А. В. Наумов

Уголовный кодекс Российской Федерации

Общая часть

Историко-филологический и доктринальный (научный) комментарий

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.2/.7(470+571)(094.4.072)

ББК 67.408(2Рос)

Н34

Автор:

Наумов А. В., доктор юридических наук, профессор, профессор Всероссийского государственного университета юстиции (РПА Минюста России), заслуженный деятель науки Российской Федерации, лауреат Национальной премии по литературе в области права, член Союза писателей Москвы.

Книга содержит историко-филологический и доктринальный (научный) комментарий к Общей части Уголовного кодекса Российской Федерации (по состоянию на 1 сентября 2020 г.).

Для практических работников, преподавателей, аспирантов и студентов юридических вузов.

УДК 343.2/.7(470+571)(094.4.072)

ББК 67.408(2Рос)

© Наумов А. В., 2021

© ООО «Проспект», 2021

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ И УСЛОВНЫХ ОБОЗНАЧЕНИЙ

абз. | – | абзац
ВС | – | Верховный Суд
г. | – | город
ГД | – | Государственная Дума
ГК | – | Гражданский кодекс
КоАП | – | Кодекс об административных правонарушениях
КС | – | Конституционный Суд
П | – | Постановление
ПП | – | Постановление Пленума
п. | – | пункт / пункты
подп. | – | подпункт / подпункты
ред. | – | редакция
РСФСР | – | Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика
РФ | – | Российская Федерация
ст. | – | статья / статьи
СФ | – | Совет Федерации Федерального Собрания Российской Федерации
УИК | – | Уголовно-исполнительный кодекс
УК | – | Уголовный кодекс
УПК | – | Уголовно-процессуальный кодекс
ФЗ | – | Федеральный закон
ч. | – | часть / части

От автора

Предлагаемый комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации отличается от достаточно многочисленных изданий такого рода по своему содержанию и даже, можно сказать, по своему «жанру» и направленности. А последнее, как известно, предполагает уяснение выраженной в нем (в кодексе) воли законодателя. Один из наиболее ярких и глубоких теоретиков советского уголовного права профессор Борис Сергеевич Никифоров очень образно, в достаточно афористичной форме, утверждал: «Дух закона выражается в его букве и ни в чем другом выражаться не может». Но как такого понимания закона добиться правоприменителю? Как тут не вспомнить евангельское «Что есть истина?». При том, что в упоминаемом там (в Новом Завете) конкретном процессе (для тех времен — обычном римском уголовном) было даже три различных ее толкования. Остановимся хотя бы на его литературной интерпретации М. А. Булгаковым в романе «Мастер и Маргарита». Во-первых, истина прокуратора Иудеи Понтия Пилата. Во-вторых, истина арестованного и избитого бродяги Иешуа. И в-третьих, истина первосвященника иудейского Иосифа Каифа (последний разошелся с прокуратором относительного того, кого из трех преступников надо «отпустить на свободу в честь наступающего великого праздника Пасхи»). Так что применительно к распространенному среди юристов представлению («два юриста — три мнения») современный состязательный процесс позволяет его перефразировать следующим образом: три субъекта (участника) уголовного судопроизводства (суд, прокурор, защитник) — три мнения. Есть даже четвертое — позиция обвиняемого, но мы ее не выделяем, так как его мнение насчет формулировки обвинения вполне (хотя бы официально) разделяется позицией защитника.

Так как все-таки из текста (буквы) закона (Уголовного кодекса) извлечь его дух (намерение и цели законодателя)? Каждый юрист еще со студенческой скамьи сформировал свое представление о таких видах (способах, приемах) толкования, как грамматический и исторический. Первый как раз и заключается в уяснении словесного текста закона с помощью правил грамматики и синтаксиса, значения отдельных слов, понятий, терминов, связи между ними и т. д. Иногда такой способ толкования (например, в учебниках по теории государства и права) именуется филологическим, что, по нашему мнению, является более правильным (объединяющим требования как грамматики, так и синтаксиса). Кроме того, в этом смысле филологическое (грамматическое) толкование называется еще и морфологическим. В лингвистике морфология — это «раздел грамматики, изучающий структуру слова и выражение грамматических значений в пределах слова»¹.

Приведем один из образцов такого (филологически-грамматического) толкования. Например, в соответствии с ч. 4 ст. 33 УК РФ подстрекателем «признается лицо, склонившее другое лицо к совершению преступления путем уговора, подкупа, угрозы или другим способом». Учитывая, что причастие — производное от глагола «склонить» — употреблено законодателем в прошедшем времени, приходим к выводу, что подстрекательством может быть признана лишь завершенная, т. е. оконченная, деятельность лица. Попытка склонения к совершению преступления (например, безуспешная) должна рассматриваться не как соучастие в преступлении в виде подстрекательства, а как умышленное создание условий для совершения преступления, т. е. приготовления к преступлению (ч. 1 ст. 30 УК РФ). Это пример филологического толкования, так сказать, грамматического свойства. Но есть (и будет) необходимость обращения и к правилам как грамматики, так и синтаксиса. Так, например, в прим. 1 к ст. 158 УК РФ определяется, что «под хищением в статьях настоящего Кодекса понимаются совершенные с корыстной целью противоправные безвозмездное изъятие и (или) обращение чужого имущества в пользу виновного или других лиц, причинившие ущерб собственнику или иному владельцу этого имущества». Но как понимать сочетание союза «и» и союза «или»? Ответ заключается именно в толковании такого сочетания. Употребление в тексте примечания одновременно соединительного союза «и» и разделительного союза «или» свидетельствует о том, что хищение имеет место как в том случае, когда обращению имущества в пользу виновного или других лиц предшествует его изъятие из владения собственника, так и в том случае, когда такое обращение имущества происходит без его предшествующего изъятия.

Историческое толкование предполагает выяснение причин, обусловивших принятие правовой нормы, целей, стоявших перед законодателем, обстановки, в которой она создавалась. Очевидно, что правильное применение соответствующих уголовно-правовых норм невозможно без выяснения этих обстоятельств. При историческом толковании полезно обращаться к проектам уголовного закона, материалам их обсуждения законодателем (например, пояснительным запискам к законопроектам). Так же как и к обсуждению этого вопроса в теории уголовного права (учебники, монографии, научные статьи). Все это в рамках, как об этом провозглашают все учебники по уголовному праву, «необязательного» (т. е. научного, или доктринального) толкования. То есть историко-филологическое толкование включает и научное (доктринальное) толкование, также выступающее инструментом (способом) выяснения воли (намерения) законодателя, выраженного в тексте закона. Последнее действительно не имеет официальной силы. Будучи, однако, основанным на анализе и обобщении материалов судебной практики, доктринальное толкование, несомненно, имеет большое значение для правильного понимания уголовного закона, а следовательно, и для его применения. Можно даже сказать, что правосознание и профессиональная подготовка юристов (особенно на студенческой скамье в рамках высшего учебного заведения) во многом определяются именно таким толкованием. Уголовный кодекс РФ, например, «оперирует» понятием «вина» (ст. 5, название гл. 5), однако он не дает определения этого понятия. Поэтому для его уточнения требуется обращаться к доктринальному толкованию (историко-филологического плана). И это тот случай, когда не требует специального пояснения создание комментария уголовного закона специфической направленности, так как и судьи, и прокуроры, и следователи, и другие участники уголовного судопроизводства должны обращаться именно к науке уголовного права (запечатленной в учебниках, монографиях, научных статьях). С учетом указанных источников, например, понятие вины можно определить следующим образом. Вина — это психическое отношение лица к совершенному им общественно опасному деянию и его последствиям (в силу распространенности такого доктринального толкования вряд ли кто из участников уголовного судопроизводства, в первую очередь обвинитель либо защитник, будет его оспаривать).

Но как правоприменителю разобраться в неимоверном количестве издаваемой научной продукции уголовно-правового характера (подчас не самого высокого качества)? Существуют, однако, определенные уровни авторитетности научных изданий. Разумеется, бытие российской науки уголовного права всегда отражается в юридической периодике. На первое место по своей востребованности и научному, и в особенности практическому, значению содержания публикаций по уголовному праву заслуженно претендует журнал «Уголовное право» под редакцией профессора П. С. Яни; по-прежнему интересными для практиков являются журналы «Законность» и «Российская юстиция». Другой значимый уровень доктринального (научного) толкования — учебники по уголовному праву. Их издается сейчас много (и это, в принципе, хорошо). По востребованности для читателя укажем лишь на следующий учебник: «Уголовное право России. Части Общая и Особенная» (под ред. заслуженного деятеля науки РФ, профессора А. И. Рарога (10-е изд. М.: Проспект, 2018/20)) (рынок, в том числе и книжный, не обманешь: десятое (!) издание говорит о многом). Наконец, существует уровень более глубокого теоретического анализа проблем уголовного закона и его толкования (доктринального) — «Курсы…» уголовного права, предполагающие более детальное (чем учебники) изложение соответствующих проблем уголовного законодательства и уголовно-правовой науки, включающее изложение и дискуссионных (в теоретическом и практическом плане) вопросов. Среди них следует указать: «Курс уголовного права: в пяти томах» (под ред. Н. Ф. Кузнецовой и И. М. Тяжковой. М.: Зерцало-М, 2002); «Полный курс уголовного права: в пяти томах» (под ред. профессора, заслуженного деятеля науки РФ А. И. Коробеева. СПб.: Юридический центр «Пресс», 2008); «Уголовное право: Общая часть. Преступление. Академический курс. В 10 томах» (под ред. Н. А. Лопашенко. М.: Юрлитинформ, 2016); «Российское уголовное право. Курс лекций в трех томах» А. В. Наумова (5-е изд. М.: Волтерс Клувер, 2011. Переиздан Федеральной палатой адвокатов РФ в 2016 г. как получивший Национальную премию по литературе в области права); его же «Российское уголовное право. Общая часть. Курс лекций» (6-е изд. М.: Проспект, 2018/19).

Историческое толкование предполагает (как в более широком смысле и как метод научного исследования) изучение и исследование уголовно-правовых институтов, категорий и норм в их историческом развитии, изучение истории российского уголовного права и российской уголовно-правовой науки. Необходимо иметь в виду, что наука дореволюционной России (как классического, так и социологического направления) составляет нашу гордость. И уже в постсоветское время возвратились из небытия имена выдающихся представителей этой науки: Н. С. Таганцева, Н. Д. Сергеевского, И. Я. Фойницкого и др., обращение к трудам которых, несомненно, обогатит профессиональный опыт участника уголовного судопроизводства (например, защитника или прокурора) и поможет тому отстоять свою позицию в рамках состязательного процесса.

Следует отметить, что, несмотря на жесткие идеологические требования, предъявлявшиеся к советской уголовно-правовой науке (как и вообще к советской юридической науке), она также достигла значительных успехов, в связи с чем и сегодняшним юристам небесполезно обращаться к трудам таких советских криминалистов, как А. А. Пионтковский, А. Н. Трайнин, М. Д. Шаргородский, Б. С. Никифоров, Я. М. Брайнин, Г. А. Кригер, Н. И. Загородников, Н. А. Стручков и мн. др.). С одной стороны, их труды — это история советского периода российской науки уголовного права, с другой — многие из положений, сформулированных в них, сохранили свое научное и практическое значение и в наши дни и опытный профессионал-правоприменитель вполне может использовать их толкование уголовного закона, в том числе и применительно к трактовке обстоятельств конкретного уголовного дела.

Автора могут упрекнуть, что он почему-то не упоминает о диалектическом (философском) методе научного исследования, и в особенности о его использовании в толковании уголовного закона. Но диалектика уж очень тонкая вещь. И, увы, при всем возвеличивании этого метода (способа) и возведении его (особенно в советские времена) на пьедестал в качестве главного и всеобщего метода, но какого-либо осязаемого позитивного воздействия на развитие как отечественного, так и зарубежного уголовного права (как отрасли, так и науки) я не вижу. По этим же соображениям воздерживаюсь и от рекомендации его использования при толковании Уголовного кодекса РФ. При этом автор вовсе не собирается отрицать научное значение этого метода. Он предполагает использование в уголовно-правовом исследовании основных законов и категорий диалектики. Первые (единство и борьба противоположностей, переход количественных изменений в качественные, отрицание отрицания) касаются самых общих вопросов в теории развития. Вторые (необходимость и случайность, причина и следствие, форма и содержание, сущность и явление и др.) также в своей совокупности являются отражением наиболее общих законов развития объективного мира. Законы и категории диалектики призваны служить способом отыскания новых результатов, методов движения от известного к неизвестному и, таким образом, имеют методологическое значение. Диалектический метод предполагает обязательный учет всеобщей связи явлений природы и общества в их постоянном развитии. Практический характер предметного содержания диалектического метода, заключающегося, в частности, в применении категорий диалектики при реализации уголовно-правовых норм в судебной и прокурорско-следственной деятельности, наглядно подтверждается, например, при установлении причинной связи между общественно опасным деянием (действием или бездействием) и преступным последствием в преступлениях против жизни и здоровья личности, в некоторых должностных, хозяйственных, транспортных и других преступлениях.

Одна и та же ситуация, связанная с причинением какого-либо вреда, может быть по-разному оценена в зависимости от философского понимания причинности. Например, вследствие нанесения сравнительно легкого удара по голове наступила смерть потерпевшего, так как незадолго до этого он перенес болезнь мозга. Если причинность — в истолковании с субъективных, идеалистических позиций в духе кантовского агностицизма (как это делают представители так называемой адекватной теории причинности в уголовном праве), то причинная связь здесь отсутствует: наступление смерти от легкого удара не является типичным, смертельный результат не соответствует легкому удару, не адекватен ему.

Напротив, с позиции диалектического понимания детерминизма как учения о закономерной, необходимой связи всех событий и их причинной обусловленности причинная связь исследуется и определяется в точности такой, какой она реально была в объективной действительности. Конечно, наступление определенного последствия может быть вызвано исключительно свойствами потерпевшего (та же перенесенная им болезнь мозга) или специфическими особенностями обстановки совершения деяния. Но причинная связь и исследуется именно такой, а не подменяется поиском не существующей в природе типичной связи. Поэтому в данном случае «нетипичная» связь обладает всеми признаками необходимой причинной связи².

Следует сказать и о незавидной судьбе диалектического метода в науке советского уголовного права. Дело в том, что любой курс или учебник советского уголовного права привычно начинал изложение методологии своей науки с объявления диалектического материализма самым главным и всеобщим методом. Однако какого-либо осязаемого позитивного воздействия на развитие советской уголовно-правовой науки этот метод не оказал. Единственное его назначение было вполне традиционным. Он — основа доказательства классовой противоположности советского уголовного права буржуазному уголовному праву. И здесь явная ущербность прокрустова ложа исходных идеологических предпосылок даже диалектику сделала пособницей ошибочного метафизического вывода. Хотя, конечно, диалектика как таковая здесь ни при чем. Просто она мешала идеологии и была подчинена последней. Диалектический метод признавался всеобщим лишь на словах. Фактически же наука уголовного права обходилась без него (он существовал на положении своего рода «священной коровы»). И забвение этого метода отомстило за себя, так как признание существования непроходимой стены между советским и буржуазным уголовным правом как раз недиалектично. Напротив, отыскание возможно более широких областей соприкосновения различных правовых систем вполне отвечает диалектическому методу.

Незавидная судьба диалектического метода в советской уголовно-правовой науке (как и вообще в советском правоведении) имеет и свое собственное методологическое (философское) обоснование. Диалектика, рожденная Гегелем как диалектика идей, была превращена марксизмом в диалектику природы и общества, в диалектический материализм. Причины такого превращения вполне понятны: это — стремление подчинить философское учение практическим интересам революционной борьбы. С этого, собственно, и начиналось подведение жизни и исторического процесса под критерии идеологизированного диалектического клише. Марксистская же философия является лишь одним из многих направлений как философии прошлого, так и современной философии. Заметим, что представители многих других философских направлений не отвергают диалектику, но и не распространяют ее на природу.

Неудачные (или не всегда удачные) до сего времени попытки использования диалектического метода в уголовно-правовой науке вовсе не означают его бесперспективности. Конечно же, уголовно-правовое поле приложения этого метода достаточно широко и многообразно. Возьмем, к примеру, уголовно-правовые проблемы категорий диалектики. По сути, в арсенале уголовно-правовой науки оказались лишь категории необходимости и случайности, а также причины и следствия (при анализе причинной связи)³. Поэтому еще ждут своего исследования такие категории, как возможность и действительность (при исследовании, например, проблем субъективной стороны преступления и стадий преступной деятельности), форма и содержание (при исследовании проблем уголовно-правовой нормы и уголовного закона, уголовно-правовой нормы и уголовно-правового отношения), сущность и явление, пространство и время, целое и часть и др.

