что неформальные общественные движения в России начинают работать открыто, создают дискуссионные клубы, которые не основаны на членстве, освещают свою деятельность на страницах печатных изданий. В опубликованных интервью с правозащитниками, последние объясняли, чего они добивались, что значит само словосочетание «права человека», прежде появлявшееся в печати лишь с форме «так называемые права человека»⁷⁵.

До начала 1990-х гг. они так и остаются неформальными в виду сохранения юридической силы Положения 1932 г. и отсутствия нового закона, который бы уравнял их в правовом статусе с существующими добровольными организациями. Отсутствие формального членства в подобных организациях тормозило становление гражданского общества, так как для устойчивого функционирования общественным объединениям необходимы были постоянный состав активистов, а также социальная база⁷⁶.

Процесс легализации неформального движения начался только в 1990 г. В марте этого г. произошло нивелирование руководящей и направляющей роли КПСС в политической системе страны в результате изменения статьи 6 Конституции СССР 1977 г.⁷⁷ Это событие положило начало созданию других, кроме КПСС, политических партий. Общественные организации, в свою очередь, освободились от идеологической опеки со стороны государства и партии.

Принятие 09.10.1990 Закона СССР «Об общественных объединениях»⁷⁸ продолжило формирование правовых основ для институционализации гражданского общества, в том числе и правозащитных движений. Закон гласил, что «общественным объединением является добровольное формирование, возникшее в результате свободного волеизъявления граждан, объединившихся на основе общности интересов». Тем самым были устранены идеологические причины, препятствующие регистрации неформальных движений. В статье 3 говорилось, что общественные объединения могут создаваться в целях реализации и защиты гражданских, политических, экономических, социальных и культурных прав и свобод человека. Данное положение легализовало деятельность правозащитных организаций, позволяло им защищать права человека.

В 1991 г. продолжается процесс принятия законов, направленных на наделение общественных организаций правом обращаться в органы государственной власти для защиты своих интересов, интересов своих членов, интересов неопределенного круга лиц.

Закон РСФСР от 15.05.1991 «О социальной защите граждан, подвергшихся воздействию радиации вследствие катастрофы на Чернобыльской АЭС»⁷⁹ позволил общественным объединениям граждан, пострадавшим в результате катастрофы на Чернобыльской АЭС или принимавших участие в ликвидации ее последствий, осуществлять контроль за исполнением данного закона, получать полную и достоверную информацию по вопросам, касающимся чернобыльской катастрофы.

Закон РСФСР от 19.12.1991 «Об охране окружающей природной среды»⁸⁰ предоставил гражданам право создавать общественные объединения по охране окружающей природной среды. В тексте закона есть также упоминание о термине «экологическое объединение», который в дальнейшем исчезнет из российского законодательства. Экологические и иные общественные объединения, выполняющие экологические функции, имели право ставить вопрос о привлечении к ответственности виновных должностных лиц, предъявлять в суде или арбитражном суде иски о возмещении вреда здоровью и имуществу граждан, причиненного экологическими правонарушениями.

Закон РСФСР от 18.10.1991 «О реабилитации жертв политических репрессий»⁸¹ наделял общественные организации правом подавать заявления о реабилитации.

М. Н. Рязанова считает, что вся история правозащитного движения сводится к двум ключевым этапам:

• непризнание государством возможности защиты прав и свобод человека через неправительственные институты;

• формальное «одобрение» властью использования правозащитной деятельности как легального инструмента воздействия на государственные институты, нарушающие определенные права и свободы граждан⁸². С этой позицией стоит согласиться. Важно подчеркнуть, что границей этих периодов будет выступать 1990–91 гг., когда формируется законодательная база для осуществления правозащитной деятельности в РСФСР общественными организациями общей и профильной направленности.

В правозащитном движении появляются новые течения и направления. Большинство вновь созданных правозащитных организаций занялись, главным образом, защитой социально-экономических прав граждан, в то время как «старая гвардия» московских правозащитников сосредоточилась на защите гражданских и политических прав, но уже в новом статусе⁸³.

Так, бывшие советские правозащитники получили право на регистрацию Минюстом РСФСР 12.04.1991 международного историко-просветительского общества «Мемориал»⁸⁴, целью которого стало увековечение памяти жертв политических репрессий. Свидетельством социокультурной трансформации общества в данном аспекте станет содействие местных органов управления в осуществлении Мемориалом публичных мероприятий, посвященных жертвам политического насилия и тоталитаризма⁸⁵. Международный «Мемориал» в начале своей деятельности занимался преимущественно репрессированными и политическими заключенными, но уже в 1990-х гг. сфера его деятельности расширяется и начинает охватывать другие категории граждан.

В 1991 г. был основан Правозащитный Центр «Мемориал». К тому времени относятся и их первые экспедиции в «горячие точки» (Нагорный Карабах, Южную Осетию, Приднестровье, Таджикистан). В те же годы «Мемориал» занялся судьбами новых политических заключенных на постсоветском пространстве⁸⁶.

Ряды «старой гвардии» пополнила и вновь восстановленная Региональная общественная организация «Московская группа содействия выполнению Хельсинкских соглашений» (Московская Хельсинкская Группа) зарегистрированная Управлением юстиции г. Москвы 16 марта 1993 г.⁸⁷

Отметим формирование в этот период профильных общественных организаций, образование которых было обусловлено прекращением «информационного вакуума», свойственного для советского периода, а их деятельность по защите прав особых категорий граждан становится особо актуальной. К таковым объединениям можно отнести Общероссийскую общественную организацию Союз «Чернобыль» России (10.12.1990)⁸⁸, Российский Союз ветеранов Афганистана (январь 1991 г.)⁸⁹. Обе эти организации оказывают как правовую, так и материальную помощь своим членам.

Выделим и Общероссийскую общественную организацию «Комитет солдатских матерей России» (июнь 1991 г.), главными причинами зарождения которой стало нарушение прав военнослужащих в армии и локальные войны на территории нашей страны⁹⁰. Благодаря деятельности Комитета была восстановлена отсрочка от военной службы для студентов высших учебных заведений, приняты новые требования к состоянию здоровья призывников и их права на альтернативную военную службу⁹¹.

Таким образом, можно выделить следующие условия, способствующие преданию правозащитной деятельности общественных организаций легального характера.

Во-первых, изменение государственной идеологии, формирование многопартийности, плюрализма, гласности. Именно позиция М. С. Горбачева, направленная на демократизацию советского общества, способствовала прекращению преследований инакомыслящих, возрождению гражданского общества.

Во-вторых, принятие законодательной базы для регистрации общественных объединений на условиях равноправия вне зависимости от рода их деятельности. Законодательство начала 1990-х гг. было направлено на формирование самостоятельного гражданского общества, не допускающего вмешательства в деятельность общественных объединений, кроме предъявления формальных требований к их регистрации. Такой подход расширил спектр общественных организаций и их направления их работы.

В-третьих, богатый предшествующий опыт правозащитной деятельности. Неформальные общественные движения, которые функционировали с 1950-х гг., складывались из неравнодушных представителей советского общества. Именно участие в таких движениях, составление докладов о фактах нарушения прав человека в СССР породили бурный рост гражданской активности в середине 1980-х гг. Активисты диссидентского движения, например, Л. М. Алексеева, потом станут активными участниками уже легальных правозащитных организаций. Другие правозащитники окажутся в числе лидеров партий демократического направления⁹². По мнению А. В. Гавриловой, правозащита в Советском Союзе времен перестройки, а затем и в Российской Федерации, стала вполне легальной деятельностью, а правозащитники превратились в респектабельных граждан⁹³.

В заключение отметим преемственность правовых положений об общественных объединениях начала 1990-х гг. в современном законодательстве. Представляется, что в настоящее время недопустимо препятствовать общественным организациям заниматься правозащитной деятельностью, что сейчас выражается в наделении некоторых из них статусом «иностранного агента». Как показывает опыт перестройки, правозащитные организации активно участвовали в укреплении прав человека в России, сотрудничали с органами государственной власти, способствовали законодательным изменениям. Поэтому необходимо учесть предыдущий опыт и, наоборот, создавать благоприятные условия для развития неправительственного сектора, особенно его правозащитной части.

Литература

1. Алексеева Л. М. История правозащитного движения в России: советский период. М.: Московская Хельсинкская Группа, 2016. 116 с.

2. Бойко Н. Н., Стуколова Л. С. Общая характеристика деятельности правозащитных организаций в системе защиты прав человека // Известия Юго-Западного государственного университета. 2018. № 3 (78). С. 128–136.

3. Гаврилова А. В. История правозащитной деятельности: учебное пособие / А. В. Гаврилова, С. О. Гаврилов. Кемерово: Кемеровский государственный университет, 2017. 302 с.

4. Гаврилова А. В. Трансформация диссидентско-правозащитного движения в неправительственные правозащитные организации // Вестник Кемеровского государственного университета. 2008. № 4 (36). С. 152–154.

5. Голуенко Т. А. Общественное движение солдатских матерей России: автореф. дис. … канд. ист. наук. Кемерово, 2004. 24 с.

6. Казьмин В. Н., Казьмина М. В. Борьба с инакомыслием в России в 60–80-е гг. ХХ века // Вестник Кемеровского государственного университета. 2015. № 2–2 (62). С. 166–169.

7. Казьмин В. Н., Казьмина М. В. Формы протестной деятельности в России в 60–80-е гг. ХХ века // Вестник Кемеровского государственного университета. 2015. № 4–1 (64). С. 14–17.

8. Оломпиев К. С. Властные институты и гражданское общество: эволюция взаимоотношений в переходный период отечественной истории (1985–1991 годы) // ArsAdministrandi. Искусство управления. 2017. Т. 9. № 1. С. 1–15.

9. Путилова Е. Г. История государственной реабилитационной политики и общественного движения за увековечение памяти жертв политических репрессий в России (1953 — начало 2000-х гг.): автореф. дис. … канд. ист. наук. Екатеринбург, 2011. 30 с.

10. Рязанова М. Н. Основные этапы развития правозащитного движения в России // Ученые записки Казанского филиала Российского государственного университета правосудия. 2017. Т. 13. С. 37–46.

11. Татаркин В. Е. Правозащитная деятельность и политическая борьба: исторический опыт и современные подходы // Среднерусский вестник общественных наук. 2008. № 4 (9). С. 72–77.

12. Цыкунов Г. А., Шевченко Л. А. История движения солдатских матерей Приангарья // Проблемы социально-экономического развития Сибири. 2010. № 1 (1). С. 72–76.

Сведения об авторе: Боголюбов Егор Андреевич, ассистент кафедры теории и истории государства и права Юридического института, Кемеровского государственного университета, 8 950 267 77 24. E-mail: bogolubovegor@mail.ru

Information about author: Bogoliubov Egor Andreevich, Assistant Lecturer, Department of Theory and History of State and Law, Law Institute, Kemerovo State University. E-mail: bogolubovegor@mail.ru.

Конкуренция как фактор определения эффективности государственных закупок

Борзенко Ю. А., Тарасова Н. М.

Аннотация. Вот уже более 5 лет действует Федеральный закон от 05.04.2013 № 44-ФЗ «О контрактной системе в сфере закупок товаров, работ, услуг для обеспечения государственных и муниципальных нужд» (далее — Закон № 44-ФЗ), а стабильности в отношениях государственных закупок так и не наблюдается. Нововведением Закона № 44-ФЗ было закрепление принципов контрактной системы, которые определяли основные направления государственной политики в сфере закупок и функционирование системы в целом. Одним из принципов в Законе № 44-ФЗ закреплен принцип обеспечения конкуренции, направленный на создание равных условий для участников закупки, который получил сильного сторонника в лице Федеральной антимонопольной службы, зорко следящего за необоснованными ограничениями числа участников закупок заказчиками. Однако, представляется, что предусмотренные законодательством меры и предпринимаемые контрольными органами усилия не достигают предполагаемой цели в части эффективного инструментария развития конкуренции среди участников закупочных отношений. Кроме того, анализ существующего положения дел в государственных закупках позволяет говорить о недостатках реализации принципа обеспечения конкуренции.

Ключевые слова: конкуренция, принцип обеспечения конкуренции, государственные закупки, эффективность государственных закупок.

Competition as a factor in determining the effectiveness of public procurement

Borzenko Y. A., Tarasova N. M.

Abstract. For more than 5 years now, Federal Law No. 44-FZ of April 5, 2013, On the Contract System in the Sphere of Procurement of Goods, Work, and Services to Ensure State and Municipal Needs, has been in force (hereinafter — Law No. 44-FZ), and stability and indisputability in public procurement relations has not been observed. An innovation of Law No. 44-FZ was the consolidation of the principles of the contract system, which determined the main directions of state policy in the field of procurement and the functioning of the system as a whole. One of the principles in Law No. 44-FZ is the principle of ensuring competition aimed at creating a level playing field for procurement participants, which has received a strong supporter in the person of the Federal Antimonopoly Service, vigilantly monitoring the unjustified restrictions on the number of procurement participants. However, it seems that the measures stipulated by the legislation and the efforts undertaken by the control bodies do not reach the intended goal in terms of an effective instrument for developing competition among participants in procurement relations. In addition, the analysis of the current state of Affairs in public procurement suggests shortcomings in the implementation of the principle of ensuring competition.

Keywords: competition, the principle of ensuring competition, public procurement, efficiency of public procurement.

Исторически сложившаяся тенденция развития экономики показывает, что более действенного механизма формирования эффективных рыночных отношений, чем конкуренция, в мировой практике не существует. Однако, организация совершенной конкурентной среды в РФ процесс длительный и многоаспектный. Отсюда и вытекает основная направленность законодательства о закупках для государственных и муниципальных нужд.

Федеральный закон № 44-ФЗ от 05.04.2013 «О контрактной системе в сфере закупок товаров, работ, услуг для обеспечения государственных и муниципальных нужд» претерпел множество изменений еще до момента своего вступления в законную силу. В настоящее время количество редакций рассматриваемого нормативного правового акта и существующих подзаконных актов, принятых во исполнение Закона № 44-ФЗ, вызывает желание наложить мораторий на правотворчество в этой сфере. Если посмотреть на логику реформирования закона о контрактной системе, то во главе угла будут мероприятия, направленные на соблюдение принципов, изложенных в ст. 6 Закона № 44-ФЗ, в том числе обеспечение конкуренции. И судебная практика, которая основывается на поиске баланса публичных (государственных и муниципальных) и частных (исполнителей, поставщиков, подрядчиков) интересов, учитывает необходимость развития конкуренции. Зачастую это защита конкуренции ради самой конкуренции. Логика рассуждений здесь простая. Чем больше участников, тем выше конкуренция и, следовательно, выше эффективность закупок.

В отчете ФАС за 2018 г. отмечено, что «состояние конкуренции на российских рынках может быть оценено как умеренное… доля респондентов, указавших на высокую или очень высокую конкуренцию для бизнеса, который они представляют составила 51%»⁹⁴. К сожалению, эффективность государственных закупок в Российской Федерации в большинстве своем рассматривается по критерию «дешево» … в то время как западноевропейская практика в рамках контрактной системы работает по принципу «эффективность = качество».

Так, например, нормативно-правовая база управления заказами Германии построена таким образом, что государство, как хозяйствующий субъект, обязано действовать в конкурентной среде. Правила формирования государственного заказа изложены в трех(!) основных документах.

Главный принцип, который изложен в этих документах, звучит так: заказы размещаются, как правило, на конкурсной основе. Таким образом, количество конкурентных процедур там ограничено. Механизм критериального отбора поставщиков предполагает подтверждение квалификации (по трем параметрам: материальное — техническое, кадровое, финансовое обеспечение, налоговая история — один раз в три года), учитывает соотношение цены/качества и оценивает перспективы развития отношений между заказчиком и поставщиком. Контракт заключается с тем поставщиком, который предложил наиболее экономически выгодные условия с учетом указанных выше критериев. Таким образом, конкуренция обеспечена не только критерием цена/качество, но и в том числе через преимущество. Оно предоставляется опытному, свободному в финансовом плане и надежному победителю конкурса.

Интересным, в свете изложенного, видится опыт США. Так, Свод федерального регулирования США допускает ограничение конкуренции в случаях, когда обеспечение полной и открытой конкуренции не требуется. При этом, если контракт был заключен без обеспечения полной и открытой конкуренции, в нем должно указываться должностное лицо государственного заказчика, принявшее такое решение (§ 6.301). Представляется, что данное положение обуславливается целью федеральной контрактной системы США, а именно — своевременное получение лучших по качеству товаров или услуг для потребителей при сохранении общественного доверия и выполнении государством принятых на себя обязательств (§ 1.102–2 Правил⁹⁵).

В российской практике самым распространенным конкурентным способом определения поставщика по-прежнему является электронный аукцион, доля извещений о проведении, которого в первом полугодии 2019 г. Составила 68,3% от общего количества размещенных извещений (1,002 млн). Стоимостной объем размещенных извещений о проведения электронных аукционов составил 75,8% от общего объема размещенных в ЕИС извещений (3,27 трлн рублей)⁹⁶.

При этом, существующие ограничения в описании объекта закупки (правила ст. 33 Закона № 44-ФЗ) создают вполне реальные трудности в достижении (приобретении) запланированного. Противоречие между дискретным планированием и реальной хозяйственной деятельностью (речь идет о снижении НМЦК при большом количестве участников аукциона) заставляет государственных заказчиков принимать товар, работу, услугу (ТРУ) более низкого качества, с характеристиками ниже предусмотренных при формировании НМЦК. Заказчик понимает, что если отказаться от приемки несоответствующих ТРУ, то он останется и без ТРУ, и с остатком средств по государственному заданию. Это впоследствии может привести как к сокращению финансирования по данной статье, так и отсутствию возможности выполнить государственное задание качественно и в полном объеме. То есть, в погоне за повышением конкурентности участников, качество закупаемых ТРУ для обеспечения государственных нужд, учитывается в последнюю очередь.

Кроме этого, принимая «дешевое» ТРУ, Заказчик в перспективе может столкнуться с повышением затрат на ремонт и обслуживание некачественного товара, потребностью закупки ранее срока амортизации, что может быть квалифицировано как неэффективное расходование бюджетных средств.

Подчеркнем, что с целью реализации принципа конкуренции, при проведении аукциона в электронной форме установлены «особенности заключения, изменения, расторжения контрактов, учтены специфика их исполнения и ответственность за неисполнение», однако, судя по анализу судебной практики, «не нашли отражения вопросы урегулирования возникающих в процессе исполнения государственного контракта гражданско-правовые отношения»⁹⁷.

Как указывает Н. М. Гусева, «цена и качество — единственные осязаемые критерии, которые сегодня внесены в контрактную систему», к сожалению, к аукциону имеет отношение только цена. Качество зависит от профессионализма заказчика в описании объекта закупки и порядочности поставщика (подрядчика, исполнителя) при исполнении контракта⁹⁸.

Согласимся с Петренко А. В. который считает, что рассматриваемый принцип не адекватен, поскольку направлен на защиту конкуренции, а не на ее стимулирование, несмотря на многочисленные нормы-запреты, адресованные к заказчикам, специализированным организациям и уполномоченным органам, которые выполняют функции заказчиков⁹⁹. Справедливости ради следует отметить, что, несмотря на изложенные обстоятельства, есть мнение о прямой связи конкуренции в государственных закупках и их результативности и эффективности. Так, Сергеева С. А. и Федорова В. В. отмечают, что, причиной затруднения применения принципа обеспечения конкуренции в сфере публичных закупок является отсутствие межведомственного взаимодействия заказчика, в том числе через координацию их деятельности, обмен сведениями и др.¹⁰⁰, что снижает качество самих закупок в связи с необеспечением заказчиками участия хотя бы нескольких поставщиков.

С учетом изложенного хотелось бы отразить взгляд Ф. А. Тасалова, который правильно указывает, что «цели законодательства об антимонопольной деятельности и о закупках различны, несмотря на их единство»¹⁰¹.

В связи с чем, опираясь на опыт организации государственных закупок европейских стран, которые добились в этом правовом сегменте ощутимых результатов, представляется возможным для повышения эффективности закупок для государственных нужд, законодательно предусмотреть возможности ограничения (отказа) от конкурентности, создавая принципиально новый подход к обеспечению государственных нужд, с заимствованием новых принципов и механизмов для минимизации существующего системного недостатка в низком уровне конкуренции.

Литература

1. Гусева Н. М. Анализ состояния системы государственных закупок Российской Федерации с позиции системного подхода // Вестник Северного (Арктического) федерального университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки. 2015. № 2. С. 108–117.

2. Маковлева Е. Е. Конкуренция и вопросы формирования ценовых предложений на торгах в сфере государственных и муниципальных закупок // Журнал экономической науки в России и за рубежом. 2016. № XXIII. С. 20–23.

3. Назаров И. Г. Реализация принципа обеспечения конкуренции при осуществлении закупок: научно-практический аспект // Новый юридический вестник. 2018. № 5. С. 4–7.

4. Пашковский П. В. Транспарентность, обеспечение конкуренции и профессионализм заказчика как принципы контрактной системы государственно-частного партнерства в сфере закупок товаров, работ и услуг для обеспечения государственных и муниципальных нужд // Внедрение результатов инновационных разработок: проблем и перспективы: Сборник материалов конференции. Екатеринбург, 18.11.2016. С. 130–132.

5. Петренко А. В. Проблема реализации принципа обеспечения конкуренции контрактной системы в сфере государственных закупок // Экономические системы. 2016. № 4. С. 95–97.

6. Принципы гражданского права и их реализация: монография / под ред. Т. П. Подшивалова, Г. С. Демидовой. М.: Проспект, 2017. 352 с.

7. Принципы частного права: монография / под ред. Т. П. Подшивалова, В. В. Кваниной, М. С. Сагандыкова. М.: Проспект, 2018. 400 с.

8. Сергеева С. А., Федоров В. В. Управление межведомственным взаимодействием в процессе развития конкуренции в сфере закупок // Фундаментальные исследования. 2015. № 10–3. С. 616–619.

9. Синчурин О. В. Совершенствование социальных и правовых мер при проведении государственных закупок // Государственная служба и кадры. 2016. № 2. С. 87–89.

10. Тасалов Ф. А. Принцип развития конкуренции в контрактных системах России и США: понятие, значение, гарантии реализации // Закон. 2014. № 5. С. 144–150.

11. Щекуров Д. С. Административно-правовые способы защиты конкуренции при проведении закупок для государственных и муниципальных нужд // Вопросы современной юриспруденции. 2017. № 3–4 (65). С. 7–12.

Сведения об авторах: Борзенко Юлия Александровна, ФКОУ ВО Кузбасский институт ФСИН России (г. Новокузнецк), начальник кафедры гражданско-правовых дисциплин, канд. юрид. наук, доцент. E-mail: borzenkoua@mail.ru

Тарасова Наталья Михайловна, ФБУ «Центр реабилитации Топаз», заместитель директора. E-mail: gjgfytw@yandex.ru

Information about authors: Borzenko Julia Alexandrovna: FKOU VO Kuzbass Institute of the FSIN of Russia (Novokuznetsk), Head of the Department of Civil Law Disciplines, Ph.D., Associate Professor E-mail: borzenkoua@mail.ru

Tarasova Natalia Mikhailovna: FBU «Rehabilitation center Topaz», Deputy Director, tel. 8–913–295–7194; e-mail: gjgfytw@yandex.ru

О Концепции нового Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях

Бухтоярова О. А.

Аннотация. В статье рассмотрены отдельные положения Концепции нового Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях, такие как развитие института состязательности сторон, отграничения административной ответственности от дисциплинарной, уточнение понятия «административное правонарушение» и включение в него категории «общественный вред». Проведено разграничение между публичными и трудовыми правоотношениями государственных и муниципальных служащих. Аргументирована необходимость исключения из предмета административного права дисциплинарной ответственности, как относящейся к трудовым правоотношениям. Предложены изменения действующего законодательства.

Ключевые слова: концепция нового Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях, состязательность сторон, административная ответственность, общественный вред.

On the Concept of the New Code of the Russian Federation on Administrative Offenses

Bukhtoyarova O. A.

Abstract. The article discusses the provisions of the Concept of the new Code of the Russian Federation on administrative offenses. The author analyzed the articles of the code on the development of the institution of adversarial process of the parties, delimiting administrative responsibility from disciplinary responsibility, clarifying the concept of “administrative violation” and including the concept of “public harm” in it. A distinction is made between the public and labor relations of state and municipal employees. The necessity of excluding from the subject of administrative law disciplinary liability as relating to labor relations is argued. Changes to the current legislation are proposed.

Keywords: the concept of the new Code of the Russian Federation of Administrative Offenses, the adversarial process of the parties, administrative responsibility, public harm.

Правительство Российской Федерации в июне 2019 г. опубликовало Концепцию нового Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях¹⁰².

В соответствии с Концепцией, в частности, предлагается выделить из Кодекса об административных правонарушениях Российской Федерации (далее — КоАП РФ) нормы, регламентирующие производство по делам об административных правонарушениях; развить институт состязательности в производстве по таким делам; раскрыть содержание понятия административной ответственности, таким образом, чтобы данная дефиниция позволила бы отделить административную ответственность от других видов юридической ответственности, в частности уголовной, гражданско-правовой, дисциплинарной; в целях разграничения с понятием «преступление» в Концепции предпринята попытка уточнить понятие «административное правонарушение».

О состязательности сторон в производстве по делам
об административных правонарушениях

Вопрос о развитии принципа состязательности сторон является краеугольным в производстве по делам об административных правонарушениях, как отсутствующий в целом. Трудно говорить о состязательности сторон, когда субъект административной юрисдикции, как сторона административного обвинения, возбудив дело об административном правонарушении, передает его на рассмотрение своему непосредственному руководителю. В этом случае хотя бы и исключается рассмотрение дел об административных правонарушениях должностными лицами, непосредственно участвовавшими в осуществлении мероприятий государственного контроля (надзора) и составившими протоколы об административных правонарушениях по результатам таких мероприятий. Тем не менее, не редки и ситуации вынесения постановления по делу об административном правонарушении тем же лицом, которое составило протокол.

В действующем КоАП РФ производство по делам об административных правонарушениях урегулированы нормами глав 23–30 Кодекса. При этом, глава 25 Кодекса, регламентирующая права и обязанности участников производства, не включает в их число субъектов административной юрисдикции, что в свою очередь является основанием для суда не привлекать в судебный процесс сторону административного обвинения как обязательных участников судебного процесса, соответственно утрачивается возможность обеспечения состязательности сторон в суде.

Одной из организационных проблем, свидетельствующих об ограничении принципа состязательности при рассмотрении, дел субъектами административной юрисдикции, является невозможность передачи дела об административном правонарушении на рассмотрение в вышестоящий орган административной юрисдикции. Например, организационная структура Государственной инспекции труда в субъекте Российской Федерации состоит из руководителя, заместителей и инспекторов. Иных вышестоящих органов Государственная инспекции труда в субъекте Российской Федерации не имеет, соответственно при возбуждении дела об административном правонарушении Государственным инспектором труда, дело рассматривается руководителем этого структурного подразделения в субъекте, что также исключает состязательность сторон.

В свое время Следственный комитет Российской Федерации был создан, в том числе, по причине критики компетенции органов прокуратуры, которая позволяла последней совмещать в себе уголовное преследование по определенным составам и надзор за этими уголовными делами на стадии предварительного следствия.

В Гражданском процессуальном кодексе Российской Федерации (далее — ГПК РФ) до 2015 г. существовал подраздел III «Производство по делам, возникающим из публичных правоотношений», по правилам которого рассматривались, в частности, дела об оспаривании нормативных правовых актов и об оспаривании решений и действий (бездействия) органов государственной власти и их должностных лиц, а также дела об административных правонарушениях с особенностями, установленными КоАП РФ (ст. 245, 246 ГПК РФ старой редакции). С 15.09.2015 вступил в законную силу Кодекс административного судопроизводства Российской Федерации (далее — КАС РФ) определивший, что предметом регулирования Кодекса является порядок рассмотрения дел, в частности, возникающих из административных и иных публичных правоотношений. При этом законодатель указал, что положения данного Кодекса не распространяются на производство по делам об административных правонарушениях.

В настоящее время, дела об административных правонарушениях рассматриваются в судах общей юрисдикции в порядке, предусмотренном КоАП РФ¹⁰³, но с субсидиарным применением ГПК РФ¹⁰⁴, так как КоАП РФ не содержит в себе всех необходимых правил, регламентирующих судебное разбирательство, например, оглашение состава суда, порядок в судебном заседании, открытие судебного заседания и т. д. В арбитражных судах дела об административных правонарушениях рассматриваются по правилам АПК РФ с особенностями, установленными КоАП РФ (ст. 202 АПК РФ), а в органах административной юрисдикции исключительно по правилам КоАП РФ.

В соответствии со ст. 118 и 123 Конституции РФ судебная власть должна осуществляться, в том числе посредством административного судопроизводства на основе состязательности и равноправия сторон.

Таким образом, чтобы выделить из КоАП РФ нормы, регламентирующие производство по делам об административных правонарушениях в судах, следует подготовить не только новый КоАП РФ, но и новый Административный процессуальный кодекс, в котором будет регламентирована как деятельность судов (в том числе арбитражных судов) по рассмотрению дел об административных правонарушениях, так и деятельность субъектов административной юрисдикции по возбуждению, расследованию дел об административных правонарушениях, а также рассмотрению бесспорных дел полученных с помощью фото- и видеозаписи, назначению административного наказания без составления протокола.

При этом субъектам административной юрисдикции необходимо вменить в обязанность поддержание административного обвинения в судебном процессе как лиц, возбудивших дело об административном правонарушении, для обеспечения состязательности сторон, а в новом КоАП РФ оставить только нормы материального административного права, т. е. общую и особенную части. При этом образуется согласованность в законодательстве, где нормам материального права, указанным в гражданском, уголовном, административном праве, будут корреспондировать соответственно нормы процессуального права, указанные в гражданском процессуальном, арбитражном процессуальном, уголовном процессуальном, административном процессуальном кодексах Российской Федерации.

О понятии административной ответственности

Вторым глобальным вопросом является проблема разграничения административной и дисциплинарной ответственности, которую необходимо начать с рассмотрения предмета административного права.

Административное право, будучи публичной отраслью, регулирует общественные отношения, складывающиеся в сфере государственного управления, осуществляемого органами исполнительной власти¹⁰⁵. Данное определение является устоявшимся и разделяется многими учеными, специализирующимися в соответствующей научной специальности.

К административным правоотношениям относятся такие правоотношения, одной из сторон в которых является публичная администрация¹⁰⁶. Однако определение предмета административного права нуждается в корректировке в той части, в которой отсутствует указание на обе стороны правоотношений.

Проблематика более точного понимания предмета административного права возникает тогда, когда необходимо ответить на вопрос о вхождении дисциплинарной ответственности в систему административного права, так как некоторые авторы считают дисциплинарное производство видом административно-юрисдикционного процесса, входящего в предмет изучения административного права¹⁰⁷.

Еще большее непонимание предмета административного права возникает, когда авторы включают в исследуемый вопрос не только публичные правоотношения, но и внутриорганизационные отношения всех государственных органов и органов местного самоуправления, включая дисциплинарную ответственность¹⁰⁸.

Возникает вопрос, входит ли дисциплинарная ответственность служащих государственных органов и органов местного самоуправления в предмет административного права.

На первый взгляд, ответить на этот вопрос следует утвердительно, так как в курсе дисциплины «административное право» изучаются органы исполнительной власти и органы местного самоуправления, их компетенция и ответственность, где они являются одной из сторон публичных правоотношений.

Рассмотрим более подробно публичные правоотношения, и постараемся ответить на вопрос, должны ли мы рассматривать трудовые правоотношения государственных и муниципальных служащих в административном праве?

Очевидно, что правоотношения в административном праве складываются между органами исполнительной власти и обществом, в контексте: «народ», «люди», «социум», «граждане», иначе можно сказать между органами исполнительной власти и неопределенным кругом лиц.

Отличительным признаком неопределенного круга лиц, помимо устоявшегося понимания «круг лиц, который невозможно определить в количественном и персональном качестве в определенный момент времени», является понимание того, что неопределенный круг лиц является одним из признаков понятия общества.

Следовательно, предметом административного права являются общественные отношения, складывающиеся между органами государственного и муниципального управления (органы исполнительно власти) и неопределенным кругом лиц, т. е. публичные правоотношения.

Итак, если мы определились с субъектами правоотношений, то должны признать, что между органами исполнительной власти, как властной стороной административных правоотношений, и подчиненной ей стороне — неопределенным кругом лиц, нет служебных (трудовых) правоотношений, основанных на контракте (трудовом договоре).

Невозможно принять на государственную службу в органы исполнительной власти народ, а если один из представителей народа принят на государственную службу, то он становится чиновником и соответственно представителем государственной власти. Тогда между представителем органа государственной власти и отдельным государственным чиновником складываются служебные правоотношения, подчиняющиеся внутреннему служебному распорядку, и тогда возникают те самые внутриорганизационные (служебные) правоотношения, включая и дисциплинарную ответственность. Но эти служебные отношения надо отнести к трудовым правоотношениям.

Дисциплинарная ответственность является одним из видов юридической ответственности, основным содержанием которой выступают меры (дисциплинарное взыскание), применяемые администрацией учреждения, предприятия к сотруднику (работнику) в связи с совершением им дисциплинарного проступка.

Дисциплинарное производство как вид некоего администрирования правоотношений, складывающихся между нанимателем (руководителем органа исполнительной власти) и государственным или муниципальным служащим внутри служебных правоотношений, отличается от публичных правоотношений, складывающихся между органами исполнительной власти и неопределенным кругом лиц. В публичных правоотношениях отсутствует какой-либо договор, а служебные (трудовые) правоотношения основаны исключительно на договоре (контракте), в котором оговариваются взаимные права и обязанности.

Например, в соответствии со статьей 40 Закона о прокуратуре¹⁰⁹ служба в органах прокуратуры является федеральной государственной службой, при этом федеральные служащие прокуратуры называются прокурорскими работниками и с ними заключается трудовой договор в соответствии с трудовым законодательством. В законе вполне закономерно и обоснованно указано, что трудовые отношения работников прокуратуры регулируются трудовым законодательством, законодательством о государственной службе с учетом особенностей, предусмотренных законом о прокуратуре.

Однако в Законе о службе в органах внутренних дел¹¹⁰ (статьи 19, 20, 21) указано, что правоотношения на службе в органах внутренних дел между Российской Федерацией и гражданином возникают и осуществляются на основании контракта, заключенного в соответствии с данным Федеральным законом между руководителем федерального органа исполнительной власти в сфере внутренних дел и гражданином, поступающим на службу в органы внутренних дел. При этом в законе подчеркивается разница, что с гражданином, поступающим на службу в органы внутренних дел с условием об испытании, заключается трудовой договор, а с гражданином, поступающим на службу, заключается контракт.

При сравнении вышеуказанных нормативных правовых актов усматриваются противоречия в толковании правоотношений, в законе о службе в органах внутренних дел термин «контракт» противопоставляется термину «договор», указанному в законе о прокуратуре. При этом в основе федеральной государственной службы лежат все те же трудовые правоотношения, где физические лица по поручению руководителя выполняют задачи в пределах своих личных физических возможностей. Слова «договор» и «контракт» являются синонимами, объединенные одним понятием — согласие о взаимных обязательствах.

Стремление отделить государственную службу от иной трудовой деятельности в пределах языковой единицы привело к формированию понятия о возникновении иного вида правоотношений по правилу: новый термин-новое понятие. И теперь необходимо разбираться, что есть что.

При сравнении статьи 56 Трудового кодекса Российской Федерации и статьи 23 Федерального закона Российской Федерации «О государственной гражданской службе Российской Федерации» прослеживается синонимичность их содержания, а именно, договор (служебный контракт) — это договоренность, основанная на взаимном согласии, в соответствии с которой работодатель (наниматель) предоставляет работнику (гражданскому служащему) работу (гражданскую службу), обеспечивает условия труда (службы) и выплачивает заработную плату (денежное содержание), а работник (гражданский служащий) обязуется лично выполнять трудовую функцию (должностные обязанности) под управлением и контролем работодателя (нанимателя), соблюдать правила внутреннего трудового распорядка (служебный распорядок государственного органа).

В дополнение к сказанному, согласно ст. 73 Федерального закона Российской Федерации «О государственной гражданской службе Российской Федерации» нормы трудового права, применяются к отношениям, связанным с гражданской службой, в части, не урегулированной данным Федеральным законом, тем самым законодатель установил, что служебные внутриорганизационные отношения в органах исполнительной власти относятся к трудовым правоотношениям.

Трудовой кодекс Российской Федерации, являясь специальным федеральным законом, устанавливает приоритет указанного закона в случае противоречий с иными федеральными законами, содержащими нормы трудового права. Тем не менее, при наличии разной терминологии в федеральном законодательстве всегда будут возникать сомнения в том, является ли служебный контракт разновидностью трудового договора, иными словами, относится ли государственная или муниципальная служба к трудовым отношениям?

В целях обеспечения единообразия используемой терминологии в Трудовом кодексе Российской Федерации и законе о государственной и муниципальной службе требует уточнения сфера применения Трудового кодекса Российской Федерации, поскольку в ст. 15 ТК РФ трудовые отношения определяются как отношения, основанные на соглашении между работником и работодателем о личном выполнении работником за плату трудовой функции или работы по должности в соответствии со штатным расписанием, в интересах, под управлением и контролем работодателя, подчинении работника правилам внутреннего трудового распорядка.

Чтобы Трудовой кодекс Российской Федерации имел очевидный приоритет перед иными федеральными законами, во-первых, он должен иметь статус Федерального конституционного закона Российской Федерации, во-вторых, понятийный аппарат вышеуказанного закона должен включать в себя универсальные дефиниции, позволяющие относить к трудовым правоотношениям контрактную систему государственной и муниципальной службы.

Тем не менее, среди исследователей встречается мнение о целесообразности выделения из общей части административного права так называемого «служебного права», предметом которого является институт государственной службы¹¹¹.

В таком случае мы получим дублирование правовых норм, регулирующих трудовые отношения Трудовым кодексом Российской Федерации и возможным Служебным кодексом Российской Федерации, введение которого не приведет к разрешению проблематики трудовых правоотношений в рамках контрактной системы в государственной и муниципальной службе, отграничения дисциплинарной ответственности от административной.

Следовательно, дисциплинарную ответственность сотрудников органов исполнительной власти, как и служебные правоотношения в органах исполнительной власти, необходимо отнести к предмету трудового права, как основанных на трудовом договоре (служебном контракте) с подчинением правилам внутреннего трудового распорядка (служебному распорядку государственного органа).

При возникновении спора о защите прав, основанных на служебном контракте, государственный или муниципальный служащий будет обращаться в суд общей юрисдикции с иском к своему нанимателю (работодателю) — органу государственной или муниципальной власти. Иски о восстановлении трудовых прав государственных или муниципальных служащих, как в прошлом, так и в настоящее время, рассматриваются по правилам искового производства в порядке ГПК РФ.

В противовес к этому для защиты нарушенных или оспариваемых прав, возникающих из административных и иных публичных правоотношений, физическое лицо будет обращаться в суд общей юрисдикции с административным иском к органу государственной или муниципальной власти, должностному лицу органа государственной власти или местного самоуправления об оспаривании нормативных правовых актов или об оспаривании решений и действий (бездействия) органов государственной власти и их должностных лиц. При этом дело будет рассматриваться в порядке КАС РФ.

Административное право регулирует более широкие по кругу лиц публичные (общественные) правоотношения, складывающиеся между органами исполнительной власти и неопределенным кругом лиц, именно они составляют предмет административного права.

Таким образом, из предмета административного права мы должны исключить служебные (трудовые) правоотношения в органах исполнительной власти, возникающие между нанимателем и гражданином, в противовес отношениям власти и подчинения (публичные правоотношения), возникающим между органами исполнительной власти и неопределенным кругом лиц.

О понятии «административное правонарушение»
и разграничении его с понятием «преступление»

В соответствии с действующим КоАП РФ административным правонарушением признается противоправное, виновное действие (бездействие) физического или юридического лица, за которое Кодексом или законами субъектов Российской Федерации об административных правонарушениях установлена административная ответственность.

В соответствии с Уголовным кодексом Российской Федерации (далее — УК РФ) преступлением признается виновно совершенное общественно опасное деяние, запрещенное уголовным законом под угрозой наказания.

Для сравнения основных законодательно установленных признаков понятий «административное правонарушение» и «преступление» можно составить таблицу.

КоАП РФ | УК РФ

виновное
противоправное
действия (бездействие)
административная ответственность

виновное
общественно опасное
деяние, запрещенное УК РФ
уголовное наказание

УК РФ оговаривает основание исключения уголовной ответственности в силу малозначительности по признаку «не представляющее общественной опасности». Из этого логичным представляется отсутствие в понятии «административное правонарушение» признака — общественно опасное.

Однако необходимо признать, что не всякие противоправные действия (бездействие) должны подпадать под административную ответственность, отсюда следует необходимость установления признака, по которому законодатель должен отнести определенное деяние к административному правонарушению. Поскольку некоторые правонарушения дестабилизируют систему законодательно установленных общественных отношений, они имеют общественно вредный (опасный) характер. Следовательно, должны быть запрещены. Противоправность административных правонарушений должна находится в неразрывной связи с общественной опасностью. Таким образом, необходимо указать отличительный признак, имеющий публичное значение и в то же время, отличающийся от терминологии УК РФ как в пределах языковой дефиниции, так и в смысловой нагрузке, указывающей на меньшую степень общественной опасности преступления.

В Концепции нового Кодекса об административных правонарушениях применяется по тексту термин «общественный вред». Следует согласиться с этим подходом разработчиков Концепции, определяющим и дающим понятию «административное правонарушение» степень общественной опасности ниже, чем в уголовном праве, но в то же время восполняющий пробел в понятии о свойствах административного правонарушения.

Литература

1. Административное право: учебник / Б. В. Россинский, Ю.Н Старилов. 5-е изд., пересмотр. М.: Норма: ИНФРА-М, 2017. 576 с.

2. Административное право России: учеб. пособие / В. И. Кайнов. Ростов н/Д: Феникс, 2018. 332 с.

3. Административное право в схемах и таблицах: учеб. пособие / Н. Г. Деменкова, М. С. Игнатова, И. Ю. Стариков. М.: Проспект, 2016. 112 с.

4. Административное право: краткий курс. За три дня до экзамена / Г. А. Воронцов. 3-е изд. Ростов н/Д: Феникс, 2016. 124 с.

5. Административное право: практикум / под ред. Ю. Н. Старилова. М.: Норма: ИНФРА-М, 2010. 224 с.

Сведения об авторе: Бухтоярова Ольга Анатольевна, заместитель Кемеровского транспортного прокурора в отставке, старший преподаватель кафедры государственного и административного права Юридического института Кемеровского государственного университета. E-mail: olbutu@rambler.ru

Information about author: Buhtoyarova Olga A., Deputy Kemerovo Transport Prosecutor in Resign, senior lecturer of the Department of State and Administrative Law, Kemerovo state university, Russia. E-mail: olbutu@rambler.ru

К вопросу о благоустройстве прилегающей территории к медицинским организациям, обеспечиваемое органами местного самоуправления

Вичева А. А.

Аннотация. В статье исследованы особенности взаимодействия муниципальной власти с медицинскими организациями при организации благоустройства территории муниципального образования. Установлено, что это взаимодействие осуществляется в отношении прилегающей к лечебным учреждениям территории. Делается вывод, что оно реализуется в форме заключения соглашения о благоустройстве прилегающей территории.

Ключевые слова: взаимодействие, муниципальная власть, медицинские организации, благоустройство, прилегающая территория, полномочия органов местного самоуправления, создание условий оказания медицинской помощи населению.

On the question of improvement of the adjacent territory to the medical organizations provided by local self-governing organs

Vicheva A. A.

Abstract. The article researches the features of the interaction of municipal authorities with medical institutions in organizing the renovation of the municipality territory. It was established that interaction is carried out in relation to the territory adjacent to medical institutions. The author makes conclusion that it is realized by making agreement on the adjacent territory renovation.

Keywords: interaction, municipal authority, medical institutions, renovation, adjacent territory, powers of local authorities, creation of conditions for the medical care provision to the population.

Благоустройство территории муниципального образования является одним из ключевых направлений деятельности местных властей, т. к. оно обеспечивает создание благоприятных условий для жизни, улучшение экологического и санитарно-гигиенического состояния муниципального образования, повышает эстетическую престижность и привлекательность территории поселения. Утверждение правил благоустройства территории муниципального образования, осуществление контроля за их соблюдением, организация благоустройства территории в соответствии с правилами отнесено Федеральным законом от 06.10.2003 № 131-ФЗ «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации» к вопросам местного значения поселений (п. 19 ст. 14), муниципального, городского округа (п. 25 ст. 16). При реализации указанного вопроса местного значения органы местного самоуправления осуществляют взаимодействие с различными субъектами — физическими и юридическими лицами, обладающими имущественными правами на земельные участки и недвижимые объекты, находящиеся на территории муниципального образования. В связи с чем, считаем актуальным и своевременным исследование особенностей такого взаимодействия.

Отдельно следует отметить, что деятельность органов местного самоуправления в разное время становилась предметом научных исследований следующих отечественных исследователей: Бондарь Н. С.¹¹², Демакова А. С., Джагарян А. А. и Джагарян Н. В.¹¹³, Дикинова З. А., Живлова О. В., Звягольский А. Ю., Корсакова С. В., Кутафин О. Е., Малько А. В., Нанба С. Б., Новиченко О. В., Овсепян Ж. И.¹¹⁴, Тарасьян Н. А., Фадеев В. И., Шайхуллин М. С.¹¹⁵, Эфрикян Р. А. и др.

Так, благоустройство территории — комплекс мероприятий по инженерной подготовке и обеспечению безопасности, озеленению, устройству покрытий, освещению, размещению малых архитектурных форм и объектов монументального искусства и т. д.¹¹⁶ Благоустройство территории осуществляется в целях формирования безопасной, комфортной и привлекательной городской среды, к которой относится совокупность территориально выраженных природных, архитектурно-планировочных, экологических, социально-культурных и других факторов, характеризующих среду обитания в муниципальных образованиях (в том числе в сельских поселениях) и определяющих комфортность проживания на такой территории¹¹⁷. Исходя из современной концепции государственной политики, благоустройство территории муниципалитетов ориентировано на создание и поддержание комфортной среды обитания человека. Одновременно признается, что невозможно реализовать разнообразные потребности человека в городе без учета экологических требований, в то же время экологически комфортная среда в городе создает возможности для всестороннего развития человека¹¹⁸.

Также, благоустройство территории поселения (городского округа), по мнению И. М. Стрельцова и О. В. Устиновой, — это комплекс предусмотренных правилами благоустройства территории поселения (городского округа) мероприятий по содержанию территории, а также по проектированию и размещению объектов благоустройства, направленных на обеспечение и повышение комфортности условий проживания граждан, поддержание и улучшение санитарного и эстетического состояния территории¹¹⁹.

Органы местного самоуправления, как отмечает М. С. Шайхуллин, обязаны проявлять заботу о населении¹²⁰. Представляется, что именно забота и социальная направленность деятельности местной власти включают в себя реализацию органами местного самоуправления полномочий по созданию условий для оказания медицинской помощи населения. Одним из необходимых мероприятий является организация благоустройства территории муниципального образования, в том числе прилегающей к территориям медицинских и фармацевтических организаций, судебно-экспертных учреждений, подведомственных органу исполнительной власти в сфере охраны здоровья¹²¹. Следовательно, допустимо говорить о взаимодействии местной власти и организаций здравоохранения при реализации указанных полномочий.

Остановимся более детально на особенностях благоустройства территории медицинских организаций. Так, все требования к благоустройству территории медицинской организации предусмотрены п. 2.13. СанПиН 2.1.3.2630-10: «Территория МО должна быть благоустроена с учетом необходимости обеспечения лечебно-охранительного режима, озеленена, ограждена и освещена¹²²». При этом, указанные санитарные правила предназначены для индивидуальных предпринимателей и юридических лиц независимо от их организационно-правовой формы и формы собственности, осуществляющих медицинскую деятельность, и обязательны для исполнения на территории Российской Федерации (п. 1.2. СанПиН 2.1.3.2630-10). То есть организация благоустройства внутренней территории лечебного учреждения всецело и полностью лежит на самом учреждении. Указанный тезис также подтверждается положениями п. 1.3. Методических рекомендаций для подготовки правил благоустройства территорий поседений, городских округов, внутригородских районов, утвержденных Приказом Минстроя России № 711/пр от 13.04.2017, закрепляет, что к объектам благоустройства относятся территории различного функционального назначения, в том числе: детские площадки, спортивные и другие площадки отдыха и досуга; площадки для выгула и дрессировки собак; площадки автостоянок; улицы (в том числе пешеходные) и дороги; парки, скверы, иные зеленые зоны; площади, набережные и другие территории; технические зоны транспортных, инженерных коммуникаций, водоохранные зоны; контейнерные площадки и площадки для складирования отдельных групп коммунальных отходов. Из чего видим, что территория медицинских организаций не входит в перечень объектов, которые подлежат благоустройству самими органами местного самоуправления. Следовательно, благоустройство территории медицинской организации подпадает под действие ст. 210 ГК РФ, а именно: «Собственник несет бремя содержания принадлежащего ему имущества, если иное не предусмотрено законом или договором»¹²³.

Как отмечалось выше, муниципалитеты благоустраивают территорию муниципального образования, включая прилегающую к медицинским организациям. Прилегающая территория — территория общего пользования, которая прилегает к зданию, строению, сооружению, земельному участку в случае, если такой земельный участок образован, и границы которой определены правилами благоустройства муниципального образования¹²⁴. Для учреждений здравоохранения прилегающая территория определяется по всему периметру отведенной территории: с обращенной к проезжей части стороны — шириной до бордюрного камня дороги (в случае отсутствия бордюрного камня определяется до края проезжей части), с других сторон — шириной 10 метров¹²⁵.

Анализ федерального законодательства показал, что оно не содержит норм, которые возлагали бы на собственников и пользователей объектов недвижимости и земельных участков обязанность благоустройства прилегающей территории. Но на практике встречаются случаи, когда органы местного самоуправления своим решением вменяли собственникам (арендаторам) благоустраивать прилегающую территорию за собственные средства, а в случае отказа — привлекали к административной ответственности, предусмотренной нормативными актами субъекта РФ. Ситуация изменилась после принятия Определения Верховного Суда РФ от 12.03.2015 № 310-КГ14-4599 по делу № А09-10816/2013. Так, Верховный Суд, в частности, отметил, что обязанность осуществлять содержание прилегающей территории может быть возложена на собственников, владельцев, пользователей земельных участков и объектов недвижимости либо на основании федерального закона, либо на основании договора, но не на основании решения органа местного самоуправления¹²⁶. В связи с чем активизировалась нормотворческая деятельность муниципальных властей по разработке порядков заключения соглашений о благоустройстве прилегающей территории.

Таким образом, можем сделать вывод, что органы местного самоуправления взаимодействуют с медицинскими организациями по вопросам благоустройства исключительно прилегающей территории. Формой такого взаимодействия является заключение соглашения о благоустройстве прилегающей территории, в соответствии с которым на медицинские организации может быть возложена обязанность непосредственного участия в выполнении работ по благоустройству прилегающей территории.

Литература

1. Вдовина А. Ю., Овсепян Ж. И. Проблемы правового регулирования вопросов местного значения внутригородских муниципальных образований // Молодежная инициатива — 2017. Материалы Ростовской молодежной научно-практической конференции с международным участием. 2017. С. 416–418.

2. Вичева А. А. Общая характеристика полномочий органов местного самоуправления по созданию условий для оказания медицинской помощи населению // Евразийский юридический журнал. 2017. № 9 (112). С. 139–142.

3. Джагарян А. А., Джагарян Н. В. Становление местного самоупраления в Крыму: проблемы конституционализации // Вестник Саратовской государственной юридической академии. 2015. № 5 (106). С. 49–56.

4. Джагарян А. А., Джагарян Н. В. Функционально-правовые ориентиры местного самоуправления: теоретический аспект // Сравнительное конституционное обозрение. 2017. № 5 (120). С. 94–115.

5. Лисина Н. Л. Исследование проблем правовой охраны окружающей среды в городах: методологический аспект // Экологическое право. 2018. № 4. С. 26–31.

6. Муниципальное право Российской Федерации: в 2 ч. Ч. 1: учебник для бакалавриата и магистратуры / Н. С. Бондарь [и др.]; под ред. Н. С. Бондаря. 5-е изд., перераб. и доп. М.: Юрайт, 2019. 356 с.

7. Стрельцов И. М., Устинова О. В. Благоустройство территории муниципального образования (на примере г. Тюмени) // Фундаментальные исследования. 2016. № 12. С. 1151–1157.

8. Шайхуллин М. С. К вопросу о конституционных гарантиях местного самоуправления в России // Татищевские чтения: актуальные проблемы науки и практики. Материалы XIII Международной научно-практической конференции: в 5 т. 2016. С. 130–133.