В уголовно-правовой трактовке основных законов диалектики (единства и борьбы противоположностей, перехода количественных изменений в качественные и отрицания отрицания) необходимо исправить допускавшийся в недавнем прошлом перекос. Дело в том, что, как и в общей философской литературе, в юриспруденции внимание заострялось на борьбе противоположностей, тогда как диалектика предполагает и их единство. Делался упор на едва ли не обязательное революционное преодоление противоречий, хотя диалектика не отрицает и роли эволюционных процессов. Преувеличивалось отрицание как таковое и, напротив, принижалось или даже игнорировалось, что диалектическое отрицание предполагает и преемственность, связь нового со старым, своего рода повторяемость некоторых свойств низших стадий на высшей стадии развития. Думается, обращение к основным законам диалектики во всем многообразии их содержания, несомненно, поспособствует успеху непосредственно уголовно-правовых исследований.

Так что «жанр» данного Комментария можно определить как историко-филологический и доктринальный (научный), что автор и обозначил в его названии. Под рубрику «филологический» как раз и входят все возможные разновидности грамматического (в том числе и с учетом синтаксиса) толкования уголовного закона. Уточнение при этом понятий, употребленных в тексте УК законодателем, не ограничивается, разумеется, рамками уголовного права и толкованием его терминов. Учитывая же бланкетность многих норм (статей УК), их толкование предполагает обращение к нормативным актам других отраслей права. Ну как возможно, например, определить нижний порог уголовно-наказуемой кражи без обращения к ст. 7.27 КоАП РФ об ответственности за мелкое хищение? А толкование статей УК, например, о преступлениях против мира и безопасности человечества — без обращения к соответствующим международным договорам РФ? А комментарий статей УК об экономических преступлениях, конечно же, не может обойтись без отсылок к разъяснению многих признаков их составов в Гражданском кодексе РФ. По сути, Гражданский кодекс — это альфа и омега предпринимательской деятельности и большинство судебных ошибок по таким делам в уголовном судопроизводстве связано с тем, что при этом смешиваются гражданско-правовые отношения с уголовно-правовыми и ответственность гражданско-правовая подменяется уголовной (на что, например, обращал внимание Президент РФ в последних посланиях депутатам Государственной Думы (хотя бы в 2019 и 2020 гг.)).

Итак, обращение к нормативным актам других отраслей права для уяснения буквы уголовного закона нередко является необходимым. Наверное, согласимся с этим. Но автор Комментария намерен пойти в этом отношении значительно дальше. Он считает, что в тех же целях правоприменителю не грех обратиться и к законодательному опыту других государств, т. е. к зарубежному уголовному праву. Взволнованный читатель может вопрошать: «Ну а это уж зачем? С какой стати?» Постараюсь успокоить. Не часто, но иногда это необходимо (и судье, и прокурору, и адвокату) для конкретизации отечественной (родной) буквы уголовного закона путем сопоставления ее с пониманием соответствующей аналогичной проблемы в зарубежном уголовном праве — в тех случаях, когда (хотя и взятый за образец) не наш опыт правоприменения помогает определиться и подкорректировать нашу правоприменительную практику. Например, при достаточно многих общих законодательных показателях сравниваемой тяжести такого наказания, как лишение свободы, в Российской Федерации и в Германии и при вполне сопоставимой с официальной статистикой совершаемых у нас и «у них» преступлений количество осужденных к лишению свободы все же в разы отличается, а значит, в той же степени отличается и наполняемость тюремных (исправительных) учреждений (в Германии такие цифры гораздо ниже). В связи с этим и нашим правоприменителям стоит задуматься, как это им (немцам) удается (в комментарии к ст. 56 УК РФ автор подробно рассмотрит этот вопрос). В этом случае речь идет об использовании при толковании уголовного закона так называемого сравнительно-правового метода исследования. Последний заключается в анализе тех или иных уголовно-правовых институтов, категорий и понятий (например, уголовно-правовых норм) путем сопоставления их содержания в уголовном законодательстве зарубежных стран. Следует отметить, что отечественная уголовно-правовая наука накопила значительный опыт в использовании этого метода. Однако уже в период горбачевской перестройки (при самых первых попытках сближения нашего уголовного права с европейско-западными представлениями) выявилось немало противоречивого, что, впрочем, имело вполне идеологические корни. Дело в том, что сложные и неоднозначные процессы реформирования нашего общества, включая уголовно-правовую сферу, привели к переоценке многих традиционных методологических постулатов. Ложность прежних идеологическо-партийных задач уголовно-правовой науки серьезно обедняла потенциальные возможности этого метода, связывая его в основном с разоблачением реакционных (как это было принято утверждать) теорий буржуазного уголовного права и реакционной же сущности самого буржуазного уголовного законодательства. В этом отношении в теории советского уголовного права допускался явный перебор. Критика утрачивала критерий объективности, и сама уголовно-правовая теория многое теряла от такого подхода.

Отказ от узкоклассового подхода в сравнительно-правовых исследованиях означает снятие многих ранее существовавших барьеров на пути к эффективному сотрудничеству юристов, представляющих разные политические и правовые системы. Есть уже и позитивные сдвиги в этом направлении. По целому ряду вопросов в отечественной теории уголовного права происходит постепенный отказ от позиции ее несовместимости с соответствующими взглядами теоретиков уголовного права стран, принадлежащих, например, к системе «общего» (в отличие от «континентального») права, и даже наблюдается определенное сближение по ряду позиций⁴. Наиболее видимые, на наш взгляд, следы такого сближения (не только на доктринальном, но и на правотворческом уровне) можно увидеть в решении следующих проблем: в определении задач уголовного закона; формулировании правил действия уголовного закона во времени и в пространстве; признании уменьшенной вменяемости; законодательной оговорке наказуемости неосторожных преступлений лишь в случаях, специально предусмотренных уголовным законом; отказе от общей наказуемости приготовления к преступлению и др.⁵

Наконец, имеется еще один источник уяснения правоприменителем криминообразующих признаков многих преступных деяний — это судебная практика как источник толкования уголовного закона. Судебным толкованием называется толкование, даваемое судом, применяющим норму уголовного закона при рассмотрении конкретного уголовного дела. После вступления в силу приговор (а значит, и содержащееся в нем толкование уголовного закона) имеет обязательную силу для данного дела. Роль судебного толкования, особенно даваемого высшими судебными органами, весьма значительна. Последние часто являются образцом квалифицированного решения сложных проблем уголовного закона и убедительной аргументации. В России периодически издаются материалы судебной практики (например, ежемесячный Бюллетень ВС РФ, судебные решения на официальных сайтах). Тем не менее советское правоведение всегда категорически отрицало возможность существования у нас судебного прецедента. Считалось, что в условиях социалистической законности судебного прецедента нет и быть не может. Однако в действительности все было не так просто. С одной стороны, прецедента не существовало, так как суд, конечно же, не мог вынести приговор на основании решения другого суда по конкретному делу, даже если это решение вынесено Верховным Судом. С другой стороны, неофициально эти решения выполняли именно такую роль, так как вполне сознательно суды нередко использовали решения вышестоящих судов (обычно Верховного Суда) именно как своеобразный эталон при вынесении собственного судебного решения. И, как правило, это было вполне обоснованно. Ведь даже в английском праве прецедент рассматривается не только как рождение новой правовой нормы, но и как своего рода конкретизация существующей правовой нормы — так называемая деклараторная теория судебного прецедента⁶. С. Л. Зивс справедливо замечает, что «даже в англо-американской системе судебный прецедент вовсе не создает правовой нормы на голом месте, а именно представляет собой по существу прецедент толкования нормы права», и весь вопрос, следовательно, заключается «в степени обязательности подобного прецедента для последующего применения нормы нижестоящими судами»⁷.

Фактическое существование судебного прецедента даже в советской судебной практике нельзя отрицать, так как только на его основе (именно по инициативе суда, вынесшего соответствующее решение) и без изменения буквы уголовного закона подчас серьезно менялась судебная практика. Проиллюстрируем это на примере судебного и доктринального понимания момента окончания хищения имущества. До 1972 г. едва ли не академический характер имела позиция, заключающаяся в том, что по общему правилу хищение считалось оконченным с того момента, когда собственник или законный владелец имущества лишался фактической возможности владеть, пользоваться или распоряжаться имуществом, т. е. с момента фактического завладения виновным этим имуществом. На такой позиции стоял ВС СССР, что отражено в его опубликованной практике, эта же позиция обосновывалась в учебниках уголовного права. Нашелся, однако, суд, причем не самой высокой инстанции (речь идет о президиуме городского суда), решение которого изменило и позицию Верховного Суда, и позицию уголовно-правовой науки, т. е. фактически был создан прецедент, следовать которому в дальнейшем стали и судебная практика, и юридическая наука. Суд в своем решении дал новое толкование момента окончания кражи: ответственность за оконченное хищение наступает лишь в случаях, когда лицо полностью осуществило преступный умысел по завладению имуществом и приобрело возможность использовать его по своему усмотрению. Дело было опубликовано в Бюллетене ВС РФ⁸, а через некоторое время Пленум ВС СССР «узаконил» новое толкование уголовного закона⁹. Таким образом, судебное решение, фактически признанное разъяснением Пленума ВС СССР, приобрело вполне официальное значение (заметим, что в такой интерпретации оно проникло и в текст УК РФ).

Без судебного прецедента не обойтись при квалификации преступлений. Под ней обычно понимается установление соответствия или тождества признаков совершенного уголовно наказуемого деяния признакам предусмотренного уголовным законом состава преступления. Последний извлекается из соответствующей уголовно-правовой нормы, выраженной в тексте уголовного закона. Поэтому перед правоприменителем в связи с особенностями конкретного дела встает вопрос о конкретном выражении буквы уголовного закона. Однако уголовный закон наполняется реальным содержанием только через судебную практику по конкретным делам. И каждое новое судебное решение расширяет или, наоборот, сужает представление правоприменителя о содержании уголовно-правовой нормы, соответственно, расширяя или сужая возможности реального поведения, адекватного его отражению в букве уголовного закона.

Только судебный прецедент может ответить на вопрос о том, каково конкретное содержание, например, оценочного понятия, используемого при конструировании уголовно-правовой нормы. Указанные оценочные понятия — загадка, четкий ответ на которую можно найти только в судебном решении, вырабатывающем определенный стандарт этих оценочных понятий.

Особое место в судебном толковании занимают разъяснения Пленума ВС РФ, даваемые им не при рассмотрении конкретных уголовных дел, а на основании обобщения судебной практики и судебной статистики по делам той или иной категории (ст. 126 Конституции РФ). В бывшем СССР такие разъяснения (признаваемые руководящими) давал Пленум ВС СССР. Суды в решениях широко и вполне официально ссылались на такие разъяснения. Так, Судебная коллегия по уголовным делам ВС РСФСР в постановлении по делу Д. и М. удовлетворила протест заместителя прокурора РСФСР, сославшись на постановление Пленума ВС СССР от 11 июля 1972 г. № 4 «О судебной практике по делам о хищениях государственного или общественного имущества»¹⁰. Таким образом, по своей сути (наполнение буквы закона конкретным содержанием) разъяснения Пленума ВС СССР фактически являлись источником уголовного права, поскольку на них делались официальные ссылки в судебных решениях нижестоящих судов.

Есть ли, однако, минусы такого возведения разъяснений Пленума Верховного Суда на уровень нормативности? Конечно же есть. Увы, из истории, как и из песни, ничего не выкинуть. Конечно же, можно найти постановления Пленума ВС СССР тоталитарно-недемократического характера. Но много ли было таковых? По большому счету наибольшая недемократичность таких постановлений заключалась, пожалуй, в непозволительном расширении понятия должностного лица (например, конюх в колхозе и продавец магазина приравнивались к должностным лицам, а их преступления квалифицировались как преступления, совершенные должностными лицами). Большинство же постановлений и того времени являлись и до сих пор являются образцом судебного толкования (например, постановление Пленума ВС СССР от 4 марта 1929 г. «Об условиях применения давности и амнистии к длящимся и продолжаемым преступлениям»; постановление Пленума ВС СССР от 16 августа 1984 г. «О применении судами законодательства, обеспечивающего право на необходимую оборону от общественно опасных посягательств»).

Немало, мягко говоря, минусов можно найти и в действующих постановлениях Пленума ВС РФ (главный недостаток — выход иногда за рамки судебного толкования и попытки порой присвоить правотворческие функции, подменив тем самым законодателя).

И тем не менее, несмотря на эти и другие минусы, нельзя не отметить в целом позитивную роль указанных постановлений. Зададимся лишь вопросом: зачем нужны эти разъяснения? И раз они посягают на принцип независимости судей, может, их вообще отменить? Те, для кого наиболее святым является именно принцип судейской независимости, исходят из того (хотят они этого или нет, но так уж получается), что существует противостояние двух сторон. С одной стороны — мудрый и независимый судья, с другой — властный Пленум Верховного Суда, недемократично стремящийся подчинить («подстричь по одну гребенку») мудрых и независимых судей. Если бы это было так! Увы, профессиональный уровень сегодняшнего (вроде бы получившего подлинную независимость) судьи все еще далек от идеала. И этот уровень, конечно же, уступает профессиональному уровню рекомендаций Верховного Суда. Да, нельзя отрицать зависимость правосознания судьи от указанных рекомендаций. Но это обычная зависимость менее компетентного правоприменителя от более компетентного. И это влияние вовсе не уменьшает независимости судей, а, напротив, лишь усиливает ее. Так было всегда. В советские времена бытовала пословица (своего рода перелицованная статья Конституции СССР): «Судьи независимы и подчиняются только райкому» (имелось в виду райкому партии, т. е. КПСС). Так вот, во многих случаях наличие «руководящих» разъяснений Пленума Верховного Суда значительно уменьшало такую зависимость, если, разумеется, за этими разъяснениями не стояли политические мотивы (например, как это уже отмечалось, в случае расширительной трактовки понятия должностного лица или, допустим, трактовки посягательства на экономическую основу социализма — социалистическую собственность). Между подчинением райкому и Верховному Суду судья обычно выбирал (был вынужден выбирать) второе.

От чего зависит судья нынешний? В первую очередь, от исполнительной власти, впервые в советской и постсоветской истории вполне прилично субсидирующей (в материально-содержательном выражении) его деятельность. И судье есть что терять в случае попытки проявить свою независимость от этой ветви власти. И опять-таки разъяснения Верховного Суда во многих случаях способны (по крайней мере, потенциально) снизить степень такой зависимости. Нарушение рекомендаций Верховного Суда может повлечь отмену вынесенных судьей приговоров и решений, что в свою очередь может привести и к отрицательной оценке профессионального уровня соответствующего судьи и к потере им своего, так ценимого им статуса.

Однако вернемся (от социологичности решения проблемы) к ее строго нормативному аспекту. В действующих законодательных актах, определяющих нормативный уровень постановлений Пленума ВС РФ (их нормативность либо ее отсутствие), как отмечалось, отсутствует указание на их руководящий характер. И в контексте ч. 1 ст. 120 Конституции РФ («Судьи независимы и подчиняются только Конституции Российской Федерации и федеральному закону») обычно и провозглашается необязательность для судов таких постановлений. Однако подобный вывод вовсе не вытекает из текста Конституции, в частности из содержания ст. 126 Конституции, ее места в гл. 7 Конституции и сопоставления ее с другими статьями данной главы. Статья 126 провозглашает: «Верховный Суд Российской Федерации является высшим судебным органом по гражданским, уголовным, административным и иным делам, подсудным судам общей юрисдикции, осуществляет в предусмотренных федеральным законом процессуальных формах судебный надзор за их деятельностью и дает разъяснения по вопросам судебной практики». Да, здесь не говорится об обязательности таких разъяснений. Но представим себе, что там было бы сказано об их необязательности (по формальной логике раз нет обязательности, то налицо необязательность). Такое предположение, конечно же, выглядит абсурдным. Статья 126 Конституции помещена в главе о судебной власти, и там текстуально прописаны властные полномочия Верховного Суда и в числе этих полномочий названа дача разъяснений по вопросам судебной практики. Это действительно властные полномочия как отражение статуса Верховного Суда как высшего судебного органа наряду с процессуальными формами судебного надзора за деятельностью судов. И указанные разъяснения не могут быть не чем иным, как разновидностью полномочий Верховного Суда по судебному надзору за деятельностью судов, так как эти разъяснения, как уже отмечалось, есть результат обобщения надзорной деятельности Верховного Суда.