9. Шайхуллин М. С. О правовых гарантиях взаимодействия муниципальной власти и институтов гражданского общества // Вестник ВЭГУ. 2016. № 4 (84). С. 121–128.

Сведения об авторе: Вичева Алена Андреевна, преподаватель кафедры государственных и гражданско-правовых дисциплин Краснодарского университета МВД России, г. Краснодар. E-mail: alyonavicheva@yandex.ru

Information about the author: Vicheva Alena Andreevna, Lecturer, Department of State and Civil Law Disciplines, Krasnodar University of the Ministry of Internal Affairs of Russia, Krasnodar. E-mail: alyo-navicheva@yandex.ru

Междисциплинарный подход в исследовании деятельности института уполномоченных по правам человека в Российской Федерации

Волков Н. А.

Аннотация: Ряд ученых выделяет в концепциях о правах человека исторический, политологический, культурологический, медико-биологический, социологический, философский, правовой (юридический) и другие аспекты. Политологический аспект данной проблемы выделяет в качестве предмета исследования процесс появления и дальнейшего развития концепции прав человека в качестве определяющей составной части идеологии либерализма. В центре внимания политической философии находится также такое понятие, неразрывно связанное с правами человека, как свобода. Культурологический аспект проблемы раскрывает существующее противоречие между концепцией универсальности прав человека и представлениями мультикультурализма. В социальных концепциях о правах человека, и в историческом экскурсе, и в современных условиях, постоянно присутствуют два противоположных, но в то же время тесно взаимосвязанных начала — философско-правовой аспект и собственно правовой или юридический аспект.

Ключевые слова: права человека, свобода, концепция, эволюция, междисциплинарный подход, уполномоченный по правам человека.

An interdisciplinary approach to the study of the activities of the institution of human rights commissioners in the Russian Federation.

Volkov N. A.

Abstract: A number of scholars have identified in the concepts of human rights history, political science, cultural, medical and biological, sociological, philosophical, legal (legal) and other aspects. Polyetiological aspect of this problem is singled out as the subject of research process of the emergence and further development of the concept of human rights as a defining part of the ideology of liberalism. The focus of political philosophy is also such a thing, it is inextricably linked to human rights, as freedom. Cultural aspect of the problem reveals a contradiction between the concept of universality of human rights and notions of multiculturalism. The social concept of human rights, and historical tours, in modern conditions, are constantly present two opposite, but at the same time closely related start — philosophical and legal aspects, and actually legal or legal aspect.

Keywords: human rights, freedom, concept, evolution, interdisciplinary approach, commissioner for human rights.

Учитывая то, что исследование прав человека основано на междисциплинарном сотрудничестве, ряд ученых выделяет в этих концепциях политологический, культурологический, медико-биологический, социологический, философский, правовой (юридический) и др. аспекты.

Как утверждает президент Санкт-Петербургского гуманитарно-политологического центра «Стратегия» А. Сунгуров, права человека определяются и как понятие, и как система принципов, норм и традиций, и как мера свободы. В результате проведенного анализа достаточно большого количества источников, он выделяет пять составляющих понятия «Права человека»:

— права человека как синоним свободы;

— права человека как отражение достоинства личности;

— права человека как притязание на обладание определенными предпосылками и возможностями;

— права человека как характеристика отношения «человек — государство»;

— права человека как инструмент ограничения власти;

Суммируя эти составляющие, А. Сунгуров дает следующее определение данной категории: «Права человека — это понятие, тесно связанное с понятием свободы, понятие, отражающее как само достоинство человеческой личности, так и притязание на обладание конкретными возможностями, позволяющими сделать жизнь этой личности действительно достойной. Права человека являются одновременно и характеристикой отношений человек — государство, и инструментом ограничения власти правительства (государства) над человеком»¹²⁷.

Анализируя политологический аспект данной проблемы, ряд исследователей выделяют в качестве предмета исследования процесс появления и дальнейшего развития концепции прав человека в качестве определяющей составной части идеологии либерализма. «Эволюция представлений о правах человека, — утверждает А. Сунгуров, — здесь обсуждается параллельно с эволюцией и изменениями самого либерального течения политической мысли — от классического либерализма времен Дж. Локка, Ш. Монтескье и Б. Франклина, до современных течений либерализма и неолиберализма. Именно в этом направлении, в направлении учета наряду с понятием достоинства и свободы и понятия справедливости, происходило и развитие самих представлений о правах человека, постепенного дополнения прав первого поколения — личных и политических прав правами второго поколения — социально-экономическими и культурными правами»¹²⁸.

В центре внимания политической философии, — пишет он далее, — находится также такое понятие, неразрывно связанное с правами человека, как свобода. Выделение двух подходов к пониманию свободы — «свобода от» и «свобода для» находится в тесной связи с «негативной» (что власть не должна делать по отношению к человеку) и «позитивной» (что власть должна делать для человека) трактовками прав человека.

Другой российский политолог, А. С. Карцов, подчеркивает, что представления о правах человека не только являются основой либерального мировоззрения, но и активно развиваются в идеях консервативного и социал-демократического направлений. При этом, по его мнению, современные консерваторы критикуют социал-демократов за попытки чрезмерного расширения полномочий государства, которое вторгается в такие фундаментальные права человека, как право на собственность. В воззрениях же социал-демократов, левых движений и политических партий все большее место занимает защита социально-экономических прав человека¹²⁹.

Рассматривая культурологический аспект проблемы, А. Сунгуров раскрывает существующее противоречие между концепцией универсальности прав человека и представлениями мультикультурализма. По его мнению, сама концепция прав человека является продуктом христианской европейской культуры, причем не всего христианства, а только протестантизма. Последователи католического направления христианства, по его мнению, тоже приняли европейские идеи прав человека, но не сразу, а с течением времени. В рамках же православного христианства и в настоящее время ведется острая полемика о приемлемости универсальных норм прав человека и зачастую выдвигаются собственные их трактовки.

Еще большим разнообразием подходов к пониманию человека и его прав отличаются другие религиозно-культурологические системы — буддизм, иудаизм, ислам.

В социальных концепциях о правах человека, и в историческом экскурсе, и в современных условиях, постоянно присутствуют два противоположных, но, в то же время, тесно взаимосвязанных начала — философско-правовой аспект, и собственно правовой или юридический аспект.

Именно эти подходы — философско-правовой и юридический — являются главными, основными, основополагающими. Именно они лежат в основе всех остальных подходов в исследовании данной актуальной проблемы.

При этом, как считает доктор философских наук, профессор Н. В. Бряник, собственно правовое или юридическое направление концепций о правах человека описывает, как правило, наличные формы бытия существующей системы защиты прав и свобод человека, ее норм и установлений на международном, национальном и региональном уровнях.

Философский же аспект этих концепций включает в себя концептуальный смысл того или иного права, раскрывающий историю его появления и перспективу развития¹³⁰.

Философско-правовой аспект концепций о правах человека разрабатывался и разрабатывается, прежде всего, философами, в частности представителями школ и направлений, связанных с философией права. В зарубежной истории философии — это Дж. Локк, Ш. Л. Монтескье, И. Кант, Г.В.Ф. Гегель и др. Среди отечественных современных философов большую роль в развитие этого направления внесли В. С. Нерсесянц, Э. Ю. Соловьев и др.

Вместе с тем, значительный вклад в развитие философско-правового направления внесли и собственно юристы, видные представители юридической науки. В истории отечественной юриспруденции это П. И. Новгородцев, Н. Н. Алексеев, И. А. Ильин и др., из современных философствующих в области прав человека юристов можно выделить С. С. Алексеева, Е. А. Лукашеву, А. В. Полякова, Ф. М. Рудинского и др.

Что же интересует в первую очередь, какие проблемы рассматривают, изучают и развивают дальше правоведы в области философии права? Прежде всего, по мнению Н. В. Бряника, «философствующие юристы» исследуют кардинальные исторические изменения в правовой сфере, которые приводят к появлению существенных этапов в развитии как норм естественного права, так и позитивистских теорий. Так, например, он считает, что утверждения С. С. Алексеева и Е. А. Лукашевой о революциях в праве, (первая — в конце XVIII в., обусловленная созданием конституционных основ государственности в странах Западной Европы и США, базирующихся на признании прав и свобод человека, и вторая — в середине XX в., вызванная возникновением международных и национальных правозащитных институтов), связанных с развитием представлений о правах и свободах человека, носят исключительно философский характер.

Более того, они исследуют сам процесс повышения роли и значимости прав человека в современных условиях, их объективации. Как утверждает С. С. Алексеев, в настоящее время «…начался процесс преобразования материи права, его перенастройка из «права власти» или «права государства» в «право человека»… Перед нами новое в сфере юридических явлений, когда явления из области субъективных прав возвышаются до уровня объективного права… Этот процесс юридического возвышения прав человека…в мире только начался»¹³¹.

Таким образом, юристы, рассматривающие философские проблемы прав человека, не останавливаются только на комментировании и нормативно-правовом регулировании прав и свобод человека, они идут дальше и пытаются выяснить место и роль этого феномена в жизнедеятельности человека и в истории человечества в целом.

В свою очередь, ученые — философы, рассматривая права и свободы человека, пытаются понять и объяснить, почему они являются реальностью особого рода, почему весь современный правопорядок концентрируется именно вокруг прав человека, как развивалась в истории и как развивается в современных условиях философия права. Философы изучают те аспекты бытия человека и общества, которые признают права и свободы неотъемлемым атрибутом своего существования.

Важным аспектом, который также рассматривают философы в социально-философских концепциях о правах человека, является проблема взаимосвязи этических и правовых норм, регулирующих права и свободы человека, какие из них наиболее значимы для человека и для социального бытия в целом, какие первичны, а какие вторичны по отношению друг к другу.

Таким образом, содержанию прав человека присущи различные аспекты вследствие того, что права человека являются комплексным социальным явлением, в котором концентрируются разнообразные формы социальной действительности и общественного сознания.

Нравственные аспекты содержания прав человека состоят в том, что они выражают идею социальной ценности личности. Например, в праве на жизнь, закрепленном в статье 6 Международного пакта о гражданских и политических правах, проявляется высокое уважение к человеческой жизни как бесценному, наивысшему благу.

Политический аспект содержания прав человека заключается в том, что они неотъемлемы от демократии и составляют необходимое условие, цель и смысл всех демократических институтов власти.

Социально-экономический аспект содержания прав человека связан с тем, что они детерминируются социальными и экономическими условиями существования общества. Они гарантируют свободу труда, развитие личности и достойный уровень жизни, выражают прогрессивные потребности экономического развития человечества и социальные интересы людей¹³².

Духовные аспекты содержания прав человека отражают благородные идеи совершенства человеческой личности, ее достоинства, свободы, непримиримости к угнетению и несправедливости.

Правовые аспекты содержания прав человека являются юридической категорией, зафиксированной нормами как международного, так и внутригосударственного права (конституционного, административного, гражданского, уголовного, уголовно-процессуального и др.)¹³³.

К политологическим, правовым и социально-философским концепциям, т. е. к междисциплинарному подходу относится и такое направление исследований, как изучение институционализации прав человека, включающее в себя, прежде всего, анализ развития как общественных правозащитных организаций¹³⁴, так и государственных (национальных) институтов защиты и продвижения прав человека¹³⁵. Среди последних объектом анализа становятся такие государственные правозащитные институты, как институт омбудсмена или институт Уполномоченного по правам человека¹³⁶. Степень развития и эффективность их деятельности может быть одним из индикаторов развития в стране демократических институтов и правового государства. С другой стороны, сами эти институты, и, прежде всего, институт Уполномоченного по правам человека, в случае их устойчивого развития, начинают изменять другие властные институты, содействуя тем самым трансформации «государевой политики» в публичную политику с приоритетом прав человека.

В целях наибольшего соблюдения прав и свобод человека и гражданина, а именно это является основной целью и гражданского общества, и государственных органов, необходимо взаимодействие этих двух важнейших составных частей общественной жизни, необходим диалог между обществом и властью, между человеком и государством¹³⁷.

И, наконец, еще один важный аспект междисциплинарного исследования проблемы прав человека в целом и деятельности института уполномоченных по правам человека в частности — это взаимосвязь учебных дисциплин при изучении их на юридических специальностях в вузах. Разделы или главы о правах человека и деятельности института государственных правозащитников рассматривается в таких дисциплинах, как «Права человека: теория и практика»¹³⁸, «Правовой статус личности», «Уполномоченные по правам», «Теория государства и права», «История государства и права», «Конституционное право», «Административное право», «Гражданское право», «Римское право», «Международное право», «Правозащитные механизмы в международном праве», «Европейский суд по правам человека», «История правозащитной деятельности»¹³⁹, «Общественные объединения в правозащитной деятельности»¹⁴⁰ и др. Безусловно, это требует серьезной работы по согласованию учебных планов и учебных программ, чтобы избежать повторов, дублирования материала и выстроить стройную систему, выработать единый алгоритм исследования прав человека и правозащитной деятельности.

Литература

1. Алексеев С. С. Право: азбука — теория — философия: Опыт комплексного исследования. М., 1999. С. 657–658.

2. Балаян Э. Ю. Конституционно-правовые аспекты защиты прав человека в контексте функций современного государства // Вестник Кемеровского государственного университета. 2015. № 2–2 (62). С. 111–118.

3. Балаян Э. Ю. О роли государственного регулирования в контексте осуществления права человека на образование в Российской Федерации // Вестник Кемеровского государственного университета. 2008. № 4 (36). С. 143–147.

4. Вагизов Р. Г. Институт Уполномоченного по правам человека: история, теория, практика: учеб. пособие. Казань: Издательство Казанского университета, 2005.

5. Волков Н. А. Права человека: теория и практика: учеб. пособие. Кемерово, 2017. 299 с.

6. Волков Н. А., Волков Д. Н. Диалектика государства и гражданского общества в истории философской и правовой мысли // Теоретические и прикладные аспекты современной науки: сборник научных трудов по материалам VI Международной научно-практической конференции 31 декабря 2014 г. Белгород, 2015. Ч. IV. С. 166–168.

7. Волков Н. А. Права человека в современном обществе: учеб. пособие / Кузбасс. гос. техн. ун-т им. Т. Ф. Горбачева. Кемерово, 2013. 156 с.

8. Гаврилова А. В. Основные этапы развития общественных объединений в России // Гуманизация образования. 2017. № 5. С. 49.

9. Гаврилова А. В. История правозащитной деятельности: учеб. пособие / А. В. Гаврилова, С. О. Гаврилов. Кемерово, 2017. 302 с.

10. Гаврилова А. В. Общественные объединения в правозащитной деятельности: учеб. пособие. Кемерово, 2016. 234 с.

11. Карцов А. С. Толкование конвенции: «консерваторы» versus «либералы». Европейская конвенция по правам человека: теоретические проблемы и практика реализации в современной России. СПб.: Изд-во СПб университета, 2002.

12. Миронов О. О. Очерки государственного правозащитника. М.: Изд-во СГУ, 2009.

13. Сунгуров А. Ю. Права человека как предмет политической науки и как междисциплинарная концепция // Полис. 2010. № 6. С. 90–105.

14. Философский словарь. Екатеринбург: Издательство АМБ, 2006. С. 615–620.

Волков Николай Алексеевич, кандидат философских наук, доцент, доцент кафедры теории и истории государства и права Юридического института Кемеровского государственного университета. E-mail: ombudsman@mail.ru

Information about the author: Volkov Nikolay Alekseevich, candidate of philosophical sciences (Ph.D), associate professor, associate professor of the Department of Theory and History of State and Law of the Law Institute of Kemerovo State University. E-mail: ombudsman@mail.ru

Проблемы организации и функционирования советской адвокатуры в историко-правовой науке

Гаврилов С. О.

Аннотация. В статье рассматриваются проблемы историографии института советской адвокатуры. На примере работ основоположников социалистической правовой доктрины и руководителей советского государства и юстиции рассматриваются институциональные основания новой модели адвокатской корпорации. Определяются основные этапы исследования адвокатуры и адвокатских объединений представителями отечественной историко-правовой науки. Обоснован вывод о том, что на изучение данной проблематики в советский период оказывали влияние авторитарный политический режим и его цензурная политика, приводившие к сглаживанию существовавших противоречий, замалчиванию существовавших проблем в организации защиты, предопределенных общей репрессивной направленностью политического курса. Уточняется содержание исследовательских подходов, детерминированы специфические особенности научных исследований в интересующей области в различные периоды изучения. Содержится сравнительный анализ позиций зарубежных, советских, современных исследователей организации и функционирования адвокатских объединений.

Ключевые слова: адвокатура, адвокатские объединения, законодательство об адвокатуре, историография.

Problems of organization and functioning of the Soviet bar in historical and legal science

Gavrilov S. O.

Abstract. The article deals with the problems of historiography of the Institute of Soviet advocacy. On the example of the works of the founders of the socialist legal doctrine and the leaders of the Soviet state and justice, the institutional foundations of the new model of the bar are considered. The main stages of the study of the bar and bar associations by representatives of the national historical and legal science are determined. The conclusion is substantiated that the study of this problem in the Soviet period was influenced by the authoritarian political regime and its censorship policy, which led to the smoothing of existing contradictions, silencing the existing problems in the organization of protection, predetermined by the General repressive orientation of the political course. The content of research approaches is specified, the specific features of research in the field of interest in different periods of study are determined. Contains a comparative analysis of the positions of the foreign, Soviet and modern researchers on the organization and functioning of bar associations.

Keywords: the bar, bar associations, bar office, the legislation on the bar, historiography.

Первые исследования научного характера, посвященные проблемам организации системы советской адвокатуры, появляются еще в 1920-е гг. В их числе следует отметить работы М. М. Исаева, В. И. Вегера и Э. С. Ривлина. Содержание этих трудов характеризует известное противоречие: с одной стороны, авторы постоянно подчеркивают необходимость классового подхода к организации защиты и отказа от «буржуазных» способов ведения защиты и приемов гонорарной практики, превращения защитника из простого гаранта соблюдения прав граждан в пропагандиста советского права, с другой — утверждается необходимость профессиональной правовой помощи, которая, в свою очередь, нуждается в государственной поддержке, восприятии у дореволюционных российских адвокатов всего лучшего из их опыта. В отличие от звучавших в первые послереволюционные годы утверждений об отсутствии необходимости в профессиональной адвокатуре как таковой, авторы уже не подвергают сомнению необходимость привлечения к защите профессионалов из числа старых кадров, указывая при этом на обязательность отказа от враждебного отношения советской власти к институту¹⁴¹. Так, по мнению Э. С. Ривлина, высказанному в монографическом исследовании «Советская адвокатура», в условиях социалистического строительства институт советской адвокатуры, выступая как гарант прав и свобод, должен сохранить лучшие черты дореволюционной защиты, и это не противоречит классовому подходу ее построения.

Следует отметить, что на содержании исследований, посвященных адвокатуре, не могли не отразиться изменения в системе судоустройства и судопроизводства на этапе перехода к новой экономической политике. Вслед за принятием в 1922 г. Постановления 3-й сессии ВЦИК «Об адвокатуре» и «Положения о коллегии защитников»¹⁴² абстрактные рассуждения о целесообразности сохранения профессиональных коллегий защитников в советской судебной системе уступают место осмыслению сугубо практических вопросов, связанных с внутренней организацией советской адвокатуры и ее функционированием.

Так, в некоторых научных публикациях сер. 20-х гг. затрагивалась проблема частной юридической практики, возродившейся, пусть и в ограниченных масштабах, в условиях НЭПа. Авторы не скрывали своего отношения к т. н. «подпольной адвокатуре», однако не предполагали ее искоренения с помощью исключительно репрессивных мер. Так, по мнению М. М. Исаева, ликвидация частной практики станет возможной путем последовательной реализации государственной политики поддержки правозащитной деятельности советской адвокатуры¹⁴³.

Отказ от «нэповского вольнодумства» и ужесточение политического режима в период сталинской модернизации отразилось как на количестве, так и на качестве исследований в интересующей нас области.

В работах 30-х гг., посвященных проблема адвокатуры, количество которых крайне невелико, явно доминирует влияние жесткого авторитарного политического режима и его цензурной политики, приводящее к сглаживанию существовавших противоречий, замалчиванию существовавших проблем в организации защиты, предопределенных общей репрессивной направленностью политического курса. Характерной особенностью этих работ являлось постоянное отстаивание тезиса о необходимости сохранения партийного руководства и обеспечения еще большего влияния партийной идеологии на деятельность адвокатских объединений.

При этом адвокатура чаще всего не рассматривается в качестве самостоятельного объекта научного анализа. В довоенное десятилетие увидели свет лишь несколько работ, непосредственно посвященных самому институту адвокатуры. Работы М. П. Шаламова¹⁴⁴ содержат в себе утверждения о том, что дореволюционный институт присяжных поверенных являл собой образчик буржуазного судоустройства, со всеми его пороками и несовершенствами. Столь жесткая критика была призвана обосновать один и тот же сущностный тезис — новая советская адвокатура ни в коем случае не может рассматриваться в качестве правопреемницы института поверенных.

В вышедшем практически одновременной с работой М. П. Шаламова монографическом исследовании М. В. Кожевникова, присутствует претендующий на объективность сравнительный анализ деятельности дореволюционной и советской адвокатуры. Примечательно, что, характеризуя основные черты институтов присяжных поверенных и советских защитников, обосновывая тезис о преимуществах советской модели защиты перед буржуазной, автор высказывает предложение полного отказа от термина «адвокатура» в обозначении советской защиты¹⁴⁵. Позиция эта, однако, не встретила поддержки ни со стороны органов советской юстиции, ни со стороны научного юридического сообщества, и термин «адвокат» продолжает использоваться в законодательстве и официальном делопроизводстве, более того, к началу 1940-х гг., практически вытеснив из юридического лексикона термин «защитник».

В опубликованной в разгар «ежовского террора» в журнале «Советская юстиция» статье М. С. Равича впервые предпринималась попытка осмысления двадцатилетней истории развития советской адвокатуры, определялись ее основные этапы, подчеркивались особенности каждого из них. Данной работе свойственна попытка анализа сильных и слабых сторон адвокатской практики; при этом автор акцентировал внимание на успехах, оценивая недостатки как «отдельные» факты¹⁴⁶. В работах всех упомянутых авторов, безусловно, содержится богатый фактический материал, касающийся взаимоотношений большевистской власти и адвокатуры, анализируются, шаг за шагом, достаточно противоречивые большевистские преобразования в системе правоохранительных органов, приведшие, в конце концов, к ликвидации адвокатуры в 1920 г., однако типичным недостатком этих исследований является их чрезмерная идеологизированность.

Историография периода Великой Отечественной войны и «позднего сталинизма» (1945–1953 гг.) характеризуется полным отсутствием интереса к истории отечественной адвокатуры, как дореволюционной присяжной, так и советской. В период сер. 1950–1960-х гг. адвокатура вновь становится объектом научного исследования, однако чаще к этому институту обращаются авторы специальных исследований по уголовному и гражданскому процессуальному праву.

Проблемы функционирования института нашли свое отражение в трудах, посвященных устройству советской судебной и правоохранительной системы. Что же касается историко-правового анализа деятельности советской адвокатуры, то, по сути, мы можем отметить лишь диссертационное исследование Е. П. Дубкова, выг.но отличавшееся от иных научных работ использованием архивных материалов¹⁴⁷. Сама советская адвокатура, с точки зрения реализуемых ею функций, характеризовалась автором как публично-правовой институт.

Эта точку зрения разделял А. Д. Бойков. В работах этого исследователя советская адвокатура характеризовалась как добровольная, самоуправляющуюся общественная организация, тесно связанная в своей деятельности с государственными органами в выявлении и устранении обстоятельств, способствующих совершению преступлений. В отличие от многих прежних исследователей, рассматривавших деятельность института в целом, автор более подробно останавливался на характеристике задач самих адвокатов. По его мнению, ролевая функция защитника заключается в том, чтобы указать на конкретные обстоятельства, анализ которых может иметь существенное значение не только для определения судьбы обвиняемого, но и возможных профилактических мер в будущем — условия работы и быта обвиняемого, его окружение, обстоятельства, облегчившие достижение преступного результата и т. д. При этом, по мнению А. Д. Бойкова, пределы процессуальной активности члена коллегии в установлении обстоятельств, способствовавших совершению преступления, детерминируются определяются не только уголовно-правовым значением этих обстоятельств, но и профессиональными качествами самого адвоката, его отношением к законным интересам обвиняемого, его профессиональной этикой¹⁴⁸.

Активизация историко-правовых исследований института адвокатуры относится к периоду 1970–1985 гг. Проблемы участия защитника в уголовном процессе рассматривались в диссертации И. Ю. Сухарева¹⁴⁹ и трудах Ю. И. Стецовского. Представляется, что в одной из его работ — «Адвокат в уголовном судопроизводстве» представлено достаточно критическое отношение к объекту своего исследования. По мнению автора, в 1930-е гг., в условиях складывающейся в государстве административно-командной системы, право на защиту носило декларативный характер. Участие защитника в отправлении правосудия и малозначительность его влияния в процессуальной деятельности на исход дела обусловливались своеобразным подходом к революционной законности и прессинге властных структур на процесс судопроизводства. Осторожной критике подверглись и методы управления адвокатской корпорацией со стороны органов юстиции и в последующий период¹⁵⁰.

В трудах В. М. Курицына и А. Д. Святоцкого подвергаются скрупулезному анализу отдельные периоды в истории советской адвокатуры¹⁵¹. Так, одна из статей В. М. Курицына, посвященная истории формирования советской адвокатуры в 1920-е гг., содержала в себе характеристику достаточно противоречивых воззрений партийно-государственного руководства на проблему законности, и негативного воздействия отмеченных противоречий на процесс развития правоохранительных и судебных институтов, в том числе, и адвокатуру.

Та же мысль прослеживается и в совместном труде В. В. Семенникова и И. Ю. Сухарева. Данное сочинение является одной из немногих работ, в которых на основе характеристики фактического положения адвоката в СССР формулируются предложения по усовершенствованию некоторых аспектов деятельности коллегий защитников¹⁵².

К проблемам деятельности отечественной адвокатуры в рассматриваемый период обращаются исследователи истории государственного управления. Так, в монографии Е. Н. Городецкого обосновывается необходимость существования профессиональной адвокатуры на этапе социалистического строительства. При этом автор демонстрирует достаточно критичное отношение к государственной политике в отношении института, ставя под сомнение целесообразность привлечения защитников к кампании по пропаганде советского права и рассматривая подобные усилия власти как одно из средств пропаганды коммунистической идеологии, не имевшее никакого отношения к адвокатской практике¹⁵³.

Примечательно, что в отличие от исследователей истории государственного управления, авторы работ, посвященных формированию советского права, проблему законодательного регулирования адвокатской корпорации фактически обходили стороной. Так, в работе М. П. Ирошникова констатировалось, что в 1917 — нач. 1920-х гг. правовая регламентация правозащитной деятельности фактически отсутствовала¹⁵⁴. С подобной точкой зрения можно согласиться лишь условно, принимая во внимание тот факт, что в первых законодательных, равно как и подзаконных актах советского периода, действительно нет ни упоминаний о правозащитной деятельности, как таковой, ни самого понимания целесообразности и необходимости существования профессиональной адвокатуры в новых исторических условиях. В то же время, представляется, что мнение другого исследователя, В. В. Журавлева, о том, что «…в первых законах советской власти институту адвокатуры не было уделено никакого внимания», совершенно ошибочно¹⁵⁵.

В целом, в 1970–1980-е гг. был предпринят ряд успешных попыток осмысления проблем формирования и генезиса судебных и правоохранительных институтов советского периода истории российской государственности, в том числе и адвокатуры. Однако многие недостатки историко — правовых исследований данной проблемы, свойственные работам, написанным ранее, так и не были преодолены. Постоянное подчеркивание руководящей роли партийных организаций, преимуществ социалистической демократии и советского судопроизводства, умолчание о тех страницах истории адвокатуры, которые были связаны с периодом массовых репрессий, отсутствие трудов, посвященных проблемам организации адвокатуры на местах — заметно снижали качество научных исследований.

Начало 1990-х гг. характеризуется началом нового этапа историко-правовых исследований, продолжающегося по сей день. Политические реформы в СССР, критика избранной в конце 1920-х гг. сталинской концепции социалистического строительства, последующий отказ от социалистической модели общественного развития, кризис союзной федерации и становление самостоятельной российской государственности, способствовали переоценке деятельности всех государственных и правоохранительных институтов, преодолению многих т. н. «белых пятен» в российской истории.

Публикация работ М. В. Немытиной, В. П. Портнова, М. М. Славина, Е. Г. Гимпельсона, Н. Н. Ефремовой, В. Н. Кудрявцева, А. И. Трусова, В. И. Шишкина, М. А. Ефремова, коллективной монографии «История российского правосудия» способствовали лучшему пониманию основных этапов развития российской судебной системы дореволюционного и советского периодов¹⁵⁶.

Осмыслению проблем истории адвокатуры способствовали работы М. Ю. Барщевского¹⁵⁷, А. В. Гавриловой¹⁵⁸, Ю. Ф. Лубшева¹⁵⁹ и В. И. Смолярчука¹⁶⁰. Этим проблемам достаточное место уделено в учебниках и учебных пособиях В. М. Ануфриева и С. Н. Гаврилова, Л. А. Стешенко и Т. М. Шамба¹⁶¹.

Применительно к интересующей нас проблеме истории советской адвокатуры необходимо особо отметить выход в свет исследований А. П. Галоганова, В. В. Гошуляка, И. С. Яртых¹⁶². Особый интерес для нас представляла работа последнего, в которой подробно анализируется проблема взаимодействия адвокатуры и государства, отмечая, что в советское время суды осуществляли управление адвокатами через процессуальные права. Рассматривая вопрос о взаимоотношениях государства и адвокатуры, автор допускает ограниченное воздействие государства на адвокатуру через правовое, судебное, административное регулирование.

Преодолению прежних стереотипов в осмыслении феномена советской адвокатуры способствовала публикация на русском языке работы зарубежного исследователя Ю. Хаски¹⁶³. В его монографии анализируются вопросы государственной политики по отношению к адвокатуре, а информационная насыщенность издания подтверждает достоверность авторских выводов. Однако в силу того, что Ю. Хаски исследовал довоенный период деятельности советской адвокатуры, за пределами его внимания остались многие проблемы дальнейшего развития института.

Проблемы истории советской адвокатуры нашли свое отражение в диссертационных исследованиях И. Н. Чорного, И. И. Зайцевой, С. Н. Гаврилова, А. П. Галоганова, М. В. Ивановой и А. И. Кучерена, посвященным теории института и его роли в становлении и развитии гражданского
общества¹⁶⁴.

В диссертационных исследованиях А. В. Клевцова и Т. Г. Мишиной, посвященных исследованию исторического опыта адвокатских объединений советского периода, предпринимаются попытки определения институциональных основ советской модели адвокатуры, особенностей ее организационного построения, кадрового состава и адвокатской практики. Тем не менее, данным работам присущ и ряд недостатков. Так, диссертация А. В. Клевцова имеет «обезличенный» характер — в ней практически отсутствуют упоминания о наиболее известных представителях советской адвокатуры, работниках судебных учреждений и органов юстиции¹⁶⁵. Диссертационное исследование Т. Г. Мишиной отличает достаточно поверхностная характеристика нормативных правовых оснований деятельности адвокатских объединений, что, впрочем, свойственно многим работам, вышедшим из-под пера представителей исторической науки.

Диссертация Д. В. Ануфриева определяет адвокатуру как институт, влияющий на процесс формирования гражданского общества. Автором отражено поэтапное становление адвокатуры и охарактеризованы положительные и отрицательные черты защиты на разных временных этапах¹⁶⁶.

Современный период историко-правовых исследований института адвокатуры характеризуется появлением первых работ историографического характера. К ним, в частности, относится статья А. Я. Кодинцева, опубликованная в 2008 г.¹⁶⁷

Наконец, особенностью современного этапа развития историографии отечественной адвокатуры советского периода является публикация исследований, посвященных истории института на региональном уровне.

Помимо трудов, посвященных истории организации и деятельности правоохранительных органов на местном уровне, в которых создание и развитие адвокатских объединений является лишь одним из сюжетов¹⁶⁸, увидели свет работы, посвященные истории адвокатуры на территории отдельных регионов страны. Коллективная монография М. П. Астапенко, Е. М. Астапенко и Д. П. Баранова, посвященная истории адвокатуры Дона, диссертационная работа В. В. Терещенко по истории адвокатских объединений Курской области, исследования С. В. Щепалова, В. Н. Смирнова и Р. Р. Усманова по истории адвокатуры Карелии и уральской адвокатуры, диссертация Е. А. Быковской, статьи С. О. Гаврилова, А. В. Слепынина, С. И. Святкина и Д. О. Свиридова, в которых анализируются отдельные проблемы организационного построения и практики отдельных адвокатских объединений Сибири, имеют большое значение как для понимания процессов становления института советской адвокатуры, так и их региональной специфики¹⁶⁹.

Подводя итоги историографии проблемы, следует признать, что в историко-правовом осмыслении феномена советской адвокатуры до сих пор сохраняется ряд лакун, к числу которых относится анализ институциональных основ адвокатуры (кадрового состава, механизма построения, основных направлений адвокатской деятельности) и процессов их трансформации. Ждут своего исследователя и процессы организационного оформления и последующего развития адвокатских объединений на территории восточных окраин страны, в том числе, в западносибирском регионе. К числу недостатков историко-правовых исследований в данной области могут быть отнесены и малая информативность, фактическое отсутствие в исследованиях архивных материалов, обезличенность исторического процесса.

Литература

1. Арсеньев К. К. Заметки о русской адвокатуре. Тула, 2001.

2. Барщевский М. Ю. Организация и деятельность адвокатуры в России. М., 2000.

3. Быковская Е. А. Адвокатура Новосибирской области в 1920–1980-е годы.: дис. … канд. ист. наук. Барнаул, 2003.

4. Вышинский А. Я. Революционная законность и задачи советской защиты: Стенограмма доклада на собрании Московской коллегии защитников 21 декабря 1933 г. М., 1934.

5. Гаврилова А. В. История правозащитного движения. Ч. 1. Кемерово, 2007.

6. Галоганов А. П. Российская адвокатура: история и современность. М., 2003.

7. Дубков Е. П. Демократические основы организации советской адвокатуры: дис. … канд. юрид. наук. М., 1964.

8. Кожевников М. В. Советская адвокатура. М., 1939.

9. Ривлин Э. С. Советская адвокатура. М., 1926.

10. Святоцкий А. Д. Учреждение и развитие советской адвокатуры (историко-правовой аспект): дис. … канд. юрид. наук. Львов, 1986.

11. Семенников В. В., Сухарев И. Ю. Советская адвокатура. М., 1982.

12. Стецовский Ю. И. Адвокат в уголовном судопроизводстве. М., 1972.

13. Сухарев И. Ю. Организация и деятельность адвокатуры СССР: дис. … канд. юрид. наук. М., 1973.

14. Хаски Ю. Российские адвокаты и советское государство. Происхождение и развитие советской адвокатуры. 1917–1939. М., 1993.

15. Шаламов М. П. История советской адвокатуры. М., 1939.

Сведения об авторе: Гаврилов Станислав Олегович, доктор исторических наук, кандидат юридических наук, профессор, заведующий кафедрой государственного и административного права Юридического института Кемеровского государственного университета. e-mail: stanislav.o.gavrilov@gmail.com

Феномен советской модели правосудия и ее преемственность на постсоветском пространстве

Гаврилова А. В.

Аннотация. В статье анализируются формы участия представителей общественности в судопроизводстве, наличие которых определяет феномен советской модели правосудия. Дается оценка смешанной модели судопроизводства, заключающейся в совместном рассмотрении дела народным судьей и народными заседателями, обосновывается отказ от суда присяжных как альтернативной формы народного участия в правосудии. Раскрывается сущность товарищеских судов, рассматриваемых в качестве проявления патернализма государства по отношению к гражданам. Определяются особенности института общественных обвинителей и защитников в советский период истории российской государственности. Представлена периодизация деятельности общественных обвинителей и защитников, позволяющая выявить степень и акциональность их участия в правосудии, зависящих от содержания социокультурных трансформаций советской политической системы. Анализ современного законодательства на предмет выявления преемственности советской модели правосудия в бывших союзных республиках позволил сделать вывод о частичном сохранении институтов народных заседателей, общественных обвинителей и защитников и полном отказе от деятельности товарищеских судов на всем постсоветском пространстве.

Ключевые слова: народный судья, народный заседатель, товарищеский суд, общественный обвинитель, общественный защитник, смешанная модель правосудия.

The phenomenon of the Soviet model of justice and its continuity in the Post-Soviet space

Gavrilova A. V.

Abstract. The article analyzes the forms of public participation in legal proceedings, the presence of which determines the phenomenon of the Soviet model of justice. Assesses the mixed model procedure, which consists in the joint proceedings before the people’s judge and people’s assessors, justifies waiver of jury trial as alternative forms of popular participation in justice. The essence of the friendly courts considered as a manifestation of paternalism of the state in relation to citizens is revealed. Features of Institute of public prosecutors and defenders in the Soviet period of history of the Russian statehood are defined. The article presents the periodization of the activities of public prosecutors and defenders, which allows to identify the degree and actionality of their participation in justice, depending on the content of socio-cultural transformations of the Soviet political system. The analysis of modern legislation to identify the continuity of the Soviet model of justice in the former Soviet republics allowed to draw a conclusion about the partial preservation of the institutions of people’s assessors, public prosecutors and defenders and the complete abandonment of the activities of friendly courts throughout the post-Soviet space.

Keywords: people’s judge, people’s assessor, friendly court, public Prosecutor, public defender, mixed model of justice.

Октябрьская социалистическая революция как новая социокультурная программа обусловила одновременно смену формы правления, политического режима и правовой системы.

Возникшее в результате Октябрьской революции советское государство, так же как и появившееся в результате госпереворота в 1990-е гг. постсоветское государство, стали теми формально-юридически организующими российское общество феноменами, в которых отразилась социально-классовая природа, сущность и назначение данных явлений¹⁷⁰.

Солидаризируясь с М. Н. Марченко, что советская и постсоветская системы будучи разнотипными, являющимися по своему содержанию самостоятельными и самодостаточными феноменами, не перестают быть от этого взаимосвязанными исходя из национальной природы, менталитета, традиций и иных общих признаков, определяющих их генетическое родство и определенную преемственность. Соответственно изучение советского и постсоветского государственно-правового механизма представляет особый интерес и позволяет глубже познать российское государство.

Определяя революцию как радикально новую программу общества, неспособного жить по старой социальной программе, уместно привести в пример тезис В. И. Ленина, обусловившего феномен советской модели правосудия: «Пусть кричат, что мы, не реформируя старый суд, сразу отдали его на слом. Мы расчистили этим дорогу для настоящего народного суда и не столько силой репрессий, сколько примером масс, авторитетом трудящихся, без формальностей, из суда, как орудия эксплуатации, сделали орудие воспитания на прочных основах социалистического общества»¹⁷¹.

Декрет о суде № 1 от 24.12(07.12).1917 упразднил ранее существовавшие судебные институты и заложил фундамент судебной системы, в теории, основанной на новых принципах отправления правосудия с широким привлечением представителей общественности в лице народных заседателей. При этом отказ от народного участия в лице присяжных заседателей был обусловлен, с одной стороны, идеологическими представлениями большевиков о буржуазности суда¹⁷², якобы защищающего интересы господствующего класса, а не пролетариата, а с другой стороны — незаинтересованностью новой власти в независимости суда и непредсказуемости при вынесении решения: суд подконтрольный власти можно было использовать как инструмент борьбы с политическим инакомыслием и средство отмщения и узаконивания репрессий¹⁷³.

Декретом о суде № 2 от 15.02.1918 и Положениями о народных судак кон. 1910–1920-х гг., институционализируется новая модель судоустройства (народные суды), функционировавшая вплоть до ее упразднения Федеральным Конституционным Законом «О судебной системе» 1996 г.¹⁷⁴.Сущность народного участия в правосудии выражалась в отправлении судебных полномочий коллегиальным составом, включавшим в себя профессионального судью и народных заседателей, избираемых населением посредством местных органов власти (губернскими исполнительными комитетами, областными (краевыми) Советами народных депутатов и т. п.).При этом количество народных заседателей изначально зависело от сложности дела. Так, Положением «О народном суде РСФСР» от 30.11.1918 устанавливалось единоличное рассмотрение по делам о расторжении браков и делам в порядке бесспорного производства, а по тяжким уголовным делам (о посягательствах на человеческую жизнь, причинении тяжелых ран или увечья, изнасиловании, разбое, подделке денежных знаков и документов, взяточничестве и спекуляции монопольными и нормированными продуктами потребления) в составе постоянного народного судьи и шести очередных народных заседателей (ст. 7), по всем остальным уголовным и гражданским делам народный суд действовал в составе постоянного народного судьи и двух очередных народных заседателей (ст. 8). Начиная с Положения «О судоустройстве РСФСР» от 11.11.1922 устанавливается единообразие в деятельности народных судов городов и районов в единоличном составе народного судьи по бесспорным производствам и с участием двух народных заседателей по всем остальным уголовным и гражданским делам.

Советские исследователи¹⁷⁵, характеризуя деятельность судов с участием народных заседателей, постоянно акцентировали внимание на том, что народные заседатели являются полноправными судьями, что подтверждается основными процессуальными законами РСФСР, согласно которым во время исполнения своих обязанностей в суде народные заседатели пользуются всеми правами судьи¹⁷⁶.

Говоря об особенности советского правосудия с участием народных заседателей нельзя утверждать о новизне такого подхода к судопроизводству, поскольку прообразом такой модели смешанного суда традиционно считают суды шеффенов, утвержденных еще во времена Средневековья Карлом Великим в период 770–780 гг. и получивших широкое распространение в некоторых германских государствах или их частях (Баден, Бремен, Вюртемберг, Гамбург, Ганновер, Ольденбург, Пруссия, Саксония и др.) в середине XIX столетия¹⁷⁷.

Обращая внимание на специфику советской модели судопроизводства, было бы ошибочно свести участие представителей общественности только лишь к их привлечению в качестве народных заседателей.

Так, при рассмотрении гражданских дел представители общественных организаций и коллективов трудящихся, не являющихся стороной по делу, могли быть допущены к участию в судебном разбирательстве для изложения суду мнения уполномочивших их организаций или коллективов по поводу рассматриваемого дела. Тем самым Гражданские кодексы 1923 и 1964 гг. интерпретировали форму общественного представительства в судопроизводстве, известной еще формулярному процессу Республиканского периода Древнего Рима.

Кроме того, советское уголовное законодательство предусматривало участие общественности в решении вопросов, связанных с освобождением виновного от уголовной ответственности, назначением наказания, досрочным освобождением от него, исполнением приговора, снятием судимости и др. В частности, Уголовно-процессуальным кодексом РСФСР 1960 г. предусматривалось, что суд, прокурор, а также следователь и орган дознания, с согласия прокурора, на основании, указанном в статье 52 Уголовного кодекса РСФСР, вправе прекратить уголовное дело и передать на поруки организации или коллективу трудящихся, возбудившим ходатайство, для перевоспитания и исправления лицо, совершившее преступление¹⁷⁸.

В аспекте замены уголовного наказания мерами общественного воздействия обратим внимания на деятельность советских товарищеских судов как одной из формы народного участия в правосудии. Так, ст. 51 УК РСФСР 1960 г. устанавливала, что лицо могло быть освобождено от уголовной ответственности и наказания с передачей дела на рассмотрение товарищеского суда, если оно совершило впервые одно из указанных в этой статье преступлений (умышленное легкое телесное повреждение или нанесение побоев, не повлекшее расстройства здоровья; распространение в коллективе ложных, позорящих члена коллектива измышлений; оскорбление; кража малоценных предметов потребления и быта, находящихся в личной собственности граждан, при условии, что виновный и потерпевший являются членами одного коллектива; иное малозначительное преступление, если по характеру совершенного деяния и личности виновного он может быть исправлен без применения наказания, с помощью мер общественного воздействия)¹⁷⁹.

Появление товарищеских судов в советской правовой системе напрямую связано с ленинской концепцией массового привлечения общественности к правосудию, что нашло ранее отражение в Декрете СНК РСФСР «О рабочих дисциплинарных товарищеских судах» 14.11.1919. Дальнейшая их деятельность была детерминирована Программами КПСС, Постановлением Пленума Верховного Суда СССР от 09.04.1965 «О практике передачи судами дел и материалов на рассмотрение товарищеских судов», Постановлением Президиума Верховного Совета СССР от 08.02.1977 «О дальнейшем совершенствовании деятельности товарищеских судов» Положением о товарищеских судах, утвержденным Указом Президиума Верховного Совета РСФСР 11.03.1977, Уголовными кодексами республик ССР и др., согласно которым товарищеские суды являлись выборными общественными органами, созданными по решению общих собраний рабочих, служащих, колхозников, учащихся, жильцов домов или граждан села, поселка. Руководство товарищескими судами на предприятиях, в учреждениях, организациях, высших и средних специальных учебных заведениях было возложено на профсоюзные органы, Советы народных депутатов и их исполкомы.

Функционирование товарищеских судов является ярким примером непрофессионального суда в составе простых членов гражданского коллектива. Вместе с тем на народные суды возлагалась обязанность оказывать помощь товарищеским судам в изучении необходимых правовых норм, организации работы, проведении профилактических мероприятий, обмене опытом, контроле за исполнением решений и др.¹⁸⁰

В контексте привлечения представителей общественности к судебному разбирательству заслуживает особого внимания институт общественного обвинения и общественной защиты. В советский период российской государственности его развитие можно условно подразделить на три основных этапа.

Первый этап (1917–1927 гг.) характеризуется сменой социокультурной программы общества и разрушением старой правовой системы¹⁸¹, зарождением общегражданского обвинения и защиты, обусловленного Декретом о суде № 1, становлением общественного обвинения и защиты в качестве компенсации отсутствия квалифицированного состава нового судейского и правоохранительного корпуса.

Второй этап (1928–1956 гг.) отмечен сменой парадигмы правового нигилизма на концепцию построения социалистического права, что предопределило создание прокуратуры нового типа с функциями гаранта законности¹⁸², постепенное подчинение ей общественного обвинения, и в конечном счете отказ от последнего, произошедший благодаря исчезновению антагонизма между государством и обществом, обусловленного господством этатического позитивизма. Одновременно была завершена реализация программы советизации адвокатуры, ее подчинения государственно-партийным органам, исключающим статус адвокатуры в качестве самостоятельной общественной организации, обусловило постепенный отказ от общественной защиты в силу выполнения этих функций коллегиями адвокатов в лице государственно-общественной организации, осуществляющей общественно-полезные функции в рамках советской юстиции.

Особенности третьего этапа (1957–1991 гг.) продиктованы либерализацией уголовно-процессуального законодательства, детерминированной общедемократическими процессам «оттепели», развенчанием «культа личности», возложением на И. В. Сталина персональной ответственности за массовые нарушения законности во второй пол. 1930-х — нач. 1950-х гг. Полагаем, что именно эти процессы, запущенные XX съездом КПСС (14–25.02.1956), предопределили необходимость восстановления института общественного обвинения и общественной защиты, как «…несомненно демократического, подлинно социалистического института»¹⁸³.

Суть данного института в правовой системе советского государства заключалась в параллельном участии наряду с формальными представителями государственного обвинения и защиты общественных обвинителей и защитников, привлекаемых к исполнению обязанностей на основании ходатайства от общественных организаций. Невзирая на непрофессионализм общественных представителей, Основы уголовного судопроизводства Союза ССР и союзных республик от 25.12.1958¹⁸⁴. наделяли их одинаковыми с формальными участниками судебного процесса правами¹⁸⁵. Тем не менее, несмотря на данное обстоятельство, многие исследователи достаточно скептически относятся к их реальной независимости и демонстрации ими реальной альтернативы формальным представителям юстиции в уголовном судопроизводстве: «…общественное обвинение может возникнуть и быть реализовано лишь при наличии в суде государственного обвинения в его материально-правовом содержании»¹⁸⁶. Ученые-процессуалисты отмечают, что в большинстве случаев общественное обвинение носило формальный характер и имело скорее идеологическое, нежели правовое значение, а в последние годы действия УПК РСФСР 1960 г. почти полностью прекратилось¹⁸⁷.

Обращаясь к анализу преемственности советской модели правосудия на постсоветском пространстве следует отметить тот факт, что в современных условиях модель смешанных судов с участием судебных или народных заседателей является достаточно распространенной, в принципе. Так, ее присутствие наблюдается более чем в ста государствах мира¹⁸⁸, среди которых естественным образом присутствует германская ветвь романо-германской правовой семьи. Однако, несмотря на то, что Российская Федерации примыкает именно к германской группе романо-германской правовой семьи, в настоящее время в российской правовой системе функционирует иная модель судопроизводства, с участием присяжных заседателей, действовавшая в дореволюционной России.

В то же время, новеллы Уголовно-процессуального кодекса РФ¹⁸⁹, на наш взгляд, свидетельствуют об определенном возврате к истокам Судебной реформы 1864 г., когда судопроизводство с участием присяжных заседателей осуществлялось исключительно на окружном (районном) уровне, а областной уровень охватывал сферу деятельности Судебных палат с участием сословных представителей по уголовным делам «политического окраса». Кроме того, сокращенный количественный состав присяжных заседателей (шесть человек) отсылает нас и к законам советского периода, когда к участию в процессе вместо присяжных привлекались народные заседатели, в том числе, в аналогичном количественном составе¹⁹⁰.

Смешанная модель сохраняется как в государствах, отнесенных к социалистическому типу правовой семьи (Вьетнам, Китай, КНДР, Венесуэла, Куба), бывших государствах «народной демократии», (Болгария, Венгрия, Польша, Чехия, Словакия), так и в бывших республиках СССР (Беларусь, Латвия, Таджикистан, Туркменистан, Узбекистан, Украина, Эстония), что позволяет сделать вывод об определенной преемственности советской модели правосудия на постсоветском пространстве.

К примеру, уголовно-процессуальное законодательство Таджикистана¹⁹¹и Туркменистана¹⁹²устанавливают коллегиальное в составе судьи и двух народных заседателей рассмотрение дел по тяжким составам уголовных преступлений¹⁹³. Стоит отметить и своеобразную позицию законодателя Узбекистана. В 1-й части ст. 13 Уголовно-процессуального кодекса в начале заявляется о коллегиальном рассмотрении дел, после чего отмечается, что дела о преступлениях, предусмотренных частями второй-четвертой статьи 15 Уголовного кодекса рассматриваются судьей единолично. Таким образом, коллегиальному рассмотрению подлежат лишь особо тяжкие умышленные преступления, влекущие за собой наказание в виде лишения свободы на срок свыше десяти лет либо пожизненное лишение свободы. При этом установлено, что если во время судебного разбирательства по уголовному делу, рассматриваемому единолично судьей, будут установлены обстоятельства, указывающие на совершение особо тяжкого умышленного преступления, рассмотрение дела продолжается единолично тем же судьей, которым оно было начато¹⁹⁴.

Думается такая позиция законодателя в аспекте правовой действительности Узбекистана на является вполне верной. При всех недостатках судопроизводства с народными заседателями, все-таки в таком механизме можно усмотреть некую систему сдержек и противовесов, которую могут реализовать заседатели своим правом голоса, таким образом, сужение спектра уголовных дел, рассматриваемых коллегиально, может усиливает обвинительный уклон в уголовном судопроизводстве. Так, согласно информации Верховного суда Узбекистана, за первые девять месяцев 2018 г. судами республики было рассмотрено 28 730 уголовных дел в отношении 36 889 лиц. Из них только 590 лиц было оправдано. В процентном соотношении эта цифра составляет 1,5%. В предыдущие годы оправдательных приговоров было и того меньше¹⁹⁵.

По мнению практикующих юристов Узбекистана их уголовная юстиция нуждается в коренном реформировании: «Даже не реформа, а революция в сфере уголовного судопроизводства назрела, потому что никакими полумерами ситуацию не исправить»¹⁹⁶. Акцентирование же внимания в средствах массовой информации на необходимость введения суда присяжных и выборности судей в целях повышения независимости судебной власти в Узбекистане делает недостатки современного судопроизводства еще более явными.

Вызывает интерес постсоветская история системы правосудия в Беларуси, где еще вначале 1990-х гг. было заявлено о необходимости проведения судебной реформы. Ее положения нашли отражение в Концепции судебно-правовой реформы Республики Беларусь, предусматривавшей, в частности, введение суда присяжных заседателей. Однако реализация судебной реформы осложнялась непоследовательностью действий власти на законодательном уровне. Так, законом Республики Беларусь от 13.01.1995 «О судоустройстве и статусе судей в Республике Беларусь» предусматривалось участие присяжных заседателей лишь в рассмотрении дел о тяжких уголовных преступлениях, влекущих за собой лишение свободы свыше 10 лет или смертную казнь. С начала же 2000-х гг., когда вступил в силу новый Уголовно-процессуальный кодекс, подписан специальный Декрет Президента и скорректировано содержание ст. 32 УПК, согласно которой коллегиальное рассмотрение уголовных дел во всех судах по первой инстанции осуществляется в составе судьи и двух народных заседателей¹⁹⁷. Идея введения суда присяжных, таким образом, была снята с повестки дня, а советская модель правосудия осталась неизменной¹⁹⁸.