Признание за судебным прецедентом роли источника уголовного права не противоречит ни принципу «нет преступления без указания о том в законе», ни конституционному положению о том, что каждый обвиняемый в совершении преступления считается невиновным, пока его виновность не будет доказана и установлена вступившим в законную силу приговором суда (ст. 49 Конституции РФ). Судебный прецедент является вторичным и производным по отношению к уголовному закону, подчинен ему, конкретизирует букву закона, наполняя ее реальным содержанием, и в конечном счете является необходимым условием реализации воли самого же законодателя. И, думается, было бы неплохо, если бы в будущем судьи смогли официально ссылаться в приговоре на решения ВС РФ именно как на прецедент толкования применяемой ими уголовно-правовой нормы (разумеется, после ссылки на саму правовую норму). Такое пожелание автора уже начало сбываться применительно к гражданскому процессу. Так, в Федеральном законе от 28 ноября 2018 г. № 451-ФЗ ст. 198 ГПК РФ дополнена в том числе и такой нормой: «В мотивировочной части решения суда могут содержаться ссылки на постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации по вопросам судебной практики, постановления Президиума Верховного Суда Российской Федерации, а также на обзоры судебной практики Верховного Суда Российской Федерации, утвержденные Президиумом Верховного Суда Российской Федерации»¹¹.

Разновидностью судебного толкования является и решения Конституционного Суда РФ, иногда серьезно подправляющие как судебную практику (в том числе и по уголовным делам), так и сам Уголовный кодекс. В тех случаях, когда Конституционный Суд РФ «вступает в спор» с законодателем на предмет толкования определенных криминообразующих факторов (признаков составов соответствующих преступлений), в Комментарии будет даваться отсылка к данной разновидности судебного толкования.

Толкование уголовно-правовых терминов иногда требует обращения и к другим отраслям знаний (не связанным с юриспруденцией). Например, для уточнения того, что такое время и пространство (хотя бы в статьях УК о действии уголовного закона во времени и в пространстве), — к физике и философии, для уточнения понятия жизни и смерти — к медицине и т. д., и т. п.

Можно ли утверждать, что серьезный Комментарий УК без доктринального (научного) толкования вообще невозможен? Да, не только можно, но и нужно. Дело в том, что Уголовный кодекс (по своему назначению и содержанию) — это не учебник по уголовному праву. Более того, определение некоторых уголовно-правовых понятий (категорий) в кодексе вообще может отсутствовать. И в этом случае доктринальное толкование представляет собой единственный для правоприменителя (судьи, следователя, прокурора, адвоката) способ (инструмент) преодоления такого пробела и единственный же источник получения им профессиональной на этот счет информации. Подобных примеров можно привести сколько угодно, и автор в данном Комментарии в соответствующих случаях попытается это наглядно показать. Для начала лишь укажем, что, например, в кодексе отсутствуют и понятие уголовной ответственности, и понятие состава преступления как ее единственного основания, и понятие ошибки в уголовном праве (ну что поделать, нет в Уголовном кодексе статьи об ошибке — юридической или фактической, даже в статьях о вине и ее формах), и понятие квалификации преступления и т. д., и т. п. И теория уголовного права, опираясь на судебную практику, помогает правоприменителю решить возникшую проблему.

В этом же ключе следует указать и на такой источник толкования, как художественная литература. Дело в том, что преступление (центральная категория уголовного права) нередко отражает тайники человеческой души, делает видимой психологию поведения человека. Потому обращение к материалам судебной практики для классической литературы всех времен и народов является не просто обычным, а вполне закономерным. Достаточно вспомнить бессмертные творения А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя, Л. Н. Толстого, У. Шекспира, Ф. М. Достоевского, Ч. Диккенса, Ф. Стендаля, Э. Золя и многих других выдающихся писателей.

И это относится не только к XIX в., но и к совсем не столь давним советским временам. Так, непосредственно к тексту Уголовного кодекса обращался Владимир Высоцкий. В песне-стихотворении (опубликованном впервые в 1988 г., а написанном и исполненном гораздо раньше) «Уголовный кодекс» он дает ему следующую «литературную» (т. е. оценивает его как читатель книгу) характеристику:

Нам ни к чему сюжеты и интриги:
Про все мы знаем, про все, чего ни дашь.
Я, например, на свете лучшей книгой
Считаю Кодекс уголовный наш.

И если мне неймется и не спится
Или с похмелья нет на мне лица —
Открою Кодекс на любой странице
И — не могу — читаю до конца.

Я не давал товарищам советы,
Но знаю я — разбой у них в чести.
Вот только что я прочитал про это:
Не ниже трех, не свыше десяти.

Вы вдумайтесь в простые эти строки —
Что нам романы всех времен и стран! —
В них есть бараки, длинные, как сроки,
Скандалы, драки, карты и обман…

Попытаемся прокомментировать такую оценку с профессионально-юридической (уголовно-правовой) позиции. Во-первых, указание на санкцию статьи о разбое свидетельствует, что поэт действительно держал в руках кодекс. Приведенная им уголовно-правовая санкция точно соответствовала таковой в редакции существовавшего в то время УК РСФСР 1960 г. — ч. 1 ст. 146, определявшей разбой как «нападение с целью завладения личным имуществом граждан, соединенное с насилием, опасным для жизни и здоровья потерпевшего, или с угрозой применения такого насилия». Эта санкция была «чуть-чуть» изменена (максимальный срок лишения свободы был снижен на два года) лишь в 1996 г. (т. е. уже в УК РФ) и только в 2011 г. законодатель почему-то снизил минимальный срок лишения свободы за такое преступление до двух месяцев (?)¹². Во-вторых, ко времени написания (а тем более авторского исполнения) оценка степени карательности кодекса носила действительно историко-филологический оттенок. ГУЛАГ как источник отражения царивших в нем бесчеловечных нравов уже был упразднен. Правда, не по милости властей, а вследствие экономической его нецелесообразности. Дешевая, на первый взгляд, рабочая сила осужденных к лишению свободы стала слишком дорогой. Армия охранников делала невыгодной саму охрану осужденных, а заодно и «стройку коммунизма», осуществляемую их руками. Государство решило заменить «рабов» XX в. молодежно-комсомольским контингентом, более склонным к романтике таких строек (в популярной песне того времени утверждалось: «А я еду за туманом, за туманом… и за запахом тайги…»). И уже в хрущевскую оттепель самые тяжкие уголовно-правовые разновидности наследия сталинизма были отменены (в декабре 1958 г.), в том числе и в части сроков наказания и пыточных условий исполнения последнего. В более поздней песне-стихотворении «Песня про стукача» (1964) поэт также описывал «прелести» «того» (прежнего, сталинско-бериевского) ГУЛАГа:

Суда не помню, было мне невмочь.
Потом — барак, холодный, как могила.
Казалось мне: кругом сплошная ночь —
Тем более что так оно и было.

Как уже отмечалось, исполнение наказания, его режим к этому времени уже были смягчены и стали более или менее божескими, по крайней мере исчезли пытки голодом и холодом.

Художественная литература (настоящая) вовсе не служит лишь иллюстрацией к научному и законодательному пониманию проблемы преступления. Более того, она может даже обогнать определенные доктринальные представления, в особенности по глубине подходов к психологии и социологии преступного поведения¹³. И изучение, например, изданных речей как обвинителей, так и защитников свидетельствует о том, что выдающиеся представители этих профессий достаточно умело использовали эти источники для доказывания на суде своей позиции по конкретному уголовному делу. По мере возможности и мы в Комментарии будем это учитывать.

Отметим, что великая художественная литература также умело использовала судебную практику как источник своих великих же произведений. Достоверно известно, что за их основу в ряде случаев писатели брали именно судебную практику. Например, читателя пушкинского «Дубровского» не может не удивлять авторский текст приводимого в книге решения уездного суда о рассмотрении дела «о неправильном владении гвардии поручиком… Дубровским имением, принадлежащим генерал-аншефу… Троекурову». Решение очень и очень пространное, с изумительной точностью соответствовавшее тонкостям стилистики актов судебного процесса того времени. Вначале я связывал это с уровнем преподавания основ уголовного права и процесса в Царскосельском лицее в рамках наук политико-юридического цикла. Преподавал же эти науки на 4, 5 и 6-м курсах лицея (включая изложение проблем разделения права на естественное, публичное, гражданское, уголовное и уголовное судопроизводство) А. П. Куницын — один из самых просвещенных юристов своего времени. Но дело оказалось не в этом, а в том, что при создании романа хороший знакомый поэта (из юристов-практиков) Д. В. Короткий представил ему выписку из подлинного судебного дела Козловского уездного суда, послужившую материалом для «Дубровского». Короткий являлся служащим в ссудной казне воспитательного дома, знатоком «тяжбных» дел и был посредником в отношениях Пушкина с московским опекунским советом в вопросе об уплате процентов за заложенное им имение Кистеневское в Нижегородской губернии. По сути, это был едва ли не первый опыт использования в художественной литературе судебного документа. Своеобразным продолжением такого использования судебной практики в литературе являлось отражение в романе Ф. М. Достоевского «Бесы» материалов судебного процесса по делу Нечаева и нечаевцев — членов революционной террористической организации, совершивших убийство своего товарища — студента Иванова. Об этом процессе писатель узнал из газет, находясь за границей, и эта история легла в основу романа о проблеме революционного терроризма, основные идеи которого представляют вполне современный и даже, прямо скажем, злободневный интерес в связи с сегодняшними реалиями борьбы с такими преступлениями. При работе над романом писатель широко использовал многочисленные газетные статьи, сообщавшие о деталях совершенного подсудимыми преступления, и, что очень важно, обсуждавшиеся в отечественной печати (в связи с процессом) пропагандистские документы революционного экстремизма и терроризма (например, составленный Бакуниным и Нечаевым «Катехизис революционера»).

Нельзя не упомянуть и опыт (своеобразный) использования материалов судебной практики Л. Н. Толстым в его романе «Воскресение». Сюжетом романа послужило реальное дело Розалии Онни, о котором писателю стало известно от известного судебного деятеля А. Ф. Кони (сам Толстой называл роман «коневская повесть»). В ходе работы над романом Толстой консультировался как с ним, так и с председателем Московского окружного суда Н. В. Давыдовым. С последним писатель неоднократно встречался в Туле и Ясной Поляне (тот часто гостил там), посещал в Туле заместителя окружного суда и острог. Чтобы быть максимально достоверным в изображении судопроизводства, Толстой даже попросил Давыдова написать для романа текст обвинительного заключения по делу Катюши Масловой и сформулировать вопросы суда к присяжным заседателям.

Наконец, о том, как использовал в своем творчестве материалы судебной практики великий русский писатель И. А. Бунин. Приведем лишь написание им, когда он уже был в эмиграции (1925), повести «Дело корнета Елагина». Эта повесть начинается с уточнения содержания «дела» как уголовного: «Уголовное дело — это дело странное, загадочное, неразрешимое. С одной стороны, оно очень просто, а с другой — очень сложно. Похоже даже на бульварный роман, — так все и называли его в нашем городе, — в то же время могло бы послужить к созданию глубокого художественного произведения…» Не остывающий интерес читателя (советского, постсоветского, зарубежного) к созданному автором повествованию позволяют утверждать, что Бунину удалось превратить, казалось бы, банальную криминальную хронику в произведение, действительно достойное пера великого русского писателя.

В основу повести Бунин положил реально случившееся событие, а именно убийство поручиком А. М. Бартеневым артистки драматического театра Марии Висновской, происшедшее в феврале 1890 г. Бартенев обвинялся в ее умышленном убийстве, и материалы этого уголовного дела были достаточно подробно освещены в периодической печати того времени. Защищал убийцу один из самых знаменитых адвокатов своего времени Ф. Н. Плевако, содержание речи которого было хорошо известно (из газетной хроники) Бунину. Она представляет блестящий образец судебного красноречия, отличается исключительной психологической глубиной, тончайшим анализом душевного состояния убитой и подсудимого¹⁴. Сопоставление содержания повести и речи адвоката позволяют сделать вывод, что материалы последней, несомненно, оказали влияние на художественное отображение Буниным этого события, хотя, разумеется, писатель сумел внести в него новые, достойные именно большой литературы краски. Разумеется, сложность психологического настроя поручика была недостижима ни обвинению, ни суду. Бартенев был признан виновным в умышленном убийстве и приговорен к восьми годам каторжных работ. Но (!) «по высочайшему повелению» (т. е. по решению императора Александра III) каторжные работы ему были заменены разжалованием в рядовые, т. е. царь, по сути, согласился с психологической трактовкой события самим убийцей, а, следовательно, можно говорить, и с его в будущем художественной трактовкой Буниным в повести «Дело корнета Елагина».

Почему автор в данном издании ограничился комментарием лишь к Общей части Уголовного кодекса? Дело в том, что, как известно, наш законодатель уж очень безжалостно относится к своему уголовно-правовому детищу — УК РФ, подвергая его постоянным изменениям. Так уже, например, на февраль 2015 г. изменения были внесены примерно в 300 статей кодекса (в первоначальной редакции он насчитывал 360 статей). И главной его бедой стала утрата им (в связи с таким динамизмом изменений) системности, что привело, как отмечалось в науке уголовного права, к серьезным трудностям в его применении. То есть вопрос о необходимости реформирования отечественного уголовного законодательства не только созрел, но и перезрел. Но дело в том, что большая часть как оправданных, так и неоправданных изменений кодекса связана не с Общей, а с его Особенной частью. Сегодняшняя же Общая часть УК РФ, в принципе, отвечает фундаментальным основам и принципам уголовного права, на которые законодатель не стал посягать. Эти нормы, скажем прямо, выстраданы нашим обществом и в основном достаточно адекватны современным реалиям (в том числе и социально-политического и экономического плана). И в связи с этим их основное содержание обречено на вхождение в будущую редакцию Кодекса. По этому поводу сошлюсь также на мнение Президента Федеральной палаты адвокатов РФ Ю. С. Пилипенко: «К тому же нельзя забывать, что к Общей части УК претензий вообще нет: она полностью соответствует Конституции РФ и отвечает каноническим положениям науки уголовного права»¹⁵. Другое дело — перспектива новой редакции Особенной части. В подавляющем большинстве случаев вмешательство законодателя в текст Уголовного кодекса заключалось в криминализации новых, не запрещенных до того деяний и установлении за их совершение уголовной ответственности. Например, только за последние 6 лет таковых оказалось более 40 (!). Правда, более чем 20-летний опыт существования нынешнего Уголовного кодекса заставляет вспомнить известную (кажется, еще с XIX в.) отечественную истину, гласящую, что суровость российских законов смягчается их неприменением. Большинство многочисленных новых уголовно-правовых запретов оказались либо мертвыми, либо полумертвыми. Нетрудно предсказать и аналогичную судьбу остальных. Поэтому автор и решился на комментирование норм Общей части УК РФ как содержащих едва ли не вечные ценности и, в принципе, обреченных на их воспроизведение в будущем, уже реформированном Уголовном кодексе.

В 2005 г. автор в издательстве «Волтерс Клувер» опубликовал авторский (что было нарушением сложившейся к этому времени традиции создания коллективных, т. е. созданных коллективом авторов, комментариев) Комментарий к УК РФ¹⁶, тираж которого быстро разошелся. Признаюсь, что новый вариант Комментария был задуман и написан автором исключительно по подсказке генерального директора издательства «Проспект» Леонида Владимировича Рожникова, за что автор выражает ему искреннею признательность. Автор также надеется на благожелательное отношение читателя к новому (совершенно иному по содержанию и направленности) изданию данного Комментария к УК РФ.

А. В. Наумов

УГОЛОВНЫЙ КОДЕКС
РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ¹

Принят Государственной Думой 24 мая 1996 года
Одобрен Советом Федерации 5 июня 1996 года

ИЗМЕНЕНИЯ:

Федеральные законы от 27 мая 1998 г. № 77-ФЗ; от 25 июня 1998 г. № 92-ФЗ; от 9 февраля 1999 г. № 24-ФЗ; от 9 февраля 1999 г. № 26-ФЗ; от 15 марта 1999 г. № 48-ФЗ; от 18 марта 1999 г. № 50-ФЗ; от 9 июля 1999 г. № 156-ФЗ; от 9 июля 1999 г. № 157-ФЗ; от 9 июля 1999 г. № 158-ФЗ; от 9 марта 2001 г. № 25-ФЗ; от 20 марта 2001 г. № 26-ФЗ; от 19 июня 2001 г. № 83-ФЗ; от 19 июня 2001 г. № 84-ФЗ; от 7 августа 2001 г. № 121-ФЗ; от 17 ноября 2001 г. № 144-ФЗ; от 17 ноября 2001 г. № 145-ФЗ; от 29 декабря 2001 г. № 192-ФЗ; от 4 марта 2002 г. № 23-ФЗ; от 14 марта 2002 г. № 29-ФЗ; от 7 мая 2002 г. № 48-ФЗ; от 7 мая 2002 г. № 50-ФЗ; от 25 июня 2002 г. № 72-ФЗ; от 24 июля 2002 г. № 103-ФЗ; от 25 июля 2002 г. № 112-ФЗ; от 31 октября 2002 г. № 133-ФЗ; от 11 марта 2003 г. № 30-ФЗ; от 8 апреля 2003 г. № 45-ФЗ; от 4 июля 2003 г. № 94-ФЗ; от 4 июля 2003 г. № 98-ФЗ; от 7 июля 2003 г. № 111-ФЗ; от 8 декабря 2003 г. № 162-ФЗ; от 8 декабря 2003 г. № 169-ФЗ; от 21 июля 2004 г. № 73-ФЗ; от 21 июля 2004 г. № 74-ФЗ; от 26 июля 2004 г. № 78-ФЗ; от 28 декабря 2004 г. № 175-ФЗ; от 28 декабря 2004 г. № 177-ФЗ; от 28 декабря 2004 г. № 187-ФЗ; от 21 июля 2005 г. № 93-ФЗ; от 19 декабря 2005 г. № 161-ФЗ; от 5 января 2006 г. № 11-ФЗ; от 27 июля 2006 г. № 153-ФЗ; от 4 декабря 2006 г. № 201-ФЗ; от 30 декабря 2006 г. № 283-ФЗ; от 9 апреля 2007 г. № 42-ФЗ; от 9 апреля 2007 г. № 46-ФЗ; от 10 мая 2007 г. № 70-ФЗ; от 24 июля 2007 г. № 203-ФЗ; от 24 июля 2007 г. № 211-ФЗ; от 24 июля 2007 г. № 214-ФЗ; от 4 ноября 2007 г. № 252-ФЗ; от 1 декабря 2007 г. № 318-ФЗ; от 6 декабря 2007 г. № 333-ФЗ; от 14 февраля 2008 г. № 11-Ф3; от 8 апреля 2008 г. № 43-ФЗ; от 13 мая 2008 г. № 66-ФЗ; от 22 июля 2008 г. № 145-ФЗ; от 25 ноября 2008 г. № 218-ФЗ; от 22 декабря 2008 г. № 272-ФЗ; от 25 декабря 2008 г. № 280-ФЗ; от 30 декабря 2008 г. № 321-ФЗ; от 13 февраля 2009 г. № 20-ФЗ; от 28 апреля 2009 г. № 66-ФЗ; от 3 июня 2009 г. № 106-ФЗ; от 29 июня 2009 г. № 141-ФЗ; от 24 июля 2009 г. № 209-ФЗ; от 27 июля 2009 г. № 215-ФЗ; от 29 июля 2009 г. № 216-ФЗ; от 30 октября 2009 г. № 241-ФЗ; от 3 ноября 2009 г. № 245-ФЗ; от 9 ноября 2009 г. № 247-ФЗ; от 17 декабря 2009 г. № 324-ФЗ; от 27 декабря 2009 г. № 377-ФЗ; от 29 декабря 2009 г. № 383-ФЗ; от 21 февраля 2010 г. № 16-ФЗ; от 29 марта 2010 г. № 33-ФЗ; от 5 апреля 2010 г. № 48-ФЗ; от 7 апреля 2010 г. № 60-ФЗ; от 6 мая 2010 г. № 81-ФЗ; от 19 мая 2010 г. № 87-ФЗ; от 19 мая 2010 г. № 92-ФЗ; от 17 июня 2010 г. № 120-ФЗ; от 1 июля 2010 г. № 147-ФЗ; от 22 июля 2010 г. № 155-ФЗ; от 27 июля 2010 г. № 195-ФЗ; от 27 июля 2010 г. № 197-ФЗ; от 27 июля 2010 г. № 224-ФЗ; от 4 октября 2010 г. № 263-ФЗ; от 4 октября 2010 г. № 270-ФЗ; от 29 ноября 2010 г. № 316-ФЗ; от 9 декабря 2010 г. № 352-ФЗ; от 23 декабря 2010 г. № 382-ФЗ; от 23 декабря 2010 г. № 388-ФЗ; от 28 декабря 2010 г. № 398-ФЗ; от 28 декабря 2010 г. № 427-ФЗ; от 29 декабря 2010 г. № 442-ФЗ; от 7 марта 2011 г. № 26-ФЗ; от 6 апреля 2011 г. № 66-ФЗ; от 4 мая 2011 г. № 97-ФЗ; от 11 июля 2011 г. № 200-ФЗ; от 20 июля 2011 г. № 250-ФЗ; от 21 июля 2011 г. № 253-ФЗ; от 21 июля 2011 г. № 257-ФЗ; от 7 ноября 2011 г. № 304-ФЗ; от 21 ноября 2011 г. № 329-ФЗ; от 6 декабря 2011 г. № 401-ФЗ; от 7 декабря 2011 г. № 419-ФЗ; от 7 декабря 2011 г. № 420-ФЗ (в ред. от 28 декабря 2013 г.); от 29 февраля 2012 г. № 14-ФЗ; от 1 марта 2012 г. № 18-ФЗ; от 5 июня 2012 г. № 54-ФЗ; от 10 июля 2012 г. № 106-ФЗ; от 10 июля 2012 г. № 107-ФЗ; от 20 июля 2012 г. № 121-ФЗ; от 28 июля 2012 г. № 141-ФЗ; от 16 октября 2012 г. № 172-ФЗ; от 12 ноября 2012 г. № 190-ФЗ; от 29 ноября 2012 г. № 207-ФЗ; от 3 декабря 2012 г. № 231-ФЗ; от 30 декабря 2012 г. № 306-ФЗ; от 30 декабря 2012 г. № 308-ФЗ; от 30 декабря 2012 г. № 312-ФЗ; от 4 марта 2013 г. № 23-ФЗ; от 5 апреля 2013 г. № 59-ФЗ; от 28 июня 2013 г. № 134-ФЗ; от 29 июня 2013 г. № 136-ФЗ; от 2 июля 2013 г. № 150-ФЗ; от 2 июля 2013 г. № 185-ФЗ; от 2 июля 2013 г. № 186-ФЗ; от 23 июля 2013 г. № 198-ФЗ; от 23 июля 2013 г. № 218-ФЗ; от 23 июля 2013 г. № 221-ФЗ; от 23 июля 2013 г. № 245-ФЗ; от 21 октября 2013 г. № 270-ФЗ; от 2 ноября 2013 г. № 302-ФЗ; от 25 ноября 2013 г. № 313-ФЗ; от 25 ноября 2013 г. № 317-ФЗ; от 21 декабря 2013 г. № 365-ФЗ; от 21 декабря 2013 г. № 376-ФЗ; от 28 декабря 2013 г. № 380-ФЗ; от 28 декабря 2013 г. № 381-ФЗ; от 28 декабря 2013 г. № 421-ФЗ; от 28 декабря 2013 г. № 432-ФЗ; от 28 декабря 2013 г. № 433-ФЗ; от 3 февраля 2014 г. № 5-ФЗ; от 3 февраля 2014 г. № 15-ФЗ; от 5 мая 2014 г. № 91-ФЗ; от 5 мая 2014 г. № 96-ФЗ; от 5 мая 2014 г. № 98-ФЗ; от 5 мая 2014 г. № 104-ФЗ; от 5 мая 2014 г. № 105-ФЗ; от 5 мая 2014 г. № 128-ФЗ; от 5 мая 2014 г. № 130-ФЗ; от 4 июня 2014 г. № 142-ФЗ; от 28 июня 2014 г. № 179-ФЗ; от 28 июня 2014 г. № 195-ФЗ; от 21 июля 2014 г. № 218-ФЗ; от 21 июля 2014 г. № 227-ФЗ; от 21 июля 2014 г. № 258-ФЗ; от 21 июля 2014 г. № 274-ФЗ; от 21 июля 2014 г. № 277-ФЗ; от 24 ноября 2014 г. № 370-ФЗ; от 24 ноября 2014 г. № 371-ФЗ; от 24 ноября 2014 г. № 376-ФЗ (в ред. от 15 февраля 2016 г.); от 22 декабря 2014 г. № 430-ФЗ; от 29 декабря 2014 г. № 476-ФЗ; от 31 декабря 2014 г. № 514-ФЗ; от 31 декабря 2014 г. № 528-ФЗ; от 31 декабря 2014 г. № 529-ФЗ; от 31 декабря 2014 г. № 530-ФЗ; от 31 декабря 2014 г. № 532-ФЗ; от 3 февраля 2015 г. № 7-ФЗ; от 8 марта 2015 г. № 40-ФЗ; от 8 марта 2015 г. № 45-ФЗ; от 30 марта 2015 г. № 67-ФЗ; от 23 мая 2015 г. № 129-ФЗ; от 8 июня 2015 г. № 140-ФЗ; от 8 июня 2015 г. № 153-ФЗ; от 29 июня 2015 г. № 192-ФЗ; от 29 июня 2015 г. № 193-ФЗ; от 29 июня 2015 г. № 194-ФЗ; от 13 июля 2015 г. № 228-ФЗ; от 13 июля 2015 г. № 265-ФЗ; от 13 июля 2015 г. № 267-ФЗ; от 28 ноября 2015 г. № 346-ФЗ; от 30 декабря 2015 г. № 441-ФЗ; от 30 марта 2016 г. № 78-ФЗ; от 1 мая 2016 г. № 139-ФЗ; от 2 июня 2016 г. № 162-ФЗ; от 23 июня 2016 г. № 199-ФЗ; от 3 июля 2016 г. № 323-ФЗ; от 3 июля 2016 г. № 324-ФЗ; от 3 июля 2016 г. № 325-ФЗ; от 3 июля 2016 г. № 328-ФЗ; от 3 июля 2016 г. № 329-ФЗ; от 3 июля 2016 г. № 330-ФЗ; от 6 июля 2016 г. № 375-ФЗ; от 22 ноября 2016 г. № 392-ФЗ; от 19 декабря 2016 г. № 436-ФЗ; от 28 декабря 2016 г. № 491-ФЗ; от 7 февраля 2017 г. № 8-ФЗ; от 7 марта 2017 г. № 33-ФЗ; от 3 апреля 2017 г. № 60-ФЗ; от 17 апреля 2017 г. № 71-ФЗ; от 7 июня 2017 г. № 120-ФЗ; от 18 июля 2017 г. № 159-ФЗ; от 26 июля 2017 г. № 194-ФЗ; от 26 июля 2017 г. № 203-ФЗ; от 29 июля 2017 г. № 248-ФЗ; от 29 июля 2017 г. № 249-ФЗ; от 29 июля 2017 г. № 250-ФЗ; от 20 декабря 2017 г. № 412-ФЗ; от 29 декабря 2017 г. № 445-ФЗ; от 29 декабря 2017 г. № 469-ФЗ; от 31 декабря 2017 г. № 494-ФЗ; от 31 декабря 2017 г. № 501-ФЗ; от 19 февраля 2018 г. № 35-ФЗ; от 23 апреля 2018 г. № 96-ФЗ; от 23 апреля 2018 г. № 99-ФЗ; от 23 апреля 2018 г. № 111-ФЗ; от 23 апреля 2018 г. № 114-ФЗ; от 27 июня 2018 г. № 156-ФЗ; от 27 июня 2018 г. № 157-ФЗ; от 3 июля 2018 г. № 186-ФЗ; от 29 июля 2018 г. № 227-ФЗ; от 29 июля 2018 г. № 229-ФЗ; от 2 октября 2018 г. № 348-ФЗ; от 3 октября 2018 г. № 352-ФЗ; от 12 ноября 2018 г. № 420-ФЗ; от 27 декабря 2018 г. № 519-ФЗ; от 27 декабря 2018 г. № 520-ФЗ; от 27 декабря 2018 г. № 530-ФЗ; от 27 декабря 2018 г. № 533-ФЗ; от 27 декабря 2018 г. № 540-ФЗ; от 27 декабря 2018 г. № 569-ФЗ; от 1 апреля 2019 г. № 46-ФЗ; от 23 апреля 2019 г. № 65-ФЗ; от 29 мая 2019 г. № 112-ФЗ; от 6 июня 2019 г. № 132-ФЗ; от 17 июня 2019 г. № 146-ФЗ; от 26 июля 2019 г. № 206-ФЗ; от 26 июля 2019 г. № 207-ФЗ; от 26 июля 2019 г. № 209-ФЗ; от 2 августа 2019 г. № 304-ФЗ; от 2 августа 2019 г. № 308-ФЗ; от 16 октября 2019 г. № 340-ФЗ; от 4 ноября 2019 г. № 354-ФЗ; от 2 декабря 2019 г. № 410-ФЗ; от 27 декабря 2019 г. № 500-ФЗ; от 18 февраля 2020 г. № 22-ФЗ; от 1 апреля 2020 г. № 73-ФЗ; от 1 апреля 2020 г. № 94-ФЗ; от 1 апреля 2020 г. № 95-ФЗ; от 1 апреля 2020 г. № 100-ФЗ; от 7 апреля 2020 г. № 112-ФЗ; от 8 июня 2020 г. № 170-ФЗ; от 31 июля 2020 г. № 260-ФЗ.

Пояснения к порядку и условиям применения:

Постановления Конституционного Суда РФ от 10 октября 2013 г. № 20-П; от 19 ноября 2013 г. № 24-П; от 17 июня 2014 г. № 18-П; от 11 декабря 2014 г. № 32-П; от 16 июля 2015 г. № 22-П; от 25 апреля 2018 г. № 17-П.

Федеральным законом от 28 декабря 2004 г. № 177-ФЗ положения о наказании в виде обязательных работ введены в действие.

Федеральным законом от 27 декабря 2009 г. № 377-ФЗ положения о наказании в виде ограничения свободы введены в действие.

Положения Кодекса в части принудительных работ применяются с 1 января 2017 г. Федеральный закон от 7 декабря 2011 г. № 420-ФЗ (в ред. от 28 декабря 2013 г.).

Положения Кодекса о наказании в виде ареста вводятся в действие федеральным законом или федеральными законами по мере создания необходимых условий для исполнения этого вида наказания не позднее 2006 г. Федеральный закон от 13 июня 1996 г. № 64-ФЗ.

_______________________

1. Впервые в отечественной законодательной истории термин «уголовный кодекс» появился в 1922 г. в названии первого советского Уголовного кодекса — УК РСФСР 1922 г. Так что первенство здесь принадлежит большевикам. Вот как разъясняют это понятие энциклопедии и словари советского и постсоветского времени. Кодекс (от лат. codex) — «единый систематизированный законодательный акт, в котором содержатся нормы права, регулирующие какую-либо определенную отрасль общественных отношений, например, уголовный Кодекс, гражданский Кодекс»¹⁷. «Кодекс (от лат. codex — книга) — 1) единый законодательный акт, систематизирующий какую-либо область права и пересматривающий ранее действующее законодательство, например уголовный кодекс, кодекс законов о труде; 2) совокупность правил, норм, убеждений, например моральный кодекс, шахматный кодекс»¹⁸. «Кодекс (от лат. codex — собрание законов) — закон, в котором объединены и систематизированы нормы права, относящиеся к одной отрасли законодательства. Принятие Кодекса, регулирующего определенную сферу общественных отношений, означает, что никакие другие нормативные акты не должны противоречить нормам, содержащимся в нем»¹⁹.

Как законодательство (в том числе и уголовное) дореволюционной России (до октября 1917 г.) обходилось без понятия «кодекс»? Достаточно успешно. Вместо него употреблялся термин «уложение». Так, последний систематизированный уголовный закон досоветского времени так и назывался — Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. (в редакции 1885 г. и других, позднее внесенных в него изменений). Но появилось оно не в этом законодательном акте, а много раньше. Первое упоминание об этом понятии — в Уложении 1607 г. — законе, принятом на совместном заседании Боярской думы и Освященного собора, проходящего под руководством царя Василия Ивановича Шуйского 9 марта 1607 г. Но в уголовном праве этот термин обычно связывается с Уложением Алексея Михайловича 1649 г., или Соборным уложением. Это крупный кодифицированный правовой акт, оказавший серьезное влияние на дальнейшее развитие российского уголовного права. По объему и богатству юридического материала, по уровню законодательной техники Соборное уложение вполне соответствовало современным ему европейским юридическим памятникам и предопределило его длительную жизнь. Оно действовало вплоть до принятия Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. Впрочем, позднее указанное преимущество было им утрачено и в начале XIX в. оно по уровню законодательной техники уже заметно отставало от, например, французского уголовного законодательства.