В некоторых прибалтийских государствах, несмотря на их прозападную векторальность, в настоящее время также присутствуют признаки советской модели правосудия. Так, Уголовно-процессуальным кодексом Латвийской республики (гл. 41 ст. 447) говорится, что особо тяжкие преступления рассматриваются в суде первой инстанции (районные (городские) суды) в коллегиальном составе судьи и двух народных заседателей, при этом таким составом могут разбираться и тяжкие преступления, если об этом ходатайствует прокурор, обвиняемый или защитник. Кроме того, судья районного суда может самостоятельно назначить коллегиальное разбирательство, если усматривает в конкретном деле особо сложные обстоятельства. В суде апелляционной и кассационной инстанции уголовное дело рассматривается коллегиально в традиционном составе профессионального судьи и двух заседателей, а решение принимается большинством голосов¹⁹⁹.

Анализ уголовного судопроизводства Эстонии позволяет выявить схожие положения, касающиеся разбирательства в суде первой инстанции (уездный суд) в коллегиальном составе по уголовным преступления первой степени²⁰⁰, к которым отнесены умышленные и неосторожные деяния, влекущие за собой максимальное наказание в виде лишения свободы на срок свыше восьми лет или пожизненное лишение свободы²⁰¹. Преступления же второй и третьей степени рассматриваются судьей единолично. Эстонским законодатель не оперирует термином «народный заседатель», предпочитая дефиницию «народный судья», под которой подразумевается деятельность непрофессионального судьи. В отличие от Латвии в Эстонии не предусматривается участие народных судей в апелляционном или кассационном производстве, где судебное разбирательство осуществляется коллегиально, но в составе трех профессиональных (окружных или государственных) судей.

Украинское уголовно-процессуальное законодательство устанавливает гибридную модель судопроизводства, сочетающую в себе черты суда присяжных и смешанного суда, включающего присяжных и профессионального судью или судей²⁰². В частности, уголовное производство в суде первой инстанции осуществляется судьей единолично, кроме разбирательства в суде первой инстанции в отношении преступлений, за совершение которых предусмотрено наказание в виде лишения свободы на срок более десяти лет, которое осуществляется коллегиально судом в составе трех судей. Кроме того, уголовное производство в суде первой инстанции в отношении преступлений, за совершение которых предусмотрено пожизненное лишение свободы, осуществляется коллегиально судом в составе трех судей, а по ходатайству обвиняемого — судом присяжных в составе двух судей и трех присяжных²⁰³.

Что же касается иных суверенных постсоветских государств, то здесь состав суда в рамках уголовного судопроизводства стоит дифференцировать следующим образом:

1. Государства, чьи уголовно-процессуальные кодексы не предусматривают народное участие в лице народных заседателей либо присяжных заседателей в уголовном судопроизводстве, к таковым отнесем Армению, Молдову и Литву;

2. Государства, законодательством которых предусматривается судебное разбирательство при участии присяжных заседателей, к таковым отнесем Азербайджан, Казахстан, Киргизию, Грузию²⁰⁴.

Особо подчеркнем тот факт, что речь идет исключительно об уголовном судопроизводстве, в то время как в советский период функционирование коллегиального состава в лице профессионального судьи и двух народных заседателей имело место и в рамках гражданского процесса²⁰⁵. В настоящее время на всем постсоветском пространстве гражданско-процессуальным законодательством участие народных заседателей в гражданском судопроизводстве предусматривается лишь в Украине. Гражданско-процессуальным кодексом этой страны определено рассмотрение в судах первой инстанции коллегией в составе одного судьи и двух присяжных заседателей в порядке отдельного производства гражданских дел, связанных с: ограничением гражданской дееспособности физического лица; признанием физического лица недееспособным и возобновлении гражданской дееспособности физического лица; признанием физического лица безвестно отсутствующим или объявления его умершим; усыновлением; предоставлением лицу психиатрической помощи в принудительном порядке; принудительной госпитализации в противотуберкулезное учреждение (ст. 34, 293)²⁰⁶

Подводя итоги сказанному выше, представляется возможным сформулировать следующие выводы.

Во-первых, советское правосудие не следует рассматривать в качестве ранее существовавшего, но ныне утраченного правового феномена. Конечно, отдельные, наиболее специфичные ее институты (товарищеские суды и пр.) в настоящий момент утрачены, однако такой судебный институт как народные заседатели продолжает функционировать в семи суверенных государствах.

Во-вторых, можно сделать вывод о наличии еще одного сохранившегося института — общественного обвинения и общественной защиты, законодательное присутствие которого на постсоветском пространстве наблюдается лишь в Туркменистане²⁰⁷ и Узбекистане²⁰⁸. При этом отсутствие сведений о практике их деятельности позволяет сделать вывод лишь о законодательной номинации этого института, нежели о его реальной акциональности в правосудии.

В-третьих, давая оценки коллегиальному разбирательству судебных дел, с нашей точки зрения, необходимо удерживаться от не всегда обоснованной критики системы общественных заседателей, обвинителей, защитников и пр., превознося при этом присяжное судопроизводство. Любая модель правосудия, с участием ли присяжных заседателей, либо выстраиваемая по типу шеффенских судов, имеет право на существование. В данном случае превалирующим должно быть соблюдение принципа независимости судов во всех аспектах самостоятельности, исключающей любые признаки вмешательства и давления. Только прямое, а не фиктивное соблюдение и подчинение закону, реализация которого должна исключать двойные стандарты толкования является залогом справедливого судебного разбирательства.

Литература

1. Васильев В. А. Товарищеские суды: история, перспективы деятельности в условиях рынка // Трудовое право. 2008. № 1. C. 18–21.

2. Гаврилов С. О., Мищенко Л. В. Становление и развитие прокуратуры РСФСР в период формирования советского политического режима (1917 — начало 1920-х гг.) // Вестник Кемеровского государственного университета. 2012. № 4–1 (52). С. 32–36.

3. Гаврилов С. О., Святкин С. И. Советская власть и адвокатура: проблема взаимоотношений // Человек и общество: на рубеже тысячелетий: материалы Международной научной (заочной) конференции. М.: Наука: Информ, 2016. С. 27–38.

4. Гаврилова А. В. История правозащитной деятельности: учеб. пособие / А. В. Гаврилова, С. О. Гаврилов. Кемерово: Кемеровский государственный университет, 2017. 302 с.

5. Графский В. Г. Советская правовая культура в сравнительном освещении // Правовые культуры. Жидковские чтения: Материалы Всероссийской научной конференции. Москва, 25 марта 2011 г. / под ред. Г. И. Муромцева, М. В. Немытиной. М.: РУДН. 2012. С. 163–170.

6. Ковалев Н. Выбор присяжных заседателей и экспертов-непрофессионалов в сравнительной перспективе: евразийский контекст // Russian Law Journal. 2014. № 2(2). С. 9–62. DOI: 10.17589/2309-8678-2014-2-2-9-62

7. Козлов Ю. Д. Народные заседатели — равноправные судьи / Ю. Д. Козлов, Х. Б. Шейнин. 2-е изд. М.: Юридическая литература, 1967. 72 с.

8. Колосович М. С. Участие общественных обвинителей и защитников как механизм реализации гласности в советском уголовном судопроизводстве // Вестник Воронежского института МВД России. 2017. № 2. С. 68–75.

9. Марченко М. Н. Советское и постсоветское государство (сравнительно-правовой исследование): учеб. пособие. М.: Проспект, 2018. 368 с.

10. Немытина М. В., Михеева Ц. Ц. Социальные отношения и право в советском обществе // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Юридические науки. 2017. Т. 21. № 3. С. 331–354

11. Перлов И. Д. Общественное обвинение и общественная защита в советском уголовном процессе // Ученые записки / Всесоюзный институт юридических наук. М., 1961. Выпуск 11. С. 124–163.

12. Петрова Н. Е. Частное и субсидиарное обвинение. Самара: Изд-во «Самарский университет», 2004. 213 с.

13. Руденко В. Н. Участие граждан в отправлении правосудия в современном мире: монография / Институт философии и права Уральского отделения Российской академии наук. Екатеринбург, 2011. 644 с.

14. Современное государство в эпоху глобальных трансформаций: аналитический доклад / И. М. Рагимов, С. Н. Бабурин, Ю. В. Голик [и др.] СПб.: Юридический центр-Академия, 2019. 344 с.

15. Суд в СССР: Сборник статей / под ред. Л. Н. Смирнов [и др.] М.: Юридическая литература, 1977. 384 с.

16. Тарасов А. А., Гарифуллина О. Р. Народное участие в правосудии: вопросы теории, истории и современного состояния в постсоветских государствах // Вестник ТГУПБП. 2011. № 1(45). С. 12–25.

17. Шукюров А. Т. Политические причины упразднения института присяжных заседателей большевиками // Общественные науки. Политика и право. 2014. № 2 (30). С. 37–42.

18. Якимович Ю. К. Выборность судей и коллегиальность рассмотрения уголовных дел в Российской империи. СССР и Российской Федерации: суд присяжных или суд шеффенов? // Уголовная юстиция. 2014. № 2(4). С. 29–33.

19. Ярмоц Е. Н. Участие граждан в деятельности суда по осуществлению правосудия на современном этапе развития Белорусской государственности // Вестник Полоцкого государственного университета. Серия D. 2016. С. 168–171.

Сведения об авторе: Гаврилова Анжелика Васильевна, кандидат юридических наук, доцент, заведующая кафедрой теории и истории государства и права, Кемеровский государственный университет. E-mail: Anzhik77@mail.ru

Злоупотребление правом в избирательном процессе

Гацко Д. В.

Аннотация. В статье на рассмотрение вынесена проблема злоупотребления правом во время проведения избирательных кампаний. Для формирования выводов по необходимым мерам для противодействия данному явлению были исследованы различные подходы к определению правовой природы злоупотребления правом (как в теории гражданского права, так и в избирательном процессе), суть и классификации избирательных технологий. Также было рассмотрено соотношение явления злоупотребления правом в избирательном процессе с видами избирательных технологий, что позволило определить круг прав, используемых при злоупотреблении правом. С учетом специфики отдельных видов злоупотреблений избирательными правами и полномочиями государственных органов автором предложены соответствующие меры противодействия злоупотреблению правом, включая закрепление в избирательном законодательстве необходимой терминологии, выявление и устранение недостатков правового регулирования, запрещение на законодательном уровне злоупотребления правом в избирательном процессе.

Ключевые слова: избирательные права, злоупотребление правом, избирательный процесс, выборы, избирательные технологии.

Abuse of rights in the electoral process

Gatsko D. V.

Abstract. The article deals with the problem of abuse of the right during election campaigns. To form conclusions on the necessary measures to counteract this phenomenon, various approaches to determining the legal nature of abuse of law (both in the theory of civil law and in the electoral process), the essence and classification of electoral technologies were investigated. The correlation of the phenomenon of abuse of the right in the electoral process with the types of electoral technologies was also considered, which allowed to determine the range of rights used in the abuse of the right. Taking into account the specifics of certain types of abuse of electoral rights and the powers of state bodies, the author has proposed appropriate measures to counteract abuse of the right, including enshrining the necessary terminology in the electoral law, identifying and eliminating deficiencies in legal regulation, the prohibition on the legislative level, of the abuse of rights in the electoral process.

Keywords: electoral rights, abuse of the right, electoral process, elections, election technologies.

В Российской Федерации ежегодно проводится большое количество выборов различного уровня, которые не обходятся без злоупотребления правом их участниками, что затрагивает регулируемые избирательным законодательством интересы и дискредитирует избирательную систему в целом со всеми ее элементами в глазах избирателей. Указанная проблема остро проявляется в современном избирательном праве, поскольку реализация статьи 3 Конституции России обязывает народ осуществлять свою власть как непосредственно, так и через выборные органы и лица, т. е. посредством участия в выборах. Под влиянием глобального политической системы общества, в целом, и системы образования²⁰⁹, в частности, в последние годы беспрерывно совершенствуются избирательные технологии.

Следует отметить, что исследованию и изучению проблемы злоупотребления правом в сфере избирательных правоотношений уделено неоправданно мало внимания, в то время как, в теории гражданского права данный институт имеет значительную степень разработанности. А. Р. Акчурин справедливо отмечает распространенность злоупотребления правом в любой избирательной кампании и его тесную связь с понятием «избирательные технологии» («грязные», «черные» и т. д.)²¹⁰.

Специфичность данного института обусловлена тем, что на законодательном уровне не закреплено нормативное определение злоупотребления правом²¹¹.

В этой связи в научных исследованиях по общей теории права нет единого подхода в понимании правовой сущности злоупотребления правом. Одна позиция, в частности В. П. Грибанова²¹², заключается в признании злоупотребления правом одним из видов правонарушений. Другая позиция, которой придерживается А. Е. Наумов²¹³, рассматривает данное явление как вид правомерной деятельности. Также встречается мнение об отсутствии самостоятельного содержания у понятия «злоупотребление правом»²¹⁴. А. Р. Акчуриным злоупотребление правом определяется через его признаки и выделяется в качестве таковых — использование субъективного права в противоречие с его назначением и причинение в результате этого вреда²¹⁵.

При исследовании проблематики по вопросу злоупотребления правом в избирательном процессе заслуживает отдельного внимания соотношение и связь понятий «злоупотребление правом» и «избирательные технологии».

К настоящему моменту, тему избирательных технологий как явления, недавно попавшего в поле зрения юридической науки, нельзя признать достаточно изученной и обоснованной.

Понимание сущности избирательных технологий, их градация пока дискуссионны.

В большей степени данный вопрос рассмотрен в ракурсе политологии. Так, А. И. Соловьев оценивает избирательные технологии как комплекс методов, используемых для влияния на поведение избирателей и воздействия на их выбор в пользу конкретного кандидата²¹⁶. Е. Б. Малкин и Е. Б. Сучков рассматривают избирательную технологию как способ проведения избирательных кампаний, целью которых выступает получение конкретного результата на выборах²¹⁷.

В современной юридической литературе, в частности, А. Ю. Мезенцевым и А. Ю. Сазоновым²¹⁸, данное понятие раскрывается как способ реализации пассивного избирательного права посредством применения участниками избирательного процесса последовательных юридически значимых действий (методов, приемов) для привлечения голосов избирателей.

Для классификации избирательных технологий исследователи применяют множество критериев, но полагаем, что с точки зрения рассматриваемой проблематики заслуживают внимания те, в основу которых заложены принципы права и которые, как правило, формируются по модели «законные» и «незаконные».

Так, С. В. Загайновым²¹⁹ обосновано разделение избирательных технологий на три вида: законные — избирательные технологии в «чистом виде»; используемые на разных этапах процесса; вспомогательные, помогающие ориентироваться в избирательном процессе.

Купцовым О. П.²²⁰ предложена классификация избирательных технологий на правовые (регламентированные законодательно) и неправовые (неюридические).

Соловьев А. И.²²¹, относящий политические технологии к подвидам избирательных технологий, подразделяет их на нормативные, т. е. те, что обусловлены существующими законами, нормами, традициями или обычаями, и девиантные — те, которые отклоняются от требований и стандартов.

Схожая позиция у А. А. Куртова и М. М. Кагана²²², подчеркивающих, что деление на «черные» и «белые», «чистые» и «грязные» технологии проводится по их отношению к закону.

На основе изложенного можно сделать вывод, что дифференциация избирательных технологий на правомерные («белые») и противоправные («черные») не отражает в полной мере особенности избирательных правоотношений, поскольку на практике имеет место использование избирательных технологий, формально не нарушающих правовых норм, но наносящих значительный ущерб. Такого рода технологии основаны на злоупотреблении правом и умышленном поведении участников избирательного процесса.

Поэтому следует признать оправданным выделение среди правомерных избирательных технологий тех, которые построены на злоупотреблении правом, о чем заявлено И. В. Советниковым.

Проведенный анализ сущности избирательных технологий, их деление позволяет перейти к непосредственному рассмотрению вопроса злоупотребления правом в избирательном процессе.

Проявления злоупотребления правом в ходе избирательной кампании могут быть многообразны, и поэтому, учитывая недостаточность нормативного регулирования в этой сфере, стоит исследовать встречающиеся в литературе классификации злоупотреблений правом.

Куликов М. Ю.²²³ подразделяет злоупотребление правом в зависимости от стадии избирательного процесса.

Однако, данная классификация не учитывает длящийся характер многих злоупотреблений и то, что они могут осуществляться в течение нескольких стадий избирательного процесса.

Анализ избирательного законодательства и научных источников позволяет сделать вывод, что наиболее приемлемыми критериями для систематизации видов злоупотребления правом выступают такие как субъект, вид умысла, цель, объект.

Стоит признать обоснованной позицию И. В. Советникова²²⁴ о том, что наиболее практична классификация по объекту, где выделяют злоупотребление непосредственно избирательными правами и злоупотребление иными правами.

Согласно п. 28 ст. 2 Федерального закона «Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации»²²⁵ под избирательными правами понимаются гарантированные Конституцией Российской Федерации право избирать и право быть избранным в органы государственной власти и местного самоуправления, право выдвижения кандидатов непосредственно или в составе списка, право участия в предвыборной агитации, наблюдение за ходом выборов.

Системный анализ приведенной нормы позволяет сделать вывод о том, что на практике могут иметь место злоупотребления активным и пассивным избирательным правом.

К правам, связанным с избирательным процессом, можно отнести право на имя, право на информацию, право на свободу слова, право на освещение в средствах массовой информации, право собираться, проводить собрания, митинги.

Поскольку активное избирательное право является основополагающим, целесообразным будет начать рассмотрение с таких злоупотреблений, как продажа и покупка голосов избирателей.

Активное избирательное право (право избирать) выражается в личном участии избирателя в выборах. Злоупотребление активным избирательным правом, как правило, заключается в голосовании определенным образом или обмене незаполненного бюллетеня на бюллетень с уже проставленной отметкой за какого-либо кандидата за вознаграждение.

В п. 2 ст. 56 Федерального закона от 12.06.2002 № 67-ФЗ «Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации» установлен запрет на подкуп избирателей кандидатами, избирательными объединениями, иными лицами при проведении предвыборной агитации²²⁶.

Субъективное право быть избранным обеспечивает представительство воли народа в законодательных (представительных) органах как государственной власти, так и местного самоуправления, а также на выборных должностях.

В качестве примера злоупотреблений пассивным избирательным правом А. Р. Акчурин²²⁷ приводит технологию «кандидатов-двойников» и технологию выдвижения технических кандидатов с целью создания препятствий избрания иного лица, введения избирателей в заблуждение.

Центральная избирательная комиссия Российской Федерации в пункте 5.7 Приложения к Постановлению Центральной избирательной комиссии Российской Федерации от 31.08.2004 № 115/868-4 «О работе по обобщению практики проведения федеральных выборов, выборов в органы государственной власти субъектов Российской Федерации в 2002–2004 гг. и подготовке предложений по изменению и дополнению отдельных положений законодательства Российской Федерации о выборах и референдумах»²²⁸ указывает на необходимость развития правового института запрета злоупотребления правом в избирательном процессе, отмечая эффективность законодательного закрепления принципа недопустимости злоупотребления участниками избирательной кампании избирательными и иными правами как механизма противодействия технологии, использующей «кандидатов-двойников».

На практике также распространена методика использования имен известных личностей для получений поддержки избирателей.

В литературе²²⁹ упоминается такая форма недобросовестного использования гражданами пассивного избирательного права как институт самовыдвиженцев на выборах, которые стремятся к власти для реализации личных целей, в том числе посредством «скрытого обмана» избирателей.

Злоупотребления встречаются также при реализации других избирательных прав, чаще всего в процессе агитационной деятельности. В федеральном законе «Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации»²³⁰ упоминается злоупотребление при агитации в средствах массовой информации. Согласно пункту 1.1 статьи 56 Федерального закона «Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации» запрещено злоупотребление свободой массовой информации в ходе предвыборной агитации.

Помимо злоупотреблений активным и пассивным избирательным правом широкое распространение имеют злоупотребления иными правами в избирательном процессе.

Особый способ злоупотреблений — это злоупотребление на праймериз или предварительном партийном голосовании, которое представляет собой инструмент незаконной финансовой поддержки, возникновение чего обусловлено заинтересованностью политической партии в том, чтобы начать агитационную кампанию и ее финансирование раньше установленного срока, на что указывает М. М. Какителашвили²³¹.

Существование проблемы злоупотребления правом требует применения системы мер по выявлению и устранению недостатков в нормативном регулировании, запрещению на законодательном уровне злоупотребления избирательными правами, применения соответствующей терминологии гражданского права в сфере избирательных правоотношений.

Кроме того, в качестве специальных мер предлагается отмена регистрации при установлении в судебном порядке факта выдвижения в целях воспрепятствования выдвижения иного лица и запрет на проведении агитации, похожей на агитацию других участников²³².

Проведенное исследование показало важность признания на законодательном уровне факта существования злоупотребления правом, совершенствования избирательного законодательства путем включения в него норм по запрету злоупотребления правом и наделения государственных органов функциями по установлению и пресечению злоупотребления, что повысит эффективность противодействия злоупотреблению правом.

Литература

1. Акчурин А. Р. Злоупотребление правом в избирательном процессе: проблемы противодействия // Государственная власть и местное самоуправление. 2015. № 11. С. 53–57.

2. Акчурин А. Р. К вопросу о злоупотреблении правами участниками избирательного процесса // Государственная власть и местное самоуправление. 2015. № 5. С. 40–43.

3. Балаян Э. Ю. Защита прав человека и гражданина как обязанность государства: конституционно-правовое исследование: монография. Кемерово: Кемеровский институт (филиал) ГОУ ВПО «РГТЭУ», 2010. 299 с.

4. Балаян Э. Ю. О роли государственного регулирования в контексте осуществления права человека на образование в Российской Федерации // Вестник Кемеровского университета. 2008. № 4 (36). С. 143–147.

5. Грибанов В. П. Осуществление и защита гражданских прав. М.: Статут. 2000. 399 с.

6. Загайнов С. В. Избирательный процесс в современной России: конституционно-правовой аспект: дис. … канд. юрид. наук. Майкоп: Московский открытый социальный университет, 2006. 195 с.

7. Какителашвили М. М. Праймериз как инструмент незаконной финансовой поддержки на выборах // Законы России: опыт, анализ, практика. 2017. № 2. С. 65–70.

8. Куликов М. Ю. Злоупотребление избирательными правами: некоторые теоретические проблемы // Ежегодник избирательного права. 2004 г. / под ред. В. В. Игнатенко. Иркутск, 2005. 140 с.

9. Купцов О. П. Виды избирательных технологий с точки зрения юриспруденции // Вестник экономики, права и социологии. 2016. № 1. С. 144–146.

10. Куртов А. А., Каган М. М. Охота на дракона: размышления о выборах и политическом консультировании. М.: ГУ ВШЭ. 2002. 312 с.

11. Малеин Н. С. Юридическая ответственность и справедливость. М.: Юридическая литература, 1992. 215 с.

12. Малкин Е. Б., Сучков Е. Б. Основы избирательных технологий и партийного строительства. 4-е изд., расш. и доп. М.: Русская панорама, 2003.145 с.

13. Мезенцев А. Ю., Сазонов А. Ю. Избирательные технологии: правовое содержание и способы законодательного закрепления // Журнал о выборах. 2005. № 6. С. 55–59.

14. Наумов А. Е. Злоупотребление правом: теоретико-правовой аспект: автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 2011. 25 с.

15. Советников И. В. Злоупотребления правом в избирательном процессе. М.: ЧеРо, 2010 // СПС «КонсультантПлюс».

16. Соловьев А. И. Политология: политическая теория, политические технологии: учебник для студентов вузов. М.: Аспект Пресс, 2001. 559 с.

17. Шарнина Л. А. Злоупотребление конституционными правами и злоупотребление полномочиями: общее и особенное // Конституционное и муниципальное право. 2012. № 12. С. 9–15.

18. Яшина М. В. О злоупотреблении пассивным избирательным правом на муниципальных выборах // Конституционное и муниципальное право. 2013. № 6. С. 67–69.

Сведения об авторе: Гацко Дмитрий Вячеславович, аспирант Юридического института Кемеровского государственного университета, секретарь судебного заседания Арбитражного суда Кемеровской области, г. Кемерово. E-mail: dmitrygatsko@mail.ru

Information about the author: Gatsko Dmitry Vyacheslavovich, graduate student of the law Institute of the Kemerovo State University, Secretary of the court session of the Arbitration court of the Kemerovo region, Kemerovo. E-mail: dmitrygatsko@mail.ru

Заключения amicus curiae как правозащитный институт в конституционном правосудии Российской Федерации

Герасимова Е. В.

Аннотация. Инициативные научные заключения (или заключения amicus curiae — «друга суда») являются новеллой в Регламенте Конституционного Суда Российской Федерации. За почти два года с момента внесения изменений в Регламент в 2017 г. научные организации, осуществляющие деятельность в области права, несколько раз воспользовались возможностью представить свое заключение по резонансным делам по конституционным жалобам граждан. Представляется, что правозащитный потенциал таких заключений может быть использован на уровне конституционных (уставных) судов субъектов Российской Федерации. Уставный Суд Калининградской области как один из активно действующих субъектов уставного правосудия в субъекте Российской Федерации путем внесения изменений в Регламент может предусмотреть положение о представлении научных заключений от представителей научного сообщества случаях рассмотрения обращений граждан и их объединений о нарушении прав и свобод.

Ключевые слова: Конституционный Суд, конституционные (уставные) суды, заключения «amicus curiae», права и свободы.

Amicus curiae Conclusions as a Human Rights Institution in the Constitutional Justice of the Russian Federation

Gerasimova E. V.

Abstract. Initiative scientific conclusions (or conclusions of amicus curiae — “friend of the court”) are a novelty in the Rules of Procedure of the Constitutional Court of the Russian Federation. For almost two years since the introduction of amendments to the Rules in 2017, scientific organizations that carry out activities in the field of law several times took the opportunity to present their opinion on high-profile cases on constitutional complaints of citizens. It seems that the human rights potential of such conclusions can be used at the level of the constitutional (charter) courts of the constituent entities of the Russian Federation. The Statutory Court of the Kaliningrad Region, as one of the active courts of statutory justice in the constituent entity of the Russian Federation, by amending the rules, may provide the provision about submission of scientific opinions from representatives of the scientific community in cases of consideration of citizens’ and their associations’ complaints about violation of rights and freedoms.

Key words: Constitutional Court, constitutional (charter) courts, “amicus curiae” conclusions, rights and freedoms.

Конституционный Суд Российской Федерации ежегодно рассматривает в среднем более десяти тысяч жалоб граждан, направленных в рамках статьи 125 части 4 Конституции Российской Федерации, статей 3, 96, 97 Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации». Решения Суда могут установить нарушение конституционных прав и свобод заявителя законом, примененным судом в конкретном деле; в то же время решение касается не только заявителя, но и имеет большой публично-правовой потенциал, и правовые позиции Суда из мотивировочной части решения могут применяться иными субъектами.

Многие дела в Конституционном Суде по жалобам носят резонансный характер (например, о свободе собраний, праве на жизнь, частной жизни) оказывают влияние, в силу высокого статуса суда, на ситуацию с защитой прав и свобод в России в целом. В этой связи интерес представляет новелла Регламента Конституционного Суда о введения института инициативных научных заключений (заключения «amicus curiae» (друга суда)) статьями 34.1. и 75²³³.

Инициативные научные заключения по делу представляются в Конституционный Суд научными организациями или гражданами, осуществляющими деятельность в сфере права. Данные субъекты не могут требовать от Суда документы для подготовки заключения.

Регламент содержит общие рамки по подготовке заключения: объективность изложенной правовой позиции, свободной от политических пристрастий. Инициативное научное заключение, за исключением случаев, если оно, по мнению судьи-докладчика или Конституционного Суда, не обладает информационной и аналитической ценностью, приобщается к материалам дела, направляется судьей-докладчиком судьям Конституционного Суда и сторонам.

Также на сайте Конституционного Суда может размещаться перечень научных организаций, граждан, осуществляющих научную деятельность, регулярно направляющих в Конституционный Суд инициативные научные заключения, которые используются при рассмотрении Конституционным Судом дел, а также регулярно готовящих заключения по требованию Конституционного Суда. Включение в указанный перечень осуществляется по решению Конституционного Суда.

Еще до внесения изменений в Регламент Конституционного Суда в трех постановлениях Конституционного Суда в качестве «друга суда» выступила АНО «Институт права и публичной политики»: дело о коллизии позиций Конституционного Суда и Европейского суда по правам человека (в связи с проверкой конституционности отдельных положений Гражданского процессуального кодекса Российский Федерации²³⁴, о конституционности правового режима «иностранных агентов» в законодательстве Российской Федерации о некоммерческих организациях²³⁵, а также о конституционности законодательства, регулирующего основания и порядок проведения проверок органами прокуратуры²³⁶. На судебном слушании по последнему делу выступал полномочный представитель Президента Российской Федерации — Кротов М. В., который заявил, что «в случае приобщения к материалам дела инициативных заключений «друга суда» открываются слишком широкие возможности отдельным организациям оказывать влияние на рассмотрение, дел в Суде». Таким образом, использование заключений «amicus curiae» в конституционном правосудии оценивалась не однозначно²³⁷.

Тем не менее, в октябре 2017 г. Конституционный Суд закрепил институт «друга суда» в Регламенте. Представляется, что данный институт имеет высокий правозащитный потенциал по делам по жалобам граждан на нарушение конституционных прав и свобод. С одной стороны, научная организация, представляющая заключение, может укрепить правовую позицию заявителя (и содержанием заключения, и в том числе своим статусом — научной организации). Проводимое научной организацией правовое исследование по конституционной проблеме в деле может быть гораздо глубже с точки зрения анализа правовых вопросов и шире по охвату — включать исследование международных актов и судебной практики межгосударственных органов по защите прав и свобод, сравнительно-правовых материалов зарубежных стран. С другой стороны, для самого Конституционного Суда в делах об установлении баланса между конституционными ценностями может быть полезным получить заключение с альтернативной точкой зрения.

Судьи Конституционного Суда еще на стадии изучения того или иного дела могут направить соответствующие материалы для изучения в различные ВУЗы, чтобы получить заключение по вопросам поступившей жалобы или ответы на вопросы самого судьи. Поэтому в некоторых делах заключения «amicus curiae» появляются уже на стадии решения вопроса о приемлемости жалобы.

Что касается практики применения данного института, то в настоящее время еще не накопился большой объем дел с использованием таких заключений, более того, основная масса таких судебных разбирательств приходится на период, предшествующий внесению изменений в Регламент.

Так, еще в 2006 г., российская неправительственная организация «Правозащитный центр Мемориал» принимал участие в судебном процессе КС РФ в качестве «amicus curiae». Данное НПО обратилось в Суд с целью получения разрешения на предоставление заключения как «друг суда» по делу «О проверке конституционности положений статей 16, 20, 112, 336, 376, 377, 380, 381, 382, 387, 388 и 389 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации в связи с запросом Кабинета Министров Республики Татарстан, жалобами открытых акционерных обществ «Нижнекамскнефтехим» и «Хакасэнерго», а также жалобами ряда граждан»²³⁸. Суд позволил предоставить такое заключение, в котором НПО предоставлял материалы исследований об институте надзора в гражданском процессе, а также анализировал выработанный подход Европейского суда по правам человека к толкованию принципа правовой определенности²³⁹. Впоследствии данное заключение не было приобщено к материалам дела.

Также в 2011 г., до официального законодательного закрепления рассматриваемого института, на тот момент Президент Российской Федерации Д. А. Медведев предложил Совету по развитию институтов гражданского общества предоставить свои заключения по делам Ходорковского²⁴⁰ и Магнитского. Из этого можно сделать вывод, что еще за шесть лет до того, как институт «друга суда» закрепился в национальном законодательстве, начались первые шаги нашего государства в этой области, благодаря допуску гражданского общества для дачи своих заключений по самым громким и резонансным делам.

Еще один пример — в 2014 г. АНО «Институт права и публичной политики» направил в Конституционный Суд свое заключение по делу о проверке конституционности некоторых положений статьи Федерального закона «О некоммерческих организациях» и статьи Федерального закона «Об общественных объединениях». Среди общественности данное дело называлось «дело об иностранных агентах»²⁴¹. Под «иностранными агентами» подразумеваются общественные организации, которые осуществляют свою деятельность на территории Российской Федерации, а доход получают из различных иностранных источников. Заявители в данном деле жаловались на то, что присвоение статуса «иностранного агента» дискредитирует НКО.

Заключение АНО содержало в себе анализ законодательства Российской Федерации и Соединенных Штатов Америки по вопросам регулирования деятельности «иностранных агентов». АНО указала, что Закон США «О регистрации иностранных агентов» 1938 г. не является аналогом российскому закону ни своими целями, ни своим содержанием. Суд пришел к выводу, что отсылки к американскому законодательству для оправдания регулирования деятельности «иностранных агентов» в России — не обоснованы.

Следующее судебное разбирательство, в котором АНО «Институт права и публичной политики» выступил в качестве «друга суда», состоялось в 2015 г. по делу о проверке конституционности нескольких статей Федерального закона «О прокуратуре Российской Федерации» в части оснований проведения проверок органами прокуратуры и полномочий прокурора в ходе данных проверок²⁴². Разбирательство было инициировано коллективной жалобой нескольких общественных организаций. Судья-докладчик сделал соответствующие запросы в некоторые государственные органы, образовательные учреждения и научно-исследовательские центры, которые предоставили свои заключения касательно конституционности оспариваемых положений Федерального закона. Однако стоит отметить, что ни в жалобе заявителей, ни в одном из заключений не был затронут вопрос соответствия рассматриваемых положений закона с международными стандартами деятельности прокуратуры в области надзора.

«Институт права и публичной политики» в своем заключении отметил, что для Российской Федерации обладают юридически значимой силой международно-правовые акты касательно роли, деятельности и организации органов прокуратуры. Данные акты были разработаны как одни из условий для присоединения нашей страны к Совету Европы и отражены в решениях Европейского Суда. АНО указывает на необходимость оценивать оспариваемые положения Федерального закона «О прокуратуре Российской Федерации» в ключе соответствия данных положений стандартам Совета Европы. По результатам проведенной оценки АНО отмечает отсутствие в оспариваемых положениях Федерального закона некоторых гарантий защиты прав физических и юридических лиц при осуществлении проверок органами прокуратуры, тогда как данные гарантии признаны на международном уровне.

Данное заключение «amicus curiae» было приобщено Судом к материалам дела. Впоследствии, в рамках судебного заседания, участвующий в разбирательстве представитель Президента Российской Федерации ходатайствовал о том, чтобы исключить данное заключение из материалов дела, но Конституционный Суд данное ходатайство отклонил. Суд указал на то, что вопрос приобщения заключений «друзей суда» к материалам дела относится исключительно к компетенции судьи-докладчика.

Юристы АНО «Институт права и публичной политики» продолжают готовить инициативные научные заключения: в 2018 г. заключение касалось дела об ограничении иностранного участия в СМИ; в 2019 г. было подготовлено заключение об обязанности властей обеспечивать порядок проведения митингов²⁴³.

Данные примеры представления заключения «amicus curiae» являются первым опытом использования института «друга суда» в конституционном правосудии России.

Дать обоснованную оценку, насколько ежегодно будет увеличиваться количество дел с участием «друзей суда», рассматриваемых Конституционным Судом РФ, сложно. В то же время, как отмечают российские исследователи, в зарубежной судебной практике, в межгосударственных органах по защите прав и свобод (например, Европейском Суде по правам человека) данный институт распространен²⁴⁴.

Так, Верховный Суд Великобритании часто привлекает различные некоммерческие организации в качестве «друзей суда» (в английском судопроизводстве «amicus curiae» именуются «intervener») при рассмотрении дел. В 1995 г. количество таких «друзей суда» в судебных разбирательствах равнялось нулю. Спустя более чем двадцать лет, к настоящему времени, благодаря накоплению судебной практики и формированию обычая, «друзья суда» принимают участие в одной трети всех дел, рассматриваемых Верховным Судом²⁴⁵.

Представляется, что помимо федерального уровня конституционного правосудия у института «amicus curiae» есть перспективы применения в деятельности конституционных (уставных) судов субъектов Российской Федерации.

Конституционные (уставные) суды субъектов рассматривают вопросы соответствия законов данных субъектов, иных актов конституции (уставу) субъекта в порядке, определенном законом субъекта. Объектом проверки, совпадающим для Конституционного Суда и конституционного (уставного) суда, которая инициируется обращением, является закон субъекта²⁴⁶.

Исходя из полномочий конституционных (уставных) судов субъектов РФ, к которым относится рассмотрение обращений граждан и их объединений в случае проверки законов субъекта и иных актов на соответствие Конституции (уставу) субъекта, можно предположить, что использование заключений «amicus curiae» уставными судами было бы возможным и вполне эффективным.

Аналогично закреплению данного института в регламенте Конституционного Суда, полагаем, что подобное урегулирование возможно и на региональном уровне — в регламентах некоторых конституционных (уставных) судов субъектов. Так, Уставный Суд Калининградской области в силу своей компетенции рассматривает обращения граждан. В силу конституционных принципов российского федерализма регулирование прав и свобод находится в компетенции федерального законодателя, однако защита прав и свобод относится к совместному ведению. Обращения граждан о несоответствии предмета проверки — закона субъекта, муниципального правового акта Уставу субъекта также зачастую содержат правовую аргументацию со ссылкой на статьи Конституции РФ о правах и свободах, конституционные принципы. В этом смысле решения Уставного Суда также могут иметь резонансный характер, представлять интерес для общественности, затрагивать широкий круг субъектов правоприменения.

Конституционные (уставные) суды субъектов часто создают консультативные научные или экспертные советы. Однако численность членов таких советов ограничена, их деятельность может носить факультативный характер. В этих условиях включение института заключений «amicus curiae» в регламент соответствующего уставного суда могло бы стать новым направлением взаимодействия науки и практики.

Представляется целесообразным рассмотреть возможность внесения изменений в Регламент Уставного Суда Калининградской области и закрепить статус инициативных научных заключений «amicus curiae», например, путем дополнения Регламента новым параграфом § 18.1 «Инициативные научные заключения»²⁴⁷. Содержание института инициативных научных заключений может быть построено на основе положений Регламента Конституционного Суда. Заключение, направляемое в Уставный Суд Калининградской области, должно быть подготовлено научной организацией, являющейся компетентной в сфере права; содержать правовую позицию по делу; основываться на принципах объективности, научности. На наш взгляд, заключение не может носить лоббистский характер, должно быть свободно от политических и иных пристрастий. Целью заключения должно быть рассмотрение проблемы, заявленной в деле, с точки зрения защиты прав и свобод граждан, конституционных принципов. В то же время заключения по своему характеру не должны вторгаться в компетенцию суда, подменять стороны в деле. Уставный Суд сам решает вопрос о приобщении заключения к делу и возможности учета его по содержанию для вынесения решения.

Получение и анализ заключений «amicus curiae» может быть поручено секретариату суда. С помощью заключений секретариат и судьи смогут анализировать аспекты спорного вопроса по конкретному делу.

Подводя итог, отметим, что новелла Регламента Конституционного Суда РФ о введении института инициативных научных заключений представляет большой научный и практический интерес. С одной стороны, Суд предоставляет возможность научным организациям принять участие в определенной косвенной форме отправления конституционного правосудия путем подготовки и направления Суду правового заключения, что повышает открытость суда и его доступность. С другой стороны, заключения друга суда могут помочь в защите прав и свобод граждан по резонансным делам (например, о свободе собраний, праве на объединение): правовое заключение о нарушении прав и свобод по конституционным жалобам может усилить позицию заявителя аргументами с использованием международно-правовых актов, судебной практикой зарубежных стран.

Введение института инициативных научных заключений на уровне конституционных (уставных) судов может быть предметом анализа и обсуждения. Думается, что данный институт мог бы быть полезен для уставных судов, которые рассматривают большое количество дел, включая, обращения граждан. Так, полагаем, что изменения в Регламент Уставного Суда Калининградской области об инициативных научных заключениях свидетельствовали бы об открытости суда, и в целом способствовали повышению качества и справедливости судебного разбирательства при реализации уставного правосудия.

Литература

1. Блохин П. Д. О спорных моментах в понимании института amicus curiae и его возможного облика в российском конституционном судопроизводстве // Сравнительное конституционное правосудие. 2015. № 1. С. 130–143.

2. Блохин П. Д., Кряжкова О. Н. Как защитить свои права в Конституционном Суде: Практическое руководство по обращению с жалобой в Конституционный Суд России. 2-е изд. М.: Институт права и публичной политики, 2015. 226 с.

3. Вайпан Г. «Друг суда» (amicus curiae) в российском конституционном судебном процессе // Прецеденты и позиции. 2015. № 4. С. 35–41.

4. Кряжкова О. Н. Стратегия защиты в Конституционном Суде России: Практическое руководство / О. Н. Кряжкова, О. Г. Подоплелова. М.: Институт права и публичной политики, 2018.196 с.

5. Меморандум Правозащитного центра Мемориал о роли органов конституционной юстиции в исполнении решений Европейского Суда по правам человека и об исполнении решений, вынесенных в отношении надзорного производства в российском гражданском процессе // URL: http://www.sutyajnik.ru/documents/1640.htm (дата обращения: 10.09.2019).

Сведения об авторе: Герасимова Евгения Вячеславовна, канд. юрид. наук, доцент, заведующая кафедрой международного и европейского права Юридического института Балтийского федерального университета им. И. Канта, г. Калининград. E-mail: e.gerasimova@mail.ru

Information about the author: Evgeniya V. Gerasimova, candidate of law, associate professor, Head of the Chair for International and European Law, Law Institute of Immanuel Kant Baltic Federal University, Kaliningrad. E-mail: e.gerasimova@mail.ru

Принципы института юридической ответственности

Глинда А. И.

Аннотация. Статья посвящена исследованию состава принципов института юридической ответственности на основе доктринальных наработок в теории права, а также изучения действующего законодательства Республики Беларусь.

Несмотря на фундаментальный характер заявленной тематики, она не теряет актуальности, поскольку понимание сущности принципов института юридической ответственности и следование им в процессе применения ответственности оказывает существенное влияние на эффективность системы права в целом.

Ученые дают различные определения принципам юридической ответственности, отсутствует единство также в понимании их состава. При этом, содержание принципов того или иного отраслевого вида юридической ответственности раскрывается в специальных нормативных правовых актах.

Автором предлагается рассматривать принципы института юридической ответственности в качестве концентрированного идейного воплощения сущности юридической ответственности, как механизма охраны и восстановления общественных отношений от неправомерных внутренних посягательств.

В статье дается характеристика основных, по мнению автора, принципов института юридической ответственности: законность, равенство в применении, неотвратимость, справедливость, виновная ответственность и гуманизм.

Ключевые слова: институт юридической ответственности, принципы, законность, равенство в применении, неотвратимость, справедливость, виновная ответственность, гуманизм

The principles of the institute of legal responsibility

Hlinda H. I.

Abstract. The article is devoted to the study the principles of the institute of legal responsibility on the basis of doctrinal developments in the theory of law, as well as the study of the current legislation of the Republic of Belarus. Despite the fundamental nature of the declared topic, it does not lose relevance, since understanding the essence of the principles of the institute of legal responsibility and following it in the process of applying responsibility, which has a significant impact on the effectiveness of the legal system as a whole.

Scientists give various definitions to the principles of legal responsibility, there is no unity in their composition and understanding. In addition, the content of the principles of this or that branch type of legal responsibility is disclosed in special regulatory legal acts.

The author proposes to consider the principles of the institute of legal responsibility as a concentrated ideological embodiment of the essence of legal responsibility, as a mechanism for protecting and restoring public relations from unlawful internal encroachments.

The article describes the main, according to the author, principles of the institution of legal responsibility: legality, equality in application, inevitability, justice, guilty responsibility and humanism.

Keywords: institute of legal responsibility, principles, legality, equality in application, inevitability, justice, guilty responsibility, humanism

В современной науке серьезное внимание уделяется изучению принципов института юридической ответственности, что влечет достаточно высокий уровень исследованности данного вопроса²⁴⁸.

Вместе с тем, авторы по-разному определяют понятие принципов юридической ответственности и столь же разнообразен перечень выделяемых принципов.

Профессор Н. В. Сильченко именует принципы применения юридической ответственности основными идеями, которые придают данному процессу легальный характер, и выделяет законность, неизбежность, ответственность за вину, целесообразность и индивидуализацию ответственности²⁴⁹.

В. С. Бялти С. Н. Трипутин предлагают принципы юридической ответственности определять как основные идеи, начала и ориентиры, которыми необходимо руководствоваться при привлечении правонарушителей к юридической ответственности. В качестве основных принципов юридической ответственности онивыделяют следующие: законность, справедливость, неотвратимость, своевременность, целесообразность, обоснованность и гуманизм²⁵⁰.

Согласно термину, изложенному в Элементарных началах общей теории права, принципы юридической ответственности — требования, которым должны отвечать основания ответственности и деятельность по ее применению. К их числу отнесены ответственность лишь за деяние, являющееся противоправным, принцип справедливости, принцип законности, принцип целесообразности, принцип неотвратимости²⁵¹.

По мнению В. М. Баранова основные принципы юридической ответственности в совокупности представляют собой ее обобщенную характеристику. Принципы юридической ответственности — это внутренние закономерности существования и развития данного правового института, выражающие его природу и назначение. Принципами юридической ответственности являются: законность основания; гуманизм ответственности; персонифицированность (индивидуализация) возложения; нормативно-правовая регламентированность (закрепленность) осуществления; недопустимость сочетания двух и более видов юридической ответственности за одно правонарушение; обоснованность и своевременность установления юридической ответственности²⁵².

Основными принципами юридической ответственности Н. И. Матузов называет следующие: 1) принцип законности 2) принцип обоснованности 3) принцип неотвратимости 4) принцип справедливости 5) принцип гуманизма 6) презумпция невиновности²⁵³.

М. Г. Смирнова отмечает, что принципы юридической ответственности служат реализации целей института юридической ответственности. К ним относятся: неотвратимость, законность, обоснованность, справедливость, целесообразность²⁵⁴.

На наш взгляд, в числе основных необходимо выделить принципы законности, равенства в применении, неотвратимости, виновной ответственности, справедливости и гуманизма.

Принцип законности предполагает привлечение к ответственности не иначе как на основании выраженного в установленной форме акта компетентного субъекта с соблюдением строго регламентированной процедуры, а также наличие четко определенных оснований ответственности, которые известны заранее.

Исходные положения принципа законности заключены в Основном законе. Согласно статье 26 Конституции Республики Беларусь никто не может быть признан виновным в преступлении, если его вина не будет в предусмотренном законом порядке доказана и установлена вступившим в законную силу приговором суда. Обвиняемый не обязан доказывать свою невиновность.

Так, для применения ответственности обязательным условием является наличие состава правонарушения, который должен иметь место в полном объеме. Кроме того, ответственность должна быть обоснованной, что предполагает наличие факта правонарушения большей или меньшей степени общественной опасности.

Для публично-правовых видов юридической ответственности характерно четкое формулирование принципа законности в нормативно-правовом акте, ее устанавливающем.

В частности, в соответствии с частью 2 статьи 4.2 Кодекса Республики Беларусь об административных правонарушениях принцип законности состоит в том, что привлечение и освобождение от административной ответственности осуществляются не иначе как по постановлению (решению) компетентного органа (должностного лица) и на основании настоящего Кодекса.

Уголовный кодекс Республики Беларусь в состав принципа законности уголовной ответственности включает также положение о толковании. Нормы Кодекса подлежат строгому толкованию. Применение уголовного закона по аналогии не допускается.

Для данных видов ответственности характерно также наличие отдельного нормативного акта, устанавливающего строго регламентированный процесс привлечения к ответственности, в рамках которого серьезное внимание уделяется соблюдению прав лица, привлекаемого к ответственности. Существенное нарушение процессуальных норм влечет установленную законом ответственность и признание решений, принятых по делу не имеющими юридической силы.

Статьей 22 Конституции Республики Беларусь установлено, что все равны перед законом и имеют право без всякой дискриминации на равную защиту прав и законных интересов.

Для института юридической ответственности равенство предполагает ее применение независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения, места жительства, отношения к религии, убеждений, принадлежности к общественным объединениям, а также других обстоятельств.

Таким образом никакие индивидуальные характеристики личности не дают «иммунитета» от привлечения к законно установленной ответственности, а условия освобождения от ответственности (от взыскания, наказания) также едины для всех, как и условия ее применения.

Неотвратимость предполагает нацеленность на установление всех совершаемых правонарушений и рассмотрения их на предмет необходимости применения ответственности. Никто не должен избежать установленной законом ответственности в случае совершения правонарушения.

Неотвратимость ответственности позволяет реализовать функцию предотвращения правонарушений как со стороны лица, привлеченного к ответственности (частная превенция), так и со стороны иных лиц, у которых на основании реализованной неизбежной ответственности за совершенное деяние, формируется убежденность в недопустимости безнаказанного нарушения закона.

Несоблюдение данного принципа грозит подрывом эффективности системы института юридической ответственности.

Справедливость — принцип института юридической ответственности, который подразумевает учет всех обстоятельств совершения правонарушения и применения взыскания (наказания), соответствующего степени его общественной опасности, учет индивидуальных особенностей и деталей совершенного деяния, а также личности лица, его совершившего.

По нашему мнению, принципом справедливости охватывается соразмерность, своевременность и целесообразность юридической ответственности. Справедливыми можно считать только такие меры, которые способствуют достижению целей юридической ответственности, а также примененные в пределах промежутка времени, когда лицо, совершившее противоправное деяние, способно осознать причинно-следственную связь совершенного правонарушения и негативных последствий в виде привлечения его к ответственности. Та же схема действует и в отношении общей превенции: наиболее эффективное влияние на общественное сознание окажет максимально сжатое во времени развитие событий от неправомерных действий (бездействий) до негативных последствий для нарушителя.

Вина в совершении правонарушения — ключевой момент, который определяет степень осознанности противоправного деяния со стороны субъекта правонарушения.

Институт юридической ответственности строится на принципе исключительно виновной ответственности, что закреплено законодательно на уровне Конституции Республики Беларусь (статья 26), а также фиксируется в положениях нормативных правовых актов об ответственности (часть 6 статьи 4.2 Кодекса Республики Беларусь об административных правонарушениях, часть 5 статьи 3 Уголовного кодекса Республики Беларусь).

Ответственность без вины недопустима. Упущение данного элемента состава правонарушения в процессе применения ответственности нарушает принципы справедливости и законности. Нарушение принципа виновной ответственности, равно как и нарушение принципа неотвратимости наказания, способствует подрыву в общественном сознании доверия к праву, формированию правового нигилизма в обществе.

Принцип гуманизма юридической ответственности основывается на конституционном признании человека, его прав, свобод и гарантий их реализации высшей ценностью и целью общества и государства.

Юридическая ответственность не преследует целей причинения физический страданий личности либо унижения ее человеческого достоинства. Меры взыскания (наказания) должны применяться в пределах достижения целей исправления и воспитания лица, привлекаемого к ответственности.

Принцип гуманизма предполагает, что в ходе защиты прав и свобод потерпевшего, той или иной сферы общественных отношений мерами юридической ответственности не должны нарушаться права и свободы отдельной личности, пусть даже совершившей общественно опасное деяние. Ограничение таких правы и свобод должно быть строго регламентировано и сдерживаться условиями необходимости и достаточности для достижения целей юридической ответственности.

Таким образом, полагаем, что принципы института юридической ответственности — это концентрированное идейное воплощение сущности юридической ответственности, как механизма охраны и восстановления общественных отношений от неправомерных внутренних посягательств.

Перечень принципов института юридической ответственности не является закрытым и может быть расширен или сужен в зависимости от наполнения содержанием выделяемых принципов, о чем свидетельствуют приведенные выше мнения ученых-правоведов.

Все принципы взаимосвязаны и действуют в совокупности. Нарушение любого из них влечет невозможность полноценного соблюдения остальных.

При этом соблюдение принципов законности, равенства в применении ответственности, неотвратимости, виновной ответственности, справедливости и гуманизма является неотъемлемым условием достижения целей института юридической ответственности.

Литература

1. Агульная тэорыя права: навуч. дапам. / М. У. Сільчанка, В. В. Сядзельнік, С. А. Жаўняровіч; падрэд. М. У. Сільчанкі. Гродна: ГрДУ, 2004. 298 с.

2. Бялт В. С. Принципы юридической ответственности / В. С. Бялт, С. Н. Трипутин // Вестник Санкт-Петербургского университета МВД России. 2016. № 3 (71). С. 28–32.

3. Козлова О. С. Справедливость как принцип юридической ответственности: автореф. дис. … канд. юрид. наук / Московский университет МВД России. М., 2005. 24 с.

4. Матузов Н. И. Теория государства и права: учебник / Н. И. Матузов, А. В. Малько // URL: http://pravo-olymp.ru/wp-content/uploads/2013/04/TGP_Matuzov_Malko.pdf. (дата обращения: 10.10.2019).

5. Мироненко М. Б. Принципы юридической ответственности в системе принципов права: автореф. дис. … канд. юрид. наук / Самарская гуманитарная академия. Саратов, 2001. 26 с.

6. Основы теории государства и права: учеб. пособие / под ред. В. А. Сапуна // URL: https://pure.spbu.ru/ws/portalfiles/portal/11944180/_.pdf (дата обращения: 12.10.2019).

7. Потапкин С. С. Принцип неотвратимости юридической ответственности и проблемы его реализации в правоприменительной практике: автореф. дис. … канд. юрид. наук / Московский государственный университет управления Правительства Москвы. М., 2009. 22 с.

8. Помогалов А. В. Неотвратимость юридической ответственности как принцип законности: автореф. дис. … канд. юрид. наук / Московский университет МВД России. М., 2007. 25 с.

9. Романов В. М. Принципы юридической ответственности и их реализация в деятельности органов внутренних дел: дис. … канд. юрид. наук. М., 2000. 182 с.

10. Теория государства и права: учебник / под ред. В. К. Баева. М.: Юристъ, 2003. 592 с.

11. Чураков А. Н. Принципы юридической ответственности: дис. … канд. юрид. наук. Самара, 2000. 226 с.

12. Элементарные начала общей теории права: учеб. пособие / И. В. Гойман-Калинский, Г. И. Иванец, В. И. Червонюк; под общ. ред. В. И. Червонюка // URL: http://law.niv.ru/doc/dictionary/theory-of-law/articles/83/principy-yuridicheskoj-otvetstvennosti.htm (дата обращения: 10.10.2019).

Сведения об авторе: Глинда Анна Ивановна, магистр юридических наук, аспирант Белорусского государственного университета. E-mail: slyann@mail.ru

Information about the author: Нlinda Hanna, Master of Laws, Postgraduate Student, Belarusian State University. E-mail: slyann@mail.ru

Антикоррупционный стандарт поведения муниципального служащего

Казанцева О. Л.

Аннотация. В силу действующего законодательства введение антикоррупционных стандартов поведения относится к одному из основных направлений деятельности государственных органов. Целью статьи является исследование и анализ правовой базы формирования антикоррупционных стандартов поведения муниципальных служащих, а также возникающих проблем при его практической реализации. Проведенный анализ позволил сделать вывод о том, что необходимо обратить особое внимание на необходимость закрепления легального определения антикоррупционного стандарта поведения, поскольку он должен быть единым на всей территории Российской Федерации и не может толковаться органами публичной власти по своему усмотрению. В настоящее время содержание антикоррупционного стандарта поведения определяется учеными и правоприменителями по-разному, что в результате приводит к необоснованному сужению или расширению антикоррупционного стандарта поведения. В качестве решения изложенных в статье проблем и разногласий по содержательной части антикоррупционного стандарта поведения сформулированы предложения по унификации антикоррупционного стандарта поведения государственных (муниципальных) служащих на федеральном уровне.

Ключевые слова: коррупция, антикоррупционный стандарт, муниципальный служащий.

Anti-corruption standard of conduct for a municipal employee

Kazantseva O. L.

Abstract. By virtue of the current legislation, the introduction of anti-corruption standards of behavior is one of the main activities of state bodies. The purpose of the article is to study and analyze the legal framework for the formation of anti-corruption standards for the behavior of municipal employees, as well as the problems encountered in its practical implementation. The analysis made it possible to conclude that it is necessary to pay special attention to the need to consolidate the legal definition of an anti-corruption standard of behavior, since it must be uniform throughout the Russian Federation and cannot be interpreted by public authorities at its discretion. Currently, the content of the anti-corruption standard of behavior is determined by scientists and law enforcement in different ways, which as a result leads to an unjustified narrowing or expansion of the anti-corruption standard of behavior. As a solution to the problems and disagreements set forth in the article on the substantive part of the anti-corruption standard of behavior, proposals are formulated to unify the anti-corruption standard of behavior of state (municipal) employees at the federal level.

Keywords: corruption, anti-corruption standard, municipal employee.

В российском государстве власть принадлежит многонациональному народу. Это следует из положения ст. 3 Конституции РФ, предусматривающего, что народ является единственным источником власти, осуществлять которую он может непосредственно либо через органы государственной власти и органы местного самоуправления.

Органы местного самоуправления имеют двойственную природу и не входят в систему органов государственной власти, обладая организационной, финансово-экономической, территориальной, компетенционной самостоятельностью.

В органах местного самоуправления свою профессиональную деятельность осуществляют муниципальные служащие. Муниципальная служба в соответствии с Федеральным законом от 02.03.2007 № 25-ФЗ «О муниципальной службе» — это профессиональная деятельность граждан, которая осуществляется на постоянной основе на должностях муниципальной службы, замещаемых путем заключения трудового договора (контракта) (ст. 2)²⁵⁵. Муниципальным служащим в силу ст. 10 указанного Федерального закона является гражданин, исполняющий в порядке, определенном муниципальными правовыми актами в соответствии с федеральными законами и законами субъекта Российской Федерации, обязанности по должности муниципальной службы за денежное содержание, выплачиваемое за счет средств местного бюджета.

Муниципальные служащие исполняют властные публичные полномочия, в связи с чем, законодатель наделяет их особым правовым статусом, предъявляет к ним повышенные требования, а также вводит дополнительные обязанности, ограничения и запреты, которые являются неотъемлемой частью правового статуса муниципального служащего. Данное положение обусловлено значением публичной службы, разновидностью которой является муниципальная служба, а потому лица, претендующие на замещение должностей муниципальной службы, осознанно принимают условия ее прохождения. Глава государства В. В. Путин отмечал: «Любой гражданин, который хотел бы стать муниципальным или госслужащим, должен понимать, что вступление в должность связано с жесткими антикоррупционными требованиями, с определенными ограничениями, которые человек обязан строго соблюдать. И мы исходим из того, что он берет эти обязательства на себя добровольно».

Элементами правового статуса муниципального служащего являются права, обязанности, гарантии, ограничения и запреты, требования к служебному поведению, а также ответственность. Центральной частью правового статуса муниципального служащего являются ограничения, связанные с муниципальной службой, условия, при которых гражданин не может быть принят на гражданскую службу, а муниципальный служащий не может продолжать муниципальную службу, запреты, связанные с муниципальной службой, а также требования к служебному поведению. Кроме ограничений и запретов, законодатель устанавливает порядок предотвращения и урегулирования конфликта интересов на муниципальной службе, а также обязанность муниципального служащего представлять сведения о доходах, об имуществе и обязательствах имущественного характера, закрепленной в ст. 15 Федерального закона «О муниципальной службе».

Пункт 5 ст. 7 Федерального закона «О противодействии коррупции»²⁵⁶ предусматривает в качестве одного из направлений деятельности органов государственной власти по повышению эффективности противодействия в сфере коррупции введение антикоррупционных стандартов, то есть установление для соответствующей области деятельности единой системы запретов, ограничений и дозволений, обеспечивающих предупреждение коррупции в данной области. П. 6 данной статьи предусматривает унификацию прав государственных и муниципальных служащих, лиц, замещающих государственные должности Российской Федерации, государственные должности субъектов Российской Федерации, должности глав муниципальных образований, муниципальные должности, а также устанавливаемых для указанных служащих и лиц ограничений, запретов и обязанностей.

Поскольку базовые положения в сфере противодействия коррупции закреплены именно в Федеральном законе «О противодействии коррупции», именно он лег в основу формирования российского антикоррупционного законодательства. Антикоррупционные стандарты поведения для муниципальных служащих также предусматриваются Федеральным законом от 02.03.2007 № 25-ФЗ «О муниципальной службе в Российской Федерации» (напр., ст. 13, 14, 14.1, 15).

Возникает вопрос по содержательной части антикоррупционного стандарта поведения муниципального служащего. Поскольку определение антикоррупционного стандарта поведения, содержащееся в Федеральном законе «О противодействии коррупции», не дает представления о единой системе запретов, ограничений и дозволений, разные авторы рассматривают содержание антикоррупционного стандарта по-своему, наполняя его по своему усмотрению различными антикоррупционными механизмами.

Например, П. И. Сащенко полагает, что антикоррупционные стандарты должны касаться, в том числе и процедурных или технических вопросов²⁵⁷. В. В. Наумов и А. М. Станкевич под антикоррупционными стандартами поведения государственных или муниципальных служащих понимают комплексный нормативный правовой (локальный) акт, «который должен закрепить не только корпоративные (внутренние) правовые, но этические нормы и правила (в совокупности — запреты, ограничения, обязанности и дозволения) антикоррупционного поведения правоохранителя в профессиональной и бытовой сферах, в целях формирования у личного состава высоких моральных устоев, влекущих понимание необходимости строгого следования соответствующим одобряемым поведенческим моделям»²⁵⁸. В свою очередь, Н. А. Антонова относит к общему понятию «антикоррупционные стандарты» такие категории как запреты, ограничения, требования к поведению²⁵⁹. Следует отметить, что наличие множественных точек зрения по содержанию антикоррупционных стандартов поведения обусловлено отсутствием единого унифицированного стандарта, а также изобилием различных нормативных актов различного уровня, регулирующих эту сферу общественных отношений.

К антикоррупционным стандартам поведения муниципального служащего относятся:

— обязанность соблюдать ограничения, выполнять обязательства и требования к служебному поведению, не нарушать запреты, которые установлены федеральным законодательством (п. 10 ч. 1 ст. 12 Федерального закона «О муниципальной службе в Российской Федерации»);

— обязанность предварительно уведомлять представителя нанимателя о намерении выполнять иную оплачиваемую работу;

— обязанность передать принадлежащие муниципальному служащему ценные бумаги, акции (доли участия, паи в уставных (складочных) капиталах организаций) в доверительное управление в соответствии с гражданским законодательством Российской Федерации в случае, если владение ими приводит или может привести к конфликту интересов;

— обязанность уведомлять об обращении каких-либо лиц в целях склонения к совершению коррупционных правонарушений (ст. 9, п. 7 ч. 3 ст. 12.1 Федерального закона «О противодействии коррупции»);

— обязанность представлять в установленном порядке сведения о своих доходах, расходах, об имуществе и обязательствах имущественного характера, а также о доходах, расходах, об имуществе и обязательствах имущественного характера своих супруги (супруга) и несовершеннолетних детей (ст. 8, п. 4.3 ч. 3 ст. 12.1 Федерального закона «О противодействии коррупции»);

— обязанность принимать меры по предотвращению и урегулированию конфликта интересов (ст. 11, п. 4.1 ч. 3 ст. 12.1 Федерального закона «О противодействии коррупции»);

— запрет на получение вознаграждений (подарков и иных) в связи с исполнением должностных обязанностей (п. 7 ч. 3 ст. 12.1 Федерального закона «О противодействии коррупции», п. 5 ч. 1 ст. 14 Федерального закона «О муниципальной службе в Российской Федерации»);

— ограничение при замещении должности муниципальной службы или поступлении на нее в случае близкого родства или свойства (родители, супруги, дети, братья, сестры, а также братья, сестры, родители, дети супругов и супруги детей) с муниципальным служащим, если замещение должности связано с непосредственной подчиненностью или подконтрольностью одного из них другому (п. 5 ч. 1 ст. 13 Федерального закона «О муниципальной службе в Российской Федерации»). Гражданин не может быть назначен на должность главы местной администрации по контракту, а муниципальный служащий не может замещать должность главы местной администрации по контракту в случае близкого родства или свойства (родители, супруги, дети, братья, сестры, а также братья, сестры, родители, дети супругов и супруги детей) с главой муниципального образования (ч. 1.1. ст. 13);

— запрет получать в связи с должностным положением или в связи с исполнением должностных обязанностей вознаграждения от физических и юридических лиц (подарки, денежное вознаграждение, ссуды, услуги, оплату развлечений, отдыха, транспортных расходов и иные вознаграждения) (п. 5 ч. 1 ст. 14 Федерального закона «О муниципальной службе в Российской Федерации»);

— запрет осуществлять предпринимательскую деятельность (п. 3 ч. 1 ст. 14 Федерального закона «О муниципальной службе в Российской Федерации»);

— запрет состоять членом органа управления коммерческой организации, если иное не предусмотрено федеральными законами или если в порядке, установленном муниципальным правовым актом в соответствии с федеральными законами и законами субъекта Российской Федерации, ему не поручено участвовать в управлении этой организацией;

— запрет выезжать в командировки за счет средств физических и юридических лиц, за исключением командировок, осуществляемых на взаимной основе по договоренности органа местного самоуправления, избирательной комиссии муниципального образования с органами местного самоуправления, избирательными комиссиями других муниципальных образований, а также с органами государственной власти и органами местного самоуправления иностранных государств, международными и иностранными некоммерческими организациями (п. 6 ч. 1 ст. 14 Федерального закона «О муниципальной службе в Российской Федерации»);

— ограничение по муниципальной службе при прекращении гражданства РФ, прекращения гражданства иностранного государства-участника международного договора РФ, в соответствии с которым иностранный гражданин имеет право находиться на муниципальной службе, приобретения им гражданства иностранного государства либо получения им вида на жительство или иного документа, подтверждающего право на постоянное проживание гражданина РФ на территории иностранного государства, не являющегося участником международного договора РФ, в соответствии с которым гражданин РФ, имеющий гражданство иностранного государства, имеет право находиться на муниципальной службе, а также наличие гражданства другого государства (других государств), если иное не предусмотрено международным договором РФ;

— ограничение по муниципальной службе при представлении подложных документов или заведомо ложных сведений при поступлении на муниципальную службу (п. 8 ч. 1 ст. 13 Федерального закона «О муниципальной службе в Российской Федерации»);

— непредставления предусмотренных Федеральным законом № 25-ФЗ от 02.03.2007 «О муниципальной службе в Российской Федерации», Федеральным законом от 25.12.2008 № 273-ФЗ «О противодействии коррупции» и другими федеральными законами сведений или представления заведомо недостоверных или неполных сведений при поступлении на муниципальную службу;

— утрата представителем нанимателя доверия к муниципальному служащему в случаях несоблюдения ограничений и запретов, требований о предотвращении или об урегулировании конфликта интересов и неисполнения обязанностей, установленных в целях противодействия коррупции федеральным законодательством о муниципальной службе и противодействии коррупции.

Большую роль в формировании антикоррупционных стандартов поведения муниципальных служащих играет Указ Президента РФ от 29.06.2018 № 378 «О Национальном плане противодействия коррупции на 2018–2020 годы», который предусматривает мероприятия, направленные на повышение эффективности просветительских, образовательных и иных мероприятий, направленных на формирование антикоррупционного поведения государственных и муниципальных служащих, популяризацию в обществе антикоррупционных стандартов и развитие общественного правосознания²⁶⁰.

В подзаконных нормативных правовых актах также могут быть установлены общие порядки и положения для государственных и муниципальных служащих. Например, Указ Президента РФ от 01.07.2010 № 821 «О комиссиях по соблюдению требований к служебному поведению федеральных государственных служащих и урегулированию конфликта интересов»²⁶¹ устанавливает порядок формирования и деятельности таких комиссий и является общим актом для всех федеральных государственных служащих независимо от сферы деятельности федерального государственного органа. В свою очередь, органам местного самоуправления рекомендовано руководствоваться данным Указом при разработке соответствующих положений о комиссиях по соблюдению требований к служебному поведению муниципальных служащих и урегулированию конфликта интересов (п. 8 Указа).

Подводя итог, можно сделать вывод о том, что законодательно внятное понятие антикоррупционного стандарта поведения муниципального служащего отсутствует, что порождает различное его толкование и различное отношение правоприменителей и ученых к набору элементов, водящих в антикоррупционный стандарт поведения. Представляется, что для государственных и муниципальных служащих требования к антикоррупционному стандарту должны быть одинаковыми, учитывая публичный характер осуществляемой ими службы. Антикоррупционный стандарт поведения государственных и муниципальных служащих должен быть единым на всей территории Российской Федерации и должен пониматься и применяться единообразно, в связи с чем, требуется его унификация именно в рамках принятия федерального законодательного акта.

Литература

1. Антонова Н. А. Проблемы закрепления антикоррупционных стандартов в области государственной и муниципальной службы // Конституционное и муниципальное право. 2016. № 10. С. 28–30.

2. Наумов В. В., Станкевич А. М. К вопросу о формировании антикоррупционного стандарта поведения сотрудников Следственного комитета РФ // Вестник Екатерининского института. 2017. № 3 (39). С. 108,106–109.

3. Сащеко П. И. О некоторых проблемах разработки антикоррупционных стандартов // Проблемы укрепления законности и правопорядка: наука, практика, тенденции. 2014. № 7. С. 74. С. 72–79.

Сведения об авторе: Казанцева Олеся Леонидовна, кандидат юридических наук, доцент кафедры конституционного и международного права юридического института Алтайского государственного университета, г. Барнаул. E-mail: verwaltung@mail.ru

Information about the author: Kazantseva Olesya Leonidovna, Candidate of Law, Associate Professor of the Department of Constitutional and International Law of the Law Institute of Altai State University. E-mail: verwaltung@mail.ru

Мировоззренческие позиции правозащитников в России (50–80-е гг. ХХ в.)

Казьмин В. Н., Казьмина М. В.

Аннотация. В статье анализируется процесс формирования инакомыслия в советском обществе в середине 50-х — начале 90-х гг. ХХ в. Выявлены содержание, характерные черты и особенности протестного мировоззрения советских граждан в периоды «оттепели», консервации советской системы («застой») и «перестройки».

В указанный период происходил сложный процесс формирования различных идеологических взглядов. Во время хрущевской «оттепели», когда произошло смягчение политического режима, инакомыслие проявлялось в выступлениях одиночек, поверивших в демократизацию страны и свободу слова, в том числе и внутри правящей коммунистической партии. Однако, это явление продолжалось недолго, и вскоре было пресечено в уголовном порядке.

В период «застоя» начался процесс формирования различных мировоззренческих течений, затрагивающих интересы правящей партии и властных органов. Итогом противостояния стал полный разгром всех организационных структур инакомыслия в регионах в начале 80-х гг. ХХ в.

С провозглашением политики перестройки в обществе сложилась принципиально новая ситуация. Демократизация страны, гласность, свобода слова способствовали возникновению множества неформальных организаций различной мировоззренческой ориентации. Началась конкурентная борьба различных идеологий по модернизации государственного устройства страны. Результатом этой борьбы стало устранение от власти правящей коммунистической партии и приход на ее место новых политических сил, провозгласивших идеи либеральной экономики и правового государства.

В заключении статьи авторы пришли к выводу, что решение сложнейших внешних и внутренних проблем, обеспечение определенной стабильности и перспектив для дальнейшего развития страны, возможно лишь на основе синтеза различных мировоззренческих концепций, учитывающих потребности общества и государства, соблюдения баланса интересов различных социальных слоев.

Ключевые слова: инакомыслие, судебные процессы, противостояние, демократизация, синтез мировоззрений.

Ideological positions of human rights defenders in Russia (50–80-ies of XX century)

Kazmin V. N., Kazmina M. V.

Abstract. The article analyses the process of forming dissent in Soviet society in the mid-1950s and early 1990s. The content, characteristic features and peculiarities of the protest world view of Soviet citizens during the periods of “thaw,” preservation of the Soviet system (“stagnation”) and “restructuring” have been revealed.

During this period there was a complex process of formation of various ideological views. During the Khrushchev “thaw,” when the political regime was softened, dissent was evident in the speeches of singles who believed in the democratization of the country and freedom of speech, including within the ruling Communist Party. However, the phenomenon did not last long and was soon prosecuted.

During the period of “stagnation,” the process of formation of various world-view currents affecting the interests of the ruling party and power bodies began. The result of the confrontation was a complete defeat of all organizational structures of dissent in the regions in the early 1980s.

With the proclamation of a policy of restructuring, there is a fundamentally new situation in society. Democratization of the country, transparency, freedom of speech has contributed to the emergence of many informal organizations of different world views. The competition of various ideologies to modernize the state structure of the country began. As a result of this struggle, the ruling Communist Party was removed from power and new political forces came to its place, proclaiming the ideas of a liberal economy and a rule of law.

In the conclusion of the article, the authors concluded that the solution of the most difficult external and internal problems, the provision of certain stability and prospects for the further development of the country, is possible only through the synthesis of different world-view concepts, taking into account the needs of society and the State, the balance of interests of different social strata.

Keywords: dissent, trials, confrontation, democratization, synthesis of worldviews.

Советское общество на протяжении своего становления и развития никогда не было идеологически единым и однородным. Особенно это проявлялось в условиях ослабления контроля со стороны власти за обществом и гражданами. Примером тому является время середины 1950-х — начала 1960-х гг., получившее название «оттепель».

В этот период начинается процесс ограниченной демократизации, который способствует появлению инакомыслия в стране. Главным его источником являлась художественная литература. Именно она оказывала значительное воздействие на граждан, формируя протестное мировоззрение и действия.

Однако в рамках этого периода мировоззренческие взгляды в основном не выходили за рамки господствовавшей идеологии марксизма-ленинизма. Это утверждают и многие будущие участники протестных действий²⁶². Естественно, что центры протестного мировоззрения и действий формировались в Москве и Ленинграде, других крупных городах. Именно там имелись широкие возможности для получения информации, концентрировались научные, культурные и учебные заведения.

В Москве начало оформляться диссидентство с его базовыми первоначальными принципами: уважение к закону, отказ от насилия, стремление к гласности, личная ответственность за судьбу страны²⁶³. Важным фактором, способствовавшим формированию инакомыслия, стали решения ХХ съезда КПСС, осудившего культ личности Сталина и репрессивную политику.

Противоречия «оттепели» особенно ярко проявлялись в закрытом письме ЦК КПСС от 19.12.1956 «Об усилении политической работы партийных организаций в массах и пресечении вылазок антисоветских враждебных элементов». В довольно объемном документе говорилось о бдительности советских граждан и своевременном пресечении преступных антисоветских действий и взглядов²⁶⁴.

Репрессии начали набирать обороты. За период «оттепели» по статьям антисоветская агитация и пропаганда Уголовного Кодекса РСФСР только за 1956–1960 гг. было осуждено 4676 человек. Пик приходился на 1957–1958 гг. За означенное время было осуждено 3380 человек²⁶⁵.

Неожиданным для власти стало то, что доля рабочих, осужденных за антисоветскую агитацию и пропаганду в 1957 г. составила почти 50%. На основе анализа материалов судов и прокуратуры периода «оттепели» можно сделать вывод, что инакомыслие было характерно для одиночек (более 90% осужденных). Больше половины осужденных (свыше 60%) оказались в заключении просто за высказывание по тем или иным событиям в стране или в мире, за критику власти²⁶⁶. То есть, наказание было за образ мысли или недовольство внутренней и внешней политикой.

Власть упустила шанс осуществить мировоззренческий плюрализм в рамках существовавшей политической системы, развивая его, прежде всего, в первичных партийных организациях. Однако даже на этот шаг партийное руководство не пошло. Оно практически способствовало тому, что инакомыслие начало функционировать в разных формах вне рамок закона и системы в нелегальных или полулегальных формах, противопоставляя себя официальной идеологии.

Протестное мировоззрение стало оформляться по тем направлениям, на которые были наложены запреты для свободного обсуждения не только внутри общества, но и внутри партии, особенно в ее низовых ячейках. Исторический шанс трансформации советского общества был упущен. Власть и часть общества (диссиденты) пошли разными дорогами.

Следующий фактор идеологической «заморозки» имел внешний аспект. Он связан с последствиями решений ХХ съезда КПСС в отношении мирового социалистического лагеря. Осенью 1956 г. в ряде стран социализма возникли кризисные явления. Так в Польше руководство партии заявило, что культ личности является государственной системой, а не случайным эпизодом в деятельности советского государства.

В Венгрии произошло вооруженное восстание. Руководство этого государства заявило о выходе из Варшавского договора, независимости страны, мировоззренческом плюрализме. В ноябре на территорию Венгрии были введены советские войска.

Силовое подавление венгерского восстания повлияло на мировоззрение некоторой части советских граждан, особенно студенческой молодежи, получавшей информацию их зарубежных источников. Об этом говорит будущий диссидент А. Амальрик в статьях «Просуществует ли СССР до 1984 г.» и «Идеология в советском обществе», сыгравших важную роль в формировании инакомыслия²⁶⁷.

На рубеже окончания «оттепели» и прихода к власти Л. И. Брежнева начали оформляться нелегальные, полулегальные, неформальные кружки и организации со своими ценностными и мировоззренческими ориентирами протестного характера. Инакомыслие вступило в новый качественный период. Выступление одиночек, критиковавших руководство страны, недостатки внутренней и внешней политики в основном с позиций социализма, марксистско-ленинской идеологии уходило на второй план.

На первый план выдвинулись объединения разной мировоззренческой направленности. Можно классифицировать возникновение более десяти течений инакомыслия в СССР. Среди них наиболее значимыми являлись: религиозные (4 организации), национальные (7 организаций), правозащитные организации²⁶⁸.

Представители религиозного и националистического инакомыслия действовали, как правило, вне рамок советского законодательства. За это, например, были арестованы и осуждены 20 украинских националистов²⁶⁹. В середине 1960-х гг. оформилось правозащитное движение, заявившее, что будет действовать легально на основе закрепленных в Конституции СССР прав человека.

Важным фактором формирования инакомыслия в форме правозащитных действий брежневской эпохи была частичная реабилитация Сталина, свертывание его критики. Часть творческой интеллигенции не приняла «просталинской» корректировки идеологии и ушла в оппозицию. Таким образом, правозащитники создали определенную и очень влиятельную социальную базу для своей деятельности.

Оппозиционность части интеллигенции, ее поддержка правозащитников проявилась уже в ходе первых судебных процессов брежневского периода над поэтом И. Бродским, и писателями А. Синявским и Ю. Даниэлем. Их подвергли критике за публикацию произведений за границей и предъявили обвинение по статье 70 УК РСФСР «Антисоветская агитация и пропаганда, направленная на подрыв или ослабление советской власти»²⁷⁰. Группа интеллигенции и московского студенчества восприняли суд над А. Синявским и Ю. Даниэлем как посягательство на права человека и советскую Конституцию.

5 декабря 1965 г. (в день принятия Конституции СССР 1936 г.) на Пушкинской площади в Москве состоялся митинг под лозунгами гласности суда и уважения Конституции СССР. Формой протеста являлись и письма в защиту подсудимых. В органы власти было направлено несколько десятков писем с подписями видных представителей творческой интеллигенции²⁷¹.

Таким образом, по сравнению с хрущевской «оттепелью», власть получила организованное общественное сопротивление по защите конституционных прав граждан.

В 1970-х гг. начали оформляться мировоззренческие оппозиционные течения со своими лидерами. Власть в стране и зарубежные средства массовой информации заговорили о формировании политической оппозиции в СССР на базе недовольства проводимой политикой. Наибольшую опасность для правящего режима представляли А. Солженицын, А. Сахаров, Жорес и Рой Медведевы и др.²⁷² Они по-разному понимали содержание, способы и пути изменения советского общества. Общей для них являлась оценка положения в стране, которое расценивалось как кризисное и понимание необходимости перемен. Остановимся на базовых положениях их идей и программных требований.

А. И. Солженицын, на наш взгляд, представитель своеобразного мировоззренческого течения. Его сторонников называли «русскими националистами», «неославянофилами», «возрожденцами», последователями «христианской идеологии»²⁷³.

Недовольство позицией А. И. Солженицына у правящей элиты появилось давно, и связано с публикацией его первых произведений. Однако особую опасность он стал представлять с начала 1970-х гг. С этого времени его в КГБ СССР и на западе считали лидером инакомыслящих. В зарубежной прессе А. И. Солженицына называли «главным политическим борцом», «путеводной звездой либеральных сил в советской литературе»²⁷⁴.

Присуждение А. И. Солженицыну Нобелевской премии по литературе, а потом издание произведения «Архипелаг Гулаг», заставило КГБ и идеологические структуры отслеживать каждый его шаг в стране и характер публикаций за рубежом.

Сторонники писателя надеялись возродить русскую государственность, культуру, менталитет на основе возврата к православию, дореволюционным традициям и образцам. Помимо А. И. Солженицына подобные взгляды распространял самиздатовский журнал «Вече». В нем, например, содержалась статья В. Осипова «Обращение к нации», где говорилось о необходимости формирования национального самосознания русского народа²⁷⁵.

В последующих своих публицистических трудах А. И. Солженицын разработал довольно четкую программу действий: отказ от поддержки марксизма как единственной официальной идеологии; укрепление семьи, развитие образования, свобода религиозного просвещения; освобождение политзаключенных; сохранение партии, но с усилением роли Советов и др.²⁷⁶

Судьба А. И. Солженицына решилась в феврале 1974 г., когда он был арестован, лишен советского гражданства и выслан за рубеж. В современной России позиция Солженицына будет востребована, что показывает чествование его 100-летнего юбилея в декабре 2018 г., открытие памятника в Москве.

В 1970–1980-е гг. все большей поддержкой пользовалась идея формирования правового государства, защиты прав человека. В концентрированном виде она оформилась в трудах и взглядах А. Д. Сахарова («доктрина Сахарова»). Указанная доктрина базировалась на необходимости соблюдения прав человека, закрепленных в советской Конституции 1936 г.²⁷⁷. Этот парадокс объяснялся возможностью пропагандировать свои взгляды легально, опираясь именно на статьи Конституции СССР.

Трансформация и политизация данного правозащитного течения происходила постепенно. Вначале выдвигалось требование соблюдения прав человека, а потом была предпринята попытка с помощью структур западных государств контролировать ход их выполнения, опираясь на решения Хельсинского совещания 1975 г. Это сразу обострит отношение власти к позиции А. Д. Сахарова и его сторонников.

Далее, по мере знакомства с идеями западных либералов, в основу этого мировоззренческого направления были положены идеи общечеловеческого прогресса, первичность человеческой личности, гуманизм. Предполагалась постепенная трансформация советской системы в демократическое, плюралистическое общество западного типа, с предоставлением значительной свободы частной инициативе. Таким образом, А. Д. Сахаров прошел свой эволюционный путь в идеологии от сторонника теории конвергенции к классическим либерально-демократическим ценностям.

С января 1980 г. по 1986 г., уже находясь в ссылке в г. Горький, он написал ряд статей, где доминировали глобальные проблемы современного мира, отношения между СССР и США как ведущих мировых держав²⁷⁸.

Самостоятельным течением инакомыслия следует назвать и сторонников развития демократии внутри социалистической системы и КПСС — «модернизированный марксизм». Его последователи призывали вернуться к ленинскому пониманию демократии. Ярким представителем этого направления был московский историк Р. Медведев. Он и другие сторонники считали, что демократия проявляется в существовании внутрипартийной оппозиции.

Это течение признавало советскую систему, по своей сущности, социалистической. Представители данного направления, магистральным путем развития страны считали демократию, которая ограничена в стране и поэтому социализм не построен в своих развитых формах. Под влиянием таких взглядов длительное время находился и А. Д. Сахаров. Он, совместно с Р. Медведевым и В. Турчиным, в 1970 г. обратился к советскому руководству с письмом, призывая демократизировать советскую систему²⁷⁹.

Сторонники данного направления критиковали моральное разложение руководства государства, отсутствие внутри КПСС творческой мысли, свободы²⁸⁰. В 70–80-е гг. ХХ в., в силу разных причин, многие представители этого течения ушли к «западникам».

Необходимо отметить, что каналов для распространения своих взглядов у инакомыслящих было чрезвычайно мало: «самиздат», который издавался в России и «тамиздат», ввозившийся из-за границы.

Главное управление по охране государственных тайн и печати при Совете Министров СССР (ГЛАВЛИТ) информировало ЦК КПСС, что в 1971 г. оно проконтролировало 4,9 млн изданий периодики и конфисковало 768 тыс. экземпляров иностранных изданий с антисоветскими материалами (в 1970 г. — 588 тыс.). Зарубежная печать писала о расширении политической оппозиции в СССР²⁸¹.

Среди «самиздата» следует выделить бюллетень «Хроника текущих событий» и издававшийся за рубежом журнал «Вести из СССР». Однако распространение их было затруднено в связи с контролем органов безопасности и запрещением подобной литературы в законодательном плане. Несмотря на запрет и опасность эти издания и литература идеологов протестных действий, доставлялись в регионы, в том числе и в научные центры Западной Сибири.

В целом период брежневского застоя в плане мировоззренческого противостояния закончился полным разгромом инакомыслия. Однако это была «пиррова победа». Проблемы и противоречия не только в обществе, но и внутри правящей партии оказались нерешенными, загнанными вглубь. Попытка выйти из мировоззренческого тупика предпринималась в период перестройки

Известный русский философ А. Зиновьев отмечал, что в начале перестройки можно говорить о «социальной оппозиции из интеллектуалов, критически относящихся к советской действительности и самому М. С. Горбачеву»²⁸².

По мере заявлений М. С. Горбачева о развитии демократии в стране, гласности все острее становилась проблема отношения к инакомыслию. В начале перестройки просьбы об освобождении диссидентов последствий не имели. Однако с 1986 г., в том числе под давлением западной общественности и правительств, начался процесс освобождения инакомыслящих из мест лишения свободы, который завершился в 1988 г. К этому времени было освобождено более двух тысяч «узников совести». Компания амнистии была следствием выполнения обещания руководства Советского Союза иностранным государствам. Таким образом, бывшие диссиденты получили возможность участвовать в политической и общественной жизни страны²⁸³.

В 1989 г. А. Сахаров был избран народным депутатом СССР. В. Новодворская создала антисоветскую партию «Демократический Союз» с филиалами в регионах, включая Западную Сибирь. Многие диссиденты были избраны депутатами Верховного Совета РСФСР. Отмена 6 статьи в Конституции СССР 4 марта 1990 г. о руководящей и направляющей роли КПСС в политической системе советского общества стала сигналом для массового возрождения оппозиционных КПСС организаций, в том числе политических партий.

В 1989 и 1990 гг. были отменены и статьи в Уголовном кодексе о преследовании за антисоветскую деятельность и пропаганду. В КГБ СССР и его отделениях в регионах упразднялись отделы по борьбе с идеологическими диверсиями противника. Вместо них создавалось управление по защите советского конституционного строя, главными задачами которого были содействие перестроечным процессам, развитию демократии и гласности.

С конца 1986 г. по всей стране начинается процесс оформления разнообразных неформальных организаций («неодиссидентство») не только в столице, но и на региональном уровне. Примером может служить деятельность созданного в 1987 г. клуба содействия перестройке в Томском государственном университете («Союз содействия революционной перестройке»). Цель организации — принятие активного участия в выборных кампаниях, создание общества «Мемориал», помощь политзаключенным, защита прав человека. Начавшийся процесс отказа от идеологии марксизма-ленинизма, затронул некоторых руководителей страны и КПСС.

Отступление от прежних мировоззренческих позиций способствовало внедрению новых ценностей, которые в основном соответствовали набору идей разных течений диссидентов 1950–1970-х гг., прежде всего либеральных. Скорость внедрения новых мировоззренческих ориентиров не способствовала разрешению существовавших проблем, а наоборот, усугубляла их.

Последующая после перестройки практика политической жизни доказала, что внедрение новых либерально-демократических ценностей не привело к благополучию и процветания граждан страны, а способствовало кризисам и потрясениям, из которых пришлось выходить с большими жертвами. Реальная жизнь в очередной раз доказала, что нет универсальных ответов на вопросы, возникающие в связи с быстро изменяющимися процессами современного мира на основе одной мировоззренческой доктрины.

Главный исторический урок из событий середины 1950–1990-х гг. состоит в понимании, что в условиях геополитического противостояния, динамично меняющейся жизни общества и человека не может быть монопольных мировоззренческих концепций. Решение современных проблем может осуществляться лишь на основе синтеза, модернизации и конкуренции идеологий, политических доктрин. Важно, чтобы мировоззренческая конкурентная борьба не выходила за рамки нравственных норм и установленных в государстве законов.

Литература

1. Алексеева Л., Голдберг П. Поколение оттепели. М., 2006. 95 с.

2. Вессье С. За вашу и нашу свободу. Диссидентское движение в России. М., 2015. 576 с.

3. Гаврилова А. В., Гаврилов С. О. История правозащитной деятельности. Кемерово, 2017. 302 с.

4. Зиновьев А. Н. Коммунизм как реальность. М., 1994. 495 с.

5. Известия ЦК КПСС. 1990. № 11.

6. Крамола. Инакомыслие в СССР при Хрущеве и Брежневе. 1953–1982 гг. Рассекреченные документы Верховного Суда и Прокуратуры СССР. М., 2005. 428 с.

7. Погружение в трясину / сост. Т. А. Ноткина. М., 1991. 704 с

8. РГАНИ. Ф. 5. Оп. 63. Д. 98.

9. Реабилитация. Как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. Т. 2. Февраль 1956 — начало 1980-х гг. М., 2003. 960 с.

10. Сахаров А. Д. Тревога и надежда. М., 1991. 336 с.

11. Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР (1953–1991 гг.). Ч. 2. Казань,1995. 304 с.

12. Солженицын А. И. На возврате дыхания. М., 2004. 719 с.

13. Терц А. Цена метафоры или Преступление и наказание Синявского и Даниэля. М., 1990. 526 с.

14. Томские заморозки хрущевской оттепели: сборник документов и материалов. Томск, 2010. 302 с.

15. Хоскинг Д. История Советского Союза.1917–1991. М., 1995. 510 с.

Сведения об авторах: Казьмин Владимир Николаевич, доктор исторических наук, доцент, профессор кафедры теории и истории государства и права Юридического института Кемеровского государственного университета (Кемерово). E-mail: vladkaz231@yandex.ru

Казьмина Маргарита Васильевна, доктор исторических наук, доцент, профессор кафедры истории России института истории и международных отношений Кемеровского государственного университета (Кемерово). E-mail: Rita-KMV@yandex.ru

Information about the authors: Kazmin Vladimir Nikolaevich, doctor of historical Sciences, associate Professor, Professor of the Department of theory and history of state and law of the law Institute of Kemerovo state University (Kemerovo)

Kazmina Margarita V., doctor of historical Sciences, associate Professor, Professor of the Department of Russian history, Institute of history and international relations, Kemerovo state University (Kemerovo).

Основные функции государственных услуг, предоставляемых органами публичной власти: определение понятия и классификация

Кандрина Н. А.

Аннотация. В статье рассматриваются проблемы функций государственных услуг, предоставляемых органами публичной власти; приводится авторская позиция определения понятия, их значение и классификация. В качестве основных свойств называется, во-первых, что функция государственной услуги является категорией системного подхода, которая характеризует особую форму взаимодействия государства и населения, возникает исключительно по воле личности и необходима ей для достижения частного интереса как части публичного. Во-вторых, функция государственной услуги не тождественна ее цели и задачам, а также отлична от реального факта ее предоставления. И, в-третьих, функция является внешним способом проявления свойств, сущности государственной услуги. Следовательно, делается вывод о том, что категория «функция государственной услуги, предоставляемой органом публичной власти» раскрывает конституционно-правовую природу государственной услуги как составляющей субъективного публичного права человека и гражданина — право личности на предоставление государственных услуг. Основаниями классификации функций государственных услуг выбраны основные сферы государственного управления, в которых человек и гражданин наделен правом на предоставление государственных услуг, и характер проявления их в обществе. В соответствии с первым основанием выделяются следующие основные функции государственных услуг: политическая, социальная и экономическая; раскрывается их сущность и содержание, базирующееся на основополагающих конституционных принципах демократического правового социального государства. С учетом другого упомянутого основания классификации рассматриваются регулятивная, обеспечительная, информационная, компенсационная и стимулирующая функции государственных услуг, предоставляемых органами публичной власти.

Ключевые слова: функция, государственная услуга, предоставление государственной услуги, право на предоставление государственной услуги, органы публичной власти.

The main functions of state services provided by public authorities: definition of a concept and classification

Kandrina N. A.

Аbstract. The article considers the problems of the functions of state services provided by public authorities; there are given author’s position of the definition of the concept, their meaning and classification. As their main properties, it is called, firstly, that the function of a state service is a category of a systematic approach that characterizes a special form of interaction between the state and the population, which arises solely by the will of an individual and is necessary to achieve private interest as a part of the public. Secondly, the function of a state service is not identical to its purpose and objectives, and is also different from the real fact of its provision. And, thirdly, the function is an external way of manifesting the properties and essence of a state service. Consequently, it is concluded that the category “function of a state service provided by a public authority” reveals the constitutional and legal nature of state services as a component of subjective public law of a person and citizen — the individual’s right to provide state services. The grounds for classifying the functions of public services are the main areas of state administration in which a person and citizen are entitled to provide state services, and the nature of their manifestation in society. In accordance with the first basis, the following main functions of state services are distinguished: political, social and economic; reveals their essence and content, based on the fundamental constitutional principles of a democratic legal social state. Taking into account the other mentioned grounds for classification, the regulatory, security, information, compensation and stimulating functions of state services provided by public authorities are considered.

Keywords: function, state service, provision of a state service, right to state service, public authorities.

В условиях становления Российского демократического правового федеративного социального государства, в котором человек, его права и свободы являются высшей ценностью, государство в лице его органов и иных уполномоченных организаций наряду с осуществлением юрисдикционной деятельности (контроль и надзор) осуществляют по запросу физического либо юридического лица деятельность по предоставлению услуг — общественных благ. В соответствии с Федеральным законом от 27 июля 2010 г. «Об организации предоставления государственных и муниципальных услуг»²⁸⁴ личность самостоятельно, по своей инициативе в установленных законодательством пределах формирует собственное поведение в целях получения государственных услуг; государство же в лице его органов и уполномоченных организаций обязано в пределах своих полномочий их предоставить. Соответственно, человек и гражданин обладают правом на предоставление государственных услуг как субъективным публичным правом личности, характеризующимся, как думается, конституционно-правовой природой. Упомянутая позиция начинает получать свое развитие в юриспруденции; однако, право на предоставление публичных услуг рассматривается лишь с позиции управленческого административно-организационного подхода²⁸⁵, что не позволяет в полной мере раскрыть его сущность, равно как и значение в системе прав и свобод личности. Да и определение понятия государственной услуги, предоставляемой органами публичной власти, основывается в юридической научной литературе, за редким исключением²⁸⁶, лишь на одностороннем, административно-организационном подходе²⁸⁷.

Как известно, познать природу любого правового явления, назначение в обществе, определить дальнейшие тенденции развития невозможно без исследования, в частности его основных функций как общенаучной или правовой категории. Соответственно, выделение основных функций государственных услуг, предоставляемых органами публичной власти, определение их понятия и содержания позволит в конечном итоге всесторонне раскрыть такое субъективное публичное право, как право личности на предоставление государственных услуг.

В настоящее время проблемы функций государственных услуг, предоставляемых органами публичной власти, не стали пока предметом пристального внимания в российской юридической науке. Встречаются исследования, рассматривающие функции государственных и муниципальных услуг, как вид деятельности органов публичной власти²⁸⁸.

В целях исследования функций государственных услуг, предоставляемых органами публичной власти, необходимо, как думается, использовать применяемые в юридической науке научные подходы к изучению функций таких базовых основополагающих явлений, как государство и право²⁸⁹, а также учитывать семантическое значение понятия «функция».

Понятие «функция» используется в различных отраслях знаний — естественных и гуманитарных науках. Например, в Толковом словаре функция определяется в пяти значениях: в философии как явление, зависящее от другого и изменяющееся по мере его изменения; в математике — это закон, по которому каждому значению переменной величины ставится в соответствие некоторая определенная величина, а также сама эта величина; функция — это работа, проводимая органом или организмом; роль и значение чего-нибудь — тоже является функцией; а также обязанность либо круг деятельности²⁹⁰. «Функция» (functio) означает в переводе с латинского языка как «исполнение», «осуществление», то есть работа, деятельность.

Таким образом, из многообразия семантического значения функции как научной и правовой категории можно выделить следующие свойства, которые находят свое проявление и при определении функции государственной услуги, предоставляемой органами публичной власти. Во-первых, функция государственной услуги, предоставляемой органами публичной власти, является категорией системного подхода, характеризующей своего рода определенный образец взаимодействия государства и населения, возникающего исключительно по воле последнего, необходимый для достижения его цели. Во-вторых, функция государственной услуги не тождественна ее цели и задачам, а также отлична от реального факта ее предоставления. И, в-третьих, функция государственной услуги, предоставляемой органами публичной власти, является внешним способом проявления свойств, сущности государственной услуги.

Следовательно, можно предложить следующее определение понятия функции государственной услуги, предоставляемой органами публичной власти. Функция государственной услуги, предоставляемой органами публичной власти — это основные направления и стороны проявления государственной услуги в обществе, в которых раскрывается ее правовая природа, назначение, характер взаимодействия государства и личности как субъективное публичное право человека и гражданина.

Функции государственных услуг, предоставляемых органами публичной власти (далее — функции государственных услуг), могут быть классифицированы по различным основаниям. К примеру, с точки зрения основных сфер государственного управления, в которых человек и гражданин наделен правом на предоставление государственных услуг, можно выделить политическую, экономическую и социальную функции государственных услуг.

Выделение политической функции государственных услуг в качестве самостоятельной является актуальным, особенно в период формирования Российской Федерации как демократического правового государства. Речь идет о политической функции государственных услуг в непосредственно узком смысловом значении, так как в широком смысле слова априори все их функции являются политическими.

Политическая функция государственных услуг демонстрирует, во-первых, особую форму взаимодействия государства и населения, возникающую не по воле государства в лице его органов и должностных лиц, публично-властного по своей правовой природе субъекта, а по воле населения посредством запроса физического либо юридического лица. Как отмечалось, упомянутый вид взаимодействия обусловлен уровнем социально-экономического развития государства и общества, основополагающими конституционными принципами, закрепляющими человека, его права и свободы в качестве высшей ценности, и обязанности современного Российского государства по их признанию, соблюдению и защите.

Во-вторых, политическая функция государственных услуг проявляется в деятельности органов публичной власти и иных уполномоченных организаций, предоставляющих государственные услуги, в виде соответствующих процедур, закрепленных на основе закона в административных регламентах предоставления государственных услуг.

В-третьих, политическая функция государственных услуг выражается в закреплении права на досудебное (внесудебное) обжалование решений и действий (бездействий) органов публичной власти и иных уполномоченных организаций, предоставляющих государственную услугу, либо государственного или муниципального служащего, сотрудников многофункционального центра и работников уполномоченных организаций²⁹¹. По отношению к упомянутым лицам в случае совершения противоправных деяний применяются меры дисциплинарной, административной и уголовной ответственности²⁹².

И, в-четвертых, именно посредством политической функции государственных услуг наглядно демонстрируется, что закрепленное в законе право на предоставление государственных услуг является специальной юридической гарантией государства в обеспечении основных прав и свобод личности.

Очень тесно с политической функцией государственных услуг связана их социальная функция, базирующаяся на основополагающем конституционном принципе социального государства. Можно сказать, что социальная функция государственных услуг направлена, во-первых, на юридическое выравнивание социального неравенства в обществе путем закрепления для отдельных особо нуждающихся групп населения права на предоставление дополнительных государственных услуг. Речь в большей степени идет о гарантиях для малоимущих людей, многодетных семей, детей-сирот, людей с ограниченными возможностями здоровья реализовывать право на предоставление им определенных для этих категорий граждан государственных услуг.

Во-вторых, социальная функция государственных услуг характеризуется своего рода социально-стимулирующей ролью. Государство закрепляет право на предоставление дополнительных государственных услуг определенным категориям граждан, осуществляющим социально-полезную деятельность, в которой заинтересовано государство и общество. К таким лицам отнесены граждане, в частности имеющие статус ветеранов и участников боевых действий, ветеранов труда, почетных граждан, военнослужащие.

И, в-третьих, социальная функция государственных услуг направлена на создание удобных, доступных, комфортных форм и способов жизнеобеспечения населения страны. Физическим и юридическим лицам должны быть созданы благоприятные условия для реализации их права на предоставление государственных услуг, включая выбор формы предоставления услуг: непосредственно по месту нахождения государственного органа, иной уполномоченной организации, либо в многофункциональном центре предоставления государственных и муниципальных услуг, а также получение услуг в электронной форме. Проявлением социальной функции государственных услуг можно считать также образование флагманских центров в системе МФЦ, использование сервиса «услуги по жизненным обстоятельствам», создание комфортной среды для обращения и предоставления государственных услуг, транспортная доступность и различного рода удобства для всех категорий населения, включая лиц с ограниченными возможностями здоровья и т. п.

Экономическая функция государственных услуг, также, как и упомянутые выше политическая и социальная функции, характеризуется соответствующим содержанием в зависимости от цели и социального назначения на разных исторических этапах развития государства и общества, а также поставленных задачах в экономической сфере общественных отношений. Можно сказать, что экономическая функция государственных услуг — это проявление сущности и основных признаков государственных услуг в экономической сфере общества.

Упомянутая функция демонстрирует взаимодействие государства в лице его органов и должностных лиц с физическими и юридическими лицами в сфере имущественных и личных неимущественных отношений. Речь идет, к примеру, о государственной регистрации физических и юридических лиц в качестве субъектов предпринимательства²⁹³, государственной регистрации изобретений и выдаче патентов на изобретения²⁹⁴, выдаче разрешений на строительство и ввод в эксплуатацию объектов капитального строительства²⁹⁵ и т. д.

Экономическая функция государственных услуг проявляется также посредством установления права человеку и гражданину на предоставление государственных услуг в различных отраслях экономики (финансы, строительство, транспорт, связь, промышленность, сельское хозяйство, жилищно-коммунальное хозяйство и т. д.)²⁹⁶. Наряду с упомянутым, экономическая функция характеризуется также установлением права на предоставление дополнительных государственных услуг в определенных государством приоритетных сегментах и отраслях экономики, тем самым стимулируя их более активное развитие²⁹⁷.

Наряду с вышеупомянутой классификацией функций государственных услуг может быть предложена также классификация по характеру проявления в обществе. Соответственно, функции государственных услуг будут разграничиваться на следующие виды: регулятивную, обеспечительную, информационную, компенсационную и стимулирующую функции.

Регулятивная функция государственных услуг выражается путем закрепления особой формы регулирования взаимодействия государства в лице его органов, должностных лиц и иных уполномоченных организаций с населением в целях получения физическими и юридическими лицами по их воле (запросу) определенных общественных благ. Нормативными правовыми актами, непосредственно административным регламентом предоставления государственной услуги устанавливается право на предоставление определенного общественного блага — государственной услуги, порядок предоставления и обжалования. Регулятивная функция государственных услуг направлена на закрепление законом соответствующих правовых процедур в деятельности государственных органов и иных уполномоченных организаций в системе общественных отношений, связанных с предоставлением государственных услуг населению.

Обеспечительная функция государственных услуг направлена на обеспечение прав и свобод человека и гражданина. Можно вести речь о том, что соответствующие государственные услуги играют ключевую роль в обеспечении конкретных конституционных прав личности. Достаточно явно упомянутое обстоятельство закреплено в федеральном законодательстве применительно к политическим и социально-экономическим правам человека и гражданина. В рамках обеспечительной функции государственных услуг можно вести речь о них как об особом виде юридических гарантий, закрепленных в законе, и реализуемых посредством правомочий права на предоставление государственных услуг. Обеспечительная функция государственных услуг проявляется также путем закрепления мер государственного принуждения в виде юридической ответственности в случае нарушения законодательства в сфере обеспечения права на предоставление государственных услуг.

Информационная функция государственных услуг направлена на информирование населения о видах предоставляемых государственных услуг в доступных для всех категорий граждан и организаций формах и способах. Упомянутая функция представляет собой информацию на бумажных, электронных и цифровых носителях об общественно значимых благах, предоставляемых населению государством.

Компенсационная функция государственных услуг направлена на создание примерно равных возможностей для жизнеобеспечения лиц, находящихся в неравных условиях в силу физиологических и социальных причин. Наглядным примером могут служить государственные услуги, предоставляемые людям с ограниченными возможностями здоровья, ветеранам войны и боевых действий, учащимся (студентам), беременным женщинам и женщинам, имеющим детей, малоимущим и с низкими доходами гражданам. Эти услуги призваны улучшить социально-экономическое, материально-бытовое и финансовое положение определенной категории граждан.

Стимулирующая функция государственных услуг выражается в побуждении к отдельным видам общественно-полезной деятельности, в создании благоприятных условий для удовлетворения собственных интересов лица. Можно вести речь об государственных услугах, например, в целях развития предпринимательства, крестьянско-фермерского хозяйства, повышения рождаемости и т. п. Теснее всего эта функция взаимосвязана с компенсационной функцией, так как осуществляется почти одновременно.

Таким образом, выделение основных функций государственных услуг, предоставляемых органами публичной власти, позволяет характеризовать государственные услуги в качестве важной составляющей особой формы взаимодействия государства и личности, реализуемой как субъективное публичное право — право на предоставление государственных услуг.

Литература

1. Бабаева З. К. Понятие и функции государственной и муниципальной услуги // Известия Саратовского университета. Серия: экономика, управление, право. 2016. Т. 16. № 1. С. 113–120.