Что означал термин «уложение»? Обратимся к известному толковому словарю В. Даля: «уложите; класть в известном порядке… Уложение… — устав, сборник или свод правил, законов. Уложение царя Алексея Михайловича, книга, свод законов»²⁰.

2. О происхождении терминов «уголовный», «уголовное». Вначале — о происхождении термина «уголовное право». На языке некоторых европейских народов он нередко имеет двойное название, в зависимости от того, какая идея лежит в основе уголовного права. Если в основе заложена идея преступления, то его называют criminal law (англ.), droit criminel (франц.), criminalrecht (нем.) — от лат. crimen (преступление), т. е. право о преступлении. Если же на первое место выдвигается идея наказания за преступление, то его называют иначе: penal law (code), droit penal, strafrecht — от лат. роеnа (наказание), т. е. право о наказании.

В русском языке такой двойственности в названии нет. И в этом смысле понятие уголовного права как бы объединяет обе идеи (и преступления, и наказания), не отдавая предпочтения ни одной из них. В то же время точное происхождение названия «уголовное право» в русском языке до сих пор не выяснено. Обычно считается, что уголовными стали называться такие законы, в которых речь шла об ответственности «головой», т. е. жизнью. Учитывая же, что в ранних правовых памятниках Древней Руси ответственность «головой» вообще связывалась с ответственностью субъекта за те или иные поступки и что истоки такой ответственности можно отыскать в кровной мести, подобное объяснение следует считать вполне правдоподобным. Так или иначе, понятие уголовного права всегда связывалось с правом (законом), определяющим наказание за преступное поведение. При этом надо иметь в виду, что материальные следы обозначенных в названии главы терминов (в их современной интерпретации) появились гораздо позже, чем уже существовавшие к определенному времени уголовные законы. Так, понятия преступления как такового не знали ни первые письменные правовые памятники, содержащие уголовно-правовые нормы (русско-византийские договоры Олега (911) и Игоря (944/45)), ни основной правовой памятник Древней Руси — Русская Правда (датируемая не позднее XIII века), ни Псковская и Новгородская судные грамоты как памятники уголовного права Пскова и Новгорода XIII–XV веков, ни Судебники 1497 и 1550 гг., ни даже Соборное уложение 1649 г. Хотя, разумеется, во всех этих законодательных актах не только подразумевается понятие преступления, но в них назывались и его основные для тех времен разновидности (т. е. своего рода его классификация). Тем не менее впервые термин «преступление» появился в Указе Петра I, датируемом 1714 г. и предписывающем необходимость составления нового Уголовного уложения (взамен либо в дополнение Соборного уложения): «Многие, якобы оправдывая себя, говорят, что сие не заказано (не запрещено. — А. Н.), не рассуждая того, что все то, что вред и убыток государству приключить может, суть преступления». Употребляется этот термин и в Воинском артикуле Петра I 1715 г. Так, в Артикуле 35 говорится о «наказании преступления», однако чаще всего в Артикуле речь идет не о преступлении, а о «преступителе» (т. е. в современном понимании — о преступнике как лице, нарушившем определенный уголовно-правовой запрет (чаще встречается формулировка «кто преступит», т. е. нарушит уголовный закон)).

Понятию «наказание» повезло больше, и этот термин в его современном звучании употреблялся гораздо раньше, чем понятие «преступление». Подразумевались он и его разновидности уже и в названных русско-византийских договорах Олега и Игоря, и в Русской Правде (причинение смерти, вира как своеобразный денежный штраф). В Соборном уложении вместо термина «наказать» обычно употреблялся термин «казнить» («казнить смертью», «торговая казнь без пощады»). Понятие телесных наказаний олицетворялось в виде «битья батогами», а лишение свободы — заключением в тюрьму («вкинути в тюрьму»). Официально же термин «наказание» (уголовное) был введен, как и термин «преступление», Воинским артикулом Петра I («шпицрутеном наказан», «телесным наказанием», «как злодей сам наказан будет», «заключением в железа на сутки наказать» и т. д.).

Полностью в современном понимании термины «преступление» и «наказание» вошли в Свод законов уголовных как составную часть Свода законов Российской империи 1833 г. (вступил в силу с 1 января 1835 г.). Книга 1 свода так и называлась «О преступлениях и наказаниях вообще», ее Общая часть — «О существе преступлений и разных родов казней и наказаний». С тех пор эти термины не покидают отечественные уголовные законы, включая и действующий Уголовный кодекс РФ²¹.

3. О понятии «Уголовный кодекс Российской Федерации». Распад Союза ССР, смена политического строя и экономической парадигмы общества, оформленная законодательно Конституцией нового (хотя и правопреемника СССР) государства потребовали создания и нового уголовного законодательства. Несмотря на сложность выполнения такой задачи, она достаточно быстро была решена. Государственная Дума 24 мая 1996 г. приняла Уголовный кодекс Российской Федерации (УК РФ), который был введен в действие с 1 января 1997 г. Россия к этому времени жила уже в другую эпоху (прежний кодекс — УК РСФСР — был принят в 1960 г.) — эпоху кардинальных политических и экономических реформ, и уголовное законодательство должно было отвечать указанным социально-политическим и экономическим процессам. Время потребовало создания нового Уголовного кодекса, основанного на иных исходных принципах, на отказе от старой идеологии и признании новой — идеологии приоритета общечеловеческих ценностей относительно всех других, в том числе классовых и национальных, на решительном повороте к проблеме уголовно-правовой охраны прав и свобод человека и гражданина как основополагающей идее уголовного законодательства, на соответствии уголовно-правовых запретов основам конституционного строя Российской Федерации, на равной защите всех форм собственности (включая частную), на рыночной экономике, общепризнанных принципах и нормах международного права. Следует отметить, что при всех трудностях законодателю в значительной мере удалось реализовать задуманное в тексте нового УК.

Новый кодекс по сравнению с прежним заметно увеличился в объеме, что вызвано усложнением и более детальной разработкой многих вопросов уголовно-правовой охраны и соответствия принятым в мире законодательным традициям в данной сфере. Кодекс открывается главой о его задачах и принципах.

ОБЩАЯ ЧАСТЬ

Раздел I. УГОЛОВНЫЙ ЗАКОН

ГЛАВА 1. Задачи и принципы Уголовного кодекса Российской Федерации

Статья 1. Уголовное законодательство Российской Федерации

1. Уголовное законодательство Российской Федерации состоит из настоящего Кодекса. Новые законы, предусматривающие уголовную ответственность, подлежат включению в настоящий Кодекс.

2. Настоящий Кодекс основывается на Конституции Российской Федерации и общепризнанных принципах и нормах международного права.

_______________________

1. Уголовный кодекс (как и все уголовное право) разделяется на две части: Общую и Особенную. Общая часть включает нормы уголовного права, в которых закрепляются его общие принципы, институты и понятия, а также основные положения, определяющие основания и пределы уголовной ответственности и применения наказания, порядок и условия освобождения от уголовной ответственности и наказания. В нормах Общей части регламентируются наиболее важные вопросы, относящиеся к основным понятиям уголовного права — уголовному закону, преступлению и наказанию. Особенная часть уголовного права включает нормы, в которых определяются конкретные преступления по родам и видам, а также наказания, установленные за их совершение. Общая и Особенная части уголовного права органически связаны и лишь в единстве представляют собой уголовное право как систему уголовно-правовых норм².

2. В ст. 1 формулируется принципиальное положение о том, что «уголовное законодательство Российской Федерации состоит из настоящего Кодекса. Новые законы, предусматривающие уголовную ответственность, подлежат включению в настоящий Кодекс». В чем важность этого положения? Дело в том, что во многих странах Запада (например, ФРГ) Уголовный кодекс не является единственным источником уголовного права и наряду с ним существует законодательство (подчас обширное), содержащее и уголовно-правовые нормы, предусматривающие, например, уголовную ответственность за экономические, экологические, транспортные и другие преступления. При этом соответствующие уголовно-правовые нормы не включаются в уголовные кодексы, а существуют наряду с ними. При обсуждении проектов нового УК и у нас высказывались (порой настойчиво) предложения о таком же подходе к кодификации уголовно-правовых норм. В этом случае так проще законодателю: можно сколь угодно оперативно изменять уголовное законодательство, внешне не затрагивая структуру кодекса. Думается, сохранение на этот счет отечественных традиций относительно сплошной кодификации уголовно-правовых норм в рамках Уголовного кодекса является принципиально важным (хотя бы даже по причине сохранившейся до последнего времени отечественной проблемы информационной обеспеченности процесса правоприменения, например при осуществлении дознания по уголовным делам сотрудниками полиции в отдаленных от губернских центров сельских районах — легко ли при этом вместо единственного УК отыскать десятки и сотни нормативных актов?). А тем самым, сохранив указанную традицию, будут сохранены и определенные гарантии законности в сфере отправления правосудия по уголовным делам. В этой же статье УК утверждается, что «Кодекс основывается на Конституции Российской Федерации и общепризнанных принципах и нормах международного права», что соответствует требованиям Конституции РФ.

Статья 2. Задачи Уголовного кодекса Российской Федерации

1. Задачами настоящего Кодекса являются: охрана прав и свобод человека и гражданина, собственности, общественного порядка и общественной безопасности, окружающей среды, конституционного строя Российской Федерации от преступных посягательств, обеспечение мира и безопасности человечества, а также предупреждение преступлений.

2. Для осуществления этих задач настоящий Кодекс устанавливает основание и принципы уголовной ответственности, определяет, какие опасные для личности, общества или государства деяния признаются преступлениями, и устанавливает виды наказаний и иные меры уголовно-правового характера за совершение преступлений.

_______________________

1. Данная статья формулирует задачи, стоящие перед Уголовным кодексом: «охрана прав и свобод человека и гражданина, собственности, общественного порядка и общественной безопасности, окружающей среды, конституционного строя Российской Федерации от преступных посягательств, обеспечение мира и безопасности человечества, а также предупреждение преступлений».

Вообще-то задачи уголовного права как таковые вполне традиционны и, в принципе, однозначны для любого общества и государства и восходят еще к знаменитым библейским заповедям типа «Не укради», «Не убий». Уголовное право и возникло для того, чтобы защитить своими специфическими средствами (главным образом угрозой наказания и его применением) человека и общество от преступных посягательств. Охранительная суть уголовного права и есть его основная задача, по сути, независимая ни от политического строя соответствующего государства, ни от особенностей его экономики, и в этом смысле по постановке этой задачи уголовные кодексы советских союзных республик сближались, например, с уголовными кодексами американских штатов. Хотя в одном они существенно различались. А именно в определении приоритетов уголовно-правовой охраны. УК РСФСР (как УК других союзных республик) исходил из приоритетов охраны государственных интересов, затем — общественных и уже только потом — интересов личности: в УК РФ, как и в уголовных кодексах развитых демократических стран, указанные приоритеты выстраивались в обратном порядке.

Кодекс отказался от приверженности в этом отношении старым отечественным традициям и перешел к новой иерархии ценностей, охраняемых уголовным законом: личность — общество — государство. Следует признать, что это далось нелегко. При обсуждении проектов упорно высказывалась мысль, что такая расстановка приоритетов «не для нас», что первичны интересы государства и общества, что лишь их надежная охрана обеспечит и охрану личности. «У нас» все так и было. Особенная часть кодекса начиналась с главного преступления — с измены Родине и с других государственных преступлений, за ними помещались нормы о преступлениях против социалистической собственности (упраздненные лишь 1 июля 1994 г.) и уже потом — нормы об ответственности за убийство. Теперь на первое место в кодексе поставлена задача уголовно-правовой охраны прав и свобод человека и гражданина, а уже потом — общества и государства.

2. Не следует, однако, преувеличивать практическое значение выстраивания определенной иерархии ценностей, охраняемых уголовным законом. Сопоставим, например, уголовные кодексы Испании и Германии. Так, действующий УК Испании (1995) установил приоритет охраны личности. Его Особенная часть начинается с раздела I «Убийство и его виды», а преступления против государственной власти (как и против конституции) помещены в один из заключительных разделов кодекса (XIX и XXI). Напротив, в УК Германии нормы об ответственности за преступления против жизни помещены законодателем в 17-й (!) раздел, а преступления против государства — в 1-й (в главу 2 и 3) и 2, 3, 4, 5, 6 и 7-й разделы. Разумеется, на реальный уровень охраны таких интересов объектов это никак не влияет, так как он зависит, конечно же, не от места (главы, раздела), отведенного законодателем в системе Особенной части УК. То есть, проще говоря, это есть вопрос законодательной техники. Настоящий же вес репрессивности соответствующих уголовно-правых норм зависит главный образом от содержания санкций таких норм. И систематизация норм Особенной части УК ФРГ объясняется тем, что исторически в основе этого кодекса лежит Уложение Германской империи 1871 г., когда, очевидно, система приоритетов охраняемых законом объектов исходила из предпочтения государственных интересов частным интересам и законодатель, принимая современную редакцию УК ФРГ, стремился не ломать сложившуюся до этого систему Особенной части, тем более что современная идеология этого государства давно изжила признаки тоталитаризма.

3. Вместе с тем является ошибкой призыв вообще устранить идеологию из уголовного права (законодательства). С таким предложением выступил, например, В. В. Лунеев³. В уголовном праве (как в законодательстве, так и в науке) идеология неизбежно и всегда будет являться необходимой составляющей. Любой закон, и уголовный в том числе, исходит из определенной идеологии. Советское уголовное законодательство свои нормативные установления связывало с определенной политико-классовой идеологией, что делалось путем объявления социалистических ценностей приоритетной задачей уголовного законодательства (при определении, например, задач уголовного законодательства и понятия преступления). Постсоветское уголовное законодательство исходит из принципиально иной идеологии и иных принципов, опирающихся на приоритет общечеловеческих ценностей относительно всех других, включая и классовые (другое дело, как это удается реализовать в нормотворчестве и особенно в правоприменении), на равную уголовно-правовую защиту всех форм собственности, рыночной экономики, на соответствие уголовно-правовых запретов общепризнанным принципам и нормам международного права. И эта идеология является конституционной, так как нормативно закреплена в Конституции РФ (ст. 2, 8, 15, 17, 18). Разумеется, все это относится к политике в любых ее формах и проявлениях, в том числе и к уголовной политике (политика без идеологии — это как управление в открытом море кораблем без навигационных приборов).

Статья 3. Принцип законности

1. Преступность деяния, а также его наказуемость и иные уголовно-правовые последствия определяются только настоящим Кодексом.

2. Применение уголовного закона по аналогии не допускается.

_______________________

1. Впервые в отечественном Уголовном кодексе законодательно сформулированы и принципы уголовного права: законности, равенства граждан перед законом, вины, справедливости и гуманизма. Принцип законности категорически запретил применение уголовного закона по аналогии (одно из тяжелейших наследий сталинизма в уголовно-правовой сфере). Аналогией закона в уголовно-правовой науке, как и в общей теории права, называется восполнение пробела в праве, когда закон применяется к случаям прямо им не предусмотренным, но аналогичным тем, которые непосредственно регулируются этим законом. Так, по УК РСФСР 1926 г. (который действовал до принятия УК РСФСР 1960 г.) предусматривалось, что «если то или иное общественно опасное действие прямо не предусмотрено настоящим Кодексом, то основание и пределы ответственности за него определяются применительно к тем статьям Кодекса, которые предусматривают наиболее сходные по роду преступления». Вот откуда растут ноги известной российской присказки «был бы человек, а статья найдется» (в принципе, не изжитой еще и поныне в правосознании некоторых работников правоохранительных органов). А. Солженицын приводит такой пример применения аналогии: «Портной, откладывая иголку, вколол ее, чтоб не потерялась, в газету на стене и попал в глаз Кагановичу (одному их приближенных к Сталину партийных «бонз». — А. Н.). Клиент видел. 58-я (статья УК об ответственности за такое контрреволюционное преступление, как террористический акт. — А. Н.), 10 лет (террор)»⁴. В УК 1960 г. статьи об аналогии уже не было, однако справедливости ради следует признать, что факты допущения аналогии встречались в судебной практике и в отсутствие в кодексе такой статьи, в связи с чем в новом УК потребовалось законодательное закрепление отмены аналогии в уголовном праве. Правоприменительными органами и впредь могут быть обнаружены общественно опасные деяния, которые выпали из поля зрения законодателя и потому не признаны уголовно-наказуемыми. Кроме того, и общественная опасность деяния не остается чем-то неизменным, раз и навсегда данным. Развитие общественных отношений, научно-технического прогресса может вносить коррективы в критерии признания деяний общественно опасными и наказуемыми. То, что сегодня общественно опасно, завтра может лишиться этого качества и, наоборот, может возникнуть необходимость в запрещении уголовным законом новых деяний. Однако подобное восполнение пробелов относится к компетенции только законодателя. Суд, прокурор, следователь, орган дознания не вправе придавать уголовно-правовое значение деянию, находящемуся вне сферы уголовно-правового регулирования.