2. Зенин С. С. Обязанности органов публичной власти, предоставляющих государственные и муниципальные услуги: отдельные особенности правового закрепления // Конституционное и муниципальное право. 2015. № 4. С. 60–63.

3. Исаков А. Р. Обеспечение качества государственных услуг: административно-правовой аспект: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Саратов, 2014. 26 с.

4. Кандрина Н. А. Предоставление государственных услуг населению как конституционно-правовое отношение // Конституционное и муниципальное право. 2016. № 11. С. 38–41.

5. Крусс В. И. Публичные услуги в контексте российской конституционализации // Конституционное и муниципальное право. 2014. № 5. С. 59–70.

6. Кулдыбаева И. У. Правовое регулирование предоставления электронных государственных услуг: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Челябинск, 2014. 25 с.

7. Общая теория государства и права. Академический курс: в 2 т. / под ред. М. Н. Марченко. М.: Зерцало, 1998.

8. Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка: 80 000 слов и фразеологических выражений. М.: А Темп, 2006.

9. Полотовская Е. Ю. Проблема определения государственной (муниципальной) услуги, работы, функции // Административное и муниципальное право. 2012. № 1. С. 78–80.

10. Романов Р. А. Государственные услуги в сфере общественной безопасности (правовой и организационный аспекты): автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 2012. 30 с.

11. Харинов И. Н. Субъективное право на получение публичных услуг: правовая природа и проблемы защиты // Электронное приложение к «Российскому юридическому журналу». 2017. № 5 (43). С. 116–128.

Сведения об авторе: Кандрина Надежда Алексеевна, канд. юрид. наук, доцент, доцент кафедры конституционного и международного права Алтайского государственного университета, г. Барнаул, Россия. E-mail: nadezhda.candrina@yandex.ru

Information about the authors: Kandrina Nadezhda Alekseyevna, Candidate of Juridical Sciences, Associate Professor, Associate Professor of Constitutional and International Law Department of the Altai State University

Проблемы реформирования теории государства и права в постсоветской системе юридического образования
(1990–1-я пол. 2000-х гг.)

Колмогоров С. А.

Аннотация. В статье рассматриваются проблемы трансформации исследовательских парадигм теоретико-правовой науки на этапе формирования правовой системы суверенной России, реформирования отечественного законодательства и системы подготовки профессиональных юридических кадров. На примере исследовательских концепций 1990–2000-х гг. определяются основные тенденции в развитии науки теории государства и права, формулируется вывод о целесообразности и необходимости ее методологической и мировоззренческой перестройки, обусловленной переходом к новому правопониманию, связанному с отказом от взгляда на право как на продукт государства и инструмент его политики. Анализируются предпринимавшиеся в 1990-е гг. попытки отказаться от преподавания теории государства и теории права в рамках единой учебной дисциплины. По мнению автора, данному решению в советский период препятствовала чрезмерная этатизация права, а в современных условиях — процессы юридизации государства (концепция правового государства).

Ключевые слова: юриспруденция, правовое государство, теория государства и права.

Problems of reforming the theory of state and law in the post — Soviet system of legal education (1990–1st floor. 2000s.)

Kolmogorov S. A.

Abstract. The article deals with the problems of transformation of research paradigms of theoretical and legal science at the stage of formation of the legal system of sovereign Russia, the reform of domestic legislation and the system of training of professional legal personnel. On the example of research concepts of the 1990s-2000s. identifies the main trends in development of science of theory of state and law, it draws conclusions about the feasibility and necessity of its methodological and ideological restructuring due to the transition to a new understanding of law associated with the abandonment of the focus on law as a product of the state and a tool of his policy. The article analyzes the attempts made in the 1990s to abandon the teaching of the theory of state and the theory of law within aintegrated discipline. According to the author, this decision in the Soviet period was hindered by excessive satiation of law, and in modern conditions — the processes of legalization of the state (the concept of the state of law).

Keywords: jurisprudence, the rule of law, the theory of state and law.

Как составная часть марксистско-ленинской коммунистической идеологии советская юриспруденция возникла и развивалась в борьбе против всех концепций прежней юриспруденции, против «юридического мировоззрения» как сугубо буржуазного мировоззрения. Речь шла о замене правовой идеологии идеологией пролетарско-коммунистической, об интерпретации учреждений и установлений тоталитарной диктатуры как «принципиально нового» государства и права, необходимых для движения к коммунизму и вместе с тем «отмирающих» по мере такого продвижения к обещанному будущему, о построении партийно-классовой науки о классовом государстве и праве.

Юриспруденция в постсоветской России 1990–2000-х гг. находилась в стадии своего формирования и в целом ориентировалась на достижения и опыт отечественной и зарубежной юриспруденции, на идеи и ценности прав и свобод человека, господства права и правовой государственности.

Одной из первых задач, которая встала перед постсоветской теорией права, стала подготовка новых учебников для высших учебных заведений юридического профиля. Именно в учебниках в первую очередь отразились попытки создания постсоветской правовой теории на базе как советского, так и современного западного правопонимания.

Имелись различные взгляды на будущее правовой науки, в частности, высказывалось мнение, что теория государства и права как наука и учебная дисциплина распалась на теорию государства и теорию права, и нет ни возможности, ни необходимости ее реанимировать²⁹⁸. Либо утверждения, что «на руинах» старой теории государства и права «как птица Феникс из пепла возродится», сохраняя свою специфику, новая общетеоретическая наука. Как она при этом будет называться —«теория государства и права», «энциклопедия права», «философия государства и права» и др. — принципиального значения не имеет²⁹⁹.

В силу неразрывной связи и взаимозависимости государства и права в реальной действительности, отсутствия другой науки, которая бы их отражала и обобщала, полагает Г. Н. Манов, «…теория государства и права сохранилась и не рассыпалась на отдельные «суверенные» части», сохранится как единая наука и впредь.

Звучали и оптимистичные диагнозы, согласно которым теория государства и права как единая наука жива и «слухи о ее смерти несколько преувеличены», что в процессах некоторого обособления теории государства и теории права нет ничего опасного для ее здоровья, поскольку определенная дифференциация научного знания происходит в последнее время по всему спектру общественных наук. Теория государства исследует общие закономерности возникновения, функционирования и развития государства; теория прав — общие закономерности, относящиеся к правовой жизни общества. Но, поскольку между государством и правом (кроме их собственных закономерностей) есть еще органические, закономерные связи, процессы возникновения, развития и функционирования государства и права в реальной жизни тесно переплетаются, и ни одно из этих явлений в отрыве друг от друга не может быть познано и не может существовать. Их изучение, познание осуществляется в рамках единой общетеоретической науки — теории государства и права³⁰⁰. Согласно этой позиции, теория государства и права нуждалась в некоторой методологической и мировоззренческой перестройке: переходу к новому правопониманию, связанному с отказом от взгляда на право как на творение государства и инструмент его политики.

Имели место попытки развести теорию государства и теорию права по разным учебным дисциплинам и разным отраслям общественного знания. Такие предложения высказывались и ранее, но такому «разводу» мешала имевшая место в советской доктрине чрезмерная этатизация права, сегодня — обратные процессы юридизации государства (концепция правового государства). Разделение этой науки на две самостоятельные отрасли знания и две учебные дисциплины возможно только в специфических условиях, создаваемых искусственно: 1) когда в праве утвердилось новое правопонимание, провозглашен примат права над государством (право освобождено от государственной опеки, государство больше не признается творцом права и т. д.); 2) сохраняется старое этатистское понимание государства как политико-территориальной организации общества, как сугубо политического, а не правового института. При таком подходе государство и право не только относительно самостоятельные, но и разные по своей природе и назначению явления: право — сугубо правовой, юридический (а не политический) феномен, государство — сугубо политическое (а не правовое) явление. При таком подходе теорию государства можно отнести и к предмету политологии, как это предлагают сделать В. К. Бабаев и А. С. Пиголкин, а теорию права — выделить в самостоятельный предмет.

Однако концепция правового государства предполагает не только новое правопонимание, но и новое государствопонимание. В этой доктрине меняется не только соотношение и взаимодействие государства и права, но и понимание самой сущности и социального назначения этих феноменов. Думается, что в условиях правового государства «развод» между ними становится не менее трудным. Скорее — боле трудным, поскольку доктрина правового государства требует рассмотрения всего государственного через правовое начало. В этом случае государствовед и политолог уже не смогут рассматривать государственные институты чисто политологически. Чтобы исследовать государствоведческие проблемы, от них потребуется в первую очередь знание права, чтобы понять их природу.

Новое название учебного курса обязывало авторские коллективы создать принципиально новую систему науки и учебной дисциплины. Такую систему мог предложить авторский коллектив «Общей теории права и государства» под ред. В. В. Лазарева. П.М, Рабинович, учитывая, как он пишет, актуализацию проблемы прав человека, предложил эту проблему избрать в качестве концептуального центра, ядра всего курса теории права и государства и соответственно изменить структуру этой дисциплины, пересмотрев традиционные темы курса, введя новые³⁰¹. Выделив в часть 1 «Права человека и правовое государство», он посвятил вторую часть традиционным темам теории государства (понятие, сущность, формы, механизм, типология государства), а третью — традиционной проблематике права (понятие права, нормы, типология, система, реализация, функции, формы права). Несмотря на название курса, в его содержании, согласно общей традиции, вначале излагаются темы теории государства, а затем — теории права, т. е. принятая последовательность изложения сначала вопросов теории государства, а затем теории права не нарушена.

В лекциях П. М. Рабиновича, как и его учебном пособии «Основы общей теории государства и права», прослеживается определенная система. Можно спорить, насколько обосновано весь курс теории государства и права строить вокруг одного концептуального центра, ядра, в частности, проблемы прав человека. Получилась не «Общая теория права и государства», а «Теория прав человека в теории государства и права». С не меньшим основанием в качестве такого концептуального ядра можно было бы взять другие глобальные проблемы, например, формирование гражданского общества или проблему окружающей среды и выживания человечества.

Авторам «Теория права и государства» под ред. Г. Е. Манова, начавших изложение материала с теории права, система курса явно не удалась. Книга на 9/10 оказалась посвященной теории права. Теория государства сведена к нескольким параграфам в конце книги, в которых раскрывается не только теория современного государства, сколько проекты будущей посттоталитарной государственности.

Сег.ня построение системы теории государства и права по историческим типам признано неправильным. Известно, что этот подход к системе теории государства и права одержал верх в ходе дискуссии в Институте права АН СССР в 1953 г. в связи с обсуждением сначала макета, а в ноябре 1953 г. рукописи книги «Теория государства и права» под ред. М. П. Каревой, опубликованной в 1955 г. Значение научно обоснованной системы теории государства и права можно проследить на примере последствий указанной дискуссии и принятых в ходе нее решений — строить эту науку и учебную дисциплину по историческим типам государства и права.

Напомним доводы сторонников построения теории государства и права по историческим типам против тех ученых (М. С. Строгович и др.), которые отстаивали логически —тематический, или проблемный подход в системе этой науки: данный подход не дает целостного представления о конкретных исторических типах государства и права. Связь логического и исторического в нем прослеживается только в каждом конкретном явлении, но отсутствует общая картина исторического развития государства и права, а главное, нет связи с марксистским учением об общественно-экономических формациях, которое служило основой и исходным методологическим принципом в познании государства и права. Кроме того, не учитывается логика смены исторических типов государства и права от низшего к высшему (и к «самому высшему» и «последнему» типу — социалистическому) по восходящей линии; не подчеркивается коренная противоположность социалистического типа государства и права эксплуататорским типам: существует опасность увлечения теоретиков формальными, схоластическими построениями, а также протаскивания в марксистско-ленинскую теорию государства и права буржуазных и ревизионистских теоретических идей, выводов, конструкций и т. п. Как отмечалось выше, в ходе дискуссии возобладала концепция, согласно которой систему теории государства и права следует строить по историческим типам. В курсе была выделена общая часть, посвященная происхождению, сущности и формам государства и права. Все остальное было разделено на две части: эксплуататорские типы государства и права и социалистический («высший» и «последний») тип государства и права. По такой системе были построены все учебные программы и почти все учебники по этому предмету, издававшиеся в течение 40 лет после упомянутой дискуссии.

Негативные последствия принятия максимально идеологизированной ненаучной системы теории государства и права сказались сразу же. Они проявляются до сих пор. Такой подход к системе этой науки ограничивал возможности исследования многих государственно-правовых явлений в плане сравнительного правоведения (зачем сравнивать, если мы не сравнимы). Материал в учебной литературе преподносился в плане противопоставления институтов советского государства и права как институтов высшего исторического типа со всем буржуазным, «загнивающим» и обязательной критики институтов буржуазного государства и права (механизма, форм, функций государства; права, законности и т. д.). Научная мысль и практика государственного и правового строительства изолировалась от мирового опыта. Проблемы права подвергались излишней политизации и идеологизации, а их юридический анализ отходил на второй план. Строго научный анализ государственно-правовых явлений подменялся догматическим цитированием трудов основоположников марксизма-ленинизма, часто относившихся к иной эпохе и высказанных совершенно по другому поводу, но признававшихся извечно истинными и непререкаемыми.

Это препятствовало творческому развитию теории государства и права, обрекало ее на догматизм, превращая в схоластическую науку, оторванную от государственной и правовой жизни общества, от практики. Уже не говоря о том, что для системы теории государства и права, построенной по историческим типам, было характерно дублирование большинства вопросов. Например, вопросы сущности, механизма, форм и функций государства в учебниках по этому предмету повторялись 4–5 раз: сначала в общей части (тема «Сущность, типы и формы государства»), затем применительно к эксплуататорским типам государства, к государству в странах, освободившихся от колониальной зависимости, социалистическому государству, наконец, в теме «Государство, право и коммунизм».

А. В. Поляков и Е. В. Тимошина четко определяют предмет и объект науки³⁰², интересно размышляют об эволюции предмета научного познания — от классического типа научной рациональности через неклассическую науку к постнеклассическому типу научной рациональности — и приходят к вполне закономерному выводу о том, что «современная постнеклассическая теория права развивается как междисциплинарное знание»³⁰³.

Правогенез А. В. Поляков и Е. В. Тимошина освещают в духе антропологии прав³⁰⁴, т. е. связывают появление права с догосударственным, потестарным обществом³⁰⁵. Придерживаясь, как и авторы учебника, интегративного подхода к праву, полагаем, что оно появляется вместе с социумом. Ubisocietas, ibijus («где общество, там и право») — говорили древние (с. 81). А. В. Поляков считает, что современному правопониманию нужен антропологический ракурс, т. е. необходимо исследовать право как человекоразменный фактор, как психо — социокультурную систему³⁰⁶.

В рамках интегративной теории А. В. Поляков исповедует коммуникативный подход к праву³⁰⁷, что проявляется при раскрытии всех тем. Так, «эйдетическая структура права указывает на его социальное бытие в качестве системы правовых коммуникаций, т. е. такой системы отношений, субъекты которых на основе интерпретации различных социально легитимированных текстов нормативно взаимодействуют между собой путем реализации принадлежащих им прав и обязанностей»³⁰⁸. Основные признаки права — «наличие у субъектов коммуникации взаимообусловленных (коррелятивных) прав и обязанностей» и «наличие общепризнанных и общеобязательных правил поведения (правовых норм), конституирующих права и правообязанности субъектов». Поэтому ученые не согласны с тем, что право может существовать и реализовываться помимо правоотношений, ибо такой взгляд игнорирует коммуникативную природу права³⁰⁹. Для нас же очевидно наличие «мертвого права», которое де-юре существует, но в силу различных причин не реализуется.

Заслуживает внимания выделение индивидуального (социально-гражданского) права, которое присуще любому обществу, поскольку в любом социуме существуют индивиды, обладающие свободой воли. В духе психологической теории права Л. И. Петражицкого (с опорой на идеи испанского мыслителя, автора спортивной теории происхождения государства X. Ортега-и-Гасета) выделены такие разновидности социального права, как игорное и спортивное. Игорное право называется также самостоятельной разновидностью права корпоративного; убедительно доказывается, что особой разновидностью последнего является каноническое (церковное) право.

В контексте учебника вполне логичным выглядит деление права на официальное, конституированное правовыми текстами, которые были манифестированы (публично объявлены) какими-либо социальными структурами (для децентрализованного права) или государством в качестве стандарта» и на неофициальное, которое указанными признаками не обладает.

Важное значение для будущих юристов, для формирования их правосознания и, следовательно, правовой культуры имеют темы «Понятие, виды, иерархия ценностей» и «Понятие и виды правовых ценностей»³¹⁰. Бесспорно, теория государства и права не сводится к юридической догматике. Являясь самой мировоззренческой из юридических наук, она должна вырабатывать правовые идеалы, что невозможно без набора ценностей. Их анализ — пограничный с философией и социологией раздел теории, нередко именуемый философией права³¹¹.

В структуре правосознания А. В. Поляков и Е. В. Тимошина выделяют правовую онтологию — «познание и знание того, 1) что есть право вообще, т. е. каковы его всеобщие признаки и свойства; 2) что есть право в конкретном обществе, т. е. какие возможности оно предоставляет субъектам и что от них требует», правовую аксиологию и правовую праксиологию, последняя из которых представляет совокупность правовой политики и правовых установок³¹². Кроме того, помимо предложенной авторами классификации правовой политики на реформистскую, консервативную, радикальную (революционную); либеральную и авторитарную; национально ориентированную и космополитичную, ее можно разделить в зависимости от сферы осуществления на конституционную, уголовную, семейно-брачную и т. п. (т. е. по отраслям права и законодательства); в зависимости от содержания — на законодательную, исполнительную, судейскую, прокурорскую, нотариальную и др.; в зависимости от целей — на текущую и перспективную; в зависимости от функции — на праворегулятивную и правоохранительную и пр.³¹³

В главе «Правосознание» содержится интересный материал о правовой совести, подсознании, архетипах, личном бессознательном; правовой ментальное, которая отражается во всех элементах структуры правосознания и раскрывается в специфике «правопонимания, правочувствования, правовидения»; об основных типах правовых идеологии: антропоцентристском (либеральный и волюнтаристский виды), теоцентристском (прежде всего консерватизм) и коллективистском (разновидности — солидаризм, коммунизм, национализм). О большевистской, коммунистической, фашистской, национал-социалистической идеологии мы говорим студентам, когда характеризуем тоталитарные политические и государственные режимы.

Правовую систему (гл. XI) авторы трактуют «как целостность правовых коммуникаций, включающую два блока — информационный и деятельностный, функционирующие в рамках единого пространства правовых коммуникаций». Интересным и оправданным выглядит деление норм и правоотношений на «сильные» и «слабые», выделение ненормативного регулирования. Вслед за С. А. Комаровым и рядом других ученых авторы доказывали, что правовое воздействие — понятие более широкое, чем правовое регулирование. Полагаем, что напрасно А. В. Поляков и Е. В. Тимошина ограничились характеристикой лишь двух основных методов правового регулирования, императивного и диспозитивного, и не проанализировали поощрительный (стимулирующий) и рекомендательный.

Таким образом, учебник, подготовленный А. В. Поляковым и Е. В. Тимошиной представлял не только пример высококачественной дидактической литературы, но и оригинальный научный труд, подведший черту под бурными дискуссиями 1990 — нач. 2000-х гг., связанных с будущим теоретико-правовой науки. Все темы были рассмотрены сквозь призму коммуникативного подхода, и потому работа получилась очень цельной, концептуальной. Думается, что позиция немногих критиков, упрекавших авторов в схематичном отображении некоторых проблем не вполне оправданы: этот недостаток можно вполне компенсировать изучением иной учебной и научной литературы в рамках дисциплин «Сравнительное правоведение» и «Проблемы теории государства и права».

Литература

1. Ковлер А. И. Антропология права: учебник для вузов. М., 2002.

2. Малько А. В. Современная российская правовая политика и правовая жизнь // Правовая политика и правовая жизнь. 2000. № 11.

3. Мартышин О. В. Проблема ценностей в теории государства и права // Государство и право. 2004. № 10. С. 5–14.

4. Общая теория права. Курс лекций / под общ. ред. В. К. Бабаева. Н. Новгород, 1993.

5. Общая теория права: учебник / под общ. ред. А. С. Пиголкина. М., 1995.

6. Поляков А. В., Тимошина Е. В. Общая теория права: учебник. СПб.: Изд-во юрид. ф-та СПбГУ, 2005.

7. Рабинович П. М. Общая теория права и государства. Тексты лекций. Львов, 1993.

8. Теория государства и права / отв. ред. Г. Н. Манов. М, 1995.

9. Теория государства и права. Ч. 1. Теория государства / под общ. ред. А. Б. Венгерова. М., 1995.

10. Чекунов Н. А. Права человека: вопросы истории и теории // Правоведение. 2004. № 3; Поляков А. В. Коммуникативная концепция права (генезис и теоретико-правовое обоснование): дис. … д-ра юрид. наук в форме науч. доклада. СПб., 2002.

Сведения об авторе: Колмогоров Сергей Александрович, старший преподаватель кафедры гражданского права Кемеровского государственного университета. E-mail: s.kolmogorov@hcsds.ru

Потребность правозащитной системы государства в правовой доктрине

Кузнецов М. Ю.

Аннотация. В настоящей статье автором изложено обоснование нуждаемости правозащитной системы Российской Федерации в правовой доктрине. Для раскрытия темы приводится сложившаяся обстановка в законотворчестве и правоприменении, которая оставляет желать лучшего, помимо прочего и по причине нормативной незакрепленности необходимых принципов, взглядов, концепций, идей и представлений, необходимых для проработанной, гармоничной и нецелостной правозащитной системы государства. Правозащитная система государства же, в свою очередь, проецирует на себе соблюдение входящими в ее состав органами, учреждениями, организациями и должностными лицами и эффективность статей Конституции РФ, гарантирующих защиту прав и свобод граждан и организаций. Приведены исторические примеры того, насколько сильным ориентиром для различных правовых систем служили правовые доктрины. Суждение автора сводится к тому, что правовая доктрина способна не только отражать юридическую действительность, но и творчески преобразовывать все части правовой системы общества — правосознание, правотворчество, правореализацию.

Ключевые слова: правовая доктрина, правовое государство, правозащитная система, источник права, правосознание.

About the need of the human rights system of the state in the legal doctrine

Kuznetsov M. Yu.

Abstract. In this article the author presents the rationale for the need of the human rights system of the Russian Federation in the legal doctrine. To disclose the topic, the current situation in lawmaking and law enforcement is given, which leaves much to be desired, among other things, due to the normative looseness of the necessary principles, views, concepts, ideas and ideas necessary for a well-developed, harmonious and non-integral human rights system of the state. The human rights system of the state, in turn, projects on itself the observance by its constituent bodies, institutions, organizations and officials and the effectiveness of the articles of the Constitution of the Russian Federation, guaranteeing the protection of the rights and freedoms of citizens and organizations. Historical examples of how strong the legal doctrines served as a reference point for different legal systems are given. The author’s judgment boils down to the fact that the legal doctrine is able not only to reflect the legal reality, but also to creatively transform all parts of the legal system of society-legal consciousness, law-making, law-realization.

Keywords: legal doctrine, legal state, human rights system, source of law, legal consciousness.

Анализ законодательства и правоприменительной практики позволил автору прийти к выводу о том, что эти два правовых института не обеспечивают должный уровень функционирования правозащитной системы Российской Федерации. Конституционно закрепленный принцип разделения властей презюмирует принятие законодателем законов и подзаконных актов и исполнение этих законов властью исполнительной в лице Правительства Российской Федерации, министерств, органов, служб и т. д. Думается, что принятая в 1993 г. Конституция Российской Федерации содержит достаточно положений, направленных на соблюдение и защиту прав и свобод человека и гражданина, то есть о необеспеченности правозащитной системы конституционными нормами говорить не приходится. Но, в полной мере функционировать правозащитная система может лишь при гармоничном и последовательном взаимодействии всех трех ветвей власти единовременно и при их опоре на Конституцию РФ.

Под правозащитной системой государства, исходя из содержащихся в словосочетании терминов, автору понимается совокупность общественных институтов, функционирующих в государстве для обеспечения прав и свобод граждан и организаций. Причем, выбор пал на понятие «общественные институты», поскольку оно охватывает более широкий круг правоотношений, нежели институты государственные. Яркие тому примеры: адвокатура, которая является профессиональным сообществом адвокатов и как институт гражданского общества не входит в систему органов государственной власти и органов местного самоуправления; правозащитные организации в форме общественных объединений, движений, фондов, союзов, партий и т. д. Со стороны же государства неотъемлемыми элементами правозащитной системы выступают законодатели федерального и регионального уровней, суды, правоохранительные органы, прокуратура, омбудсмены и иные учреждения³¹⁴. При этом защищаются права и интересы как претерпевающих вред граждан и организаций, так и преследуемых за нарушения чьих-то прав.

В. В. Оксамытным достаточно содержательно раскрыто понятие правозащитной системы государства. Так, им указывается, что правовая наука обращает внимание на правомерность использования комплексного понятия «правозащитная система государства», включающего совокупность взаимосвязанных и взаимообусловленных внутригосударственных способов и средств обеспечения прав и свобод человека. В любом случае подобная система призвана закрепить социально-экономические, политические, идеологические и юридические гарантии прав, свобод и обязанностей человека и гражданина в современном демократическом государстве. Государственные гарантии призваны сочетать воедино условия, обеспечивающие осуществление прав и свобод человека, тем самым способствуя формированию у личности уверенности в их надлежащей реализации³¹⁵.

Для раскрытия темы необходимо прежде всего уяснить, что для правозащитной системы государства является источниками (формами) права и лишь далее — почему системе не хватает доктринальной основы.

Из вышеперечисленного субъектного состава правозащитной системы государства следует, что они (представительные органы власти, суды, правоохранительные органы, адвокатура, и др.) в своей деятельности должны руководствоваться прежде всего Конституцией РФ, законами, в том числе кодифицированными, приказами, указами Президента РФ, постановлениями Правительства РФ, корпоративными нормативно-правовыми актами (касается адвокатуры) и другими нормативно-правовыми актами, все из которых по юридической силе находятся в определенной иерархии относительно друг друга, которая четко усматривается из законодательства и курса теории государства и права. Но, как водится, правоприменение зачастую сталкивается с разночтением законов, с трудностями и расхождениями в толковании норм, с потребностью в дополнительных разъяснениях. Различное толкование одних и тех же нормативно-правовых актов неизбежно в юриспруденции и требует подкрепления в виде пояснений по спорным вопросам от авторитетных источников. Здесь-то и может прийти на помощь правовая доктрина — особая форма права, представляющая собой труды выдающихся ученых-юристов или общепризнанные правовые учения, на которые можно официально (с одобрения государства) ссылаться в процессе применения правовых норм. В Российской Федерации правовая доктрина не признается официально государством в качестве источника права. Суд или иной государственный орган при рассмотрении конкретного юридического дела не вправе основывать свое решение на научных работах, их комментариях. При этом в России ни одна юридическая доктрина или правовая идеология не является господствующей, официально признанной или общеобязательной. Однако должностные лица при вынесении юридического решения пользуются научной и учебной литературой, комментариями ученых к законодательству в качестве вспомогательного неофициального материала³¹⁶.

Однако изложенное в Большом юридическом словаре определение правовой доктрины представляется недостаточно отражающим суть термина. Для правильного понимания сути правовой доктрины следует прежде всего уяснить содержание термина «доктрина». Так, согласно Толкового словаря русского языка С. И. Ожегова, доктриной является учение, научная концепция (обычно философской, политической, идеологической теории)³¹⁷. Приходим к выводу, что правовая доктрина — это признанные юридическим сообществом идеи, концепции и теории, которые используются в качестве вспомогательного средства для определения содержания правовых норм. Тогда в продолжение раскрытия понятия правовой доктрины следует задаться и вопросами: «А лишь в правоприменении ли уместны ссылки на правовую доктрину? Или же правовая доктрина оказывает свое влияние и на законотворческие процессы?»

Если абстрагироваться от российской правовой системы и углубиться в курс теории государства и права, труды ученых, то мы увидим, что правовая доктрина — это исторически сложившийся и признанный правовыми системами разных стран источник права. Автором приводятся лишь факты существования доктрин и их влияния на страны, без обсуждения их достоинств и недостатков. А что касается Российской Федерации, то предстоит разобраться, в действительности ли правовая доктрина — это столь неэффективный, недемократичный либо порочный источник права для нашего государства, если он не признается официально.

Например, 04.07.1776 в США была принята Декларация независимости Соединенных Штатов Америки, ставшая для официальной государственной доктрины совершенно новым положением, так как прежде считалось, что правами людей наделяет государство. Т. Джефферсон, автор Декларации независимости Соединенных Штатов Америки, практически воплощает идеи правового государства на американском континенте. С позиций теории общественного договора и естественных неотчуждаемых прав человека он подвергает критике монархическую форму правления и отстаивает принцип народного суверенитета. Декларация Джефферсона торжественно провозглашает, что существуют неотчуждаемые права человека, для обеспечения которых создается государство. Путем включения в Декларацию естественные права человека превратились в субъективные права отдельных индивидов по отношению к государству как целому³¹⁸.

На историческом пути Англии начиная с XII в. и заканчивая XIX столетием произведения ряда английских юристов стали признаваться судебной практикой в качестве источников права. До сих пор в Англии применяются при разрешении юридических споров труды ученых, работавших в Средние века. К первому типу относятся старинные руководства, которые обычно используются в качестве первичных источников общего права. Работы этого типа представляют собрания обязательных норм права. Второй тип —современные учебные руководства, которые не являются собранием обязательных норм, хотя на эти работы часто ссылаются, а авторы их пользуются большим уважением³¹⁹. Роль правовой доктрины проявляется не только в правоприменении, но и в правотворческом процессе. К примеру, при создании норм права применяются доктрины верховенства парламента, «политического вопроса», «подразумеваемых полномочий», «государственных действий» и другие³²⁰.

Право в СССР рассматривалось как реализация марксистско-ленинской доктрины, служившей и основой государственной политики³²¹. В своих работах советские авторы постоянно ссылались на основоположников марксизма-ленинизма, труды и речи советских руководителей, программы и решения коммунистической партии. Такого рода документы, как партийные программы и решения, совершенно очевидно, не образуют право в собственном смысле этого слова. Однако их доктринальное значение считалось неоспоримым, ибо в этих документах содержится изложение марксистско-ленинской теории в ее современном звучании по самым разным вопросам. Советский юрист и любое другое лицо, желающее изучать советское право, должен был постоянно обращаться к ним³²².

И уж коль скоро речь ведется о правозащитной системе, то нельзя не задаться вопросом о том, какова же правовая доктрина правового государства — государства, к которому мы стремимся с 1993 г. (с принятия Конституции Российской Федерации); государства, в котором при таких высших ценностях как права и свободы граждан³²³, правозащитная система должна быть безусловно эффективной.

Прежде всего раскрываем понятие правового государства, в этом нам помогает Ф. Х. Галиев, исследовавший проблему доктрины правового государства: «По большому счету правовое государство — это результат появления в мире либерализма, как антипода этатизма. Без либерализма, понимаемого как возвышение индивидуальных свобод человека и признания ценности рыночной экономики, о правовом государстве нечего и говорить. Идеям правового государства очень сильно мешали и продолжают мешать социалистические, коммунистические и другие автократические режимы. Поэтому насколько в той или иной стране внедрены ценности классического либерализма, настолько же тут созданы условия для реализации идей правового государства»³²⁴. В. А. Виноградов определяет доктрину правового государства как концепцию, выражающую функцию права по преодолению публичного и частного произвола и злоупотреблений³²⁵. Схожим взглядом на доктрину правового государства делится и Судья Европейского Суда по правам человека Д. И. Дедов, а именно что общество не развивает право специально, право само развивается в представлении о нем со стороны общества, это естественный процесс, связанный с представлениями людей о справедливом порядке, способствующем процветанию общества³²⁶.

На примере разных стран приходим к выводу о том, что признанные ими правовые доктрины оказывали влияние и на законотворчество, и на правоприменение, причем эти доктрины оказались настолько признаваемыми и пронизывающими право стран, что законодатели и правоприменители этих стран не могли не считаться с этим источником права в своей деятельности. В продолжение поиска ответа на вопрос о правовой доктрине Российской Федерации следует заметить, что наше государство избирательно к признанию разного вида доктрин, и правовая почему-то не признается в отличие от официально признанных: военной, экологической, доктрины информационной безопасности, национальной доктрины образования, доктрины продовольственной безопасности и др. Может быть Российская Федерация исходит из достаточной обеспеченности правозащитной системы конституционными нормами? Да, действительно, недостатка нужных норм Конституция РФ не испытывает. В этом г. Конституции РФ исполняется 26 лет, и несмотря на наличие в ней статей о гарантированной судебной защите, о гарантированном праве на получение квалифицированной юридической помощи, о запрете использования доказательств, полученных с нарушением федерального закона, об обязанности государства компенсировать причиненный преступлениями ущерб и других — правозащитная система содержит поражающие любого правозащитника изъяны.

Например, 23.07.2019 Советом федерации Федерального собрания Российской Федерации одобрен Федеральный закон от 26.07.2019 № 224-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон «О государственной судебно-экспертной деятельности в Российской Федерации» и Федеральный закон «О Следственном комитете Российской Федерации» и вступает в силу уже в октябре 2019 г. Данный закон относит СК России к федеральным государственным органам, в которых могут создаваться государственные судебно-экспертные учреждения и экспертные подразделения для производства молекулярно-генетических, компьютерно-технических, видеотехнических, информационно-аналитических, строительно-технических, фоноскопических, лингвистических, финансово-аналитических, психофизиологических (с использованием полиграфа), почерковедческих, баллистических, дактилоскопических, портретных, трасологических, пожарно-технических, медико-криминалистических и других видов экспертиз. Федеральный закон «О государственной судебно-экспертной деятельности в Российской Федерации», в который внесено вышеуказанное изменение, между тем, одним из принципов государственной судебно-экспертной деятельности определяет независимость эксперта. «Независимость эксперта предполагает невмешательство кого бы то ни было в его деятельность, а также такой порядок организации судебно-экспертной деятельности, при которой эксперт не может находиться в какой-либо зависимости от органа или лица, назначивших судебную экспертизу сторон, и других лиц, заинтересованных в исходе дела»³²⁷.

Думается, что если бы законодатель придавал должное значение такому основополагающему принципу как независимость эксперта и концептуальному устройству экспертной деятельности, то назначаемые СК России судебные экспертизы, как и прежде, проводились бы РФЦСЭ при Минюсте России и региональными лабораториями, а не экспертными учреждениями, входящими в состав СК России. Принятым же законом названный принцип явно попирается. Автором не воспринимаются убедительной мера по обеспечению независимости экспертных учреждений СК России — запрет на наделение сотрудников и руководителей указанных учреждений полномочиями следователей и руководителей следственных органов СК России. Еще предстоит увидеть, будут ли присваиваться сотрудникам таких экспертных учреждений специальные звания СК России, как, например, это принято в экспертных подразделениях МВД России.

Это был пример из законотворчества. Касательно же правоприменительной практики — великое множество примеров нуждаемости субъектов правоприменения в помощи для определения содержания правовых норм. Это проявляется, например, в необоснованных отказах контролирующих и надзирающих органов в реагировании на очевидные правонарушения, в выходе органов и учреждений за рамки своих полномочий, в неверном подходе к формированию и оценке доказательств по гражданским, административным, уголовным делам и делам об административных правонарушениях и др.

Правовая, а в контексте настоящей статьи было бы уместным назвать ее правозащитной, доктрина Российской Федерации способствовала бы формированию должного уровня правосознания у законодателей и правоприменителей всех уровней и ведомств, входящих в правозащитную систему. Правовую доктрину необходимо противопоставить устоявшимся порочным воззрениям, укоренившимся в умах людей, которые влияют на судьбы других людей. Видится необходимым донести, внушить, формализовать те идеи, которые будут нашими спутниками на пути к правовому государству с сильной правозащитной системой.

Литература

1. Балаян Э. Ю. Конституционно-правовые аспекты защиты прав человека в контексте функций современного государства // Вестник Кемеровского государственного университета. 2015. № 2–2 (62). С. 111–118.

2. Большой юридический словарь / В. Н. Додонов, В. Д. Ермаков, М. А. Крылова [и др.] М.: ИНФРА-М, 2001. 790 с.

3. Гаврилова А. В., Боголюбов Е. А. Теоретическая и практическая взаимосвязь правовой идеологии и правовой пропаганды в советском обществе // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Юридические науки. 2018. Т. 22. № 3. С. 346–369. DOI: 10.22363/2313–2337–2018–22–3–346–369

4. Гаврилова А. В. История правозащитной деятельности: учеб. пособие / А. В. Гаврилова, С. О. Гаврилов; Кемеровский государственный университет. Кемерово, 2017. 302 с.

5. Давид Р. Основные правовые системы современности / Р. Давид, К. Жоффре-Спинози; пер. с фр. В. А. Туманова. М.: Междунар. отношения, 1999. 400 с.

6. Рязанов Ф. М. Доктрина правового государства: истоки, распространенность, проблемы в России // Правовое государство: теория и практика. 2012. № 3 (29). С. 7–15.

7. Доктрины Правового государства и Верховенства Права в современном мире: Сборник статей / отв. ред. В. Д. Зорькин, П. Д. Баренбойм. М.: ЛУМ: Юстицинформ, 2013. С. 373.

8. Комментарий к Федеральному закону «О государственной судебно-экспертной деятельности в Российской Федерации» (постатейный) / под ред. В. П. Кашепова. М.: Юстицинформ, 2003.

9. Марченко М. Н. Источники права. М., 2005. С. 607.

10. Общая теория государства и права: учебник для студентов высших учебных заведений. М.: ЮНИТИ-ДАНА, 2011. 755 с.

11. Ожегов С. И. Толковый словарь русского языка / под ред. проф. Л. И. Скворцова. 28-е изд., перераб. М.: Мир и образование, 2014. 1376 с.

12. Теория государства и права: учебник / В. К. Цечоев, А. Р. Швандерова. М.: Прометей, 2017.

13. Уолкер Р. Английская судебная система. М., 1980. С. 195.

Сведения об авторе: Кузнецов Михаил Юрьевич, адвокат, Коллегия адвокатов г. Новокузнецка Кемеровской области № 42/48; г. Новокузнецк Кемеровской области — Кузбасса. E-mail: advocat.kuznetzov@yandex.ru

Information about the author: Kuznetsov Mikhail Yu., ladvocate, Board of attorney’s № 48 of Kuzbass Region. E-mail: advocat.kuznetzov@yandex.ru.

Институционализация прав человека в Советской России: особенности конституционно-правового обеспечения

Курасов С. С.

Аннотация. В статье анализируются основные этапы становления конституционных представлений о правах человека в советском государстве в 1920–30-е гг., что вызывает особый интерес для отечественной науки, поскольку именно советский период российской государственности обусловил формирование второго поколения прав человека. Однако отмечается, что данный временной промежуток характеризуется крайней степенью противоречивости, так как в одно и то же время политическая элита страны пыталась построить идеальное по их представлению коммунистическое общество, предполагающее полное исключение присвоения чужого труда, социального неравенства, что осуществлялось путем принятия соответствующих нормативно-правовых актов и разработки механизмов действительной реализации прав. В то же время советская модель прав человека сильно отличалась от современных представлений, поскольку включала в себя элементы классовой борьбы и сопровождалась лишением прав некоторых социальных групп. Наиболее отчетливо процесс государственного строительства и эволюции института прав человека в Советской России прослеживается при анализе конституционных актов советского государства. Выяснение того, какими факторами были обусловлены успехи и неудачи в создании справедливого общества, и какие представления о справедливости были приняты за аксиому, видится важной научной проблемой. Так отсутствие квалифицированных административных, экономических кадров, усиленная подготовка к грядущей войне не позволили в полной мере достичь поставленной цели построения справедливого общества.

Ключевые слова: права человека, советская конституция, классовые противоречия, принципиальные проблемы прав человека.

Institutionalization of human rights in Soviet Russia: features of constitutional legal implementation

Kurasov S. S.

Annotation. The article analyzes the main stages of constitutional ideas formation connected with human rights in Soviet Russia in the 20–30 years of the 20th century, which is particular interest to Russian science, because it was just the Soviet period of Russian statehood that determined the formation of the following generation of human rights. However, specialists note that this time period is characterized by an high degree of controversy, as at the same time the country’s political elite tried to build a communist society that was ideal, according to their point of view, implying a complete exclusion of the appropriation of other people’s labor and social inequality, which was carried out by adopting the relevant regulatory legal acts and development of mechanisms for the effective exercise of rights. At the same time, the Soviet model of human rights was very different from modern ideas, because it included elements of the class struggle and was accompanied by the deprivation of the certain social groups` rights. The process of state building and the evolution of the human rights institution in Soviet Russia is most clearly traced in the analysis of the Soviet state`s constitutional acts. It is very important as scientific problem to find out factors caused success and failures in creating a fair society and, added to everything else, what ideas about justice were taken as an axiom. Thus, absence of qualified administrative and economic manpower, and reinforced preparation of future war became the factors that were not allowed to achieve the goal in full measure to build fair society.

Keywords: human rights, soviet constitution, class contradictions, fundamental problems of human rights.

Институт защиты прав человека играет особую по своей значимости роль в любом обществе. Почти каждое современное государство, затронутое глобализационными процессами, провозглашает права человека и гражданина высшей ценностью³²⁸. В то же время в ряде случаев признание приоритетности прав человека прав в виду мифологичной составляющей данной концепции носит спекулятивный характер. Примером этому может служить агрессия США в Ираке, осуществляемая под демократическими лозунгами, или формальное упоминание о правах человека в Конституции КНД без их реального соблюдения. Но, несмотря на это, демократия, республиканская форма правления, альтернативные и равные выборы, правовое государство, политический плюрализм были бы невозможны без развитого института прав человека.

Советский период с идеологией коммунизма, социализма, а также с привнесением в действительность страны учений марксизма, стал временем, в которое на территории нашей страны укоренялись идеи о правах человека. Результатом того, что в России на протяжении значительной части ее истории продолжалась борьба населения за повышение своего социального статуса и изменения в лучшую сторону жизненных условий, стало наличие у человека в стране социально-экономических и культурных прав, иными словами, прав человека второго поколения³²⁹. В данном случае необходимо обратить внимание на крайне тесную взаимосвязь становления представлений о правах человека и их реализацию с народными движениями социалистической направленности³³⁰.

Рассматривая нормативно-правовые акты первых двух десятилетий советской власти, а именно Конституцию РСФСР 1918 г., в контексте анализа прав и свобод, можно отметить, что в качестве главной задачи постулировалась окончательная отмена деления общества не только на сословия, но и на классы и торжество пролетарской диктатуры в стране³³¹.

Говоря о терминологии, которой пользуется советское законодательство, отметим, что оно вводит в обращение термин «права и свободы гражданина», ни разу не упоминая при этом именно о «правах человека». Вероятно, это связано с возникшим неразрешимым антагонизмом между государством, революционным путем, поменявшим свой социальный строй, странами, продолжающими свое развитие в русле рыночных социально-экономических отношениях.

В РСФСР было провозглашено и закреплено то, что с юридической точки зрения не должно быть различий между мужчиной и женщиной, в то время как в подавляющем большинстве других государствах к принятию подобных идей еще вплотную не подошли. Это было позитивным решением и большим шагом в направлении прогрессивного развития общества. Идеи равенства в советский период не только нивелировали гендерные различия, но также этнические и религиозные, т. е. те, которые были свойственны обществу российского государства на всем протяжении его существования вплоть до революционных движений начала XX в. Подобные преобразования находили свое отражение в сфере законодательства и являлись главнейшими ценностями для идеологии молодого советского государства. На практике это проявлялось в желании пробудить в рабочем классе трудящихся интернациональную солидарность, что позволило бы начать движение к обществу равенства, в котором собственники средств производства не эксплуатируют наемных рабочих, составляющих подавляющее большинство населения в любом социуме. Достигнуть этого старались путем превращения в собственников средств производства самих трудящихся. Примечательно то, насколько интенсивно советская политическая элита занималась претворением в жизнь намеченных идей. Даже иностранный гражданин, в случае труда и проживания в РСФСР, будучи представителем рабочего класса, на практике уравнивался в правах с рабочим, который имел гражданство РСФСР³³².

Установление таких прав как участие в выборах, пользования землей, свобода в выражении собственного мнения, свободы совести и многое другое также провозглашалось в Конституции РСФСР 1918 г., согласно которой невзирая на расовую, половую или же национальную принадлежность, право могли получить все люди, осуществляющие трудовую деятельность в стране.

Нельзя обойти вниманием тот факт, что, исключая множество признаков, на которых строилось дискриминационное ограничение прав в монархическом государстве, в советской России был введен новый — принадлежность к классу трудящихся. Следуя идеологии марксизма, многочисленная социальная группа буржуазии (самостоятельных предпринимателей) была самым серьезным образом ущемлена в правах³³³. Это выражалось в принудительном отъеме находившихся в их собственности средств производства, запрете на реализацию своих предпринимательских способностей, лишению ряда гражданских и политических прав. Последняя мера иллюстрируется нормами Конституций РСФСР 1918-го³³⁴и 1925-го г.³³⁵, согласно которым были лишены права избирать и быть избранными лица, не относящиеся к рабочему классу, а также лица, осужденные за совершенные преступления. Важной особенностью, является то, что данные права были предоставлены иностранным гражданам, принадлежавшим к рабочему классу, осуществляющим трудовую деятельность на территории России³³⁶.

Наличие подобной нескрываемой дискриминации, полностью противоречит современному представлению о правах человека в демократическом обществе, основанном на принципах равенства, только при поверхностном рассмотрении вопроса, не учитывающем фундамент любого общества — экономическую систему как основу для всех иных социальных институтов.

Признанные ныне представления о правах человека, появились именно в период перехода европейских обществ от феодальных отношений в социуме и феодальной экономики к обществу буржуазному и экономике капиталистической. Произошедшая перестройка общественной системы была столь масштабной, что с уверенностью может именоваться революцией, или учитывая специфику конкретных событий «протестантской революцией». Переход к следующей общественной формации менял положение наемного работника. Доля присваиваемого неоплаченного труда сокращалась, раб (будучи «говорящим орудием») не получал практически ничего из результатов своего труда, крепостному крестьянину, ставшему субъектом общественных отношений, оставалась небольшая часть, а наемный пролетарий получал в форме заработной платы еще больше. Однако базовая несправедливость сохранялась: собственник средств производства (рабовладелец, феодал, предприниматель, пользующийся наемным трудом), оплачивал наемный (либо принудительный) труд настолько низко, а бесплатно присваивал результатов чужого труда настолько много, насколько это вообще возможно.

Комплексное рассмотрение вопроса равенства и прав человека помогает понять мотивы советского руководства, что в свою очередь позволяет преодолеть сложившиеся за последние 20 лет стереотипы о внутренней политике 1920–30-х гг. в СССР как о времени жестоких в своей бессмысленности репрессиях.

Провозглашаемые современными действующими национальными и международными нормативно-правовыми актами права человека, утверждающие в обществе равенство в некоторой мере являются фикцией, обусловленной мифологичностью концепции прав и свобод человека и гражданина³³⁷. Поскольку ориентированы они на установление лишь формального равенства стартовых возможностей для всех членов общества, но нисколько не учитывают те преимущества в реализации собственных интересов, которые имеют члены общества, сделавшие свой капитал на присвоении чужого труда. Следовательно, курс на устранение обозначенной базовой несправедливости является средством достижения максимально возможного социального равенства.

Представленные выше выводы идут вразрез с позицией правового идеализма, но в то же время учитывают объективные реалии общественной жизни.

Имея равные с группой наемных работников стартовые возможности, представители буржуазии, дополнительно обладая обширными экономическими ресурсами, в конечном итоге способны в гораздо большей степени реализовать свои права. Право на свободу слова, через подконтрольные (финансируемые СМИ), право на образование и здоровье, медицину (ввиду высоких цен на получение образования и медицинские услуги), а также многое другое.

Осложняется существующее положение вещей двумя дополнительными факторами. Во-первых, социальная группа буржуазии по сравнению с массой наемных работников достаточно компактна, чтобы консолидировано осознавать общность своих интересов и сообща их отстаивать всеми возможными способами. Во-вторых, несмотря на запреты совмещения государственной службы и осуществления предпринимательской деятельности, представители слоя предпринимателей замещают многие государственные должности, что ведет к отождествлению интересов этой группы и политической элиты, превращая государство в инструмент принуждения, используемый господствующим классом.

Таким образом, демократия (народовластие) даже при выборных органах власти будет способом реализации интересов правящего класса: демократия рабовладельцев в античной Европе, при которой ареопаг — высший орган власти, формировался из архонтов — представителей знати; демократия феодалов в средние века, при которой генеральные штаты или земские соборы формировались преимущественно из крупных землевладельцев, полностью исключая участие крепостных крестьян, то есть подавляющего большинства населения.

Видится обоснованным предположение о подобном устройстве в том числе и современного общества, в котором, как и столетия назад сохраняется его основополагающий экономический механизм безвозмездного отъема результата чужого труда. Что в корне противоречит самой цели создания института прав человека — формирования общества равноправных субъектов. Так как декларация права без реальных возможностей для его реализации полностью девальвирует сам институт прав человека.

Следовательно, даже в условиях демократического общества существует диктатура правящего класса, которая приводит к ущемлению прав класса эксплуатируемого.

Осознавая существующие принципиальные проблемы в устройстве демократического общества, нарушающие права человека, пришедшая к власти РСДРП(б) в качестве альтернативы формальной демократии предложила реальную диктатуру пролетариата.

В условиях, когда подавляющее большинство членов общества относится к классу трудящихся, и только меньшая часть — буржуазия, диктатура пролетариата, установленная в России с начала 20-х гг. XX в., представляется лучшим средством для реализации прав человека по сравнению с демократией в условиях рыночной экономики, при доминирующем положении буржуазии. Например, в Российской федерации на декабрь 2018 — февраль 2019 г. соотношение наемных работников и предпринимателей, использующих наемный труд, составляет 90,64³³⁸ и 9,36%³³⁹ соответственно. При этом в руках меньшинства (9,36%) сосредоточено более 50% национального дохода³⁴⁰. По этой же причине в России с самого начала установления советской власти был выбран курс не просто на лишение буржуазии ряда прав, а на полное упразднение этого класса, путем его встраивания в класс трудящихся.

Рассмотренные теоретические вопросы позволяют выявить существующие в обществе противоречия, принципиально затрудняющие функционирование института прав человека в России и зарубежных странах, и объясняют мотивы проводимых в СССР преобразований в первые два десятилетия существования советского государства.

Установление диктатуры пролетариата сопровождалось резким ограничением или же полным лишением прав тех классов общества, которые были признаны эксплуататорами в период революции. Принятая в 1918 г. Конституция предоставляла неограниченные права только одному классу, и это был класс рабочих. Новый подход выражался в том, что государство абсолютизировалось и становилось источником права, в широком смысле этого понятия, в то время как в рамках естественно-правовой концепции, на которой в значительной степени основан институт прав человека, права человека признаются чем-то, что дается индивиду от рождения и что никем не может быть отнято, в том числе, государством. Статья 23 Конституции РСФСР 1918 г. гласила, что права могут быть отняты у человека в случае, если они «используются в ущерб интересам социалистической революции».

Законодательно закреплялось в 1918 г. 10 статьей Конституции РСФСР, что власть может принадлежать только рабочему классу, и законом призывалось пролетариат объединяться с полупролетариями. Классы, не принадлежащие к эксплуататорским, но отличающиеся от рабочего, были значительно ограничены в правах.

С конца 1917 г. и до 1924 г. законодательство поэтапно изменялось в пользу трудящегося класса. В происходящие изменения были включены трансформации, связанные с системами судов — появилась возможность обратиться в суд каждому человеку, являющемуся гражданином страны. Перечень новшеств можно дополнить тем, что вводилось рассмотрение дел в судах коллегиально и возможность выбора судей³⁴¹.

С течением времени новое советское правительство продолжает осуществлять перемены в области законов и организации прокуратуры³⁴² и адвокатуры³⁴³. В качестве примеров перемен и внедрения новых особых органов в государстве можно отметить бюро жалоб и заявлений. Задача для нового органа ставилась следующая — недопущение бюрократии в управлении государством.

Одновременно с демократическими преобразованиями советское общество испытывало на себе действие репрессивного аппарата. Под немилость со стороны государства попадали те лица, чьи интересы противоречили или могли противоречить идеям большевиков, будь то партия или отдельный представитель интеллигенции. Все, что противоречило тогда ведущим идеям большевистского взгляда на коммунизм, испытало на себе тяжелые меры государственного принуждения. В начале 1920-х гг. немалое количество людей стало жертвами новой власти и новой идеологии.

Обращая внимание на дальнейшее развитие конституционного законодательства, выделим Основной закон 1924 г., акценты в котором смещаются в другую сторону, нежели это было распределено в предшествующей Конституции РСФСР. Новая Конституция 1924 г. фиксирует факт образования СССР, подробно обозначает права республик, входящих в союз, и собственно самого СССР.

Конституция 1936 г. в отличие от предшественниц отказывается от принципа ограничения всех слоев общества, кроме пролетариев, в их правах и официально провозглашает идею того, что все граждане государства равны в своих правах. Это стало возможным вследствие фактического уничтожения буржуазии как класса и образование относительно однородного советского общества, состоящего преимущественно из трудящихся³⁴⁴. Ввиду чего сама Конституция получила неофициальное название «Конституция победившего социализма». Ранее, в частности, в рамках Конституции 1918 г. не упоминалось и не использовалось такого термина как «личные права», введенные в употребление с принятием Конституции 1936 г. Также важным принципом, прошедшим через всю Конституцию, было провозглашенное разделение властей, когда суд, законодательные и исполнительные органы действовали отдельно и независимо друг от друга, хотя деятельность всех этих органов была движима коммунистической идеологией.

Нужно сказать о том, что Конституция, принятая в 1936 г., стала положительным примером для всего мира в области теоретического утверждения института прав человека. Объясняется это следующим: на тот момент в мире не существовало каких-либо документов национального или международного уровня, которые закрепляли бы столь широкий и детальный спектр прав человека как «Сталинская Конституция». Особое внимание в основном законе уделялось социально-экономическим правам. Вопрос о действительной реализации на практике провозглашенных свобод остается дискуссионным, однако именно она способствовала перемещению представлений о втором поколении прав человека в законодательную форму. Следует отметить, что в отличие от социально-экономических прав, политические права, декларируемые конституцией в большей степени являлись юридической фикцией, поскольку их практическая реализация предопределялась соответствием социалистической законности³⁴⁵, в связи с чем свобода слова, собраний, печати зачастую признавались нецелесообразными³⁴⁶.

В контексте озвученных тезисов особое внимание заслуживает позиция И. В. Сталина, выражающая его собственные взгляды на объективные границы свободы в условиях социалистического общества: «Это общество мы построили не для ущемления личной свободы, свободы без кавычек… Мне трудно представить себе, какая может быть «личная свобода» у безработного, который ходит голодным и не находит применения своего труда. Настоящая свобода имеется только там, где уничтожена эксплуатация, где нет угнетения одних людей другими, где нет безработицы и нищенства, где человек не дрожит за то, что завтра может потерять работу, жилище, хлеб. Только в таком обществе возможна настоящая, а не бумажная, личная и всякая другая свобода»³⁴⁷. Указанная позиция нашла свое отражение в Конституциях СССР 1936 г. и РСФСР 1937 г., в которых важнейшее место уделялось праву на труд, на отдых, на материальное обеспечение в старости, в случае болезни и потери трудоспособности, на образование. Теория, однако же, существенно расходилась с практикой. Коллективизация и форсированная индустриализация, проводимая ради подготовки к грядущей войне, сопровождались ущемлением декларируемых в Конституции прав.

В прежних изданиях советской Конституции нормы, регулирующие права и свободы человека, занимали критично мало места. Как правило, этому уделялось внимание исключительно в общих положениях. В Сталинской Конституции права и свободы человека занимают новое, более значимое положение — для них была отведена целая глава. Советское государство внедрило уникальную модель для реализации прав и свобод человека. Даже сравнивая советскую модель реализации и модель, принятую за основу в западных государствах, мы видим, что советское государство, прописывая материальную основу любого права советского гражданина, пыталось создать реальные механизмы реализации этих прав. На Западе же схема выглядела иначе: закреплялся определенный список прав и свобод человека, после чего государство не предоставляет помощи своему гражданину, чтобы тот мог реализовать данные ему права. В качестве наглядного примера можно привести право на труд и способы его осуществления на Западе и в СССР. Западная схема реализации: право на труд равнялось понятию «свобода труда». Иными словами, человек хочет трудиться, и он трудится. Если он не делает этого по ряду причин (в том числе и в силу объективной невозможности), это дело исключительно самого человека, государство не вмешивается. В СССР государство принимало непосредственное участие в трудоустройстве каждого гражданина, стараясь ликвидировать тунеядство и безработицу. Реализация права на труд проявлялась в сокращении рабочего дня при особо тяжелых условиях трудовой деятельности, оплачиваемых отпусков и других мероприятий, способствующих восстановлению здоровья человека, изношенного за период работы.

Советский подход в понимании права на труд видится наиболее убедительным. Поскольку основой существования любого общества в целом и отдельного человека в частности является материальное производство. Трудоспособный безработный гражданин становится необоснованной нагрузкой для общества. И если он не может трудоустроиться в силу независящих от него причин будет несправедливо оставить его без помощи в трудоустройстве или социальном обеспечении, если такой гражданин будет пребывать в безработном состоянии без весомых оснований, то это будет несправедливостью по отношению к трудящимся, вынужденным его обеспечивать. Это утверждение справедливо не только по отношению к социальным иждивенцам, но и к рантье, живущему на нетрудовой доход, как то проценты с капитала, доходы с предприятий, поступления с имущества и т. п.

Происходит трансформация социально-экономических прав. Поскольку Конституция СССР 1936 провозглашала установление гомогенного советского общества трудящихся, что исключало наличие нетрудовых доходов и возможности эксплуатации, все граждане признаются абсолютно равными в своих правах. В статье 9 провозглашалась охрана права личной собственности граждан на их трудовые доходы и сбережения, на жилой дом и подсобное домашнее хозяйство, на предметы домашнего хозяйства и обихода, на предметы личного потребления и удобства, равно как и право наследования личной собственности граждан.

Необходимо отметить, что буржуазные представления о правах человека более либеральны, декларируют больший объем свободы в деятельности индивида, но они не совсем соответствуют реальному положению вещей, оторваны от практической деятельности, чем пользуется буржуазия, обладающая средствами производства. Представление о правах человека в СССР предполагало достижение главнейшей цели института прав человека(установление равенства в обществе) путем ограничения прав тех социальных групп, которые используя равные стартовые возможности, добавляют к ним свои экономические преимущества, благодаря чему занимают неоправданно привилегированное положение в обществе. Второй подход может показать противоречивым, поскольку основан на диалектическом единстве и борьбе противоположностей, но учитывает практические реалии общественной жизни.

Несмотря на всю целеустремленность и планы по построению общества всеобщего равенства осуществить задуманное оказалось невозможным по ряду объективных причин. Во-первых, необходимость в создании военно-промышленного комплекса, мощности которого не связаны с созданием благ для улучшения уровня жизни общества, обуславливает невозможность полной компенсации труда. Во-вторых, отсутствие в достаточном количестве квалифицированных кадров в административной, экономической, политической сфере. Так же нельзя не принимать в расчет конкурентную борьбу между государствами, которая выражалась как в создании внешнеполитической изоляции СССР, так и в подрывных действиях на территории страны.

Текущее положение дел в Российской Федерации позволяет судить об относительно невысоком уровне социальной защищенности граждан и недостаточно отлаженно функционирующем механизме правореализационного процесса. О чем говорят недостатки правоохранительной системы, нестабильное предоставление управомоченным гражданам необходимых социальных благ и их недостаточное качество, а также все возрастающее социальное неравенство³⁴⁸. Перед советским обществом и государством стояли аналогичные проблемы, на решение которых были направлены значительные усилия.

Таким образом, выводы, сделанные на основе анализа опыта правового регулирования и правоприменительной деятельности первых двух десятилетий существования советской власти в России, могут быть использованы для решения острейших проблем современного российского общества.

Литература

1. Балаян Э. Ю. Конституционно-правовые аспекты защиты прав человека в контексте функций современного государства // Вестник Кемеровского государственного университета. 2015. № 2–2 (62). С. 111–118.

2. Гаврилов С. О. Местные Советы Российской Федерации в предвоенный период. Новосибирск: Изд-во СО РАН, 2003. 373 с.

3. Гаврилов С. О., Мищенко Л. В. Становление и развитие прокуратуры РСФСР в период формирования советского политического режима (1917 — начало 1920-х гг.) // Вестник Кемеровского государственного университета. 2012. № 4-1 (52). С. 32–36.

4. Гаврилов С. О., Гаврилова А. В. Становление и развитие правозащитных органов в России (историко-правовой аспект) // Вестник Университета Российской академии образования. 2018. № 3. С. 63–69.

5. Гаврилова А. В. Эволюция института прав и свобод человека и гражданина в российском конституционном праве // Международная научно-практическая конференция, посвященная 20-летию Конституции Российской Федерации, г. Кемерово, 12 декабря 2013 г.: материалы докладов и выступлений / отв. ред. Ю. В. Самович. Кемерово: Кузбассвузиздат, 2014. С. 186–197.

6. Гаврилова А. В., Боголюбов Е. А. Теоретическая и практическая взаимосвязь правовой идеологии и правовой пропаганды в советском обществе // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Юридические науки. 2018. Т. 22. № 3. С. 346–369. DOI: 10.22363/2313–2337–2018–22–3–346–369

7. Гаврилова А. В., Гаврилов С. О. История правозащитной деятельности: учеб. пособие. Кемерово, 2017. 302 с.

8. Гера А. В., Яценко В. В. Особенности развития института прав и свобод человека и гражданина в период советской власти // СПС «КонсультантПлюс».

9. Дзидзоев Р. М. Первый конституционный документ России // Государство и право. 1997. № 6. С. 113–114.

10. История и современные тенденции развития гражданского общества и государства: правозащитный аспект: монография / под ред. С. О. Гаврилова, А. В. Гавриловой. М.: Проспект, 2019. 432 с.

11. Казьмин В. Н., Казьмина М. В. Правозащитная деятельность в Российской Федерации в 60-х гг. XX в. — начале XXI в. // Вестник Томского государственного университета. 2018. № 430. С. 77–85. DOI: 10.17223/15617793/430/11

12. Марченко М. Н. Государство и право в условиях глобализации. М.: Проспект, 2019. 400 с.

13. Марченко М. Н. Советское и постсоветское государство (сравнительно-правовой исследование): учеб. пособие. М.: Проспект, 2018. 368 с.

14. Современное государство в эпоху глобальных трансформаций: аналитический доклад / И. М. Рагимов, С. Н. Бабурин, Ю. В. Голик [и др.] СПб.: Юридический центр-Академия, 2019. 344 с.

15. Сталин И. В. Соч. Т. 14. М.: Писатель, 1997.

16. Стремоухов А. В. Эволюция прав человека в советской и постсоветской России // Ленинградский юридический журнал. 2017. № 3. С. 9–20.

Сведения об авторе: Курасов Сергей Сергеевич, аспирант Юридического института Кемеровского государственного университета. E-mail: 1970–94@mail.ru

Основные этапы развития экологического законодательства России: историко-правовой анализ

Латохин В. А.

Аннотация: В статье рассматривается процесс формирования и развития экологического законодательства России. На обширном историко-правовом материале определяются основные тенденции рассматриваемого процесса. Детерминируется содержание четырех этапов генезиса природоохранного законодательства, их специфические характеристики, предопределенные целевой направленностью политики государства в данной области. Формулируется вывод о том, что основные направления развития российского экологического права и законодательства неоднократно претерпевали изменения под влиянием социально-экономических, политических и иных преобразований, происходивших в стране. Обосновывается суждение о том, что период 1957–1991 гг. сыграл системообразующую роль в истории отечественного экологического законодательства, а его позитивные результаты, проявившиеся в формировании связанных по предмету правового регулирования отраслей (земельного, водного, горного, лесного законодательства), способствовали ускоренному формированию экологического законодательства суверенной России.

Ключевые слова: экологическое право, природоохранное законодательство, окружающая среда, правовое регулирование.

The main stages of development of environmental legislation in Russia: historical and legal analysis

Latokhin V. A.

Abstract. The article deals with the process of formation and development of environmental legislation in Russia. On the basis of extensive historical and legal material, the main trends of the process are determined. The content of the four stages of the Genesis of environmental legislation, their specific characteristics predetermined by the target orientation of the state policy in this area are determined. It is concluded that the main directions of development of Russian environmental law and legislation have repeatedly undergone changes under the influence of socio-economic, political and other transformations taking place in the country. The author substantiates the proposition that the period 1957–1991 it played a system-forming role in the history of the national environmental legislation, and its positive results, manifested in the formation of industries related to the subject of legal regulation (land, water, mining, forestry legislation), contributed to the accelerated formation of environmental legislation of sovereign Russia.

Keywords: environmental law, environmental legislation, environment, legal regulation

Развитие экологического законодательства России представляет собой достаточно сложный динамичный процесс, обусловленный качественными изменениями социально-экономического строя и политико-правовой системы. С учетом данного обстоятельства одной из задач историко-правовых исследований является разработка обоснованной периодизации генезиса природоохранного законодательства, основанной на детерминировании сущностных особенностей того или иного периода его развития. На наш взгляд, реализация данной задачи, помимо ее теоретической значимости имеет несомненный практический смысл: средства правового регулирования в природоохранной области могут быть использованы в дальнейшем с целью оптимизации экологического законодательства и прогнозирования его развития. Согласимся с И. А. Игнатьевой в ее утверждении о том, что исследование истории экологического права призвано обеспечить реализацию «…успешного формирования идеологического механизма реализации экологического законодательства России. … понимание глубоких корней регулирования отношений в сфере взаимодействия общества и природы, наглядная демонстрация процесса совершенствования этого регулирования позволяют закрепить в обществе систему взглядов, идей о бережном отношении к природным богатствам. Одновременно анализ правовых норм по охране окружающей среды и природопользованию на протяжении всей истории права России, круг решаемых правом проблем на конкретных этапах истории приводят к осознанию постепенного усиления воздействия общества на окружающую среду, которое в настоящее время значительно возросло»³⁴⁹.

Одна из признанных научной общественностью периодизаций развития экологического права, предложенная д-р юрид. наук, профессором О. Л. Дубовик. По мнению исследователя история природоохранного законодательства включает в себя три основные этапа — дореволюционный, советский и современный российский. Сущностной особенностью первого являлось сужение функционального назначения экологического законодательства до охраны лесов и животного мира. При этом законодательству присуще отсутствие специализированных нормативных правовых актов и элементарной системности, проявляющееся в фрагментарности норм. Можно предположить, что утверждения о формировании на данном этапе природоохранного законодательства в качестве самостоятельной отрасли, по меньшей мере, не вполне обоснованы: предмет охраны полностью отождествлялся с объектом собственности, соответственно правотворчеству был свойственен не столько природоохранный, сколько природоресурсный подход.

Второй этап, по мнению О. Л. Дубовик, представляет собой совокупность трех временных подэтапов, каждый из которых характеризует определенная специфика: 1) 1917 — кон. 1950-х гг.; 2) нач. 1960 — сер. 1980-х гг.; 3) 2-я пол. 1980–1991 гг. Содержание первого периода определяли кардинальные преобразования политики-правовой сферы послереволюционного времени и процессы сталинской модернизации, связанные с полной национализацией земельного фонда. В течение второго периода прослеживается тенденция формирования самостоятельного природоохранного законодательства. Принципиальные особенности третьего периода, пришедшегося на годы «перестройки», были обусловлены общей направленностью курса на демократическое реформирование социализма. Специфика «нового политического мышления» способствовала постепенному осознанию опасности экологического кризиса, необходимости реализации скорейших мер организационно-правового характера и формирования современных подходов к природоохранному законодательству. Несмотря на столь разнящиеся характеристики рассматриваемых периодов, мы разделяем мнение О. Л. Дубовик о том, что они в совокупности образуют единый «советский» этап, характеризующийся трансформацией традиционного природоресурсного подхода в правотворчестве в природоохранный подход.

По мнению исследователя, длящийся этап развития экологического права, начавшийся в начале процесса становления суверенного российского государства в нач. 1990-х гг., в свою очередь, можно условно дифференцировать на два подэтапа: 1991–1995 гг., и 1996 — н/вр. Основанием данной дифференциации на этот раз является интенсивность реформирования природоохранного законодательства: если по 1995 г. все преобразования в сфере экологического права имели ограниченный, «точечный» характер и были направлены исключительно на обновление действующих нормативных актов (о земле, о недрах), то начиная с 1996 г. происходит системная работа по модернизации правовой отрасли в целом³⁵⁰.

С предложенной О. Л. Дубовик классификацией в основном согласна И. А. Фефелова. Так, она разделяет мнение о существовании трех основных этапов в истории российского природоохранного законодательства, поддерживает предложенные хронологические рамки. Единственным расхождением со мнением О. Л. Дубовик является суждение о том, что природоресурсный поход был свойственен лишь второму, советскому этапу, своеобразием же первого, дореволюционного, являлось то, что охрана природных ресурсов осуществлялась исключительно через защиту прав и интересов публичной власти. Кроме того, основное содержание третьего этапа, по мнению И. А. Дубовик, определяется, в первую очередь, стремлением законодателя обеспечить соответствие российского экологического законодательства приятым международным стандартам³⁵¹.

По мнению профессора И. А. Игнатьевой, история природоохранного законодательства России включает в себя четыре основных периода, определение хронологических рамок которых обусловливается не только характером общественных отношений в области взаимодействия окружающей среды и социума, но и спецификой средств и приемов правового регулирования.

Начальным этапом первого периода является древнерусское законодательство. Анализируя содержание соответствующих норм первого писанного свода законов Киевской Руси — Русской Правды, отметим, что единственным косвенным свидетельством внимания законодателя к проблемам природоохраны является стремление оградить от вредоносного воздействия отдельные природные объекты, обеспечив, тем самым защиту прав собственника этих объектов, в первую очередь, князя³⁵².

Право Московской Руси, расширив перечень возможных собственников не выходило за рамки прежнего подхода: понятие объекта собственности и природного объекта были, по сути, тождественны. Так, Великокняжеский Судебник Ивана III установил ответственность за порчу межи и распашку земельного участка, принадлежащего другому лицу, в виде денежного штрафа и телесных наказаний «бить кнутом и взять с него рубль в удовлетворение истцу»³⁵³.

В период сословно-представительной монархии (сер. XV — сер. XVI в.) законодательство начинает классифицировать природные ресурсы, устанавливая для каждого вида природных объектов определенный правовой режим, предполагавший определенный порядок их использования. Отметим, что основаниями подобной классификации являлись два возможных фактора — назначение природных ресурсов и социальный статус собственника. Так, Соборное уложение Царя Алексея Михайловича (1649 г.) подразделяет лесные ресурсы на государевы, вотчинные, поместные и поверстные (первый фактор), засечные и заповедные (второй фактор). Примечательно, что в отношении использования двух последних категорий Уложение установила существенные ограничения, подчеркивая, тем самым, особый общественный интерес к сохранности данных природных объектов: «…А для дров и для всякого лесу, что надобно будет на становое строение, ездити служилым людем в поместные и в вотчинные леса повально, а явки с них вотчинником и помещиком, чьи те леса, не имати. А в засечныя и в ыныя заповедныя леса им ни почто не ездити, а возити служилым людем дрова и всякой лес на становое строение про себя, а не на продажу»³⁵⁴. Очевидно, что, устанавливая особый режим использования лесов, государство подчеркивало их ценность для всего общества.

Вводит определенную классификацию применительно к землям и лесам. Земли подразделялись по их принадлежности на «архиепископьи, епископьи, митрополичьи, монастырские, патриаршии, церковные; государевы, боярские, вотчинные, дворянские, дьячьи, казацкие» и т. д. Лес делился на государев, вотчинный, поместный, поверстный. Выделялись также заповедные и засечные леса, в отношении которых были установлены ограничения в использовании: «А для дров и для всякого лесу, что надобно будет на становое строение, ездити служилым людем в поместные и в вотчинные леса поволно, а явки с них вотчинником и помещиком, чьи те леса, не имати. А в засечныя и в ыныя заповедныя леса им ни почто не ездити, а возити служилым людем дрова и всякой лес на становое строение про себя, а не на продажу»³⁵⁵.

По мнению А. К. Голиченкова, речь идет о сущностной тенденции, свойственной всему рассматриваемому периоду, в том числе и XVIII столетию: усиление негативного воздействия антропогенного фактора на окружающую среду в процессе производственной деятельности приводит законодателя к выводу о необходимости ограничения эксплуатации природных ресурсов в отдельных видах деятельности³⁵⁶. Чаще всего речь идет об ограничении использования природных ресурсов частными лицами — общественный и государственный интерес ставился законодателем гораздо выше, даже в том случае, если природный объект находился в частной собственности. Более того, законодателем определялись конкретные природные объекты, которые не могли использоваться частными лицами, в принципе.

В рамках второго периода, крайне непродолжительного³⁵⁷, датируемого кон. XIX — нач. XX в., происходит трансформация экологического права из совокупности разнородных норм, предусматривающих правовое регулирование использования отдельных природных объектов в относительно систематизированное законодательство, призванного охранять среду обитания в целом. По всей видимости такой трансформации способствовали как закрепление в нормативных правовых актах элементарных требований по охране экосферы (санитарных, эпидемиологических и пр.), так и прогрессивные изменения в общественном сознании, приведшие к постепенному уяснению истин, сегодня представляемых прописными.

В то же время стремление к систематизации в рассматриваемый период не следует абсолютизировать. Говорить о формировании экологического права в качестве самостоятельной отрасли, по-прежнему, не приходится. Нормы, регламентирующие природопользование и природоохрану, содержались не только в санитарном и горном законодательстве, но и памятниках уголовного и административного права³⁵⁸. Так, Уголовное уложение (1903 г.) устанавливает ответственность за несколько составов преступлений как против здоровья населения, так и природных ресурсов³⁵⁹.

Третий этап, по мнению профессора И. А. Игнатьевой, продлился с 1917 г. по 1956 г., и характеризовался процессом углубления и конкретизации правового регулирования использования природных ресурсов, а в рамках природопользования — охраны окружающей природной среды после 1917 г. и особенно в 20-х гг. XX в.³⁶⁰ Декретом ВЦИК от 19 февраля 1918 г. «О социализации земли» были сформированы основные положения порядка использования земель. 30 октября 1922 г. был принят первый Земельный кодекс РСФСР, который предусматривал определенные меры по охране земель и их рациональному использованию. В статье 61 Кодекса предусматривалось, что землепользователи, ведущие истощающее землю хозяйство, могли быть лишены своих земель на срок не более одного севооборота (своеобразное проявление института приостановления экологически вредной деятельности).

Использование и охрана иных природных ресурсов также были урегулированы законодательством: по вопросам недропользования были изданы Декрет СНК РСФСР от 30 апреля 1920 г. «О недрах земли», Положение ВЦИК от 07.07.1923 «О недрах земли и разработке их»; по вопросам использования и охраны лесов — Декрет ВЦИК от 27 мая 1918 г. «О лесах», совместное Постановление Народных комиссаров внутренних дел и здравоохранения от 29.04.1920 «Об охране зеленой площади (садов, парков, пригородных лесов и других зеленых насаждений)», Лесной кодекс РСФСР 1923 г.; по использованию и охране вод — Декрет СНК от 14.05.1919 «Об учете буровых на воду скважин» (предполагал учет скважин в целях выработки мероприятий по рациональному использованию и охране вод от истощения и загрязнения); по использованию и охране животного мира — Декреты СНК РСФСР от 27.05.1919 «О сроках охоты и о праве на охотничье оружие», от 20 июля 1920 г. «Об охоте», Постановление ЦИК и СБИС СССР от 21.11.1924 «Об основах организации рыбного хозяйства Союза ССР»³⁶¹.

С 1957 г. начинается четвертый этап развития правового регулирования экологических отношений, который характеризуется формированием собственно природоохранительного законодательства (в связи с принятием с 1957 по 1963 г. всеми республиками СССР законов об охране природы).

Закон РСФСР «Об охране природы в РСФСР»³⁶² был принят 27.10.1960. Небольшой объем Закона (22 статьи) ярко демонстрирует отсутствие в нем практических механизмов реализации, декларативность многих правовых норм. Однако данный Закон явился первым нормативным актом, который регулировал отношения по охране всех природных ресурсов совместно, и, хотя не достаточно четко, но в нем уже отражалась в конкретных нормах идея о единстве и взаимозависимости всех объектов окружающей природной среды (использовалось понятие «природа»).

Важную роль в деле охраны природы сыграло Постановление Верховного Совета СССР от 20.09.1972 «О мерах по дальнейшему улучшению охраны природы и рациональному использованию природных ресурсов»³⁶³. В нем было сказано, что «охрана природы и рациональное использование природных ресурсов в условиях быстрого развития промышленности, транспорта и сельского хозяйства, развертывания научно- технической революции, роста разносторонних материальных и культурных потребностей советского народа становятся одной из важнейших общегосударственных задач, от решения которой зависит успешное выполнение народнохозяйственных планов, благосостояние нынешних и будущих поколений. Решение этой задачи в социалистическом обществе неразрывно связано с охраной здоровья населения, с обеспечением советским людям необходимых условий для плодотворного труда и отдыха. Незыблемую основу организации наиболее правильного использования природных богатств, эффективной охраны природы составляет в Советском Союзе социалистическая государственная собственность на землю, ее недра, воды, леса. Именно в этих условиях обеспечивается плановое ведение народного хозяйства, высокие темпы его развития. Рациональное использование, сохранение и воспроизводство природных ресурсов, бережное отношение к природе — составная часть программы строительства коммунизма в СССР. Коммунистическая партия и Советское государство проявляют неустанную заботу об охране природы и рациональном использовании ее богатств»³⁶⁴.

Особое значение в деле охраны природы играло совместное постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 29.12.1972.

«Об усилении охраны природы и улучшении использования природных ресурсов», в котором предписывалось ЦК компартий и Советам Министров союзных республик, крайкомам и обкомам партии, Советам Министров автономных республик, крайисполкомам и облисполкомам, министерствам и ведомствам СССР усилить внимание к вопросам охраны природы и обеспечения рационального использования природных ресурсов, установив систематический контроль за проведением работ по борьбе с эрозией почв, за правильным использованием колхозами, предприятиями и организациями земель, вод, недр и других природных богатств, за соблюдением ими действующих правил и норм по рекультивации земель, по предотвращению загрязнения и засоления почв, поверхностных и подземных вод, по сохранению водоохранных и защитных функций лесов, водорегулирующей роли торфяных массивов, по сохранению и воспроизводству животного и растительного мира, по предотвращению загрязнения атмосферного воздуха, по усилению борьбы с производственным и бытовым шумом.

Четвертый этап в развитии правового регулирования экологических отношений продлился вплоть до крушения советской государственности и социалистического права в 1991 г. По сути, в истории экологического законодательства именно он сыграл системообразующую роль, а его позитивные результаты, в первую очередь, формирование связанных по предмету правового регулирования отраслей, по использованию и охране отдельных природных ресурсов (земельного, водного, горного лесного законодательства, законодательства об охране атмосферного воздуха, о животном мире) и по охране природы, способствовали ускоренному формированию экологического законодательства суверенной России³⁶⁵.

Литература

1. Ведомости ВС РСФСР. 1960. № 40. Ст. 586.

2. Ведомости ВС СССР. 1972. № 39. Ст. 346.

3. Голиченков А. К., Новицкая Т. Е., Чиркин С. Д. Очерки истории экологического права. Развитие правовых идей охраны природы // Вестник Московского университета. Сер. 11: Право. 1991. № 1. С. 57.

4. Дубовик О. Л. Экологическое право: учебник. М.: ТК Велби: Проспект, 2003. С. 107–114.

5. Игнатьева И. А. Экологическое законодательство России и проблемы его развития. М.: Изд-во МГУ, 2001. С. 41.

6. Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. I — IV.

7. Постановление ВС СССР от 20.09.1972 «О мерах по дальнейшему улучшению охраны природы и рациональному использованию природных ресурсов» // Ведомости ВС СССР. 1972. № 39. Ст. 346.

8. Российское законодательство Х — ХХ веков. Акты земских соборов: в 9 т. / под ред. А. Г. Манькова. М.: Юридическая литература, 1985. Т. 3.

9. Фефелова И. А. История возникновения и развития экологического права // История государства и права. 2010. № 10.

10. Фрейберг Н. Г. Врачебно-санитарное законодательство в России. Узаконения и распоряжения правительства по гражданской, медицинской, санитарной и фармацевтической частям, опубликованные по 1 января 1913 г. 3-е изд., испр, и доп. СПб.: Изд-во «Практическая медицина», 1913.

Сведения об авторе: Латохин Виталий Александрович, аспирант кафедры теории и истории государства и права Юридического института Кемеровского государственного университета. E-mail: navigatorvl-83@mail.ru

Правовое регулирование дисциплинарной ответственности государственных гражданских служащих за совершение коррупционного правонарушения

Ломанова Н. П.

Аннотация: Статья посвящена исследованию актуальных вопросов правового регулирования дисциплинарной ответственности государственных гражданских служащих. Цель работы состоит в сравнительном анализе антикоррупционного законодательства и законодательства о государственной гражданской службе, устанавливающего дисциплинарные взыскания на государственной гражданской службе. Анализируются антикоррупционные нормы, устанавливающие дисциплинарную ответственность за совершение коррупционного правонарушения. Автор делает вывод о необходимости согласования общих и специальных норм, регулирующих дисциплинарную ответственность гражданских служащих, виды дисциплинарных взысканий. Предлагается к видам дисциплинарных взысканий антикоррупционной направленности отнести и увольнение в связи с утратой доверия. Отмечается, что статьи 59.1–59.3 Федерального закона «О государственной гражданской службе РФ» вместо термина «дисциплинарный проступок» используют термин «коррупционное правонарушение». Вместе с тем понятие коррупционное правонарушение более широкое по сравнению с дисциплинарным проступком, влечет за собой помимо дисциплинарной и другие виды юридической ответственности: административную, уголовную, гражданско-правовую. В связи с этим автор предлагает в статьях 59.1–59.3 вместо термина «коррупционное правонарушение» использовать термин «дисциплинарный коррупционный проступок», что будет соответствовать его правовой природе. При написании работы автор использует материалы практики, обзоры Верховного Суда РФ. Результаты работы могут быть использованы в законодательной и правоприменительной практике.

Ключевые слова: государственные гражданские служащие, коррупционные правонарушения, дисциплинарные взыскания.

Regulation of civil servant disciplinary liability for commiting corruption offence

Lomanova N. P.

Abstract. This article explains the regulations imposing disciplinary liability on civil servants. It compares general anti-corruption legislation to the legislation applying more specifically to the disciplinary liability in civil service. I examine the anti-corruption rules related to the disciplinary liability for corrupt misconduct by a civil service official. I use court decisions and case reviews by the Supreme Court of the Russian Federation in my analysis. There is a need to make compatible the general and special rules concerning disciplinary process and types of penalty applied to civil servants. I propose to include dismissal for the loss of trust among the anti-corruption sanctions. It is noted that articles 59.1–59.3 of the Federal law “On State civil service of the Russian Federation” use a term “corruption offence” instead of “disciplinary offence”. However, the definition of corruption offence is more comprehensive than a disciplinary offence. Corruption offence entails disciplinary and other types of administrative, criminal, and civil liability. Hence, I suggest using the term “disciplinary corruption misconduct” instead of “corruption offence” in the articles 59.1–59.3. This would be consistent with the legal nature of the related violation. Results of my analysis can be used in the legislative and law-enforcement activity.

Keywords: civil servants, corruption offences, disciplinary sanctions.

Введение

Происходящие в настоящее время в России преобразования в различных сферах жизнедеятельности общества и государства, требуют повышения эффективности государственного управления. Важная роль в обеспечении исполнения полномочий государства, реализации функций и методов государственного управления, принадлежит государственным гражданским служащим (далее — гражданским служащим), наделенным правами и призванным осуществлять свою профессиональную служебную деятельность на высоком профессиональном уровне, с соблюдением возложенных на них ограничений, запретов, обязанностей антикоррупционного характера. В связи с этим приобретают актуальность вопросы правового регулирования ответственности гражданских служащих, на что постоянно обращается внимание в литературе³⁶⁶. Кроме того, наличие коррупционных рисков в деятельности гражданских служащих подчеркивает их специальный статус, требующий пересмотра правовых норм в области ответственности данных субъектов³⁶⁷.

Установление юридической ответственности является важной антикоррупционной правовой мерой³⁶⁸. Гражданские служащие привлекаются к различным видам ответственности: уголовной, административной³⁶⁹, гражданско-правовой, дисциплинарной³⁷⁰. Целью работы является исследование некоторых актуальных вопросов правового регулирования дисциплинарной ответственности гражданских служащих за совершение коррупционного правонарушения. При этом используется метод сравнительного анализа: антикоррупционного законодательства и законодательства о государственной гражданской службе, с учетом имеющихся теоретических разработок по данной тематике.

Остановимся на дисциплинарной ответственности гражданских служащих. Данный вид ответственности традиционно считается одним из действенных средств, обеспечивающих режим законности в функционировании аппарата государственных органов³⁷¹.

Нормы, регулирующие дисциплинарную ответственность гражданских служащих содержатся в Федеральном законе от 27.07.2004 № 79-ФЗ «О государственной гражданской службе Российской Федерации» в статьях 57–59 (далее — Закон № 79-ФЗ)³⁷². При этом законодатель дает определение дисциплинарного проступка как неисполнение или ненадлежащее исполнение гражданским служащим по его вине возложенных на него служебных обязанностей. Первоначально в данном законе не было специальных норм, связанных с ответственностью за неисполнение не просто служебных обязанностей, а обязанностей антикоррупционного характера, что не способствовало, как представляется, эффективности правоприменительной практики.

Между тем наличие в нашем государстве такого негативного явления как коррупция, повлекло за собой принятие антикоррупционного законодательства. Так, Федеральный закон от 25.12.2008 № 273-ФЗ «О противодействии коррупции» (далее — ФЗ «О противодействии коррупции»)³⁷³ стал отправной точкой для внесения изменений в целый ряд законодательных актов, регулирующих правовой статус лиц, имеющих коррупционные риски. Прежде всего, следует отметить Закон № 79-ФЗ, устанавливающий ограничения, запреты, обязанности, требования к служебному поведению, урегулированию конфликта интересов на государственной гражданской службе в целях предотвращения коррупции³⁷⁴. Однако, к сожалению, как вполне обоснованно отмечает Чаннов С. Е., «качество этих законов зачастую отнюдь не соответствует той роли, которую они должны играть в противодействии коррупции»³⁷⁵.

В настоящее время сложилась определенная практика применения названных антикоррупционных норм, однако нет их единообразного толкования. Так, Д. А. Липинский утверждает о существовании межотраслевого института наказания государственных служащих³⁷⁶. М. Б. Добробаба справедливо подчеркивает, что действующая система дисциплинарных взысканий нуждается в совершенствовании³⁷⁷. Отсутствие единообразного применения и толкования рассматриваемых норм, как представляется, связано с отсутствием четкости правового регулирования ответственности гражданских служащих за совершение коррупционного правонарушения.

Материалы и методы

Статья 57 Закона № 79-ФЗ устанавливает перечень дисциплинарных взысканий за совершение дисциплинарного проступка, то есть за неисполнение или ненадлежащее исполнение гражданским служащим по его вине возложенных на него служебных обязанностей. В этот перечень входят такие дисциплинарные взыскания, которые имеет право применять представитель нанимателя, как: замечание; выговор; предупреждение о неполном должностном соответствии; увольнение с гражданской службы по установленным основаниям. Статьи 58–59 регулируют порядок применения и снятия дисциплинарного взыскания, проведения служебной проверки. Между тем Федеральным законом от 21.11.2011 № 329-ФЗ³⁷⁸ в Закон № 79-ФЗ включены новые статьи 59.1–59.3, предусматривающие взыскания за несоблюдение ограничений и запретов, требований о предотвращении или об урегулировании конфликта интересов и неисполнение обязанностей, установленных в целях противодействия коррупции. Статьи 59.2³⁷⁹ и 59.3³⁸⁰ к настоящему времени уже претерпели изменения.

Анализ статей 57–59 и 59.1–59.3 позволяет сделать вывод о соотношении данных норм как общих и специальных, что и подчеркивается в литературе. Так, Коробченко В. В. и Иванкина Т. В. обоснованно отмечают, что «действующий Федеральный закон «О государственной гражданской службе Российской Федерации» наряду с общими нормами о дисциплинарной ответственности гражданских служащих за совершение дисциплинарных проступков содержит специальные нормы, регулирующие применение взысканий за коррупционные правонарушения»³⁸¹. Однако не все так однозначно. Как представляется, нет должной согласованности приведенных норм, что не сказывается положительно на практике их применения. Кроме того, статей 59.1–59.3 вместо термина «дисциплинарный проступок» используют термин «коррупционное правонарушение». Приведенные нормы позволяют утверждать авторам, что «физические лица, совершившие коррупционные правонарушения, несут дисциплинарную ответственность в соответствии с законодательством Российской Федерации»³⁸². Вместе с тем понятие коррупционное правонарушение более широкое по сравнению с дисциплинарным проступком, влечет за собой помимо дисциплинарной и другие виды юридической ответственности: административную, уголовную, гражданско-правовую.

Приведенное утверждение созвучно ФЗ «О противодействии коррупции» (статьи 9, 13, 14), использующим понятие «коррупционное правонарушение» в качестве родового термина.

Как справедливо отмечает Малеванова Ю. В. «помимо самого понятия «коррупция», до сих пор на законодательном уровне не выработан четкий подход к определению понятий «коррупционное преступление», «преступление коррупционной направленности», «коррупционное правонарушение», «правонарушение, создающее условия для коррупции», «коррупционный проступок»³⁸³. Спектор Е. И. обоснованно обращает внимание на то, что «до сих пор не выработан единый стройный подход к определению понятия «коррупционное правонарушение» и его квалифицирующих признаков»³⁸⁴. Отсутствие в законодательстве четкого определения используемой терминологии, безусловно, создает ряд проблем для правоприменительной деятельности³⁸⁵.

Думается, в статьях 59.1–59.3 вместо термина «коррупционное правонарушение» необходимо использовать термин «дисциплинарный коррупционный проступок», что будет соответствовать его правовой природе³⁸⁶. Именно такой термин содержится в Обзоре судебной практики³⁸⁷, хотя и отсутствует в законодательстве.

К тому же, соблюдать ограничения, выполнять обязательства и требования к служебному поведению, не нарушать запреты, которые установлены Законом № 79 — ФЗ и другими федеральными законами, является обязанностью гражданского служащего (ст. 15, ч. 1, п. 11), неисполнение которой влечет за собой именно дисциплинарную ответственность. Антикоррупционная направленность таких обязанностей и позволяет устанавливать специальные нормы дисциплинарной ответственности за совершение дисциплинарного коррупционного проступка (статьи 59.1–59.3), которые должны быть согласованы с общими нормами дисциплинарной ответственности гражданских служащих (ст. 57–59).

Соответственно правильным, как представляется, будет использование в ст. 59.1, вместо термина «взыскание» слов «дисциплинарное взыскание за совершение дисциплинарного коррупционного проступка» и внести необходимые изменения в статью.

Дисциплинарный коррупционный проступок, анализ его признаков требует отдельного рассмотрения и не является предметом исследования в настоящей работе.

Статья 59.1 не относит к числу мер дисциплинарного взыскания за несоблюдение ограничений и запретов, требований о предотвращении или об урегулировании конфликта интересов и неисполнение обязанностей, установленных в целях противодействия коррупции, увольнение в связи с утратой доверия (ст. 59.2). Как представляется, это не согласуется с общими нормами (ст. 57)³⁸⁸, предусматривающими в качестве меры дисциплинарной ответственности гражданских служащих такой вид взыскания как увольнение.

Утрата представителем нанимателя доверия к гражданскому служащему в случаях несоблюдения ограничений и запретов, требований о предотвращении или об урегулировании конфликта интересов и неисполнения обязанностей, установленных в целях противодействия коррупции, относится к ограничениям, связанным с гражданской службой, препятствующим принятию на гражданскую службу и ее прохождению (ст. 16, ч. 1, п. 10). Как видно, такое ограничение установлено в целях противодействия коррупции, что и указано в приведенной норме.

Соблюдать ограничения, выполнять обязательства и требования к служебному поведению, не нарушать запреты, установленные Законом № 79-ФЗ и другими федеральными законами, является обязанностью гражданского служащего (ст. 15, ч. 1, п. 11), неисполнение которой влечет за собой дисциплинарную ответственность. Поэтому правильным будет нарушение такой обязанности, квалифицировать как коррупционное правонарушение в соответствии со ст. 59.1. Приведенный вывод согласуется с определением дисциплинарного проступка в общей норме ст. 57 Закона № 79-ФЗ, как неисполнение или ненадлежащее исполнение гражданским служащим по его вине возложенных на него служебных обязанностей.

В контексте сказанного, в ст. 59.1 к видам дисциплинарных взысканий за совершение коррупционного правонарушения следует отнести и увольнение в связи с утратой доверия.

Обратимся к соотношению норм, содержащихся в ст. 37 и 59.2 Закона № 79-ФЗ. Статья 37 регулирует основания расторжения служебного контракта с гражданским служащим по инициативе представителя нанимателя.

В рамках развития антикоррупционного законодательства, в 2011 г. вполне обоснованно был введен п. 1.1, ч. 1 ст. 37³⁸⁹. Названный пункт предусматривает возможность увольнения гражданского служащего в связи с утратой представителем нанимателя доверия к гражданскому служащему в случаях несоблюдения ограничений и запретов, требований о предотвращении или об урегулировании конфликта интересов и неисполнения обязанностей, установленных в целях противодействия коррупции Законом № 79-ФЗ, ФЗ «О противодействии коррупции». В 2012 г. в данный пункт были внесены некоторые изменения, допуская установление приведенных ограничений, запретов и др. и в других федеральных законах.

Как представляется, правильным будет дополнить п. 1.1, ч. 1 ст. 37 ссылкой на ст. 59.2, которая устанавливает основания увольнения в связи с утратой доверия, что приведет к согласованности названных норм. К тому же подобная ссылка соответствует логике изложения других норм Закона № 79 — ФЗ, предусматривающих расторжение служебного контракта (например, п. 12, ч. 1 ст. 33). Нельзя не согласиться с Ломакиной Л. А., которая отмечает, что «ст. 37, регламентирующая общие основания прекращения служебного контракта, не содержит отсылки к ст. ст. 59.1 и 59.2, что позволяет говорить о недостаточной четкости правовой нормы»³⁹⁰.

В отличие от п. 1.1, ч. 1 ст. 37, предусматривающего возможность увольнения в связи с утратой доверия, ст. 59.2 содержит императивную норму, согласно которой гражданский служащий подлежит увольнению в связи с утратой доверия. Далее дается перечень таких случаев. Думается, нормы ст. 59.2, как и нормы п. 1.1, ч. 1 ст. 37 Закона № 79-ФЗ, должны носить диспозитивный, а не императивный характер. Очевидно, что дисциплинарное взыскание в виде увольнения в связи с утратой доверия применяется только с учетом соблюдения порядка его применения. Об этом свидетельствует ст. 59.3 Закона № 79-ФЗ.

В частности, учитывается: характер совершенного дисциплинарного коррупционного проступка, его тяжесть, обстоятельства его совершения, соблюдение других ограничений, запретов, требований, обязанностей антикоррупционного характера, а также предшествующие результаты исполнения должностных обязанностей. В случае несоблюдения такого порядка, увольнению гражданский служащий не подлежит.

Ильяков А. Д., подчеркивая несовершенство рассматриваемых норм справедливо высказывает опасения о возможности применения увольнения в связи с утратой доверия избирательно, что влечет необоснованно широкие пределы усмотрения правоприменителя³⁹¹.

Несмотря на особую опасность коррупционного правонарушения (дисциплинарного коррупционного проступка), ст. 59.1–59.2, по сравнению с общим дисциплинарным проступком (ст. 57), приведенные нормы нуждаются в согласовании.

Как представляется, в случае совершения дисциплинарного проступка, в том числе и коррупционного правонарушения, представитель нанимателя имеет право, но не обязан автоматически применить установленные дисциплинарные взыскания, что и предусмотрено в общей норме (ст. 57). В противном случае на практике может возникнуть ситуация, когда дисциплинарные взыскания будут применяться вне зависимости от вины гражданского служащего, тяжести проступка, без соблюдения установленного порядка их применения.

Приведенный вывод подтверждается позицией Верховного суда РФ, отметившего в своем Обзоре, что взыскания (ст.ст.59.1–59.2) налагаются на гражданского служащего в соответствии с порядком, установленным статьей 59.3 Федерального закона от 27 июля 2004 г. № 79-ФЗ, и применяются представителем нанимателя на основании доклада о результатах проверки, проведенной подразделением кадровой службы соответствующего государственного органа по профилактике коррупционных и иных правонарушений, а в случае, если доклад о результатах проверки направлялся в комиссию по урегулированию конфликта интересов, — и на основании рекомендации указанной комиссии³⁹².

В самом Законе № 79-ФЗ, в ст. 59.3, ч. 3, п. 3.1 отмечено, что при малозначительности совершенного коррупционного правонарушения на основании рекомендации комиссии по урегулированию конфликтов интересов может быть применено взыскание в виде замечания. Об увольнении в связи с утратой доверия здесь речи уже не идет. Названная норма свидетельствует о попытке законодателя проводить классификацию дисциплинарных проступков. Как справедливо отмечает Зубарев С. М., «одной из проблем, имеющих научный и практический интерес, предстает классификация дисциплинарных проступков, совершаемых гражданскими служащими»³⁹³.

Интересно, что указанный пункт введен только в 2014 г.³⁹⁴. Как видно, законодатель в данном случае обоснованно использует более мягкую формулировку: может быть применено взыскание, а не применяется взыскание. Логичным и правильным, как представляется, будет использовать подобную формулировку и в ст.ст.59.1–59.2 Закона № 79-ФЗ. Законодатель продолжает поиск формулировок рассматриваемых норм и после 2014 г. В 2018 г. закреплен несколько упрощенный порядок привлечения к дисциплинарной ответственности гражданских служащих за совершение коррупционного правонарушения. Об этом свидетельствуют очередные изменения ч. 1, ст. 59.3 Закона № 79-ФЗ³⁹⁵. Так, согласно данной статьи, с согласия гражданского служащего и при условии признания им факта совершения коррупционного правонарушения взыскание, за исключением увольнения в связи с утратой доверия, может быть применено на основании только доклада подразделения кадровой службы соответствующего государственного органа о совершении коррупционного правонарушения, в котором излагаются фактические обстоятельства его совершения, и письменного объяснения такого гражданского служащего. Как видно, законодатель предусмотрел именно возможность (диспозитивная норма) применения взыскания, за исключением увольнения в связи с утратой доверия, без проведения проверки при соблюдении определенных условий: согласие гражданского служащего, признание им факта совершенного коррупционного правонарушения, письменное объяснение гражданского служащего.

Таким образом, специфика правового статуса государственных гражданских служащих обусловливает целый ряд особенностей правового регулирования дисциплинарной ответственности за совершение коррупционного правонарушения³⁹⁶.

Термин «дисциплинарный коррупционный проступок», несмотря на его отсутствие в законодательстве, используется не только Верховным судом РФ³⁹⁷, но и привлекает внимание ученых, исследующих вопросы дисциплинарной ответственности государственных служащих³⁹⁸. Следует согласиться с Бараненковой И. В., обосновывающей необходимость единообразного подхода к правовому регулированию применения взысканий за коррупционные правонарушения в законодательстве, определяющем специфику профессиональной служебной (трудовой) деятельности государственных служащих³⁹⁹. Подобный подход будет способствовать реализации принципа единства правовых и организационных основ государственной службы⁴⁰⁰.

На протяжении целого ряда лет в России проводилась реформа государственной службы⁴⁰¹. Закончилась ли она? Прав Старилов Ю. Н., который отмечает, что реформирование во многом завершено, хотя осталось немало и нерешенных вопросов⁴⁰². Как представляется, на стадии только реализации находится утвержденное на уровне Указа Президента РФ⁴⁰³ направление развития гражданской службы: повышение эффективности антикоррупционных механизмов в системе гражданской службы, о чем свидетельствуют рассматриваемые спорные вопросы.

Результаты

В данной работе раскрыта только часть вопросов по исследуемой теме, сделаны предложения по совершенствованию действующего законодательства, в частности, п. 1.1, ч. 1 ст. 37, ст. 59.1–59.3 Закона № 79-ФЗ, что может быть использовано в законодательной и правоприменительной практике. За пределами анализа остались вопросы, имеющие важное научное и практическое значение, связанные, например, с особой процедурой реализации ответственности в исследуемой сфере и др.

Заключение

На основании изложенного можно сделать вывод о необходимости совершенствования правового регулирования дисциплинарной ответственности гражданских служащих за совершение коррупционного правонарушения. Данный вывод вытекает из-за отсутствия четкой определенности норм, устанавливающих дисциплинарную ответственность гражданских служащих. Дальнейшее совершенствование приведенных норм и их согласование между собой, думается, будет способствовать правильному и единообразному их применению, что внесет свой вклад в достижение антикоррупционных результатов, снижению в нашем государстве уровня коррупции.

Литература

1. Бараненкова И. В. Особенности применения к военнослужащим дисциплинарных взысканий за коррупционные правонарушения (может ли идти один в ногу, а остальные — нет?) // Право в Вооруженных Силах. 2017. № 7. С. 2–6.

2. Григорьев И. В., Крипак М. В. Особенности дисциплинарной ответственности государственных служащих за коррупционные правонарушения // Административное и муниципальное право. 2018. № 5. С. 1–10.

3. Гришковец А. А. Административная ответственность государственных гражданских служащих: состояние и перспективы развития // Административное право и процесс. 2018. № 2. С. 38–48.

4. Добробаба М. Б. Формализация оснований дисциплинарной ответственности государственных служащих: проблемы и перспективы // Административное право и процесс. 2017. № 5. С. 17–21.

5. Добробаба М. Б. Проблема совершенствования системы дисциплинарных взысканий, применяемых в рамках служебно-деликтных дисциплинарных правоотношений // Административное и муниципальное право. 2016. № 1. С. 51–59.

6. Добробаба В. В. Традиции и новации в правовом регулировании института дисциплинарной ответственности государственных гражданских служащих Российской Федерации // Государственная власть и местное самоуправление. 2013. № 3. С. 29–31.

7. Зубарев С. М. К вопросу об основаниях и видах дисциплинарных проступков на государственной гражданской службе // Российский следователь. 2015. № 16. С. 36–40.

8. Ильяков А. Д. Конституционность практики включения в реестр лиц, уволенных в связи с утратой доверия // Современное право. 2019. № 3. С. 38–41.

9. Колоколов Н. А. Служащие оспаривают обоснованность дисциплинарного взыскания в суде (материальные и процессуальные аспекты) // Государственная власть и местное самоуправление. 2016. № 5. С. 51–56.

10. Коробченко В. В., Иванкина Т. В. Правовая природа ответственности гражданских служащих за коррупционные правонарушения // Актуальные проблемы российского права. 2016. № 7. С. 31–41.

11. Корякин В. М. Дисциплинарный коррупционный проступок: проблемы квалификации // Право в Вооруженных Силах. 2010. № 7. С. 23–26.

12. Лещина Э. Л. Дисциплинарный (служебный) проступок как основание дисциплинарной ответственности // Административное право и процесс. 2019. № 1. С. 55–59.

13. Липинский Д. А. К вопросу об ответственности государственных служащих // Российская юстиция. 2017. № 12. С. 49–52.

14. Ломакина Л. А. Совершенствование российского законодательства о дисциплинарной ответственности на государственной гражданской службе // Журнал российского права. 2016. № 7. С. 112–120.

15. Ломанова Н. П. Дисциплинарный коррупционный проступок на государственной гражданской службе // Сборник научных статей по итогам Международной научно-практической конференции, г. Санкт-Петербург 13–14 февраля 2015. СПб.: Изд-во «КультИнформПресс», 2015. С. 101–103.

16. Малеванова Ю. В. К вопросу о разграничении отдельных видов коррупционного поведения государственных гражданских служащих // Российский следователь. 2018. № 6. С. 55–59.

17. Пленкин Н. Коррупционные правонарушения и ответственность военнослужащих // ЭНИ «Военное право». 2013. Выпуск № 4.

18. Ростовцева Ю. В. Административная ответственность за коррупционные правонарушения в системе государственной службы // Законы России: опыт, анализ, практика. 2012. № 3. С. 47–52.

19. Спектор Е. И. Коррупционные правонарушения: проблемные вопросы юридической квалификации // Журнал российского права. 2015. № 8. С. 40–46.

20. Старилов Ю. Н. Профессиональное «чиновничество» и служебное право в России: была ли реформа государственной службы и основательны ли сомнения в существовании служебного права? // Административное право и процесс. 2014. № 7. С. 8–25.

21. Туганов Ю. Н., Журавлев С. И. К вопросу о привлечении к дисциплинарной ответственности государственных служащих за правонарушения коррупционной направленности // Российская юстиция. 2014. № 4. С. 57–60.

22. Чаннов С. Е. Революционная целесообразность как метод борьбы с коррупцией // Административное право и процесс. 2018. № 5. С. 22–28.

Сведения об авторе: Ломанова Наталья Павловна, канд. юрид. наук, доцент, доцент кафедры государственного и административного права Кемеровского государственного университета. E-mail: lomanova2013@mail.ru

Information about author: Lomanova Natalia Pavlovna, Ph.D.in law, associate professor, associate professor of the department of Public and administrative law., Law institute, Kemerovo State University. E-mail: lomanova2013@mail.ru

Конституционные правоотношения в парадигме правовой культуры

Лунгу Е. В.