Убедительный пример применения аналогии уголовного закона уже в постсоветские времена приводил выдающийся современный российский адвокат С. Л. Ария (в профессиональной среде справедливо «коронованный» «маршалом адвокатуры»). Летом 1997 г. Военной коллегией ВС РФ было рассмотрено в суде первой инстанции дело по обвинению бывшего начальника Главка Минобороны С. в измене Родине в форме шпионажа и других преступлениях. Измена Родине квалифицировалась по п. «а» ст. 64 УК РСФСР. В защитительной речи С. Л. Ария отмечал: «Закон, по которому С. обвиняется в измене (ст. 64 УК РСФСР), предусматривает действия только против Союза ССР, против его суверенитета, территориальной целостности и обороноспособности. Но в 1993 г., о котором идет речь в обвинении, никакого преступления против Союза ССР уже нельзя было совершить — не осталось ни суверенитета, ни территориальной целостности, ни, к сожалению, обороноспособности. Одни руины. И не по вине С. Поэтому вам приходится судить С. по закону, буква которого никак к нему не подходит, т. е. по аналогии. А применение уголовного закона по аналогии, вопреки его тексту, запрещено ст. 3 действующего ныне Уголовного кодекса»⁵.

2. На первое место законодатель поставил принцип законности, что, разумеется, не является случайным. Да, конечно, и все другие принципы выражают основные начала права в целом и его отраслей в частности, но тем не менее приоритет остается именно за этим принципом. По той лишь причине, что при несоответствии закона этому принципу остальные (при всей их важности) не способны выполнить свое предназначение. Если сам закон не отражает данный принцип, то в нем не может быть реализован принцип ни равенства, ни вины, ни справедливости, ни гуманизма. Не случайно исторически этот принцип в доктрине уголовного права был сформулирован еще с зарождения уголовно-правовой науки и восходит к знаменитому nullum crimen sine lege, сформулированному еще великим итальянским просветителем и гуманистом Чезаре Беккариа в его книге «О преступлениях и наказаниях», вышедшей в свет в 1764 г. (в России она впервые была издана на русском языке в 1803 г.). Выдающийся советский специалист по зарубежному уголовному праву Ф. М. Решетников справедливо оценивал значение этого труда: «История уголовного права и правосудия, да, пожалуй, и других правовых наук, не знает труда, по силе и длительности своего воздействия на современников и последующие поколения равного этому произведению»⁶. Не случайно также, что самое грубое нарушение законодательством этого принципа — применение советского уголовного закона по аналогии — было отменено лишь во время так называемой хрущевской оттепели как отказ от самого тяжкого наследия сталинизма в этой сфере в Основах уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1958 г. Правда, последнее сделано было (по вполне понятным причинам) молчаливо, а внятно и отчетливо законодательное запрещение пресловутой аналогии было сделано лишь в Основах уголовного законодательства Союза ССР и республик 1991 г. (не вступивших в силу вследствие распада Союза ССР, но почти что текстуально перешедших уже в постсоветский Уголовный кодекс — УК РФ 1996 г.). В Основах же 1958 г. не было ни слова о прямой отмене аналогии. К такому выводу можно было прийти лишь в результате толкования ст. 7 Основ о понятии преступления, в которой появился признак уголовной противоправности деяния, признаваемого преступлением («Преступлением признается предусмотренное (выделено нами. — А. Н.) уголовным законом общественно опасное деяние…»). Уголовно-правовая наука так это и поняла (судя хотя бы по учебникам уголовного права того времени). Но практика приняла эту трактовку вовсе не сразу. Как-никак от многолетней прививки соблюдения правила «был бы человек, а статья найдется» избавиться моментально невозможно. И законодательный повтор с отменой аналогии уже в УК РСФСР 1960 г. (дословный с Основами) вызвал изобретение остроумными правоприменителями такого афоризма: «Аналогии нет, но есть статья 206 УК РСФСР». Последняя предусматривала ответственность за хулиганство. Такие же криминообразующие признаки этого состава преступления, как грубое нарушение общественного порядка, сопровождаемое явным неуважением к обществу, да еще в сочетании с особо квалифицированными признаками «исключительного цинизма и особой дерзости» хулиганства позволяли, по сути, любое административно наказуемое нарушение общественного порядка либо любое при этом уничтожение или повреждение имущества или таковое же мордобитие превратить не просто в уголовно-наказуемое преступление, но и в злостное хулиганство, влекущее повышенную ответственность.

3. В действующем УК РФ определяется, что сформулированный законодателем принцип законности состоит из двух составляющих. Во-первых, в том, что «преступность деяния, а также его наказуемость и иные уголовно-правовые последствия определяются только (выделено нами. — А. Н.) настоящим Кодексом», и, во-вторых, в том, что «применение уголовного закона по аналогии не допускается» (ст. 3 УК РФ). Признак наказания логически будто бы вытекает из признака преступности деяния. Однако с этим признаком все обстоит не так-то просто. Подтверждением этого может служить хотя бы создавшееся положение со смертной казнью. Последняя входит в систему уголовных наказаний, предусмотренных Уголовным кодексом (в том числе входит в санкцию нескольких статей УК об ответственности за существующие разновидности убийств при отягчающих обстоятельствах), допускается Конституцией РФ и законодательно не отменена, однако ни один российский суд не вправе (по известной причине) применить такое наказание. Отметим лишь, что приведенный пример начисто опровергает формулировку ч. 1 ст. 3 УК РФ о том, что «наказуемость» деяния «определяется только» Уголовным кодексом. Это так сказано в кодексе. На самом же деле такое наказание «отменяется» известными постановлениями Конституционного Суда РФ (1999, 2009) и последние в этом случае превращаются в подлинно настоящий источник уголовного права.

Более того, в целом ряде постановлений Конституционный Суд превратил их в источник уголовного права не только в плане определения наказуемости (как в случае смертной казни), но и (что особенно важно) для установления преступности соответствующих общественно опасных деяний (запрещенных Уголовным кодексом). В связи с этим можно сказать, что Конституционный Суд сформулировал новое, очень важное содержание принципа законности — определенность уголовно-правовых норм (в первую очередь уголовно-правового запрета). Так, например, в постановлении Конституционного Суда РФ от 16 июля 2015 г. № 22-П по делу о проверке конституционности положения ст. 226¹ УК РФ указывается: «Требования определенности правовых норм и их согласованности в общей системе правового регулирования, как неоднократно указывал Конституционный Суд Российской Федерации, приобретают особую значимость применительно к уголовному законодательству, являющемуся по своей природе крайним (исключительным) средством, с помощью которого государство реагирует на факты противоправного поведения в целях охраны общественных отношений, если она не может быть обеспечена должным образом только с помощью правовых норм иной отраслевой принадлежности: в силу этого любое преступление, а равно наказание за его совершение должны быть четко определены в законе, причем таким образом, чтобы исходя непосредственно из текста соответствующей нормы — в случае необходимости с помощью толкования, данного ей судами, — каждый мог предвидеть уголовно-правовые последствия своих действий (бездействия)».

При определении содержания данного принципа Конституционный Суд отметил, что формулировка в ч. 1 ст. 3 УК РФ принципа законности (преступность деяния «определенного только» самим Уголовным кодексом) распространяется и на случаи, когда соответствующий запрет установлен в бланкетных диспозициях уголовного закона. Конституционный Суд (в указанном же постановлении) признал, что принцип правовой определенности «не исключает введения в уголовный закон юридических конструкций бланкетного характера, которые для уяснения используемых в нем терминов и понятий требуют обращения к нормативному материалу иных правовых актов», однако при этом «степень определенности нормативно-правового регулирования, как вытекает из ранее выраженной правовой позиции Конституционного Суда РФ… должна оцениваться путем всей системы взаимосвязи правовых предписаний».

Следует отметить, что в конкретном случае применения уголовно-правовых норм бланкетного характера Конституционный Суд пришел к выводу: «Признать положение статьи 226¹ УК Российской Федерации, устанавливающее уголовную ответственность за контрабанду сильнодействующих веществ, не соответствующим Конституции Российской Федерации, ее статьям 19 (часть 1), 54 (часть 2) и 55 (часть 3) в той мере, в какой данное положение — при наличии приводящей к его произвольному толкованию и применению неопределенности правового регулирования порядка и условий перемещения физическими лицами через Государственную границу Российской Федерации с государствами — членами Таможенного союза в рамках ЕврАзЭС сильнодействующих веществ, входящих в состав лекарственных средств и не являющихся наркотическими средствами, психотропными веществами, их прекурсорами или аналогами, — не предполагает возможность учета специфики их перемещения, осуществляемого физическими лицами в целях личного использования, и не позволяет этим лицам сознавать общественно опасный и противоправный характер своих действий и предвидеть их уголовно-правовые последствия» и обязал федерального законодателя «определить порядок перемещения физическими лицами через Государственную границу Российской Федерации с государствами — членами Таможенного союза в рамках ЕврАзЭС лекарственных средств, в состав которых входят сильнодействующие вещества, не являющиеся наркотическими средствами, психотропными веществами, их прекурсорами или аналогами в целях личного использования». Конституционный Суд определил и то, чем должен руководствоваться правоприменитель до того времени, как федеральный законодатель устранит указанный пробел: он (правоприменитель) должен принимать решение «с учетом условий, установленных в соответствии с Федеральным законом “Об обращении лекарственных средств”»⁷.

К сожалению, на наш взгляд, такой уверенности у Конституционного Суда не находится в тех случаях, когда он, с одной стороны, явно признает очевидную неопределенность соответствующего уголовно-правового запрета, а с другой — приходит к выводу о соответствии такого запрета Конституции РФ. При этом мы вовсе не пытаемся оспорить оценку судом конституционности соответствующего уголовно-правового запрета (это его святое право). Нас настораживает несоответствие, по нашему мнению, обнаруженной при анализе бланкетной формы уголовно-правового предписания неопределенности уголовно-правового запрета и способа реагирования Конституционного Суда на выявленный им в таких случаях недостаток толкования в судебной практике соответствующей уголовно-правовой нормы. Речь идет о постановлении Конституционного Суда РФ по делу о проверки конституционности положений ст. 212¹ УК РФ в связи с жалобой гражданина И. И. Дадина, осужденного по ст. 212¹ УК РФ к 2,5 года лишения свободы (№ 2-П). Конституционный Суд справедливо отметил: ст. 212¹ УК РФ (в ее толковании в совокупности со ст. 20.2 КоАП РФ) «подразумевает возможность назначения лицу наказания в виде лишения свободы лишь при условии, что нарушение им установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования повлекло утрату публичным мероприятием мирного характера… или причинение либо реальную угрозу причинения существенного вреда здоровью граждан, имуществу физических или юридических лиц, окружающей среде, общественному порядку, общественной безопасности или иным конституционно охраняемым ценностям, при том что без назначения данного вида наказания невозможно обеспечить достижение целей уголовной ответственности за преступление, предусмотренное данной статьей» (последние слова выделены нами, так как в них вся суть конкретного уголовного дела, в связи с чем и был рассмотрен вопрос о конституционности уголовно-правовой нормы). Конституционный Суд убедительно высветил причины необоснованного (чрезмерного) осуждения подсудимого к лишению свободы, но в качестве выхода из такого толкования рассматриваемой им уголовно-правовой нормы обратился к федеральному законодателю: «Федеральный законодатель правомочен, — исходя из требований Конституции Российской Федерации и с учетом правовых позиций Конституционного Суда, выраженной в настоящем постановлении, — внести в статью 212¹ УК РФ изменения, направленные на уточнение нормативных оснований привлечения к уголовной ответственности за предусмотренное данной статьей преступление и мер наказания за его совершение». При этом Конституционный Суд оценил истолкование судебными актами, вынесенными в отношении гражданина И. И. Дадина, «как расходящимися с их конституционным смыслом»⁸. Последнее очень убедительно. Так почему же не обратиться к федеральному законодателю, чтобы он устранил указанную неопределенность уголовно-правового запрета. Если сравнить случившееся с областью медицины, возникает следующее сравнение: диагноз болезни поставлен точно, а вот выписанное лекарство как-то, мягко говоря, не впечатляет. Через некоторое время после вынесения Конституционным Судом указанного постановления и, разумеется, под его влиянием Президиум ВС РФ вынес постановление о прекращении уголовного преследования И. И. Дадина за отсутствием в его действиях состава преступления (с правом на реабилитацию).

4. Следует отметить, что бланкетность диспозиции статьи УК РФ может быть «явная», т. е. с отсылкой к определенному нормативному акту другой отрасли права (например, нарушение правил дорожного движения и эксплуатации транспортных средств — ст. 264 УК РФ), но чаще всего — неявной, т. е. без отсылки к соответствующему нормативному акту (например, как уже отмечалось, для выяснения размера хищения чужого имущества как криминообразующего признака кражи — ст. 158 УК РФ и ст. 27.7 КоАП РФ). Случаи явной и неявной бланкетности уголовно-правовых запретов, а, следовательно, и вопрос об их определенности или неопределенности возникают и при отсылке определенных уголовно-правовых норм к нормам международного права. Достаточно в редких случаях это происходит в виде явной бланкетности диспозиций соответствующих статей УК РФ, например, ст. 356 и 360 УК РФ.

Говоря о явной и неявной бланкетности статей УК РФ и выявлении при этом определенности или неопределенности соответствующих уголовно-правовых запретов, следует отметить, что отечественный законодатель при конструировании диспозиций статей Особенной части УК РФ использует обе формы бланкетности. Правда, более распространенным является использование как законодателем, так и правоприменителем бланкетности неявной. Вернемся опять-таки к определению нижнего порога наказуемости кражи чужого имущества, предусмотренного ст. 158 УК РФ (размер кражи, влекущий уголовную ответственность). Уголовный закон определяет крупный и особо крупный размер кражи, как и другого вида хищения (в прим. 4 к ст. 158 УК РФ), однако нижний предел уголовно-наказуемого хищения, совершенного путем кражи, присвоения или растраты, непосредственно в УК РФ не определен. В отличие от этого, в КоАП РФ установлен предельный размер мелкого хищения чужого имущества, совершенного в указанных формах, — не свыше 1 тыс. руб. (ч. 1 ст. 7.27) или не свыше 2 тыс. 500 руб. (ч. 2 ст. 7.27). Однако эти предписания административно-правовых норм справедливо не относятся к определению размера кражи и других указанных в административно-правовой норме хищений чужого имущества, совершенных при отягчающих или особо отягчающих обстоятельствах. И в этом случае возникает вопрос об определенности уголовно-правового запрета той же кражи, «совершенной с причинением значительного ущерба потерпевшему» (п. «в» ч. 2 ст. 158 УК РФ) или «из одежды, сумки или другой ручной клади, находившихся при потерпевшем» (п. «г» ч. 2 ст. 158 УК РФ). Остановимся на первом случае. Из СМИ известно, что, например, Приволжский районный суд Ивановской области приговорил к году лишения свободы условно 70-летнюю пенсионерку за кражу продуктов питания у соседа. Престарелая женщина в августе 2016 г. украла у того сахар и кетчуп на 70 руб., а в конце 2016 г. совершила еще одно хищение продуктов: две банки тушенки, упаковку макарон, сахар, печенье и 17 пакетиков чая, всего — на 560 руб.⁹ Мотивы законодателя, исключившего случаи, предусмотренные как п. «в», так и п. «г» ч. 2 ст. 158 УК РФ, из определения размеров наказуемости кражи, достаточно понятны, но очевидно, что проблема определенности в таких случаях уголовно-правового запрета остается вполне актуальной и одно лишь обращение к содержанию ст. 7.27 КоАП РФ ее никак не решает. Можно указать и на то, что не облегчает трудности правоприменителя и конкретизация известной ч. 2 ст. 14 УК РФ о малозначительности деяния, хотя формально и запрещенного Уголовным кодексом, но не являющегося преступлением как не представляющим общественную опасность.