Аннотация. Статья посвящена анализу особенностей конституционных правоотношений в зависимости от типа правовой культуры общества. Конституционные правоотношения рассматриваются как объективно сложившиеся в обществе отношения по поводу конституционных ценностей.

В работе выделяются конституционные отношения по реализации общечеловеческих ценностей таких как, признание человека, его прав и свобод высшей ценностью, демократия, разделение властей, законность, правовое государство, социальное государство, то есть определяющих перспективы правового развития. А также конституционные правоотношения по реализации национальных ценностей, то есть ценностей обусловленных историческими, геополитическими, культурологическими аспектами развития конкретного государства. Обе группы правоотношений занимают важной место в развитии современного государства и ее правовой культуры. При этом национальные ценности оказывают существенное влияние на формы и методы реализации общечеловеческих ценностей.

Национальные ценности современного российского государства обусловлены евразийским типом правовой культуры и включают харизматичность главы государства, формализм традиционных форм народовластия при развитии новых социальных движений, социальная справедливость и ожидание социально ответственной государственной политики.

Ключевые слова: конституционные правоотношения, конституционные ценности, правовое государство, общечеловеческие ценности, национальные ценности.

Constitutional legal relations in the paradigm of legal culture

Lungu E. V.

Abstract. The article analyzes the features of constitutional legal relations depending on the type of legal culture of society. Constitutional legal relations are considered as objectively formed in society relations about constitutional values.

The article highlights the constitutional relations for the implementation of universal values such as the recognition of man, his rights and freedoms as the highest value, democracy, separation of powers, the rule of law, the social state, that is, determining the prospects of legal development. And also, constitutional legal relations on realization of national values, that is values caused by historical, geopolitical, cultural aspects of development of the concrete state. Both groups of legal relations occupy an important place in the development of the modern state and its legal culture. At the same time, national values have a significant impact on the forms and methods of realization of universal values.

National values of the modern Russian state are conditioned by the Eurasian type of legal culture and include charisma of the head of state, formalism of traditional forms of democracy in the development of new social movements, social justice and expectation of socially responsible state policy.

Keywords: constitutional legal relations, constitutional values, legal state, universal values, national values.

Конституционные правоотношения, как общественные отношения, получившие конституционно-правовое регулирование, весьма не просто развиваются в России. События, происходящие в политической жизни российского общества (митинги против повышения пенсионного возраста, за честные выборы, против создания мусорных полигонов и другие), свидетельствуют о развитии новых форм конституционных правоотношений.

Теория конституционных правоотношений прошла сложный путь развития. Научный интерес к отдельным видам конституционным правоотношений возрос на волне принятия Конституции РФ 1993 г. Длительное время конституционные правоотношения рассматривались как синоним государственно-правовых отношений. При этом теоретической основой исследования отношений признавались концепции государственно-правовых отношений, разработанные видными советскими учеными (Гурвичем С. С., Котоком Г. С., В. Ф. Кравчуком, О. Е. Кутафиным, Л. А. Морозовой B. C. Основиным и другими). Несмотря на существующую дискуссию о понятии государственно-правовых отношений в целом они рассматривались как «общественные отношения, которые складываются в процессе формирования и функционирования государственной власти и ее органов»⁴⁰⁴.

Теория конституционных правоотношений формировалась в ограниченном круге работ. Среди них следует выделить труды И. Е. Фарбера, который определял данный вид правоотношений, как «объективно существующие конституционные отношения по поводу власти, суверенитета и свободы личности, которые должны определять содержание юридической конституции … в своей совокупности они образуют конституционный строй как основу общественно-политического или государственного строя»⁴⁰⁵.

Существование конституционных правоотношений как самостоятельного вида правоотношений «определяющего устои государства, ценности и идеалы общества, социальную обусловленность и самостоятельность права»⁴⁰⁶ признается большинством современных исследователей⁴⁰⁷. Значение конституционных правоотношений, как гарантии построения и сохранения современного конституционного строя, в целом также не вызывает сомнений в современном конституционном праве. «Понимание конституционных правоотношений», отмечает Д. Н. Миронов, «может быть достигнуто, если исходить из единства духа конституции, конституционных норм, конституционных принципов, практики их реализации, а также правовых позиций органа конституционного правосудия»⁴⁰⁸. «Конституционные правоотношения определяют взаимоотношения людей и органов власти», пишет М. В. Баглай, «т. е. устанавливают баланс прав и обязанностей, и получают судебную защиту со стороны органов общей и конституционной юстиции⁴⁰⁹. Конституционные правоотношения рассматриваются как отношения, вытекающие непосредственно из норм Конституции РФ, так и как обеспечивающиеся посредством норм других отраслей российского права (Б. С. Эбзеев)⁴¹⁰. В большинстве своем конституционные правоотношения рассматриваются как особая форма политических отношений.

Следует согласиться, с И. Е. Фарбером, что содержание юридической конституции государства должно определяться объективно существующими в государстве конституционными отношениями. Российское государство, как и любое другое развитое государство, прошедшее длительный путь исторического развития сформировало собственную совокупность конституционных ценностей определяющих отношение к власти, человеку, его правам и свободам.

Данные отношения складываются, прежде всего, по поводу общечеловеческих ценностей таких как, признание человека, его прав и свобод высшей ценностью, демократия, разделение властей, законность, правовое государство, социальное государство, то есть определяющих перспективы правового развития⁴¹¹. Однако, как отмечает Н. Н. Харитонова, в России, как и в других странах молодой демократии основополагающие принципы оторваны от общественных реалий⁴¹².Сложности с реализацией общечеловеческих ценностей во многом связывают с недостаточным уровнем правовой культуры российского общества, особенно часто это прослеживается в трудах зарубежных авторов⁴¹³.На наш взгляд национальные ценности, сформировавшиеся под влиянием геополитических, исторических, религиозных особенностей развития государства свойственны каждому государству (верховенство Парламента и монархия в Великобритании, разделение властей и культ доллара в США, монархия и синтоизм в Японии, учения Мао Дзы Дуна и конфуцианство в Китае и другие).

Ценностный подход к пониманию правовой культуры позволяет увидетьзависимость правового положения человека, особенностей реализации общечеловеческих ценностей от типа правовой культуры. Национальная правовая культура современной России— это сложная система норм, институтов, общественных отношений, в которых, с одной стороны, проявляется стремление государства и общества идентифицировать себя в качестве носителя европейской правовой традиции, а с другой стороны, стремление «изоляции» России от влияния международного и европейского права⁴¹⁴. Россия и государства западной Европы относятся к разным типам правовой культуры. Ценностные парадигмы между западной и восточной культурой рассматриваются как основания для типологии правовой культуры. З. Н. Каландаришвили выделяет евразийскую культуру как смешанный тип культуры, который сочетает в себе черты западной и восточной культуры⁴¹⁵. Особый тип правовой культуры России отмечается и другими авторами. В. Г. Ланкин выделяет шесть исторически сложившихся типов культур, в том числе западноевропейскую (страны западной Европы) и восточноевропейскую (Византия и Россия). И если для культуры западной Европы в системе ценностей на первом месте стоит рациональность, то для восточноевропейской культуры присущи мистические ценностно-смысловые начала⁴¹⁶. Поэтому общечеловеческие ценности на евразийском пространстве не могут порождать конституционные правоотношения в том виде, в каком это присуще рациональной западной правовой культуре. Для адаптации общечеловеческих ценностей к объективно сложившейся правовой реальности значение имеет законодательная деятельность и деятельность Конституционного Суда РФ по толкованию конституционных норм.

В российской правовой науке в ряду национальных ценностей выделяются отрицание юридического формализма, обостренное восприятие социальной справедливости, доминирование общественных идеалов и ценностей над личными, потребность в государственно-правовом патернализме, харизматическая легитимация верховной власти⁴¹⁷.

Национальные ценности являются фундаментом развития конституционных правоотношений в государстве. Для них характерна стабильность (существуют независимо от заявленных перспектив правового развития и фактического закрепления в юридической конституции); высокая адаптируемость к объективной правовой реальности (изменения общественных отношений влияют на формы, методы и способы реализации ценностей, но фактически не затрагивают содержания); универсальность (пронизывают различные сферы общественных отношений).

В ряду национальных ценностей организации государственной власти определяющее значение получила харизматичная роль главы государства. Исторически затянувшийся период абсолютной монархии, тоталитарный режим, последующие годы фактически неограниченной власти Председателя Совета Министров СССР свидетельствуют об особом положении главы государства в различных исторических периодах. Полномочия Президента РФ, предусмотренные Конституцией РФ, а также объективно сложившиеся конституционные правоотношения между органами государственной власти указывают на необходимость формально-юридического оформления самостоятельной ветви государственной власти в России — президентской.

Традиционные формы народовластия (такие как выборы, референдум, участие в деятельности политических партий) не вызывают доверия в российском обществе. Показательными являются результаты выборов в Государственную Думу Федерального Собрания РФ 7 созыва. Наиболее заметно пошатнулись позиции КПРФ и «Справедливой России». Коммунисты потеряли более половины своих мандатов, а количество мест эсеров сократилось почти в три раза. Чуть менее болезненными результаты оказались для ЛДПР, они лишились 17 мандатов из 56.Падает уровень доверия и к лидирующей партии «Единая Россия» ее представители предпочитают участвовать в выборах как независимые кандидаты (на выборах 09.09.2019 «независимыми» главами регионов стали Александр Беглов в Санкт-Петербурге, Вадим Шумков в Курганской области, Валерий Лимаренко в Сахалинской области, Игорь Бабушкин в Астраханской, Алексей Текслер в Челябинской и Александр Осипов в Забайкальском крае.). Уровень явки избирателей на всех выборах, кроме президентских, не превышает 50%, а на выборах в Мосгордуму в сентябре 2019 г. составил 21,77%⁴¹⁸. Результаты выборов говорят о падении уровня доверия к партийной системе в целом и низком доверии к правоотношениям народовластия традиционных форм.

Данная тенденция является общей и свойственна, в том числе государствам «старой демократии». Традиционные формы замещаются новыми социальными движениями, в том числе социальными протестами. Основаниями для протестных движений чаще становятся нерешенные социально-экономические проблемы (экология, повышение пенсионного возраста, недостаточное лекарственное обеспечение, произвол полиции, сохранение исторического наследия, монетизация льгот, обман дольщиков и другие). Таким образом, социальные протесты при общем одобрении государственной политике, призваны обратить внимание государства на решение отдельных социальных проблем.

Конституционные правоотношения народовластия в новых формах эффективнее традиционных форм народовластия в условиях сложившейся объективной реальности. Они позволяют привлечь внимание к существующей правовой проблеме не только органы государственной власти, но и институты гражданского общества (как, например, коллективное увольнение врачей-хирургов Нижнего Тагила, дело Елены Боголюбовой, задержанной за покупку незарегистрированного лекарства для сына-инвалида и другие). Эффективность таких конституционных правоотношений находит свое выражение в поручениях разработки плана реформирования первичного звена здравоохранения⁴¹⁹, проработке вопроса о государственной закупке лекарств незарегистрированных в России⁴²⁰, обсуждении вопроса сокращения рабочей недели⁴²¹.

Социальная справедливость как базовый принцип государственно-правовых явлений в российском обществе отмечается в целом ряде научных работ⁴²². В отличие от рациональной западной правовой культуры, российское общество отрицает юридический формализм, и обостренно воспринимает социальную несправедливость. Для него важна справедливость нормы, а затем уже ее формально-юридическое закрепление. Несмотря на свое базовое значение, принцип справедливости получил формальное закрепление лишь в отдельных отраслях российского права (административном, гражданском, уголовном, уголовно-процессуальном законодательстве). В нормах Конституции РФ справедливость упоминают лишь однажды, в преамбуле как унаследованная от предков вера в добро и справедливость. В научной литературе справедливость признается принципом права⁴²³, началом, идеей⁴²⁴ или его объективным свойством⁴²⁵.

Социальная справедливость тесно перекликается с ожиданиями социально ответственной государственной политики. В структуре федерального бюджета расходы на социальную сферу традиционно составляют немалую часть расходов бюджета. В 2019 г. они составили 24,5% всех расходов бюджета, это самый крупный раздел расходов (следующий по объему расходов раздел — национальная экономика 13,2%)⁴²⁶. Наравне с этим в государстве сохраняются нерешенные системные проблемы: задолженности по заработной плате, недоступность медицинской помощи, удорожание лекарственных средств, дефицит школ и детских садов, превышения роста расходов населения, над ростом заработных плат. Правовое регулирование обеспечения достойного уровня жизни носит фрагментарный характер и не содержит комплексных мер, направленных на достижение достойного уровня жизни всего населения РФ. То есть присутствует потребность в государственно-правовом патернализме.

Таким образом, конституционные правоотношения современного государства зависят от типа правовой культуры и включают две группы правоотношений: реализации общечеловеческих ценностей и реализации национальных ценностей. Обе группы правоотношений занимают важной место в развитии современного государства и ее правовой культуры. При этом национальные ценности оказывают существенное влияние на формы и методы реализации общечеловеческих ценностей. Национальные ценности современного российского государства обусловлены типом правовой культуры и включают харизматичность главы государства, формализм традиционных форм народовластия при развитии новых социальных движений, социальная справедливость и ожидание социально ответственной государственной политики.

Литература

1. Баглай М. В. Конституционное право Российской Федерации: учебник. М., 2009. 784 с.

2. Балаян Э. Ю. Конституционно-правовые аспекты защиты прав человека в контексте функций современного государства // Вестник Кемеровского государственного университета. 2015. № 2–2 (62). С. 111–118.

3. Богданов Д. Е. Справедливость как основное начало гражданско-правовой ответственности в российском и зарубежном праве: дис. … д-ра юрид. наук. М., 2014. 539 с.

4. Вайпан В. А. Теория справедливости: Право и экономика: монография. М.: Юстицинформ, 2017. 280 с.

5. Жариков Ю. С. Конституционные основы справедливости уголовной ответственности // Современное право. 2019. № 4. С. 39–42.

6. Ильин А. В. К вопросу о принципе справедливости административного судопроизводства // Закон. 2019. № 1. С. 95–101.

7. Каландаришвили З. Н. Евразийский характер русской правовой культуры // Диалог культур в условиях глобализации. IX Международные Лихачевские научные чтения. СПб., 2011. С. 465–467.

8. Карташов В. Н. Инновационные и традиционные подходы к исследованию конституционных правоотношений // Конституционное и муниципальное право. 2013. № 3. С. 12–16.

9. Клименко Т. М. Справедливость как принцип права // Вектор науки ТГУ. 2011. № 1(4). С. 135–137.

10. Кокотов А. Н. О предмете конституционно-правового регулирования // Актуальные проблемы российского права. 2018. № 10 (95). С. 36–43.

11. Ланкин В. Г. Вариативность смысла и типология культур // Вестник ТПГУ. 2011. № 11 (113). С. 180–186.

12. Миронов Д. Н. К вопросу об особенностях конституционных правоотношений // Российская юстиция. 2013. № 9. С. 2–4.

13. Миронов Д. Н. Конституционные правоотношения: воздействия на правовую систему // Журнал российского права. 2013. № 12 (204). С. 33–45.

14. Ромашов Р. А. Конституционно-правовые отношения: субъект-объектные состояния и межсубъектные взаимодействия // Евразийский юридический журнал. 2016. № 3 (94). С. 132–136.

15. Ромашов Р. А. Национальная правовая культура России: традиции, ценности и техника // Юридическая техника. 2016. № 10. С. 49–52.

16. Сокольская Л. В. Евразийская правовая культура: особенности формирования и перспективы развития Московский государственный областной гуманитарный институт. М., 2014. 136 с.

17. Сокуренко В. Г., Орач Е. М. Значение интереса и справедливости в советском праве // Вестник Львовского ун-та. 1978. Вып. 17. С. 21–30.

18. Фарбер И. Е., Ржевский В. А. Вопросы теории советского конституционного права. Саратов, 1967. Вып. 1. 319 с.

19. Хантингтон С. Столкновение цивилизаций // Политические исследования. 1994. № 1. С. 33–48.

20. Харитонова Н. Н. Конституционно-правовая культура как составная часть общей культуры и правовой культуры // Вестник образовательного консорциума Среднерусский университет. Серия: Гуманитарные науки. 2018. № 12. С. 113–119.

21. Эбзеев Б. С. Конституция. Правовое государство. Конституционный суд: учеб. пособие для вузов. М.: Закон и право: ЮНИТИ, 1997. 250 с.

Сведения об авторе: Лунгу Евгения Владимировна, кандидат юридических наук, доцент, начальник кафедры государственно-правовых дисциплин, ФКОУ ВО Кузбасский институт ФСИН России. Новокузнецк, Кемеровская область — Кузбасс. E-mail: lungu.const.law@gmail.com

Information about the author: Lungu Evgeniya Vladimirovna, candidate of law, associate Professor, head of the Department of state and legal disciplines, FKOU VO Kuzbass Institute of FSIN of Russia. Novokuznetsk. E-mail: lungu.const.law@gmail.com

Актуальные вопросы установления административной ответственности за нарушение муниципальных правил благоустройства

Максимов А. О.

Аннотация: в данной статье автор раскрывает перечень проблемных вопросов, с которыми сталкиваются органы законодательной власти субъектов Российской Федерации при установлении административной ответственности за нарушение муниципальных правил благоустройства. Подробно рассмотрены проблемы: компиляции в данных актах федеральных норм, проблема определенности, недвусмысленности норм, устанавливающих административную ответственности, а также наличия в них коррупциогенных факторов, а также проблема диспозитивного характера предписаний в правилах благоустройства. Автор определяет перечень требований, которым должны соответствовать нормы законов субъектов Российской Федерации об административных правонарушениях. Также в статье приведены рекомендации по подготовке проектов нормативных паровых актов в данной сфере с целью преодоления вышеобозначенных проблем. В завершении автор приходит к выводу о необходимости единообразия подходов к содержанию законов субъектов Российской Федерации об административных правонарушениях и единства правоприменительной практики на всей территории нашего государства.

Ключевые слова: законотворчество, административное правонарушение, административная ответственность, правила благоустройства, муниципальные правовые акты.

Actual issues of administrative responsibility for violation of municipal rules for improvement

Maksimov A. O.

Abstract. In this article, the author reveals a list of problematic issues that the legislative bodies of the constituent entities of the Russian Federation face when establishing administrative responsibility for violating municipal rules for improvement. The problems are considered in detail: compilation of federal regulations in these acts, the problem of certainty, unambiguity of the rules establishing administrative responsibility, as well as the presence of corruption-generating factors in them, as well as the problem of the dispositive nature of regulations in the improvement rules. The author defines a list of requirements to which the norms of the laws of the constituent entities of the Russian Federation on administrative offenses must comply. The article also provides recommendations on the preparation of draft normative steam acts in this area in order to overcome the above problems. In conclusion, the author comes to the conclusion that there is a need for uniform approaches to the content of the laws of the constituent entities of the Russian Federation on administrative offenses and the unity of law enforcement practice throughout our state.

Keywords: lawmaking, administrative offense, administrative responsibility, improvement rules, municipal legal acts.

В развитие статьи 72 Конституции РФ, относящей административное законодательство к предмету совместного ведения РФ и субъектов РФ, статьи 1.3 и 1.3.1 КоАП РФ разграничивает предметы ведения РФ и субъектов РФ в области законодательства об административных правонарушениях.

В частности, установление административной ответственности возможно:

1) на федеральном уровне — по вопросам, имеющим федеральное значение, в том числе административной ответственности за нарушение правил и норм, предусмотренных федеральными законами и иными нормативными правовыми актами Российской Федерации;

2) на региональном уровне — за нарушение законов и иных нормативных правовых актов субъектов Российской Федерации, нормативных правовых актов органов местного самоуправления.

На первый взгляд, такой подход кажется максимально четким, понятным и логичным, однако на практике региональный законодатель сталкивается с рядом трудностей.

Первая проблема — содержание региональных и муниципальных правовых актов. Например, большая часть законов субъектов РФ принимается по предметам совместного ведения РФ и субъектов РФ. С учетом текущего развития российской правовой системы это означает, что в подавляющем большинстве случаев по таким вопросам уже приняты федеральные законы, а законы субъектов РФ принимаются в их развитие. При этом для удобства правоприменителя в региональных законах дублируется ряд федеральных норм. Таким образом, до установления региональной ответственности за нарушения и иных нормативных правовых актов субъектов Российской Федерации, региональный законодатель должен убедиться, что ответственность за аналогичные правонарушения не установлена КоАП РФ, и что норма, за нарушение которой предлагается установить ответственность не дублирует федеральные нормы, даже если КоАП РФ ответственность не установлена. Относительно уверенно региональный законодатель может себя чувствовать только устанавливая административную ответственность за нарушение нормативных правовых актов, принятых по предмету исключительного ведения субъектов РФ, но факту подобных составов сравнительно немного. Например, незаконные действия по отношению к символике Кемеровской области.

Гораздо сложнее ситуация обстоит с муниципальными правовыми актами, системе, порядку принятия и содержанию которых посвящена глава 7 Федерального закона от 06.10.2003 № 131-ФЗ «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации». Наибольший интерес для установления административной ответственности представляют нормы правила благоустройства территории муниципального образования, так как именно их нарушения являются наиболее заметными невооруженным глазом для жителей каждого конкретного муниципалитета. Ст. 45.1 131-ФЗ, введенная Федеральным законом от 29.12.2017 № 463-ФЗ определила круг вопросов, регулируемых правилами благоустройства:

— содержание территорий общего пользования и порядок пользования такими территориями;

— внешний вида фасадов и ограждающих конструкций зданий, строений, сооружений;

— организация освещения территории муниципального образования, включая архитектурную подсветку зданий, строений, сооружений;

— организация озеленения территории муниципального образования, включая порядок создания, содержания, восстановления и охраны расположенных в границах населенных пунктов газонов, цветников и иных территорий, занятых травянистыми растениями;

— размещение и содержание детских и спортивных площадок, площадок для выгула животных, парковок (парковочных мест), малых архитектурных форм;

— уборка территории муниципального образования, в том числе в зимний период

— и др.

Ключевая проблема заключается в том, что львиная доля правил благоустройства, как правило, являются компиляцией норм федеральных законов и, в большей степени, федеральных подзаконный актов: Постановлений Правительства РФ, различных СНИПов, ГОСТов и т. д.

Верховный суд РФ неоднократно высказывался о том, что такое положение дел является нормальной практикой. Как разъяснил Пленум Верховного Суда Российской Федерации в пункте 28 от 25.12.2018 № 50 «О практике рассмотрения судами дел об оспаривании нормативных правовых актов и актов, содержащих разъяснения законодательства и обладающих нормативными свойствами»: разрешая вопрос о соблюдении органом или должностным лицом компетенции при издании оспариваемого нормативного правового акта, следует учитывать, что воспроизведение в этом акте положений нормативного правового акта, имеющего большую юридическую силу, само по себе не свидетельствует о незаконности оспариваемого акта.

Дублирование федеральных норм в муниципальных правовых актах не делает такие нормы муниципальными, соответственно, вводить ответственность региональный законодатель может только за те нормы, которые являются предметом исключительного правотворчества органов местного самоуправления. При этом вычленение таких норм путем отсечения всех накопившихся в правилах федеральных норм является довольно сложной задачей.

В настоящий момент сформировалась достаточно серьезная судебная практика отмены норм законов субъектов РФ об административных правонарушениях по причине того, что субъекты РФ выходят за пределы свой компетенции.

Например, региональный законодатель не может устанавливать ответственность за нарушения в области рекламы (хоть и рекламные конструкции могут быть расположены на фасадах зданий), так как в соответствие со ст. 38 ФЗ Федеральный закон от 13.03.2006 № 38-ФЗ «О рекламе» установление ответственности за нарушение законодательства о рекламе возможно исключительно на федеральном уровне и эта ответственность уже установлена. Так ст. 14.37 КоАП РФ предусматривает ответственность за установку и эксплуатацию рекламной конструкции без предусмотренного законодательством разрешения на ее установку либо за нарушение требований технического регламента.

Другой пример — выброс мусора в неположенных местах, даже на прилегающих территориях, так как в соответствии со ст. 51 Федерального закона от 10.01.2002 № 7-ФЗ «Об охране окружающей среды» запрещается сброс отходов производства и потребления в поверхностные и подземные водные объекты, на водосборные площади, в недра и на почву. Ответственность за нарушение установлена ст. 8.2 КоАП РФ — несоблюдение требований в области охраны окружающей среды при обращении с отходами производства и потребления

Вторая проблема — определенность, недвусмысленность норм и отсутствие в нормах коррупциогенных факторов

Зачастую региональный законодатель стремится дать правоприменителю реальный рычаг воздействия на общественные отношения путем установления отсылочных составов административных правонарушений. На практике это может привести к некоторым злоупотреблениям со стороны правоприменителей, который трактую нормы шире, чем они есть на самом деле.

Например, в ряде субъектов РФ в течение длительного времени существовали следующие составы административных правонарушений:

— нарушение правил благоустройства территорий, утвержденных органами местного самоуправления муниципальных образований (республика Саха (Якутия), Ямало-Ненецкий автономный округ);

— нарушение установленных органами местного самоуправления требований к внешнему виду фасадов зданий, строений, сооружений (Кемеровская область);

— нарушение правил содержания домашних животных и птиц, установленных органами местного самоуправления (Алтайский край).

Впоследствии эти нормы были признаны недействующими в судебном порядке.

Согласно правовой позиции Конституционного Суда Российской Федерации, изложенной в постановлениях от 15.07.1999 № 11-П, от 11.11.2003 № 16-П и от 21.01.2010 № 1-П, правовая норма должна отвечать общеправовому критерию определенности, ясности, недвусмысленности правовой нормы, вытекающему из конституционного принципа равенства всех перед законом и судом (статья 19, часть 1, Конституции Российской Федерации), поскольку такое равенство может быть обеспечено лишь при условии единообразного понимания и толкования нормы всеми правоприменителями. Неопределенность содержания правовой нормы, напротив, допускает возможность неограниченного усмотрения в процессе правоприменения и неизбежно ведет к произволу, а значит — к нарушению принципов равенства, а также верховенства закона.

В определении от 01.06.2010 № 841-О-П Конституционный Суд Российской Федерации, указывает, что диспозиция, имеющая отсылочный характер, не устанавливает конкретные требования, нарушение или невыполнение которых влечет административную ответственность. В результате в качестве административного деликта по усмотрению уполномоченных должностных лиц может быть квалифицировано любое действие (бездействие) лица или организации, выраженное в том или ином отклонении от установленных региональными нормативными правовыми актами правил поведения, что не исключает такое истолкование и применение приведенного законоположения на практике, при котором оно служит основанием для привлечения к административной ответственности за несоблюдение требований, предусмотренных федеральным законодательством.

Содержание составов административных правонарушений должно быть сформулировано четко, ясно, определенно и недвусмысленно, с тем, чтобы каждый точно знал, какое именно деяние находится под запретом и влечет за собой применение мер государственного принуждения; закон, устанавливающий административную ответственность, не может толковаться при его применении расширительно, т. е. как распространяющийся на деяния, прямо им не запрещенные.

Немаловажным является отсутствие в нормах коррупциогенным фактором, предусмотренных Методикой проведения антикоррупционной экспертизы нормативных правовых актов и проектов нормативных правовых актов, утвержденной постановлением Правительства Российской Федерации от 26.02.2010 № 96, которыми, в частности, являются:

— наличие завышенных требований к лицу, предъявляемых для реализации принадлежащего ему права,

— установление неопределенных, трудновыполнимых и обременительных требований к гражданам и организациям;

— юридико-лингвистическая неопределенность — употребление неустоявшихся, двусмысленных терминов и категорий оценочного характера.

Третья проблема — характер предписаний норм муниципальных правил благоустройства.

Очевидно, что установить административную ответственность можно исключительно за нарушение обязывающих или запрещающих норм, тогда как муниципальные правили благоустройства зачастую содержат в себе диспозитивные нормы. Например, нельзя установить ответственность за отсутствие праздничного оформления, если в муниципальных правилах благоустройства не установлена обязанность определенных субъектов обеспечить такое праздничное оформление, а лишь содержаться нормы о том, что в себя это праздничное оформления может включать.

При этом все вышеперечисленные требования распространяются не только на регионального законодателя, но и на представительные органы местного самоуправления, так как установление соответствующих норм в правилах благоустройства является первичным для последующего введение региональной административной ответственности за их неисполнение.

На основании вышеизложенного, нормы закона субъекта РФ об административных правонарушениях должны:

1. Быть максимально четкими и конкретными.

2. Не предусматривать ответственность за нарушения переписанных в муниципальных правилах федеральных норм.

3. Устанавливать ответственность только за нарушение запретов или невыполнение обязанностей.

4. Не содержать в себе коррупциогенных факторов.

5. Введению нормы в региональном законе должно предшествовать появление соответствующих императивных нормы в правилах благоу-
стройства.

При несоблюдении указанных требований существенно повышается риск признания норм недействующими в судебном порядке

Механизмы упрощения работы регионального законодателя:

1. уточнение ст. 1.3.1 КоАП РФ требованиями к региональной норме — закрепление на уровне закона ключевых позиций высших судов;

2. внедрение типовой модели правил благоустройства в части их конструкции, выделение в структуре правил части, заимствованной из актов, имеющих большую юридическую силу;

3. получение законодательными органами субъектов РФ заключения органов прокуратуры на проект нормативного правового акта в целях минимизации рисков последующего опротестования;

4. обмен между законодательными органами субъектов РФ наиболее успешными практиками по данному вопросу.

В заключении следует сказать, что проблема установления региональной административной ответственности является актуальной для многих субъектов Российской Федерации. Данная проблема носит комплексный характер и обусловлена множеством факторов не только юридического, но и политического, а зачастую и экономического характера.

Очевидно, что установление ответственности необходимо для поддержания правопорядка в регулируемых муниципальными правилами благоустройства отношениях. Однако сами муниципальные правила благоустройства не должны налагать на граждан и юридических лиц излишние обязательства, тем самым снижая нагрузку муниципалитета, а региональная ответственность не должна носить исключительно репрессивный характер.

Несмотря на то, что субъекты РФ обладают всей полнотой полномочий по установлению административной ответственности за нарушение муниципальных правовых актов и региональный законодатель должен учитывать культурные, географические, экономические и другие особенности конкретного субъекта РФ, условное единство правовых норм и правоприменительной практики в данном вопросе является жизненно необходимым.

Структура нормативно-правовых актов, словесные обороты, формулировки, правила юридической техники — это то, что можно привести к относительному единообразии при условии налаженного взаимодействия региональных законодательных органов при координации со стороны федеральных органов.

Сведения об авторе: Максимов Алексей Олегович, начальник экспертно-правового управления Совета народных депутатов Кемеровской области, старший преподаватель кафедры государственного и административного права Кемеровского государственного университета.

Information about the author: Maksimov Aleksey Olegovich, head of the expert legal department of the Council of People’s Deputies of the Kemerovo Region, Senior Lecturer, Department of State and Administrative Law, Kemerovo State University.

Деятельность общественных наблюдательных комиссий на современном этапе: проблемы и перспективы развития

Мошненко О. В.

Аннотация. В статье рассматриваются вопросы общественного контроля, осуществляемого общественными наблюдательными комиссиями, за обеспечением прав осужденных в местах принудительного содержания,

На основе анализа нормативно — правовой базы, отчетов и заключений ОНК, обращений и жалоб осужденных, реальных практик взаимодействия членов ОНК с органами и учреждениями УИС указываются основные проблемы, возникающие в процессе деятельности общественных наблюдательных комиссий по защите прав осужденных в местах лишения свободы. Делается вывод о необходимости дальнейшего нормативно-правового регулирования деятельности ОНК, предлагаются меры по повышению эффективности деятельности комиссий.

Практическая значимость исследования заключается в разработке предложений, которые могут быть использованы не только для совершенствования правового регулирования общественного контроля за соблюдением прав осужденных в местах лишения свободы, но и направленны на повышение результативности взаимодействия органов и учреждений УИС с общественными наблюдательными комиссиями.

Ключевые слова: общественный контроль, общественные наблюдательные комиссии, защита прав человека, уголовно-исполнительная система.

Activities of public Supervisory commissions at the present stage: problems and prospects of development

Moshnenko O. V.

Abstract. The article deals with public monitoring of the rights of convicted persons in places of detention carried out by public monitoring commissions. On the basis of an analysis of the legal framework, reports and opinions of the Criminal Code, complaints and complaints of convicted persons, real practices of interaction between the members of the Criminal Code and the bodies and institutions of the Criminal Code, the main problems encountered in the activities of public monitoring commissions for the protection of the rights of convicted persons in places of deprivation of liberty are indicated. It is concluded that there is a need for further regulatory and legal regulation of the activities of the ONC, and measures are proposed to increase the efficiency of the commissions.

The practical significance of the study is to develop proposals that can be used not only to improve the legal regulation of public control over the observance of the rights of convicted persons in places of deprivation of liberty, but also aimed at improving the effectiveness of interaction between the bodies and institutions of the penal correction system and public supervisory commissions.

Keywords: public control, public supervisory commissions, human rights protection, criminal-executive system.

В статье 17 Конституции РФ⁴²⁷ закреплено, что в нашем государстве признаются и гарантируются права и свободы гражданина, согласно общепризнанным принципам и нормам международного права. Гарантией обеспечения данных прав служит контроль институтов гражданского общества, общественных объединений, граждан за деятельностью государственных органов.

Проблема обеспечения контроля за соблюдением прав и свобод человека и гражданина является актуальной и для уголовно-исполнительной системы (далее — УИС). Места лишения свободы по-прежнему остаются той сферой, где права граждан наиболее уязвимы и нуждаются в особом контроле со стороны государства и общественности. В связи с этим необходимо создание более благоприятных условий для осуществления общественного контроля. Этот процесс должен сопровождаться совершенствованием деятельности общественных наблюдательных комиссий (далее — ОНК), обладающих полномочиями по осуществлению контроля за соблюдением прав осужденных в местах их принудительного содержания.

Долгое время уголовно-исполнительная система оставалась довольно закрытой системой, поэтому субъекты общественного контроля не имели возможности конструктивно взаимодействовать с уголовно-исполнительной системой. Однако произошедшие за последние десятилетия изменения в государстве, в том числе и в уголовно-исполнительной системе, были направлены на возможность построения эффективного взаимодействия с гражданским обществом посредством активного взаимодействия УИС с общественными наблюдательными комиссиями.

Сегодня существует прямая корреляция между эффективностью деятельности ОНК и количеством нарушений прав осужденных в местах лишения свободы. Поэтому необходимо проанализировать, какие проблемы существуют в деятельности общественных наблюдательных комиссий, что может быть усовершенствовано в их деятельности путем как организационных, так и правовых мероприятий.

Например, до сих пор дискуссию вызывает вопрос о том, способны ли действующие нормативно-правовые акты обеспечить эффективное взаимодействие субъектов общественного контроля в лице ОНК с органами и учреждениями УИС по вопросам защиты и обеспечения прав осужденных в местах лишения свободы.

Например, согласно ч. 3 ст. 23 УИК РФ закреплено полномочие ОНК по содействию органам и учреждениям УИС, принятию участия в их деятельности, а частью 1 и 2 ст. 23 УИК РФ закрепляется полномочие по осуществлению контроля за обеспечением прав человека с учетом ограничений, предусмотренных законодательством РФ. С другой стороны, в ст. 4 Федерального закона от 10.06.2008 № 76-ФЗ «Об общественном контроле за обеспечением прав человека в местах принудительного содержания и о содействии лицам, находящимся в местах принудительного содержания» мы видим указание на «недопустимость вмешательства субъектов общественного контроля в оперативно-розыскную, уголовно-процессуальную деятельность, производство по делам об административных правонарушениях, медицинскую деятельность, в том числе в проведение психиатрического освидетельствования, а также разглашение без письменного согласия лица, находящегося в местах принудительного содержания, или его законного представителя сведений, составляющих врачебную тайну»⁴²⁸.

Отдельные вопросы деятельности членов ОНК регламентируются «Положением о порядке посещения учреждений УИС членами ОНК»⁴²⁹, утвержденным Федеральной службой исполнения наказаний России во исполнение вышеуказанного федерального закона: необходимость уведомления территориального органа членами ОНК о своих посещениях, их месте и дате; осуществление кино-, фото-, интервьюирования осужденных только с их согласия и в письменной форме⁴³⁰ и т. д. Вышеуказанные обстоятельства не могут не сказываться на объективности проводимых контрольных мероприятий⁴³¹.

Проведенный нами системный анализ нормативно-правовых актов, регламентирующих как общие положения об общественном контроле, так и вопросы организации деятельности ОНК, в том числе взаимодействие ОНК с органами и учреждениями УИС, позволил нам выделить ниже следующие проблемы правового регулирования деятельности ОНК.

1. Отсутствие легального определения термина «общественные наблюдательные комиссии». В научных исследованиях наибольшее распространение получило определение ОНК как «общественных формирований, не являющихся юридическими лицами, действующими на постоянной основе в порядке, установленном нормативно-правовыми актами РФ в целях содействия реализации государственной политики в области обеспечения прав человека в местах принудительного содержания»⁴³².

2. Отсутствие правового регулирования вопроса о порядке взаимодействия ОНК с территориальными органами ФСИН России.

3. Закрепление нормами права довольно-таки сложного порядка проведения посещения мест принудительного содержания с целью контроля за соблюдением прав лиц, находящихся в местах лишения свободы.

4. Неэффективность норм, регламентирующих требования к кандидатам в ОНК. Речь идет об установленном сегодня возрастном цензе. Наличие такого ценза приводит к ограничению возможностей молодых специалистов и активистов различных молодежных движений участвовать в общественной правозащитной деятельности⁴³³.

5. Законодательно не определена процедура выдвижения кандидатов общественными объединениями.

6. Ограничение количества кандидатур, которые могут быть выдвинуты от одного общественного объединения.

7. Жесткие требования к общественным объединениям, обладающим правом по выдвижению кандидатур в члены ОНК (осуществление правозащитной деятельности не менее пяти лет и др.).

Несомненно, усовершенствование правового регулирования вышеуказанных вопросов позволило бы существенно повысить эффективность деятельности ОНК.

Существующее нормативно-правовое регулирование деятельности ОНК предопределяет и многие существующие организационные проблемы.

Например, многие ОНК имеют незначительную численность, что свидетельствует об определенных проблемах, возникающих при формировании ОНК. В соответствии с положениями действующего сегодня законодательства, в состав общественных наблюдательных комиссий могут входить только члены общероссийских, региональных и межрегиональных общественных объединений, специализирующихся на защите прав и свобод человека и гражданина.

Однако, как отмечают исследователи, в ряде субъектов отсутствует достаточное количество общественных организаций, соответствующих признакам общественных организаций, которые могут выдвигать кандидатур для членства в ОНК, отмечается нецелесообразность ряда правовых ограничений, установленных к таким организациям⁴³⁴. Например, секретарь Общественной палаты РФ В. Фадеев отмечает, что в ОНК не попадают энергичные активисты, те, кто много раз посещает места принудительного содержания⁴³⁵. Не редки случаи, когда членами ОНК являются подконтрольные ФСИН лица, которые не передают информацию о нарушении прав осужденных, а обращаются непосредственно к администрации, пренебрегая своими обязанностями.

Во многом проблемы формирования ОНК связаны с нежеланием общественности участвовать в обеспечении прав и законных интересов осужденных. Так, по результатам проведенного опроса на предмет готовности взаимодействия граждан с исправительными учреждениями, лишь каждый десятый готов оказать какую-либо помощь осужденным, отбывающим наказание в виде лишение свободы.

Анализ составов ОНК также свидетельствует о том, что в их составах мало специалистов по медицине, а это сейчас необходимо, так как большое количество жалоб поступает в этой сфере. Как отмечают С. Пономарев, А. Туленков, А. Половников, «за рубежом система контроля за качеством медицинского обслуживания в пенитенциарных учреждениях представлена намного шире. В США большое значение придается общественному контролю, который, в отличие от нашего, носит профессиональный характер: проверяющий имеет соответствующую специальность и аккредитацию»⁴³⁶.

В этой связи целесообразным представляется разработка механизма привлечения в ОНК специалистов в данной области.

Ряд организационных проблем вскрывается при рассмотрении основных форм и методов взаимодействия ОНК с органами и учреждениями УИС.

Основной формой взаимодействия ОНК непосредственно с учреждениями УИС является посещение членами ОНК исправительных учреждений. Так, например, в 2018 г. члены ОНК посетили учреждения УИС 1857 раз. Примерно в 50% случаев их сопровождали помощники по правам человека руководителей территориальных органов ФСИН России. Наиболее активно посещали учреждения УИС ОНК Иркутской, Кировской, Свердловской областей, Республики Мордовия и г. Москвы.

Важной формой взаимодействия ОНК с органами и учреждениями УИС при осуществлении общественного контроля является работа с жалобами осужденных, обращениями родственников, иных субъектов, предоставляющих информацию о нарушении прав лиц, находящихся в местах принудительного содержания. Для сравнения, в некоторых зарубежных странах такая форма работы исключена. Например, в законодательстве Республики Беларусь содержится прямой запрет на принятие от осужденных письменной корреспонденции⁴³⁷.

Жалобы, поступающие в ОНК, затрагивают разные вопросы исполнения наказаний. Например, огромное количество жалоб осужденных связаны с вопросами медицинского обеспечения: отсутствие стоматологического оборудования, плохое содержание зданий медучреждений и проблемы с обеспечением осужденных-инвалидов необходимыми средствами реабилитации, нарушения требований санитарной гигиены, требований охраны труда, оплаты труда⁴³⁸.

Например, члены ОНК в Курской области, в Республике Саха (Якутия) обратили внимание на завышение цен на некоторые продукты в магазинах учреждений УИС. В Татарстане члены ОНК выявили такое нарушение, как осуществление удержаний из зарплаты ВИЧ-инфицированных осужденных за повышенные нормы питания⁴³⁹.

Во многих учреждениях УИС не решен вопрос своевременного направления заключенных на медико-социальную экспертизу для установления, продления или изменения группы инвалидности, разработки или корректировки индивидуальной программы реабилитации инвалидов. Массовый характер носит отказ медико-социальных экспертных комиссий в установлении или продлении инвалидности при наличии явных оснований для этого⁴⁴⁰.

Анализ заключений ряда ОНК свидетельствует, что существуют определенные проблемы с допуском членов ОНК на территорию исправительных учреждений. Не всегда членам ОНК предоставляют возможность знакомства с видеозаписями, документами и журналами учета происшествий, а во время посещений запрещают фотографировать и снимать на камеру⁴⁴¹.

В качестве организационных проблем, возникающих при осуществлении членами ОНК своей деятельности, следует отметить отсутствие необходимого объема финансирования затрат. Зачастую затраты на посещение мест принудительного содержания осуществляется за счет собственных средств членов ОНК.

Анализ деятельности ОНК позволяет говорить и об отсутствие должным образом отлаженного взаимодействия с иными субъектами, участвующими в обеспечении прав человека в местах лишения свободы. Например, в 2013 г. ОНК по Ростовской области неоднократно отправляла письма в Прокуратуру Ростовской области для осуществления общественного контроля совместно, но все письма оставались без ответа.

Однако, в ряде регионов специализированные прокуратуры активно взаимодействуют с ОНК, инициируя проведение совместных проверок.

Немаловажной проблемой является отсутствие у многих членов ОНК опыта работы в области защиты прав граждан⁴⁴². Члены ОНК должны обладать компетенцией не только в правозащитной деятельности, но и знать пределы ограничения тех или иных прав осужденных, чтобы четко понимать идет ли речь о нарушении прав осужденных. На наш взгляд, назрела необходимость в поиске единого координатора, который бы отслеживал лучшие практики работы ОНК для их внедрения в деятельность данных комиссий в различных субъектах РФ, занимался вопросами повышения квалификации членов ОНК.

Таким образом, повышение эффективности деятельности ОНК возможно путем:

1. Изменения порядка формирования ОНК.

2. Пересмотра ограничений, предусмотренных действующим законодательством к членам ОНК. Речь идет о возможности участия в составах ОНК более двух раз, включении в состав ОНК не только представителей авторитетных общественных объединений, но и независимых наблюдателей, отдельных правозащитников, пересмотр возрастных ограничений к членам ОНК и т. д.

3. Изменение системы финансового обеспечения деятельности ОНК. Финансовая поддержка, которая сегодня сложилась, неэффективна. Она несправедлива, неправильна⁴⁴³. Например, можно установить правила, согласно которым расходы на обеспечение работы ОНК (материально-техническое обеспечение, ведение сайта и т. д.) должны предусматриваться отдельной строкой в смете расходов на содержание региональных общественных палат.

4. Доработка механизма осуществления членами ОНК кино-, фото- и видеосъемки.

5. Внедрение в деятельность ОНК «интерактивных» форм общественного контроля. Такими формами, в частности, может быть подача обращений в электронной форме, опубликование открытых писем по вопросам деятельности публичной власти, электронное наблюдение, создание и использование «дискуссионных площадок» в сети Интернет для обсуждения действий и решений органов государственной власти и органов местного самоуправления.

6. Закрепление в ФЗ «Об общественном контроле за обеспечением прав человека в местах принудительного содержания и о содействии лицам, находящимся в местах принудительного содержания» полномочия членов ОНК на обращение в суды с административными исками в защиту групп осужденных.

7. Создание в сети «Интернет» систематизированной информационной базы, которую использовали бы все региональные ОНК. Создание такого ресурса позволило бы избежать распространения искаженной информации из неофициальных информационных источников.

Литература

1. Артемьев Н. С., Морозова Ю. А. Общественный контроль за соблюдением законности в деятельности исправительных учреждений и следственных изоляторов ФСИН России // Человек: преступление и наказание. 2013. № 1. С. 24–26.

2. Белов О. А. Некоторые вопросы реализации закона «Об общественном контроле за обеспечением прав человека в местах принудительного содержания и o содействии лицам, находящимся в местах принудительного содержания» // Актуальные проблемы российского права. 2009. № 2. С. 317–320.

3. Кийко Н. В. Общественные наблюдательные комиссии как субъект общественного контроля за обеспечением правового положения осужденных // Вестник Кузбасского института. 2017. № 4 (33). С. 59–65.

4. Мельникова М. В. Общественный контроль за соблюдением прав человека в УИС как форма взаимодействия гражданского общества с государством // Актуальные проблемы исполнения уголовных наказаний: Материалы науч. -практ. семин. Рязань, 2005. С. 396–400.

5. Общественная палата РФ. Официальный сайт // URL: // https://www.oprf.ru/ (дата обращения: 10.09.2019).

6. «Оптимизация» медико-санитарных частей исправительных учреждений необратимо разрушает пенитенциарную медицину» // URL: https://www.oprf.ru/ (дата обращения: 10.09.2019).

7. ОНК и ФСИН не должны противопоставляться друг другу // URL: https://www.oprf.ru (дата обращения: 27.12.2018).

8. Пономарев С., Туленков А., Половникова А. За рубежом и у нас // Преступление и наказание. 2013. № 4. С. 13–15.

9. Реент Я. Ю. Некоторые проблемы регулирования деятельности общественных наблюдательных комиссий // Человека: преступление и наказание. 2014. № 1 (84). С. 55–58.

10. Рекомендации 64-го специального (126-го) заседания Совета при Президенте Российской Федерации по развитию гражданского общества и правам человека на тему «Открытость и законность — главные гарантии уважения человеческого достоинства в учреждениях уголовно-исполнительной системы» // URL: https://www.oprf.ru (дата обращения: 27.09.2019).

11. Субботина О. М., Реент Я. Ю. Общественные наблюдательные комиссии как субъект профилактики преступлений в отношении осужденных // Человеческий капитал. 2017. № 4. С. 14–17.

12. Фадеев В. Институт ОНК состоялся, показал себя в действии // URL: https://www.oprf.ru/1449/2133/1536/2140/newsitem/47178 (дата обращения: 08.09.2019).

Сведения об авторе: Мошненко Олеся Валерьевна, кандидат экономических наук, старший преподаватель кафедры государственно-правовых дисциплин Кузбасского института ФСИН России, г. Новокузнецк, Российская Федерация. E-mail: lapizkaya@mail.ru

Основные направления деятельности государства в вопросах реализации конституционно-правовой политики в области защиты детей

Невзорова М. Т.

Аннотация. В статье раскрывается понятие конституционно-правовой политики в области защиты детей. Актуальность темы защиты прав и интересов несовершеннолетних в России детерминирована положением Конституции Российской Федерации, согласно которому народ Российской Федерации несет «ответственность за свою Родину перед нынешним и будущими поколениями». Результатом конституционно-правовой политики в области защиты прав ребенка в настоящее время стало принятие множества нормативно-правовых актов как на федеральном, так и на региональном уровне, реализация которых направлена на осуществление прав детей, упрочение основных гарантий прав и законных интересов детей, а также на формирование действенного механизма защиты прав детей. Автором отмечается, что наиболее важным и необходимым направлением деятельности государства в настоящее время является повышение благосостояния семей с детьми, защита права ребенка на семью и социальная защита детей-инвалидов и детей с ограниченными возможностями здоровья и их интеграция в современное общество. На основе анализа конституционно-правовой политики и направлений деятельности предлагаются мероприятия для формирования более эффективной политики государства в вопросах защиты интересов детей.

Ключевые слова: Конституция Российской Федерации, детство, несовершеннолетние, органы государственной власти, уполномоченный по правам детей, десятилетие детства, защита прав детей.

The main activities of state activity in the implementation of constitutional and legal policies in the field of child protection

Nevzorova M. T.

Abstract. The article reveals the concept of constitutional and legal policy in the field of child protection. The relevance of the topic of protecting the rights and interests of children in Russia is determined by the provision of the Constitution of the Russian Federation, according to which the people of the Russian Federation bears “responsibility for their homeland before present and future generations”. The result of the constitutional and legal policy in the field of protecting the rights of the child at the present time has been the adoption of many regulatory acts both at the federal and regional levels, the implementation of which is aimed at realizing the rights of children, strengthening the basic guarantees of the rights and legitimate interests of children, as well as the formation of an effective mechanism for protecting the rights of children. The author notes that the most important and necessary direction of the state’s activity at present is to increase the well-being of families with children, protect the right of the child to a family and social protection of children with disabilities and their integration into modern society. Based on the analysis of constitutional and legal policy, state`s activity the author proposes measures to make state policy in protecting children’s interests more effective.

Keywords: Constitution of the Russian Federation, childhood, minors, state authorities, Children’s Rights Commissioner, decade of childhood, protecting the rights of children.

Анализируя положения Конституции Российской Федерации, мы можем сделать вывод, что защита детства является одним из приоритетных направлений долгосрочной социальной политики государства. Укрепление демографического потенциала и института семьи можно считать одним из основных направлений общей конституционно-правовой политики государства.

По мнению некоторых представителей науки конституционного права, конституционно-правовая политика представляет собой «научно обоснованную, последовательную и системную деятельность государственных и негосударственных структур по созданию эффективного механизма конституционно-правового регулирования, оптимизации конституционно-правового развития конкретной страны; деятельность, связанную с выработкой и осуществлением юридических идей стратегического плана, в принятии, совершенствовании и реализации конституции и конституционного законодательства»⁴⁴⁴.

Для понимания конституционно-правовой политики в сфере защиты детства мы используем определение, предложенное З. Т. Кубеева: «Научно обоснованная, последовательная и системная деятельность государственных и негосударственных институтов, направленная на создание эффективного механизма защиты детей, на выработку и осуществление юридических идей стратегического и тактического характера в принятии, реализации и совершенствовании конституционного законодательства в области защиты детства»⁴⁴⁵.

Конституционно-правовая политика в области защиты детства основывается на нормах Конституции Российской Федерации, нормативных правовых актах государства, а также международных актов, регулирующих вопросы детства.

Конституция Российской Федерации гарантирует государственную поддержку семьи, материнства и детства⁴⁴⁶. Присоединяясь к Конвенции о правах ребенка и иным международным актам в сфере обеспечения прав детей, «Российская Федерация выразила приверженность участию в усилиях мирового сообщества по формированию среды, комфортной и доброжелательной для жизни детей»⁴⁴⁷. В Конвенции о правах ребенка указывается, что детям как одной из самых незащищенных групп населения должно уделяться внимание и как личностям, и как членам общества, наделенным определенными правами⁴⁴⁸. В частности, в статье 3 Конвенции установлена необходимость обеспечения ребенку такой защиты и заботы, которые необходимы для его благополучия, принимая во внимание права и обязанности его родителей, опекунов и других лиц, несущих за него ответственность по закону, — и с этой целью должны приниматься все соответствующие законодательные и административные меры⁴⁴⁹.

В свою очередь, закрепление приоритета интересов семьи, материнства и детства в Конституции Российской Федерации носит декларативный характер. Как и любое положение Конституции Российской Федерации данные положения находят свою реализацию в нормативных правовых актах государственных органов Российской Федерации — Президента Российской Федерации, Правительства Российской Федерации и других. В связи с изменениями реалий современного мира законотворческий процесс является непрерывным по своему характеру. Конституционно-правовая политика государства в сфере защиты детства должна быть направлена на обеспечение каждому ребенку уверенности в завтрашнем дне, формирование у детей способности не потеряться, а также должна учитывать необходимость своевременного решения проблем ребенка.

Актуальность темы защиты прав и интересов несовершеннолетних строится на основе положения Конституции Российской Федерации о том, что народ Российской Федерации несет «ответственность за свою Родину перед нынешним и будущими поколениями»⁴⁵⁰.

На современном этапе построения социального государства, мы не можем отрицать упадок института семьи и снижение авторитета семейных устоев. В связи с этим снижается уровень оказываемой семьей защиты. Упомянутой выше Конвенцией о правах ребенка определено и признано, что «ребенку для полного и гармоничного развития его личности необходимо расти в семейном окружении, в атмосфере счастья, любви и понимания»⁴⁵¹.

В первую очередь, защита прав ребенка осуществляется его родителями, а в случае невозможности этого, подключаются органы государственной власти, в функции которых включена защита прав и интересов детей⁴⁵².

Социальное и экономическое состояние нынешних и будущих поколений зависит от того, насколько эффективными будут меры по поддержке семей с детьми, меры по защите прав и интересов детей, в том числе детей-сирот.

В рамках реализации прав детей, в том числе детей-сирот, детей, оставшихся без попечения родителей, стоит отметить работу государства по введению института Уполномоченного по правам детей⁴⁵³. Деятельность уполномоченных на местах (в конкретных субъектах Российской Федерации) помогает выявлять проблемы нарушения прав детей государственными органами и факты ненадлежащего выполнения ими своих обязанностей по защите детства, а также нарушения в семьях и при прохождении детьми обучения. Эффективной функциональной возможностью уполномоченных является возможность улучшить положение детей, посредством внесения предложений в государственные органы власти. Уполномоченные по правам детей непосредственно работают с ситуациями, возникающими при реализации семьями и детьми своих прав.

Результатами конституционно-правовой политики являются, в том числе такие нормативные правовые акты как Федеральный закон от 24.07.1998 № 124-ФЗ «Об основных гарантиях прав ребенка в Российской Федерации» и Федеральный закон от 24.06.1999 № 120-ФЗ «Об основах системы профилактики безнадзорности и правонарушений несовершеннолетних» и другие. В Кемеровской области нормативную базу в сфере защиты прав и интересов детей составляют: Закон Кемеровской области от 17.01.2005 № 11-ОЗ «О системе профилактики безнадзорности и правонарушений несовершеннолетних в Кемеровской области», Постановление Коллегии Администрации Кемеровской области от 29.05.2017 № 241 «Об утверждении Положения о муниципальных комиссиях по делам несовершеннолетних и защите их прав», Регламенты комиссии по делам несовершеннолетних и защите их прав при Губернаторе Кемеровской области.

Федеральным законом от 24.07.1998 № 124-ФЗ «Об основных гарантиях прав ребенка в Российской Федерации» определены цели государственной политики в интересах несовершеннолетних, ключевыми направлениями которой являются: осуществление прав детей, предусмотренных Конституцией Российской Федерации, недопущение их дискриминации, упрочение основных гарантий прав и законных интересов детей, а также восстановление их прав в случаях нарушений; содействие физическому, интеллектуальному, психическому, духовному и нравственному развитию детей, воспитанию в них патриотизма и гражданственности, а также реализации личности ребенка в интересах общества и в соответствии с не противоречащими Конституции Российской Федерации и федеральному законодательству традициями народов Российской Федерации, достижениями российской и мировой культуры; защита детей от факторов, негативно влияющих на их физическое, интеллектуальное, психическое, духовное и нравственное развитие⁴⁵⁴.

Такой подход соответствует положениям Конвенции ООН о правах ребенка и принятыми на себя Российской Федерацией обязательствами обеспечить всемирную защиту прав и интересов несовершеннолетних.

В целях реализации политики в сфере защиты детства Указом Президента Российской Федерации от 29.05.2017 № 240 постановлено объявить 2018–2027 гг. в Российской Федерации «Десятилетием детства».

Распоряжение Правительства Российской Федерации от 06.07.2018 № 1375-р «Об утверждении плана основных мероприятий до 2020 г., проводимых в рамках Десятилетия детства» позволяет нам выделить направления конституционно-правовой политики в области обеспечения и защиты прав и интересов детей, которые действующая власть считает наиболее важными и нуждающимися в развитии и поддержке, среди которых отметим:

1. Повышение благосостояния семей с детьми;

2. Формирование современной инфраструктура детства;

3. Обеспечение безопасности детей;

4. Обеспечение здоровья детей;

5. Предоставление детям всестороннего образования;

6. Культурное развитие детей;

7. Развитие физкультуры и спорта для детей;

8. Развитие детского отдыха и туризма;

9. Формирование безопасного информационного пространства для детей;

10. Защита права ребенка на семью;

11. Социальная защита детей-инвалидов и детей с ограниченными возможностями здоровья и их интеграция в современное общество.

По нашему мнению, наиболее важным и необходимым направлением деятельности государства на современном этапе является повышение благосостояния семей с детьми, защита права ребенка на семью и социальная защита детей-инвалидов и детей с ограниченными возможностями здоровья и их интеграция в современное общество.

Согласно указанному распоряжению Правительства Российской Федерации обеспечивается ежегодное представление информации о ходе реализации плана на основе информации, полученной от федеральных органов исполнительной власти и организаций, ответственных за реализацию мероприятий плана.

Конституционно-правовая политика российского государства в целом оценивается нами как законодательно сформулированная и целенаправленная деятельность государственных и негосударственных институтов, тем не менее, требующая большего уровня гласности и личной ответственности должностных лиц и граждан, вовлеченных в процесс ее формирования и реализации.

В то же время в целях формирования более эффективной конституционно-правовой политики государства в области защиты детей необходимо осуществление таких важных мероприятий, как:

1. Совершенствование законодательства в вопросах защиты прав детей, в том числе обязательное учреждение должности уполномоченного по правам ребенка во всех субъектах Российской Федерации;

2. Устранение неопределенности полномочий федеральных и региональных органов государственной власти, органов местного самоуправления в вопросах защиты прав детей;

3. Обеспечение гласности и открытости при рассмотрении вопросов предоставления жилья детям-сиротам, детям, оставшимся без попечения родителей, и лицам из их числа;

4. Создание и поддержка специализированного информационного канала в информационно-телекоммуникационной сети «Интернет», ориентированного на детей;

5. Формирование единой практики во всех субъектах Российской Федерации и снижение бюрократизации процесса предоставления семьям с детьми мер социальной поддержки по обеспечению жилыми помещениями или земельными участками на праве собственности;

6. Увеличение продолжительности выплаты ежемесячного пособия по уходу за ребенком до достижения ребенком возраста трех лет, рассмотрение вопроса увеличения размера указанного пособия.

Данные мероприятия требуют дальнейшей разработки и внедрения их в нормативные правовые акты Российской Федерации, регулирующие вопросы защиты прав детей.

Рассмотренные основы построения конституционно-правовой политики Российской Федерации в области защиты детства, мероприятия, предложенные нами по совершенствованию реализации политики, подчеркивают и четко определяют ответственность государства в области охраны прав несовершеннолетних, строго закрепляют необходимость соблюдения законодательства в данной области.

Литература

1. Абрамов В. И. Права ребенка и их защита в России: общетеоретический анализ: дис. … д-ра юрид. наук / Сарат. гос. акад. права. Саратов, 2007.
C. 455.

2. История и современные тенденции развития гражданского общества и государства: правозащитный аспект: монография / под ред. С. О. Гаврилова, А. В. Гавриловой. М.: Проспект, 2019. 432 с.

3. Красинский В. В. Защита государственного суверенитета: монография. М.: Норма, ИНФРА-М, 2017. 608 с.

4. Кубеева З. Т. Конституционно-правовая политика в области защиты детства в Российской Федерации и в Республике Казахстан // Гуманитарные, социально-экономические и общественные науки. 2017. № 8–9. С. 190–193.

5. Кубеева З. Т. Особенности конституционно-правовой политики по вопросам защиты детства в Российской Федерации и в Республике Казахстан // Правовая политика и правовая жизнь. 2018. № 1. С. 119–123.

6. Малько А. В. Приоритеты правовой политики в РФ // Правовая политика: словарь и проект концепции / под ред. А. В. Малько. Саратов, 2010.

7. Нарутто С. В. Семья как конституционная ценность // Актуальные проблемы российского права. 2017. № 5. С. 21–30.

8. Осипова М. А. Конституционные ценности в сфере семейных отношений в решениях Конституционного Суда Российской Федерации // Семейное и жилищное право. 2018. № 5. С. 18–21.

9. Плотников Д. А., Федяев С. В., Плотникова Г. Н. К вопросу о гражданской процессуальной правосубъектности Уполномоченного по правам ребенка в Российской Федерации и ее субъектах: постановка проблемы // Арбитражный и гражданский процесс. 2019. № 1. С. 3–8.

10. Юрина А. В. Субъекты защиты прав ребенка в Российской Федерации // Современное право. 2016. № 6. С. 73–77.

Сведения об авторе: Невзорова Мария Тимуровна, аспирант Кемеровского государственного университета; помощник заместителя председателя Восьмого кассационного суда общей юрисдикции. E-mail: nevzorova.mt@gmail.com

Правовое регулирование прав психически больных в Российской Федерации и Франции: сравнительно-правовой анализ

Носырева А. Е.

Аннотация: Научная статья посвящена исследованию в области правового регулирования прав и основных свобод психически больных лиц путем проведения сравнительно-правового анализа законодательства Российской Федерации и Франции. Проанализировано правовое положение лиц, страдающих психическими расстройствами, которое ограничено, в силу применения особых мер лечения. Вследствие изолированности в медицинских учреждениях, такие граждане не в полной мере могут, реализовать свои права, гарантированные Конституцией Российской Федерации. Осуществляя исследование, был изучен исторический аспект правовой регламентации душевнобольных лиц. Равным образом, проанализированы международные акты, которые направлены на защиту прав и основных свобод социально уязвимой группы населения. Статья выявляет актуальные теоретические и практические проблемы в реализации прав и основных свобод психически больных лиц. Анализ судебной практики, предложенной в статье, свидетельствует о необходимости внесения изменений в отечественное законодательство. В свою очередь, рекомендован подход совершенствования российского законодательства дополнительными мерами безопасности к психически больным лицам, которые в большей мере отвечают международным требованиям соблюдения и защиты прав и свобод рассматриваемой категории граждан.

Ключевые слова: правовое регулирование прав психически больных, социально уязвимая группа населения, защита прав психически больных, международная защита прав психически больных лиц, меры лечения, меры безопасности.

Legal regulation of the rights of mental patiens in the Russian Federation and France: comparative legal analysis

Nosyreva A. E.

Annotation: A scientific article is devoted to research in the field of legal regulation of the rights and fundamental freedoms of mentally ill persons by conducting a comparative legal analysis of the legislation of the Russian Federation and France. The legal status of persons suffering from mental disorders is analyzed, which is limited due to the use of special treatment measures. Due to isolation in medical institutions, such citizens cannot fully realize their rights, which are guaranteed by the Constitution of the Russian Federation. Carrying out the study, the historical aspect of the legal regulation of mentally ill persons was studied. In the same way, international acts are analyzed that are aimed at protecting the rights and fundamental freedoms of a socially vulnerable group of the population. The article reveals actual theoretical and practical problems in the realization of the rights and fundamental freedoms of mentally ill persons. An analysis of the judicial practice proposed in the article indicates the need for amendments to domestic legislation. In turn, the recommended approach is to improve Russian legislation with additional security measures for mentally ill persons, who more fully meet the international requirements for observing and protecting the rights and freedoms of this category of citizens.

Key words: legal regulation of the rights of the mentally ill, socially vulnerable population, protection of the rights of the mentally ill, international protection of the rights of mentally ill persons, treatment measures, security measures.

По данным статистического материала Министерства здравоохранения Российской Федерации, следует отметить, что общее количество психически больных лиц за последние годы возросло⁴⁵⁵. Так в 2017 г. число, лиц, страдающих психическими расстройствами, составило 367 482 человека, а в 2018 г. уже 379 818 граждан. Для большинства была установлена инвалидность I и II групп и части граждан рекомендовано специальное лечение, в силу установленной общественной опасности. Такое положение характерно не только для России, но и для других зарубежных стран. По мнению, Всемирной организацией здравоохранения уже к 2020 г. психические заболевания войдут в первую пятерку болезней, ведущих к потере трудоспособности⁴⁵⁶.

Вопрос правового регулирования и защиты прав и основных свобод психически больных лиц оживленно обсуждаются в научной литературе. Так, особое внимание к этой теме уделили авторы, Ю. А. Герасина⁴⁵⁷, А. И. Говрунова⁴⁵⁸, И. Ю. Лепетникова⁴⁵⁹, Е. В. Мищенко⁴⁶⁰, С. Н. Шишков⁴⁶¹ и др.

Следует отметить особую научную значимость данного исследования в силу изучения механизма защиты прав социально уязвимой группы населения с психическими заболеваниями. Для всестороннего изучения был проведен сравнительно-правовой анализ законодательства Российской Федерации и Франции.

Ретроспективный анализ показал, что первые упоминания о душевнобольных лицах, как в России, так и во Франции берут свое начало в средние века, и в результате влияния религиозных вероучений, имели схожую трактовку, указывая на наименование данной категории людей «бесными»⁴⁶². Выделим репрессивный характер правопримения в Западной Европе по отношению к душевнобольным лицам, поскольку в отличие от России, в Средневековой Европе их повсеместно обвиняли в колдовстве или признавали одержимыми, что влекло за собой жестокие пытки и сожжение на костре по постановлению духовных и светских судей, как нераскаянных грешников⁴⁶³. На Руси же таких лиц помещали в монастыри, которые служили особым местом для их изоляции.

Важным толчком в развитии гуманистических идей защиты прав психически больных лиц произошло в законодательстве Франции благодаря деятельности французского психиатра Филиппа Пинеля (1745–1826)⁴⁶⁴, изменившего само отношение общества к умалишенным. Французский психиатр являлся одним из первых, кто обратил внимание на необходимость правовой защиты таких лиц.

В настоящее время на международном уровне закреплен целый комплекс общемировых универсальных актов, которые освещают основополагающие начала защиты прав психически больных лиц. К ним относятся, установленные Резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН: Принципы защиты психически больных лиц и улучшения психиатрической помощи, Декларация о правах инвалидов⁴⁶⁵, а также Свод принципов защиты всех лиц, подвергаемых задержанию или заключению в какой бы то ни было форме⁴⁶⁶. Указанные международные акты запрещают любые формы дискриминации и насилия.

Так принцип 8 Резолюции Генеральной Ассамблеи ООН устанавливает, что «каждый пациент имеет право на такую медицинскую и социальную помощь, которая необходима для поддержания его здоровья, и имеет право на уход и лечение в соответствие с теми же стандартами, что и другие больные»⁴⁶⁷.

Вместе с тем, правовая регламентация прав психически больных лиц на законодательном уровне двух стран России и Франции сильно отличается. Так, отечественное законодательство предусматривает принудительные меры лечения, которые могут быть двух видов: во-первых, недобровольная госпитализация в медицинскую организацию, в силу поданного административного искового заявления⁴⁶⁸. Во-вторых, принудительные меры медицинского характера, которые назначаются судом для лиц, страдающих психическим расстройством, совершившие общественно опасное деяние⁴⁶⁹.

В отличие от российского законодательства правовой системой Франции в отношении душевнобольных лиц предусматривается избрание судом специального лечения в медицинской организации при наличии заключения эксперта, которое устанавливает общественную опасность такого лица, кроме того судом может быть избрана «мера безопасности»⁴⁷⁰. При этом меры безопасности имеют предупредительную правовую природу (запрет нахождения на определенном расстоянии от жертвы преступления, ограничение в посещении публичных мероприятий, запрет на получение огнестрельного оружия и другие⁴⁷¹). Указанные меры не носят карательного воздействия, четко регламентируются в специальном законодательном акте — Кодексе о Здравоохранении Франции, при этом направлены на защиту, как самого душевнобольного, который может представлять опасность, так и общества в целом⁴⁷².

Анализ законодательства Российской Федерации позволяет выделить наиболее значимые проблемы регулирования прав психически больных.

Имеются противоречия уголовного и уголовно-процессуального законодательства Российской Федерации. Так статья 433 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации гласит, что производство о применении принудительных мер медицинского характера, указанных в пунктах «б» — «г» части первой статьи 99 Уголовного кодекса Российской Федерации, осуществляется в отношении лица, совершившего запрещенное уголовным законом деяние в состоянии невменяемости, или лица, у которого после совершения преступления наступило психическое расстройство, делающее невозможным назначение наказания или его исполнение⁴⁷³.

Часть 1 статьи 99 Уголовного кодекса Российской Федерации предусматривает еще один вид принудительных мер медицинского характера (пункт «а») — амбулаторное принудительное наблюдение и лечение у психиатра⁴⁷⁴. Однако применение данной принудительной меры медицинского характера не закреплено в рамках действующего Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации.

Отсутствие пункта «а» части 1 статьи 99 Уголовного кодекса Российской Федерации в статье 433 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации является явным упущением закона.

Уголовный кодекс Российской Федерации содержит не вполне четкие указания о порядке применения мер лечения, делая отсылку на Уголовно-исполнительный кодекс Российской Федерации, в котором должным образом не установлен порядок исполнения принудительных мер медицинского характера. Так не решен вопрос о доставке больных в психиатрические учреждения, не урегулирован документооборот, правовое положение лиц, которые сбежали или пытаются уклониться от принудительного лечения.

В частности, можно отметить, что отсутствие специальных стационаров в некоторых регионах Российской Федерации осложняет своевременное исполнение судебных решений, по которым психически больным, признанных невменяемыми, назначено принудительное лечение⁴⁷⁵.

Обратим внимание на существующее противоречие Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации и позиции Конституционного суда Российской Федерации.

Согласно части 4 статьи 445 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации лицу, в отношении которого решается вопрос о прекращении, изменении или о продлении применения к нему мер лечения, должно быть предоставлено право лично участвовать в судебном заседании, если его психическое состояние позволяет ему участвовать в судебном заседании⁴⁷⁶.

На практике имеются случаи, когда психическое состояние лица являлось основанием для рассмотрения вопроса при применении принудительных мер медицинского характера в его отсутствие, но с участием представителя медицинской организации, оказывающей психиатрическую помощь, и защитника.

Однако в Постановлении Конституционного суда Российской Федерации № 13-П от 20.11.2007 признано не соответствующим Конституции Российской Федерации придаваемой правоприменителем практики, не позволяющей лицам, в отношении которых осуществляется производство о применении принудительных мер медицинского характера, лично знакомиться с материалами уголовного дела, участвовать в судебном заседании при его рассмотрении, заявлять ходатайства, инициировать рассмотрение вопроса об изменении и прекращении применения указанных мер и обжаловать принятые по делу процессуальные решения⁴⁷⁷.

Рассмотрение вопросов о применении принудительных мер медицинского характера в отсутствии психически больного лица ставит его в неравное положение и ограничивает в реализации прав, гарантированных Конституцией Российской Федерации.

Особую проблематику правового регулирования прав психически больных лиц составляет вопрос о продолжительности пребывания на стационарном лечении. По российскому законодательству предельный срок лечения указанной категории граждан не определен. Законодатель закрепил, что завершение принудительных мер медицинского характера возможно лишь в случае излечения лица.

Доказано, что есть такие психические заболевания, которые очень тяжело вылечить, например, шизофрения, это расстройство остается у человека на всю жизнь. В таком случае, меры лечения приобретут характер бессрочности. Во Франции, статья 706–137 Уголовно-процессуального кодекса⁴⁷⁸ предусматривает четкие границы лечения не более пяти лет, в последующем избираются меры безопасности, как особая предупредительная мера.

В России же, как ранее было сказано, отсутствие правовой регламентации мер безопасности зачастую приводит к печальным последствиям. В качестве примера приведем судебное дело, из материалов которого следует, что в отношении гражданки С., суд неоднократно применял ей принудительные меры медицинского характера за совершенные противоправные деяния в отношении одного и того же потерпевшего, ее сожителя. После прекращения очередного лечения, в конце 2018 г. гражданка С., вернувшись в прежние условия проживания, совершила убийство сожителя, который, как следует из материалов дела, постоянно провоцировал больную своим аморальным поведением, забирал пенсию по инвалидности и оставлял без средств существования, наносил телесные повреждения⁴⁷⁹.

Думается, что применение в данном случае меры безопасности относительно запрета на приближение к потерпевшему на определенное расстояние (а соответственно не допущению их совместного проживания), предусмотренных законодательством Франции, способствовало бы предотвращению этого преступления.

Кроме того, обратим внимание на существующие нарушения прав психически больных лиц в рамках административного производства⁴⁸⁰, обусловленных нарушением сроков пребывания лица в медицинской организации без правовых оснований.

Так, например, из материала административного дела, было установлено, что гражданин И. необоснованно находился в стационаре 21 день (с 13.02.2019 по 05.03.2019)⁴⁸¹. Лишь только 05 марта 2019 г. после обжалования действий должностных лиц было дано заключение о наличии у И. хронического психического расстройства. С момента доставления для проведения экспертизы (13.02.2019) и помещения его в стационар прошло более 48 часов, что указывает на нарушение части 1 статьи 32 Федерального Закона РФ от 02.07.1992 № 3185-1 (в ред. от 19.07.2018) «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании»⁴⁸².

При этом важно заметить, что такая госпитализация душевнобольных лиц осуществляется судами лишь по фактическому основанию общественной опасности без доказательственного описания необходимости такой госпитализации.

Довольно часто в практике встречаются «ошибки» при установлении психического расстройства. Так, подобная ошибка была выявлена в рамках одного из судебных разбирательств в Кемеровской области, из материалов дела, которого следует, что гражданин М. находился на обследовании в психиатрических стационарах 82 дня без психического заболевания. Однако отсутствие психического заболевания было установлено лишь в результате повторной психолого-психиатрической экспертизы. При этом, гражданином М. было совершено преступление небольшой тяжести, за которое не предусмотрено наказание в виде лишения свободы⁴⁸³, тогда как ст. 109 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации указывает, что день пребывания в стационаре в принудительном порядке приравнивается к одному дню содержания под стражей⁴⁸⁴.

Особое внимание стоит уделить правовой регламентации содержания и лечения больных в медицинских учреждениях. Средства массовой информации не раз отмечали различного рода злоупотребления работников медицинских учреждений в отношении психически больных лиц. Отметим и жалобы психически больных лиц и их представителей по применяемому лечению, в результате которого констатируется ухудшение психического и физического состояния⁴⁸⁵.

Это свидетельствует о злоупотреблении при применении мер воздействия на психику душевнобольных, что противоречит установленному принципу 9 Резолюции Генеральной Ассамблеи ООН, указывающему на особую значимость психиатрической помощи, которая должна «всегда соответствовать этическим нормам. Не допускается злоупотребление знаниями и навыками в области психиатрии»⁴⁸⁶.

В законодательстве Российской Федерации отсутствует правовое регулирование защиты прав психически больных в части обоснованности применяемых к ним методик лечения и возможности реализации прав, гарантированных Федеральным законом от 21.11.2011 № 323-ФЗ «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации»⁴⁸⁷.

Например, они ограничены в выборе врача и медицинской организации, что ставит их в неравное положение с другими гражданами. В свою очередь, французское законодательство в статье 3211-2-2 Кодекса здравоохранения расширил правовые возможности и гарантии душевнобольных. Они имеют право на «обращения к иному общественному или частному врачу, к властям, в случае произвола над его волей, к своему адвокату по любому вопросу»⁴⁸⁸.

Таким образом, несмотря на то, что в настоящее время российское законодательство имеет основополагающие начала защиты социально уязвимой группы граждан, что обусловлено универсализацией законодательства в рамках признания базовых постулатов международных документов, правовая действительность далека от идеального представления защиты прав психических больных лиц.

Вышесказанное детерминирует необходимость совершенствования национального законодательства с целью установления дополнительных мер и гарантий в отношении защиты прав психически больных лиц. При этом, устранение пробелов в области правового регулирования прав и основных свобод психически больных лиц должно осуществляться как посредством особенностей национальной правовой системы, так и опираясь на положительный опыт функционирования правозащитного механизма особой категории лиц за рубежом.

Литература

1. Виноградов И. В. Судебная медицина: учебник / И. В. Виноградов, В. В. Томилин. М.: Юридическая литература, 1991. 125 с.

2. Всемирный день психического здоровья // РИА Новости. М., 2019. URL: https://ria.ru/20191010/1559538439.html (дата обращения: 10.10.2019).

3. Герасина Ю. А. Дискуссионные вопросы применения принудительных мер медицинского характера // Наука и соврем. 2010. № 4. С. 45–52.

4. Говрунова А. И. Сравнительно-правовой анализ регулирования принудительных мер медицинского характера в российском и зарубежном законодательстве // Общество и право. 2008. № 3. С. 12–14.

5. Греку В. П. Зарубежный опыт некоторых государств по применению мер безопасности к душевнобольным и иным лицам, совершившим преступное деяние // Молодой ученый. 2013. № 8. С. 285–290.

6. Лепетникова И. Ю. Социальная защита лиц, страдающих психическими заболеваниями / И. Ю. Лепетникова, С. В. Михайлов // Юристъ и Правоведъ. 2014. С. 1–2.

7. Мищенко Е. В. Реализация принципа уважения чести и достоинства личности в производстве о применении принудительных мер медицинского характера / Е. В. Мищенко // Вестник Оренбургского государственного университета. 2015. № 3. С. 117–119.

8. Рыжаков А. П. Комментарий к Постановлению Пленума Верховного Суда РФ от 7 апреля 2011 г. № 6 «О практике применения судами принудительных мер медицинского характера» // СПС «КонсультантПлюс».

9. Сорокина Т. С. История медицины: учебник / Т. С. Сорокина. 4-е изд., испр., и доп. М.: Академия, 2008. 241 с.

10. Статистический сборник 2017–2018 г. // Статистический материал Министерства здравоохранения Российской Федерации. М., 2019. URL: https://www.rosminzdrav.ru/ministry/61/22/stranitsa-979/statisticheskie-i-informatsionnye-materialy/statisticheskie-materialy (дата обращения: 10.10.2019).

11. Шишков С. Н. Исполнение принудительных мер медицинского характера // Законность. 2007. № 6. С 5–9.

12. Якушев И. Б. Филипп Пинель и Психиатрия конца XVIII — начала XIX века / И. Б. Якушев, П. И. Сидоров // Проблемы социальной гигиены, здравоохранения и истории медицины. 2013. С. 57–59.

Сведения об авторе: Носырева Алена Евгеньевна, аспирант Кемеровского государственного университета, г. Кемерово. E-mail: alyona.nosyreva.1996@mail.ru

Information about the author: Nosyreva Alena E., graduate student of Kemerovo State University, Kemerovo. E-mail: alyona.nosyreva.1996@mail.ru

Научный руководитель: Гаврилова Анжелика Васильевна, заведующий кафедрой теории и истории государства и права, кандидат юридических наук, доцент Кемеровского государственного университета. E-mail: anzhik77@mail.ru

Scientific supervisor: Gavrilova Angelika V., Candidate of law, Ass. Professor, head of the Department of theory and history of state and law, Kemerovo state University, Kemerovo. E-mail: anzhik77@mail.ru

Противостояние Сибревкома и комиссии Госплана по вопросу образования Сибирского края

Парченко Н. А.

Аннотация. В статье рассматриваются ключевые проблемы и вопросы, возникшие у центральных и местных органов власти в ходе проведения административно-территориальной реформы 1923–1929 гг. Начало статьи посвящено общей характеристике предпосылок и причин административно-территориальной реформы, а также краткому описанию ее подготовительного этапа. Также рассматривается общая концепция теории районирования, являвшейся основным методологическим подходом к практическому осуществлению реформы. Предшествующее административно-территориальное деление в формате: губерния — уезд — волость перестало удовлетворять советское правительство по ряду причин, в результате чего была сформулирована теория экономического района, который в проекте должен был стать опорной базой социалистического строительства в рамках государства. Новая концепция административно-территориального деления исходила из замены старой на: область (край) — округ — район. Два пилотных региона: Уральская область и Северо-Кавказский край, выработали два подхода к проведению реформы — централистский и децентралистский. К последнему склонялся Сибревком, оперируя практическими и аналитическими данными, а также схожестью факторов хозяйственной специализации Сибири и Северного Кавказа. Однако в ходе первого этапа реформы административная комиссия Госплана выработала собственное мнение, основанное на изначальных теоретических противоречиях, а проект районирования Сибири не отвечал практическим реалиям. Также район (в рамках области или края) не мог стать полноценной и независимой экономической единицей в рамках только одной хозяйственной специализации — промышленный регион не имел своей сельскохозяйственной базы, и наоборот. В результате этих противоречий Сибревком отстаивал точку зрения о выделении Сибирского края, как самостоятельной во всех аспектах административно-территориальной единицы.

Ключевые слова: Сибревком, Госплан, Административно-территориальная реформа, районирование.

Confrontation between the Sibrevkom and the State Planning Commission on the formation of the Siberian Territory

Parchenko N. A.

Abstract. The article discusses the key problems and issues that arose in central and local authorities during the administrative-territorial reform of 1923–1929. The beginning of the article is devoted to a general description of the premises and causes of the administrative-territorial reform, as well as a brief description of its preparatory stage. The general concept of zoning theory, which is the main methodological approach to the practical implementation of the reform, is also considered. The previous administrative-territorial division in the format: province-county-volost ceased to satisfy the Soviet government for a number of reasons, as a result of which the theory of the economic region was formulated, which in the project was to become the basis of socialist construction within the state. The new concept of administrative-territorial division proceeded from replacing the old one with: oblast (krai)-okrug-rayon. Two pilot regions: the Ural region and the North Caucasus region, have developed two approaches to reform: centralist and decentralist. Sibrevkom leaned toward the latter, using practical and analytical data, as well as the similarity of factors of economic specialization in Siberia and the North Caucasus. However, in the course of the first stage of the reform, the Gosplan administrative commission developed its own opinion based on initial theoretical contradictions, and the zoning project of Siberia did not meet practical realities. Also, a region (within a region or a region) could not become a full-fledged and independent economic unit within only one economic specialization — the industrial region did not have its own agricultural base, and vice versa. As a result of these contradictions, Sibrevkom defended the point of view on distinguishing the Siberian Territory as independent in all aspects of the administrative-territorial unit.

Keywords: Sibrevkom, Gosplan, Administrative-territorial reform, regionalization.

Административно-территориальная реформа, подготовительный этап которой был начат советским руководством в 1918 г., являлась составной частью политики социалистического строительства и создания принципиально новой модели государства. Данная тема продолжает оставаться актуальной, так как административно-территориальное деление Российской Федерации отражает прямое наследие советской эпохи. Создание Сибирского края явилось венцом первого этапа районирования РСФСР. Вновь образованная единица фактически воплотила в себе саму концепцию районирования, а при ее создании были учтены недочеты, проявившиеся на начальном этапе реформы — образовании Уральской области и Северо-Кавказского края.

Подготовительный этап реформы охватывает временные рамки с 1918 по 1923 г., когда разрабатывалась сама концепция и методология районирования при проведении административно-территориальных преобразований.

Существующее на тот момент административно-территориальное деление государства не устраивало советское руководство по целому ряду причин. Концепция — губерния — уезд — волость не отвечала задачам советского строительства, прежде всего экономическим и политическим. В экономическом отношении большинство административно-территориальных единиц в рамках унитарного централизованного государства являлись частью единого государственного организма, но в федерации не обладали в большинстве случаев экономическим потенциалом для своего самостоятельного развития. В политическом отношении для советского правительства одной из первостепенных задач стояло государственно-национальное строительство, что в рамках существующей системы, никак не отражавшей многонациональность и наличие государственности у отдельных народов, было фактически невыполнимо.

В этом ключе руководством страны было принято решение замены схемы губерния —уезд — волость на область (край) — округ — район. Для определения границ будущих краев и областей использовалась теория экономического районирования, согласно которой, территория страны должна быть разделена на районы, выделяемые по экономическому признаку, а конкретно — производственной специализации данных территорий, с учетом их возможностей и будущего потенциала⁴⁸⁹.

Для практического осуществления реформы требовалось оптимизировать действующую систему административно-территориального устройства путем ликвидации большого количества административных единиц и присоединение их территории к соседям. Также в этот период шло активное образование национальных автономий.

Подготовительный этап был завершен к 1923 г., когда была разработана концепция районирования страны, и советское правительство решило приступить непосредственно к проведению реформы.

Второй этап административно-территориальной реформы в РСФСР охватывал период с 1923–1929 гг. и характеризовался укрупнением административно-территориальных единиц, и созданием принципиально новых — краев и областей. Районирование фактически стало частью новой экономической политики, и переносило экономические и политические особенности на административно-территориальную реформу⁴⁹⁰. Таким образом, район в его теоретическом осмыслении являлся не только административно-территориальной единицей, а также экономической и политической.

В основу политики районирования были положены два основных принципа: политический и экономический. Первый принцип предполагал максимальное приближение власти к населению за счет расширения полномочий и функций местных органов. Экономический принцип предполагал создание центров экономического тяготения населения. Такими центрами должны были стать крупные населенные пункты, имеющие для местного населения значительное экономическое и культурное значение, сложившееся исторически.

Данные населенные пункты должны были стать административными центрами будущих районов.

В качестве правового эксперимента были выбраны два региона: Урал и Северный Кавказ, что являлось вполне объективным в виду их специализации. Урал традиционно являлся промышленным индустриальным регионом, так как Северный Кавказ — сельскохозяйственный. Данный фактор позволял провести реформу, учитывая социально-экономические типы специализации, к которым, как считалось, тяготели все регионы — либо промышленный, либо сельскохозяйственный. Национальный фактор административно-территориальной реформы мог быть воплощен в полной мере в рамках полиэтнического Северо-Кавказского региона.

В 1923 г. была образована Уральская область, чуть позднее в 1925 г. был создан Северо-Кавказский край⁴⁹¹. В Уральскую область вошли территории четырех губерний, а также сельскохозяйственные районы Сибирской губернии — Ишимский и Тобольский округа⁴⁹². Продиктовано это было тем, что районы с единой спецификацией на практике являлись искусственными⁴⁹³ — промышленная Уральская область не имела своего развитого сельского хозяйства. Госплан также преследовал цель смешивания уральского пролетариата, количество которого было заметно больше, и крестьянского населения, что говорит и о политической мотивировке данного решения. В последствии органы власти Уральской области затягивали решения конфликта с сибирскими органами вплоть до 1929 г.

Образование Уральской области и Северо-Кавказского края явило собой два подхода к районированию. Первый предполагал проведение реформы «сверху», когда первоначально образовывалась область, и формировались областные органы власти, которые производили дальнейшее оформление районной сетки. Данный подход был реализован при создании Уральской области. Второй подход являлся децентрализованным — первоначально формировались районы, с одновременной ликвидацией волостей, а затем происходило формирование окружного звена. На последнем этапе формировалась область либо край с соответствующими органами власти⁴⁹⁴.

Проект районирования Северного Кавказа, разработанный ЭКОСО совместно с Административной комиссией ВЦИК, оказался в практическом применении более жизнеспособным и объективным, согласно докладу НКРКИ РСФСР⁴⁹⁵.

Следующим регионом для проведения реформы стала Сибирь, территория которой в этот период находилась в границах шести губерний: Омской, Томской, Новониколаевской, Алтайской, Енисейской и Иркутской.

По проекту Госплана Сибирь предполагалась разделить на четыре области: Западно-Сибирскую; Кузнецко-Алтайскую; Енисейскую; Ленско-Забайкальскую⁴⁹⁶. Предложенный проект критиковался Васильевым Н. С., Яровым И. В. Данный проект подвергался небезосновательной критике со стороны Сибревкома, указывавшего на разрыв существующих исторических хозяйственных и экономических связей в регионе в случае его осуществления. Также сибирские органы управления опасались за потерю своих полномочий в будущем. Докладная записка, отправленная в Сибревком заведующим статистико-экономическим отделом П. Я. Дербером, указывала на неточность проекта Госплана, так как необходимым статистическим материалом для проектирования обладала только Сибирская плановая комиссия⁴⁹⁷.

Присоединение значительной территории Сибири, исторически тяготевшей к этому региону, к Уральской области создавало опасный прецедент. Присоединение Ишимского сельскохозяйственного округа к промышленному региону привело к кризисным явлениям в сельском хозяйстве, так как округ областными органами рассматривался, как сырьевой придаток. Данный факт в корне противоречил теории экономического районирования.

Сибирские органы управления однозначно пришли к видению Сибири, как единой отдельной административно-территориальной единицы. ВЦИК согласился с доводами Сибревкома и предоставил ему право низового районирования на территории Сибирского региона. С марта по сентябрь 1924 г. было произведено укрупнение волостей и преобразование их в районы во всех губерниях Сибири. Всего было образовано 245 районов за место 838 волостей. Считая Ойротскую область и Иркутскую губернию, число вновь образованных районов ровнялось 259⁴⁹⁸.

Проект окружной сетки Госплана был в конечном итоге окончательно отклонен Сибревкомом. В данном случае доводы Сибревкома были вполне обоснованными, так как сам факт отхода сибирских территорий Уралу, которые должны были войти в Западно-Сибирскую область, уже существенно нарушали разработанную Госпланом сетку. В своем постановлении от 1925 г. Сибревком еще раз акцентировал внимание на том, что Сибирь исторически сложилась, как единая в хозяйственном и административном отношении территория, исходя из этого, Сибирь должна была являться отдельным и единым административно-территориальным образованием⁴⁹⁹.

24.05.1925 был образован Сибирский край с разделением его на округа и районы⁵⁰⁰. Административный центр края находился в г. Новониколаевске, сам край состоял из пяти бывших губерний: Новониколаевской; Омской; Томской; Алтайской; Енисейской и Ойротской АО. На территории Сибирского края было утверждено 16 округов: Новониколаевский, Омский, Рубцовский, Ачинский, Барабинский, Барнаульский, Бийский, Каменский, Канский, Красноярский, Кузнецкий, Минусинский, Славгородский, Тарский, Томский, Хакасский. Новониколаевский округ стал включать в себя половину территории бывшей губернии и включал в себя 20 районов⁵⁰¹. Иркутская губерния временно находилась в составе Сибирского края на положении округа.

В ходе районирования Сибири и образования Сибирского края был использован опыт районирования Юго-Восточной области и Северо-Кавказского края в частности. Преемственность опыта заключалась в проведении сначала низового районирования — определении границ районов, проведение районных съездов Советов; после образования районов намечались границы будущих округов и проведение окружных съездов. Затем проводился краевой съезд советов и образование крайисполкома. Данная более демократическая схема показала себя положительно в условиях сельскохозяйственного Северо-Кавказского региона, и была взята за основу районирования сходного по хозяйственным характеристикам Сибирского края.

Фактически, административно-территориальная реформа не имела центрального органа, а при ее проведении определяющими стали административные принципы. Госплан не учитывал экономические и хозяйственные реалии, и зачастую определял границы будущих территорий исключительно теоретически. Данные проекты могли эффективно существовать только «на бумаге». Эти факторы привели к отторжению сибирской территории в пользу Уральской области, что вызывало справедливый протест Сибревкома. Районная сетка Госплана также не имела связи с реальностью, и обоснованно критиковалась видными специалистами и сибирским руководством. Все это послужило в конечном итоге принятию советским правительством проекта Сибревкома.

Первоначальный проект Госплана о создании районов с единой хозяйственно-экономической специализацией не выдержал критики в практическом применении, в Сибирский край вошли промышленные районы Кузнецко-Алтайского нагорья, районы Иркутской губернии.

В дальнейшем, положительный правовой опыт создания Сибирского края был использован во второй половине 1920-х гг. на территории всего советского государства.

Литература

1. Административно-территориальное деление Сибири (август 1920 г. — июль 1930 г.), Западной Сибири (июль 1930 г. — сентябрь 1937 г.), Новосибирской области (с сентября 1937 г.): (справочник). Новосибирск: Зап.-Сиб. кн. изд-во, 1966. 220 с.

2. Гаврилова А. В. История правозащитной деятельности: учеб. пособие / А. В. Гаврилова, С. О. Гаврилов; Кемеровский государственный университет. Кемерово, 2017. С. 149.

3. ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 1. Д. 256. Л. 65–70.

4. ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д.1122. Л. 3.

5. ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 1. Д. 13. Л. 22.

6. ГАНО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 1489. Л.6 7.

7. ГАНО. Ф. Р-1180. Оп. 1. Д. 178. Л. 5.

8. Егоров К. Д. Районирование СССР: сборник материалов по районированию с 1917–1925 г. / К. Д. Егоров. М.: Плановое хозяйство, 1926. 307 с.

9. Лужин А. В. Административно-территориальное устройство Советского государства / А. В. Лужин. М.: Юридическая литература, 1969. 172 с.

10. Постановление ВЦИК от 3 ноября 1923 г. «О введении в действие положения об Уральской области» // СУ РСФСР. 1923. № 103–104. Ст. 1762.

11. Постановление ВЦИК от 24 мая 1925 г. «Об образовании Сибирского края» // СУ РСФСР. 1925. № 38. Ст. 268.

12. Шафир М. А. Административно-территориальные основы устройства Советского государства (Конституционные основы) / М. А. Шафир. М.: Наука, 1983. 176 с.

13. Ящук Т. Ф. Организация местной власти в РСФСР 1921–1929 гг.: монография / Т. Ф. Ящук. Омск: изд-во ОмГУ, 2007. 592 с.

Информация об авторе: Парченко Никита Андреевич, старший преподаватель кафедры теории и истории государства и права Сибирского института управления РАНХиГС, г. Новосибирск. E-mail: Nikita090191@mail.ru

Рассмотрение дела об административном правонарушении: участие правозащитника

Позднякова Р. Р.

Аннотация. Автор статьи считает, что в качестве иного лица для оказания защиты и юридической помощи в производстве по делу об административном правонарушении может участвовать правозащитник. Правозащитник будет наделен всеми правами, предусмотренными для защитника и представителя, статьей 25.5 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях.

Ключевые слова: Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях, административное правонарушение, рассмотрение дела, адвокат, правозащитник.

Consideration of cases of administrative offences: participation of human rights defender

Pozdnyakova R. R.

Abstract. The author of the article believes that a human rights defender may participate as another person to provide protection and legal assistance in the proceedings on an administrative offense. A human rights defender will be entitled to all the rights provided for by article 25.5 of the code of administrative offences of the Russian Federation.

Keywords: code of administrative offences of the Russian Federation, administrative offence, legal investigation, lawyer, rights defender.

В соответствии с ч. 1 статьи 2.1 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях (далее КоАП РФ) административным правонарушением признается противоправное, виновное действие (бездействие) физического или юридического лица, за которое Кодексом Российской Федерации об административных правонарушениях или законами субъектов Российской Федерации об административных правонарушениях установлена административная ответственность.

Реализуется административная ответственность в рамках производства об административной ответственности. Моментом возбуждения дела об административном правонарушении считается составление уполномоченными лицами протокола об административном правонарушении

Производство по возбужденным делам об административных правонарушениях состоит из четырех стадий: 1) Административное расследование; 2) Рассмотрение дела; 3) Пересмотр постановления; 4) Исполнение постановления.

По нашему мнению, стадия рассмотрения дела об административном правонарушении самая важная. «Рассмотрение дела об административных правонарушениях как самостоятельная стадия производства представляет собой совокупность процессуальных действий, направленных на проверку и юридическую оценку фактических обстоятельств дела и принятие решений по делу»⁵⁰².

Стадия, достаточно изученная правовой наукой. Мы обращаемся к ней, чтобы предложить уточняющий тезис к статье 25.5 КоАП РФ. Конкретно статья регламентирует права и обязанности защитника и представителя указывает, что «в качестве защитника или представителя к участию в производстве по делу об административном правонарушении допускается адвокат или иное лицо».

Автор считает, что в качестве иного лица к участию в рассмотрении дела об административном правонарушении может быть допущен правозащитник.

Большинство словарей и справочных изданий определяют, что правозащитники — это люди, занимающиеся общественной деятельностью, заключающейся в защите прав человека, обычно как представители одной из правозащитных организаций.

Анализ правовой природы правозащитного движения, исторические этапы, политическая оценка правозащитника не тема настоящего исследования.

Почему правозащитник?

Ключевой момент стадии рассмотрения дела об административном правонарушении — процессуальные гарантии законности.

Законность в процедуре рассмотрения дела, об административном правонарушении в частности, это глубокое изучение материалов дела, проверка отсутствия обстоятельств, исключающих возможность рассмотрения дела, назначение рассмотрения дела в месте, предусмотренном законом, надлежащее извещение и обеспечении явки, своевременное и объективное рассмотрение дела, принятие законного решения по делу. А самое главное обеспечение равенства граждан перед законом.

В КоАП РФ принцип равенства перед законом предусмотрен статьей 1.4. вытекающий из статьи 19 Конституции РФ ««Государство гарантирует равенство прав и свобод человека и гражданина независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения, места жительства, отношения к религии, убеждений, принадлежности к общественным объединениям, а также других обстоятельств. Запрещаются любые формы ограничения прав граждан по признакам социальной, расовой, национальной, языковой или религиозной принадлежности».

Приведенная норма показывает, что гарантии, которые необходимо обеспечить участникам процесса рассмотрения дела об административном правонарушении практически совпадают с целями и задачами правозащитной деятельности.

Противники выдвинутого тезиса могут приводить довод, что статья 25.5 КоАП РФ предусматривает, что защитник и представитель оказывают правонарушителю и потерпевшему юридическую помощь.

Наше мнение проблемы не существует. Обоснуем возможность допустить правозащитника оказывать юридическую помощь в качестве иного лица.

Среди лиц, занимающихся правозащитной деятельностью достаточное количество лиц с юридическим образованием. Также не предусматривает КоАП РФ в отношении иного лица специальных требований, как скажем в ст. 55 Кодекса административного судопроизводства Российской Федерации, которая регламентирует, что представителями в суде по административным делам могут быть и иные лица, имеющие высшее юридическое образование либо ученую степень по юридической специальности.

Полагаем необходимым обратить внимание на то, что согласно Кодекса административного судопроизводства РФ, который не распространяется на производство по делам об административных Кодекс Российской федерации правонарушениях, административные дела рассматриваются только судьями.

В КоАП РФ, в силу статьи 22.1 дела об административных правонарушениях в Российской Федерации рассматриваются судьями (мировыми судьями), комиссиями по делам несовершеннолетних и защите их прав, а также иными органами и учреждениями в соответствии с задачами и функциями, возложенными на них федеральными законами, другими нормативными правовыми актами.

Среди перечисленных субъектов только судьи (мировые судьи) имеют высшее юридическое образование. Все остальные не обязаны иметь высшее юридическое образование — этого не требует КоАП РФ. Анализируя данную норму, приходим к выводу, правозащитники могут быть защитниками и представителями по делам об административных правонарушениях без обязанности иметь высшее юридическое образование.

Завершающий этап рассмотрения дела об административном правонарушении — это принятие решения. По результатам рассмотрения дела об административном правонарушении может быть вынесено постановление о назначении административного наказания или о прекращении производства по делу об административном правонарушении с последующей его передачей дела в другой орган или без такой передачи.

При вынесении постановления о назначении наказания необходимо учесть обстоятельства, смягчающие и отягчающие административную ответственность.

Также «На назначение административного наказания могут влиять нормы международного права. Необходимость учета норм международного права при рассмотрении дел об административных правонарушениях обусловлена тем, что это положение является конституционным принципом (ч. 1 ст. 17 Конституции РФ). Кроме того, КоАП РФ в ч. 2 ст. 1.1 прямо предусматривает, что если международным договором РФ установлены иные правила, чем предусмотренные законодательством об административных правонарушениях, то применяются правила международного договора»⁵⁰³.

Правозащитники в большинстве своем сотрудничают с международными организациями, владеют большим объемом информации, повышают квалификацию, деловые качества на международном уровне и могут быть лучше осведомлены о международных договорах РФ. Обобщив свое участие в рассмотрении дел об административных правонарушениях, могут предлагать лицам, обладающим законодательной инициативой, заключения новых международных договором или внесения каких-то изменений в действующие международные договора РФ. В одностороннем порядке Российская Федерация не может принять или изменить международный договор. Но помощь могут оказать правозащитники. Проведя встречи, консультации на международном уровне, склоняя стороны к необходимым действиям.

Еще одним доводом в пользу участия при рассмотрении дела об административном правонарушении правозащитника будет то, что правозащитники, как правило оказывают помощь безвозмездно. КоАП РФ не предусматривает бесплатную защиту адвокатом правонарушителя или оказание представителем юридической помощи потерпевшему. Более того, Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 24.03.2005 № 5 (в ред. от 19.12.2013) «О некоторых вопросах, возникающих у судов при применении Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях» разъясняет, что «Расходы на оплату труда адвоката или иного лица, участвовавшего в производстве по делу в качестве защитника, не отнесены к издержкам по делу об административном правонарушении. Поскольку в случае отказа в привлечении лица к административной ответственности либо удовлетворения его жалобы на постановление о привлечении к административной ответственности этому лицу причиняется вред в связи с расходами на оплату труда лица, оказывавшего юридическую помощь, эти расходы на основании статей 15, 1069, 1070 ГК РФ могут быть взысканы в пользу этого лица за счет средств соответствующей казны (казны Российской Федерации, казны субъекта Российской Федерации)»⁵⁰⁴.

Полномочия правозащитника, допущенного как иное лицо оказывать юридическую помощь по делу об административном правонарушении, удостоверяются доверенностью, оформленной в соответствии с законом.

Упомянуть стоит о том, что правозащитник как любое иное лицо допускается к участию в производстве об административном правонарушении с момента возбуждения дела об административном правонарушении.

Принимать участие в рассмотрении дела об административном правонарушении правозащитник может независимо от того, кто или какой орган рассматривает дело.

Литература

1. Калинина Л. А. Административная ответственность: учеб. пособие / отв. ред. Л. Л. Попов. М.: Норма, 2009. 224 с.

2. Серков П. П. Административная ответственность в российском праве: современное осмысление и новые подходы: монография. М.: Норма: ИНФРА-М, 2015. 480 с.

Сведения об авторе: Позднякова Римма Раисовна, старший преподаватель кафедры иностранного права и сравнительного правоведения Сибирского федерального университета, Россия. E-mail: rpozdnyakova@yandex.ru

Information about the author: Pozdnyakova Rimma R., Senior Lecture at the Department of foreign and comparative law, Siberian Federal University? Russia. E-mail: rpozdnyakova@yandex.ru

Региональная сибирская прокуратура и функция судебного надзора во 2-й пол. 1920-х гг.

Распопин А. В., Гаврилов С. О.

Аннотация. В статье рассматривается проблемы организации системы прокуратуры в России и на территории Сибири во второй половине 1920-х гг. На примере Сибирской краевой прокуратуры и Кузнецкой окружной прокуратуры анализируется реализация функции судебного надзора. Обращается внимание на участие прокуратуры в распорядительных заседаниях суда, в судебных заседаниях по гражданским и уголовным делам, в судебно-кассационной и судебно-надзорной деятельности. Исследуются проблемы кадрового состава прокурорских органов, взаимодействия прокуратуры с органами судебной власти и партийно-государственной системы регионального управления.

Ключевые слова: судебная система, прокуратура, судебный надзор.

Regional Siberian Prosecutor’s office and the function of Court supervision in the 2nd half of the 1920s.

Raspopyn A. V., Gavrilov S. O.

Abstract. The article deals with the problems of organization of the Prosecutor’s office system in Russia and Siberia in the second half of the 1920s. The implementation of the judicial supervision function is analyzed on the example of the Siberian regional Prosecutor’s office and Kuznetsk district Prosecutor’s office. Attention is drawn to the participation of the Prosecutor’s office in administrative sessions of the court, in court sessions in civil and criminal cases, in judicial cassation and judicial supervision activities. The problems of personnel composition of Prosecutor’s bodies, interaction of Prosecutor’s office with judicial authorities and party-state system of regional management are investigated.

Keywords: court system, prosecutor’s office, court supervision.

Судебный надзор традиционно рассматривается в качестве одной из основных функций прокуратуры. Ее реализация заключалась в участии в распорядительных заседаниях суда, в судебных заседаниях по гражданским и уголовным делам, в судебно-кассационной и судебно-надзорной деятельности.

В исследуемый период судебной работе прокуратура уделяла меньше внимания, чем другим направлениям деятельности, что было характерно для всего Сибирского края и объяснялось чрезмерной загруженностью аппарата осуществлением функции общего надзора, участием в различного рода общественно-политических кампаниях, регулирований социально-экономических процессов и т. д. Похоже и сами руководители прокуратуры на уровне края и округов интересовались данным участком работы в меньшей степени, строго спрашивая с подчиненных за провалы в других областях практической деятельности, они, в случае обнаружения явного бездействия в данной сфере, лишь указывали на это, как на незначительный недочет, не прибегая к каким-либо оргвыводам.

Данное обстоятельство крайне негативно сказывалось на деятельности самих судебных органов на территории региона,