Следует отметить, что под явным влиянием (и, по нашему мнению, сугубо позитивным) принципа определенности уголовно-правового запрета (как конкретизации принципа законности) такую же позицию занял и ВС РФ по таким делам, как определение наличия состава преступления в некоторых преступлениях против общественной нравственности (например, распространение порнографических материалов). Так, Евгения Чудновец была осуждена к пяти месяцам лишения свободы в колонии общего режима за свой репост в соцсети видео об издевательствах над мальчиком в оздоровительном лагере. Предыстория всего этого заключалась в следующем. В названном лагере одна из вожатых сняла на телефон видеоролик со сценой издевательства вожатых над своим воспитанником с порнографическим изображением подростка. А затем потеряла телефон в местном баре. Посетитель заведения нашел его и передал своему отцу. Тот разместил один из роликов на своей фейк-странице под вымышленным именем. Вот эта запись и попалась на глаза Евгении Чудновец. Это ее возмутило, и она решила узнать, где творится такое безобразие, чтобы пресечь его. Евгения сделала репост видеоролика в интернете (в своей закрытой группе). Поставленной цели Евгения вроде бы добилась. На вожатых было заведено уголовное дело, и районный суд приговорил их в трем годам и шести месяцам лишения свободы. Но, к удивлению Евгении, признал и ее виновной в распространении в Сети злополучного видеоролика и приговорил к реальному сроку лишения свободы за распространение детской порнографии (в зале суда она была взята под стражу несмотря на наличие у нее малолетнего сына). Осужденная с этим не согласилась и обжаловала приговор. Кассационная инстанция — коллегия по уголовным делам областного суда — смягчила наказание, снизив его на один месяц. ВС РФ признал Евгению Чудновец невиновной, и она вышла на свободу¹⁰. Представляется очевидным, что сложившаяся следственная и судебная практика по таким делам явно не учитывает, что действующие редакции ст. 242 и 242¹ УК РФ, справедливо предполагающие повышенную ответственность за распространение соответствующих материалов с использованием и информационно-телекоммуникационных сетей (включая интернет), наличие состава указанных преступлений обязательно связывают с установлением специфической цели данных преступлений — распространением, публичной демонстрацией или рекламированием порнографических материалов или предметов. Вне этого признака указанные уголовно-правовые запреты лишаются своей определенности и, следовательно, перестают быть законными.

Подобное вытекает и из судебной практики по некоторым, еще более тонким в политическом и юридическом плане делам — по таким, как определение состава преступления в некоторых делах о государственной измене. Так, в 2015 г. жительница Сочи Оксана Севастиди была осуждена за то, что в 2008 г., во время конфликта в Южной Осетии, отправила своему знакомому в Грузии СМС о передвижении российской военной техники. Спустя семь лет (т. е. в 2015-м) женщину задержали, а в марте 2016 г. она была осуждена за государственную измену (ст. 275 УК РФ) к семи годам лишения свободы. Примерно через год Президент РФ удовлетворил ее прошение о помиловании, и она вышла на свободу. Но еще до президентского решения ВС РФ принял жалобу осужденной на приговор суда к рассмотрению и снизил ей срок наказания до трех лет лишения свободы. Последнее, разумеется, не повлияло на ее судьбу, так как к этому времени она была уже помилована. Президент же озвучил свою позицию во время одной из своих пресс-конференций. «На мой взгляд, действительно это достаточно жесткий подход… Если она написала в своих смс-сообщениях, она же написала то, что видела, это все видели, а значит, это не представляло из себя никакой больше тайны», — сказал тогда глава государства¹¹. Представляется, что эта позиция является с точки зрения выяснения определенности рассматриваемого уголовно-правового запрета безупречной, а мнение судебной практики, увы, далеко не таковой.

К такому пониманию ответственности за лайки, посты и использование других средств интернета или иной информационно-телекоммуникационной сети пришел и ВС РФ. Так, в постановлении Пленума ВС РФ от 3 ноября 2016 г. № 41 «О внесении изменений в постановление Пленума Верховного Суда РФ от 9 февраля 2012 г. № 1 “О некоторых вопроса судебной практики по уголовным делам о преступлениях террористического характера” и от 28 июня 2011 г. № 11 “О судебной практике по уголовным делам о преступлениях экстремистской направленности”» пленум уточнил: «При решении вопроса о направленности действий лица, разместившего какую-либо информацию либо выразившего свое отношение к ней в сети Интернет или иной информационно-телекоммуникационной сети, на возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение достоинства человека либо группы лиц следует исходить из совокупности всех обстоятельств содеянного и учитывать, в частности, контекст, форму и содержание размещенной информации, наличие и содержание комментариев или иного выражения отношения к ней». То есть ни лайк, ни репост сами по себе не есть преступление. Но разве и до приведенного толкования Пленума ВС РФ законодательный текст ст. 282 УК РФ (а дело Севастиди позволяет говорить и о судебном толковании в этом отношении ст. 275 УК РФ об ответственности за государственную измену) давал какие-либо основания иного его понимания? По крайней мере, в связи с пониманием объективной стороны данного состава преступления, и в особенности его субъективной стороны. Что делать с судьями, осудившими Оксану Севастиди и Евгению Чудновец? Помочь им можно только в том случае, если они вспомнят завет основоположника коммунистической партии и советского государства (правда, обращенный не к ним, а к молодежи): «Учиться, учиться и учиться». Как минимум — почитать учебники по уголовному праву. Разумеется, одних пожеланий на этот счет мало. Изменить правосознание обыденного (рядового) судьи, настроенного, во-первых, на обвинительный уклон, а во-вторых, на стремление угодить своим решением власти и правительству (пойти им навстречу), не просто трудно, а очень трудно. И для изменения ситуации потребовался один лишь росчерк пера Президента РФ. Им 27 декабря 2018 г. был подписан Федеральный закон (как сообщалось в СМИ, подготовленный по его же инициативе) об изменении текста ч. 1 ст. 282 УК РФ. В соответствии с новой редакцией данной статьи действия, образующие возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства, совершенные публично, в том числе с использованием средств массовой информации либо информационно-телекоммуникационных сетей, включая сеть Интернет, образуют состав преступления только после привлечения лица «к административной ответственности за аналогичное деяние в течение одного года». И хотя в случае с самой административной ответственностью вопросы ее применения все же остаются, это, согласимся, несколько иная история. Сошлюсь также лишь на один сигнал, поступивший из нашей «правительственной» (!) газеты, т. е. «Российской газеты»: «Недавно глава государства внес в Государственную Думу законопроект, устанавливающий уголовную ответственность за незаконное преследование бизнеса»¹². Заманчиво? Очень! Только вот продолжения этой истории почему-то (в той же «Российской газете») не последовало. Но будем ждать…

5. Приведенные решения Конституционного Суда РФ и наше их толкование наводят на мысль законодательного закрепления очень принципиальных позиций этого судебного органа: внести в ст. 3 УК РФ четко сформулированную во многих решениях Конституционного Суда РФ следующую конкретизацию принципа законности: «определенность уголовно-правового запрета», сделав его частью 2 этой статьи УК, а нынешнюю часть 2 обозначить как часть 3. Эта новелла будет одновременно означать и дополнительную конкретизацию ч. 2 ст. 1 УК РФ о том, что Уголовный кодекс основывается на Конституции РФ¹³.

6. Исходя из указанной позиции Конституционного Суда (по рассмотренным и комментируемым делам), можно утверждать, что официальным источником Уголовного кодекса РФ являются не только Конституция РФ и общепризнанные принципы и нормы международного права (ч. 2 ст. 1 УК РФ), что преступность деяния, а также его наказуемость и иные уголовно-правовые последствия определяются не только Уголовным кодексом (ч. 1 ст. 3 УК РФ), но и постановлениями Конституционного Суда РФ и нормами других отраслей права (при бланкетном характере статей УК).

Статья 4. Принцип равенства граждан перед законом

Лица, совершившие преступления, равны перед законом и подлежат уголовной ответственности независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения, места жительства, отношения к религии, убеждений, принадлежности к общественным объединениям, а также других обстоятельств.

_______________________

Данный принцип характеризуется специфическим уголовно-правовым содержанием. В этом случае равенство проявляется только в одном: в том, что все лица, совершившие преступления, независимо от указанных в ст. 4 УК РФ характеристик, равным образом, т. е. одинаково, подлежат уголовной ответственности. Вместе с тем этот принцип не означает их равной ответственности и наказания, т. е. равных пределов и содержания уголовной ответственности, и наказания. И это различие может заключаться, например, и в поле или возрасте лица, и в его служебном положении. Так, например, к женщинам, в отличие от мужчин, не может быть применена смертная казнь (это наказание не может также применяться к мужчинам, достигшим к моменту вынесения судом приговора 65 лет, и к лицам, совершившим преступление в возрасте до 18 лет, — ст. 59 УК РФ). Совершение преступления лицом с использованием своего служебного положения может влечь повышенное наказание (например, ч. 3 ст. 160 УК РФ).

Нельзя при этом не упомянуть расхождение конституционной и уголовно-правовой формулировок о равенстве всех перед законом и судом (ст. 19 Конституции РФ, ст. 4 УК РФ), явно образующих барьер для реализации этого принципа законодательством о депутатском иммунитете (в первую очередь депутатов Государственной Думы и членов Совета Федерации Федерального Собрания РФ).

Проиллюстрируем это лишь на судьбе уголовного дела в отношении создателя скандально известной финансовой пирамиды «МММ» С. М. Мавроди. В августе 1994 г. Мавроди был арестован по обвинению в неуплате налогов. За решеткой он пробыл недолго. Мавроди был избран депутатом Государственной Думы и автоматически стал неприкасаемым для правоохранительных органов. В 1995 г. он своими коллегами-законодателями был лишен депутатской неприкосновенности (на коллег больше всего повлияло, что фактически он не выполнял обязанности депутата), но к этому моменту он скрылся и был задержан только в 2003 г.

Статья 5. Принцип вины

1. Лицо подлежит уголовной ответственности только за те общественно опасные действия (бездействие) и наступившие общественно опасные последствия, в отношении которых установлена его вина.

2. Объективное вменение, то есть уголовная ответственность за невиновное причинение вреда, не допускается.

_______________________

Принцип вины означает, что лицо подлежит уголовной ответственности только за те общественно опасные действия (бездействие) и наступившие общественно опасные последствия, в отношении которых установлена его вина. Объективное вменение, т. е. уголовная ответственность за невиновное причинение вреда, не допускается. Ни одно деяние, совершенное невиновно, какие бы тяжкие последствия оно ни причинило, не может рассматриваться как преступление. Вменение в вину невиновного деяния, т. е. такого, общественную опасность которого лицо не предвидело и не могло предвидеть, было бы лишено какого-либо воспитательного и предупредительного значения и поэтому является неприемлемым. Субъективное вменение есть элементарнейшее условие правильной социально-правовой оценки поведения человека вообще и преступного в частности.

Статья 6. Принцип справедливости

1. Наказание и иные меры уголовно-правового характера, применяемые к лицу, совершившему преступление, должны быть справедливыми, то есть соответствовать характеру и степени общественной опасности преступления, обстоятельствам его совершения и личности виновного.

2. Никто не может нести уголовную ответственность дважды за одно и то же преступление.

_______________________

1. Принцип справедливости означает, что наказание или иная мера уголовно-правового воздействия, примененная к лицу, совершившему преступление, должна быть справедливой, т. е. соответствовать тяжести преступления, конкретным обстоятельствам совершения преступления и особенностям личности преступника. Этот принцип означает максимальную индивидуализацию ответственности и наказания. Возможность реализации этого принципа заключается в самом содержании уголовного закона. Так, санкции уголовно-правовых норм носят относительно-определенный (предусматривают наказание в определенных пределах) или альтернативный (предусматривается не один, а несколько видов наказания) характер. Еще более широкие пределы индивидуализации ответственности виновного установлены в статьях Общей части УК РФ (например, в ст. 60–85), которые позволяют при наличии определенных обстоятельств существенно смягчить ответственность и наказание виновного либо освободить его от уголовной ответственности и наказания.

2. Положение ч. 2 ст. 6 УК РФ о том, что никто не должен нести уголовную ответственность за одно и то же преступление дважды, является воспроизведением нормы конституционной права, выраженной в ст. 50 Конституции РФ: «Никто не может быть повторно осужден за одно и то же преступление», что делает этот принцип конституционным.

3. Справедливость в уголовном праве в известном смысле аккумулирует в себе и другие важнейшие его принципы, и в первую очередь принципы законности, равенства граждан перед законом и гуманизма. Каждый из указанных принципов имеет свое специфическое содержание. Вместе с тем каждый из них характеризует определенную качественную сторону (или аспект) справедливости в уголовном праве, без которой нет и не может быть справедливости в целом. Так, нет справедливости, если при отправлении правосудия по уголовному делу нарушаются законность, принцип равенства граждан перед законом, принцип гуманизма. Таким образом, справедливость можно рассматривать и как обобщающий принцип или обобщающее начало уголовного права.

Статья 7. Принцип гуманизма

1. Уголовное законодательство Российской Федерации обеспечивает безопасность человека.

2. Наказание и иные меры уголовно-правового характера, применяемые к лицу, совершившему преступление, не могут иметь своей целью причинение физических страданий или унижение человеческого достоинства.

_______________________

Уголовная ответственность и наказание не преследуют цели отомстить лицу, совершившему преступление, причинить ему физические страдания, унизить его человеческое достоинство. Осуждая виновного, применяя к нему наказание, государство стремится исправить лицо, совершившее преступление, вернуть его к общественно полезной деятельности, оказать предупредительное воздействие на других лиц.

Гуманизм российского уголовного права проявляется также в отрицании жестоких, мучительных и позорящих наказаний. Последнее отражено и в Конституции РФ: «Никто не должен подвергаться пыткам, насилию, другому жестокому или унижающему человеческое достоинство обращению или наказанию» (ст. 21).

Принцип гуманизма в уголовном праве связан и с существованием института освобождения от уголовной ответственности и наказания. Случаи применения такого освобождения вовсе не означают какого-то снисхождения к преступникам или попустительства им. Нет, уголовно-правовое проявление гуманизма имеет вполне практический характер и в отдельных случаях может иметь большее значение, чем меры карательные. Например, в соответствии с примечанием к ст. 205 УК РФ лицо, участвовавшее в подготовке акта терроризма, освобождается от уголовной ответственности, если оно своевременным предупреждением органов власти или иным способом способствовало предотвращению акта терроризма и при условии, что в действиях этого лица не содержится иного состава преступления. Очевидно, что существование такой нормы способно вызвать у некоторых правонарушителей стремление прекратить начатую преступную деятельность. Иной раз этот мотив может оказаться более сильным, чем возможность применения к нему строгих уголовно-правовых санкций.

В обществе, к сожалению, распространен обывательский взгляд на жестокость и кару как на лучшее средство искоренения преступности. Но еще в XIX в. К. Маркс отмечал: «…история и такая наука, как статистика, с исчерпывающей очевидностью доказывают, что со времени Каина мир никогда не удавалось ни исправить, ни устрашить наказанием. Как раз наоборот!»¹⁴. Известно, что мир (как Запад, так и Восток) использовал в борьбе с преступностью самые жестокие методы и средства (в том числе и самые мучительные способы смертной казни: сожжение, колесование, четвертование, сажание на кол, вырывание внутренностей из живого тела и т. п.), но все это не привело к желаемым результатам. С развитием цивилизации от таких мер пришлось отказаться. Преступность во многом носит социальный характер (что не отрицает значения биологических факторов в детерминации индивидуального преступного поведения), и, чтобы бороться с ней, необходима длительная и упорная работа по воздействию на ее социальные причины. Поэтому усиление борьбы с преступностью не означает обязательного усиления карательной стороны уголовного закона. Напротив, в борьбе с преступлениями, не представляющими большой общественной опасности, значительный успех может достигаться именно применением мер воздействия, не связанных с лишением свободы, с изоляцией осужденного от семьи, производственной обстановки и общества. Поэтому строгие меры наказания, применяемые к опасным преступникам (например, длительные сроки лишения свободы), сочетаются как с применением наказаний, не связанных с изоляцией от общества, так и с развитием института условного осуждения, институтов освобождения от уголовной ответственности и наказания, применяемых к лицам, совершившим менее опасные преступления. В конечном счете принцип гуманизма предполагает установление в уголовном праве и применение минимума принудительных мер, необходимых для защиты интересов личности, общества и государства от преступных посягательств и предупреждения преступлений.

Статья 8. Основание уголовной ответственности

Основанием уголовной ответственности является совершение деяния, содержащего все признаки состава преступления, предусмотренного настоящим Кодексом.

_______________________

1. Юридическое основание уголовной ответственности — это определение того поведения, которое влечет эту ответственность. В ст. 8 УК РФ определяется, что основанием уголовной ответственности является совершение деяния, содержащего все признаки состава преступления, предусмотренного УК РФ. В этой формулировке проявляется тесная связь между понятием преступления и понятием состава преступления. Как уже отмечалось, уголовная противоправность всегда конкретна. Статья же 14 УК РФ дает общее определение понятия преступления (его абстракции), которого в природе не существует. Нет преступления вообще, а есть кража, получение взятки, убийство и т. д. Чтобы установить, есть ли в конкретном случае преступление, необходимо установить, содержит ли деяние состав какого-либо преступления.

Определение преступления (как законодательное, так и доктринальное) указывает юридические и социальные признаки, присущие любому преступлению. Эти признаки (уголовная противоправность, общественная опасность, виновность и наказуемость) позволяют отграничить преступное деяние от других правонарушений и деяний, не являющихся преступлением (такие признаки будут проанализированы в комментарии к ст. 14 УК). Однако по указанным признакам в рамках всей совокупности возможных преступных деяний нельзя отграничить одно преступление, например кражу, от другого преступления, допустим убийства. Нельзя потому, что и первое, и второе преступление в равной мере обладает признаками, образующими понятие преступления. Для того чтобы выделить внутри общей массы преступных деяний определенное преступление, т. е. кражу или изнасилование, грабеж или хулиганство, убийство или дезертирство, и существует особое понятие состава преступления.

Состав преступления выступает в таком случае определителем деяния как преступления. В связи с этим принятие УК РФ знаменовало собой законодательное признание распространенной в теории уголовного права точки зрения, в соответствии с которой единственным основанием уголовной ответственности является установление в деянии виновного состава преступления. При этом следует отметить, что и ранее такое понимание основания уголовной ответственности существовало в уголовно-процессуальном законодательстве (например, п. 2 ч. 1 ст. 5 УПК РСФСР).

2. Законодательная формула ст. 8 УК РФ о составе преступления как единственное (!) основание уголовной ответственности по праву принадлежит теории советского уголовного права. И лучшим подтверждением такого «генетического» происхождения этой формулы является обращение именно к историко-доктринальному толкованию данной проблемы. В науке уголовного права эта идея зародилась еще в 1930-х гг. Дотошный читатель может вопрошать: «Как это возможно? Это же годы Большого террора» (!). Последнее действительно так. И тем не менее еще в 1938 г. некоторые советские ученые-криминалисты на первой сессии Всесоюзного института юридических наук (ВИЮН) при обсуждении вопроса о создании нового Уголовного кодекса решительно выступили за исключение аналогии из Уголовного кодекса. Вот их имена: А. А. Герцензон, М. М. Исаев, А. В. Лаптев, А. А. Пионтковский, П. С. Ромашкин, А. И. Левшин. Разумеется, для этого нужно было иметь громадное гражданское мужество. Свое неприятие аналогии они связывали с тем, что последняя несовместима с Конституцией СССР и принципами законности, так как путем аналогии фактически создавались новые (не предусмотренные законом) уголовно-правовые нормы, что она (аналогия) вследствие этого превращалась в основание уголовной ответственности, что при введении института аналогии в советское уголовное законодательство он рассматривался как временное явление и что (главное!) применение уголовного закона по аналогии нередко сопряжено с нарушением социалистической законности, а с позиции сегодняшнего понимания этих процессов — с тем, что указанная аналогия и была олицетворением Большого террора¹⁵. Еще раз отдадим должное гражданскому мужеству названных ученых, осознававших, что и за гораздо меньшие несогласия с уголовным законом, отражавшим линию правящей партии, легко было превратиться в лагерную пыль (каток репрессий Большого террора прошелся не только по юристам-практикам, но и теоретикам права, жертвами которого оказались, например, Е. Б. Пашуканис, А. С. Шляпочников).

Начавшаяся в уголовно-правовой науке дискуссия была прервана Великой Отечественной войной, но законодательно продолжилась в годы названной уже хрущевской оттепели. В 1954–1955 гг. журнал «Советское государство и право» организовал на своих страницах дискуссию по вопросам состава преступления и связи этого понятия с основанием уголовной ответственности (№ 5, 6, 7 за 1954 г., № 1 и 2 за 1955 г.). В качестве основного вывода этой дискуссии было утверждение, что единственным основанием для привлечения лица к уголовной ответственности является установление в его деянии наличия состава преступления, строго определенного статьями уголовного закона. Вот они — корни законодательной формулировки ст. 8 УК РФ о составе преступления как основания уголовной ответственности!

3. Под уголовной ответственностью подразумеваются меры принудительного характера, которые предусмотрены уголовным законом в качестве реакции государства на совершение лицом преступления. В конечном счете уголовная ответственность есть реализация санкций уголовно-правовых норм. Уголовная ответственность включает (в полном объеме) следующие компоненты:

а) осуждение от имени государства лица, совершившего преступление, что выражается в вынесении в отношении него обвинительного приговора;

б) назначение этому лицу наказания;

в) отбывание наказания;

г) наличие для лица, совершившего преступление и осужденного, определенных ограничений, связанных с судимостью.

В соответствии с комментируемой статьей к уголовной ответственности могут быть привлечены лишь лица, совершившие деяние, содержащее все признаки состава преступления, предусмотренного УК. В теории уголовного права и практике уголовного судопроизводства под составом преступления понимается совокупность установленных уголовным законом объективных и субъективных признаков, характеризующих конкретное общественно опасное деяние как преступление (например, грабеж или хулиганство).

4. К объективным признакам, образующим постав преступления, относятся объект, т. е. интересы, охраняемые уголовным законом, и объективная сторона преступления, т. е. предусмотренные уголовным законом внешние признаки, характеризующие преступное деяние (общественно опасное действие или бездействие), преступный результат, причинную связь между ними (действием или бездействием и последствием), место, время, обстановка, способ, орудия и средства совершения преступления. Ни один из этих признаков (как объекта, так и объективной стороны преступления) не определяется в уголовном законе. И в этом случае единственным для правоприменителя источником толкования является теория уголовного права (т. е. доктринальное толкование).

5. Объект преступления — это то, на что посягает лицо, совершающее преступное деяние, и чему причиняется или может быть причинен вред в результате преступления.

Законодательный перечень объектов преступления дается в ч. 1 ст. 2 УК РФ. Это права и свободы человека и гражданина, собственность, общественный порядок и общественная безопасность, окружающая среда, конституционный строй РФ, мир и безопасность человечества. В советской юридической литературе объект преступления традиционно определялся как общественные отношения, охраняемые уголовным законом от преступных посягательств. При этом под общественными отношениями понимались отношения между людьми в процессе их совместной деятельности или общения, находящиеся под охраной правовых или моральных норм. Во многих случаях трактовка объекта преступления как определенных общественных отношений вполне справедлива, например в случаях признания объектом преступления отношений собственности при краже, грабеже и других хищениях имущества. В этом случае объектом преступления действительно выступает не похищаемое имущество непосредственно (ему при этом может быть не причинено никакого вреда), а именно отношения, вытекающие из права собственности, т. е. права владения, пользования и распоряжения имуществом. Однако в ряде других случаев теория объекта преступления как общественного отношения не срабатывает. Особенно это относится к преступлениям против личности, в первую очередь к убийству. Исходя из марксистского понимания сущности человека как «совокупности всех общественных отношений»¹⁶, в науке советского уголовного права принято было считать, что объектом убийства является жизнь человека не как таковая сама по себе, а именно в смысле совокупности общественных отношений¹⁷.

Очевидно, что такое понимание жизни человека как объекта убийства явно принижало абсолютную ценность человека как биологического существа, жизни вообще, как биологического явления. Человек из самостоятельной абсолютной ценности превращался в носителя общественных отношений (трудовых, оборонных, служебных, семейных, собственности и т. д.). В связи с этим теория объекта преступления как общественных отношений, охраняемых уголовным законом, не может быть признана общей универсальной теорией. Представляется возможным возвращение к теории объекта как правового блага, созданной еще в конце прошлого века в рамках классической и социологической школ уголовного права. Так, опираясь на определение права, данное Р. Иерингом, немецкий криминалист Ф. Лист определял объект преступления как защищенный правом жизненный интерес. На сходных позициях стоял и крупнейший представитель российской науки уголовного права дореволюционного (досоветского) периода Н. С. Таганцев. Он определял преступление как «деяние, посягающее на такой охраняемый нормою интерес жизни, который в данной стране, в данное время признается столь существенным, что государство ввиду недостаточности других мер угрожает посягавшему на него наказанием»¹⁸. Н. С. Таганцеву принадлежит заслуга и в преодолении узконормативного подхода к определению объекта преступления как нарушаемой преступником уголовно-правовой нормы, характерного для нормативной теории объекта преступления, разработанной в рамках классического уголовного права еще в середине прошлого века, например в трудах В. Д. Спасовича.

Объектом преступления может быть признано лишь то, что терпит ущерб в результате преступления. В связи с этим не являются объектом преступления сами по себе уголовно-правовые нормы, запрет которых нарушает преступник. Уголовно-правовая норма не терпит и не может терпеть ущерба от совершенного преступления. Более того, осуждение преступника в соответствии с нарушенной им уголовно-правовой нормой свидетельствует именно о победе этой нормы над лицом, нарушившим уголовно-правовой запрет. Нормативная теория объекта преступления, рассматривающая уголовно-правовую норму в качестве объекта преступления, отвлекалась от реального содержания тех благ (интересов), которые охраняются уголовно-правовой нормой от преступных посягательств. Н. С. Таганцев же определял преступление как «деяние, посягающее на юридическую норму в ее реальном бытии»¹⁹. Если сопоставить это определение с предыдущим определением того же автора, то очевидно, что Н. С. Таганцев за нормой «в ее реальном бытии» видел реальное содержание блага (интереса), охраняемого уголовным законом от преступных посягательств.

Таким образом, объектом преступления следует признать те блага (интересы), на которые посягает преступное деяние и которые охраняются уголовным законом.

Однако отнесение тех или иных благ (интересов) к объекту преступления вовсе не означает, что эти интересы являются объектами исключительно уголовно-правовой охраны. Очень часто одни и те же объекты охраняются нормами разных отраслей права. Например, отношения собственности охраняются и регулируются в первую очередь нормами гражданского права. Уголовное право берет под свою охрану эти объекты в случаях наиболее опасных на них посягательств (например, в случаях кражи, грабежа, мошенничества, разбоя, вымогательства и других видов хищения имущества). Менее опасные посягательства на собственность охраняются нормами гражданского права (например, невозвращение денежного долга). Таким образом, отнесение определенных благ (интересов) к категории охраняемых уголовным правом вовсе не превращает любое из посягательств на эти блага (интересы) в уголовно наказуемое. Таковыми становятся лишь наиболее опасные посягательства на эти объекты, предусмотренные только уголовным законом.

От объекта преступления необходимо отличать предмет преступления.

В этом качестве выступают материальные предметы внешнего мира, на которые непосредственно воздействует преступник, осуществляя преступное посягательство на соответствующий объект.

Так, при краже имущества (например, автомобиля) предметом преступления является непосредственно сам автомобиль, а объектом — право собственности на него.

От предмета преступления надо отличать орудия и средства совершения преступления, т. е. те предметы, которые используются преступником для совершения преступления (например, огнестрельное оружие при разбое или убийстве, отмычки при квартирной краже и т. д.). Один и тот же предмет может в одних преступлениях выполнять роль предмета преступления, а в других — орудия или средства совершения преступления. Так, пистолет при его хищении (ст. 226 УК РФ) будет предметом преступления, а использование его при разбое (ст. 162 УК РФ) превращает его в орудие преступления.

Предмет преступления может иметь важное уголовно-правовое значение, особенно для квалификации преступления, в тех случаях, когда он является признаком соответствующего состава преступления. Например, предметом квалифицированной контрабанды (ч. 2 ст. 188 УК РФ) являются лишь определенные предметы, незаконно перемещаемые через таможенную границу РФ.

Предмет преступления присутствует не в каждом преступлении, а только в тех, в которых, как отмечалось, преступное посягательство на объект преступления осуществляется через непосредственное воздействие на материальные предметы внешнего мира. Например, не имеют предмета преступления такие преступления, как изнасилование, оскорбление, дезертирство.

Заслуживает внимания позиция Л. Л. Кругликова и О. Е. Спиридоновой, относящих к предметам материального мира все, что входит в содержание материи как объективной реальности. «Отсюда и права, и интеллектуальные ценности, и блага, и электрическая энергия, и даже звуки (мелодия и слова) Государственного гимна России составляют эту реальность, т. е. материальны, поскольку существуют здесь и сейчас, в этом мире. А значит, в широком смысле слова их можно назвать предметами (элементами) материального мира, которые также обладают относительной самостоятельностью»²⁰.

При совершении некоторых преступлений виновный причиняет вред (моральный, физический, имущественный) личности. Лица, пострадавшие от преступления, называются потерпевшими. Исследованием личности потерпевшего от преступления занимается направление криминологии, называемое виктимологией. Для многих преступлений личность потерпевшего приобретает такое же уголовно-правовое значение, как и предмет преступления. Например, изнасилование несовершеннолетней или потерпевшей, не достигшей 14-летнего возраста, влечет для преступника повышенную ответственность (п. «б» ч. 4 ст. 131 УК РФ). Напротив, провоцирующее поведение потерпевшего, проявившееся, например, в насилии, издевательстве или тяжком оскорблении лица и вызвавшее у него состояние внезапно возникшего сильного душевного волнения, влечет квалификацию совершенного им вследствие этих причин убийства как убийства при смягчающих обстоятельствах (ст. 107 УК РФ). Неправомерное поведение потерпевшего может рассматриваться как смягчающее обстоятельство при назначении наказания, например, если поводом для преступления были противоправные или аморальные действия потерпевшего (п. «з» ч. 1 ст. 61 УК РФ). Однако личность потерпевшего может рассматриваться и как обстоятельство, отягчающее ответственность при назначении наказания, например совершение преступления в отношении малолетнего, другого беззащитного или беспомощного лица либо лица, находящегося в зависимости от виновного, — п. «з» ч. 1 ст. 63 УК РФ.

6. Объективная сторона преступления — важная предпосылка уголовной ответственности. Уголовное право РФ признает преступлением не сами по себе идеи или мысли человека, реализация которых представляет опасность для личности, общества и государства, а лишь общественно опасное деяние, нарушающее уголовно-правовые нормы (ст. 2, 8, 14 и другие статьи УК РФ). Объективная сторона преступления — своеобразный фундамент уголовной ответственности, без которого она вообще не существует.

Объективная сторона преступления является поэтому главным критерием в оценке намерений и целей преступника, в оценке его субъективной стороны. В соответствии с этим при расследовании или судебном рассмотрении уголовного дела в первую очередь устанавливается объективная сторона преступления и только на ее основе — субъективная сторона преступления, делается вывод о намерениях, мотивах и целях лица, совершившего общественно опасное деяние, запрещенное уголовным законом. Без признаков объективной стороны вопрос о субъективной стороне не возникает, так как последняя существует только в связи с первой. Таким образом создается барьер для проникновения произвола и субъективизма в деятельность суда и прокурорско-следственных органов. Это служит серьезной гарантией соблюдения законности при отправлении правосудия по уголовным делам.

О важности объективной стороны преступления для уголовной ответственности, о том, что именно этот элемент состава преступления является фундаментом всей конструкции состава преступления и уголовной ответственности, свидетельствует тот факт, что в диспозициях статей Особенной части УК РФ законодатель чаще всего указывает именно признаки объективной стороны преступления. Например, в уголовном законе всегда указываются признаки общественно опасного деяния (без них невозможна ни одна диспозиция какой-либо статьи Особенной части), часто указываются в уголовном законе и другие признаки объективной стороны. При этом следует отметить, что не все они имеют одинаковое уголовно-правовое значение. Обязательным для всех составов преступлений является общественно опасное деяние (действие или бездействие). Остальные признаки объективной стороны факультативные, т. е. для одних составов преступлений они являются признаками их объективной стороны, а для других — не являются. Например, для составов причинения вреда здоровью (ст. 111–118 УК РФ) безразлично место совершения преступления и уголовная ответственность за эти преступления наступает независимо от того, где они совершены. Однако этот признак (место) является обязательным для установления, например, состава незаконной добычи водных животных и растений (ст. 256 УК РФ).

Факультативные признаки объективной стороны, даже когда они, не являясь признаками соответствующего состава преступления, не влияют на его квалификацию, тем не менее имеют важное материально-правовое значение, оказывая существенное влияние на назначение наказания. В ряде случаев они выступают в качестве обстоятельств, смягчающих или отягчающих наказание. Например, в соответствии со ст. 63 УК РФ обстоятельствами, отягчающими наказание, являются такие признаки объективной стороны, как общественно опасное последствие («наступление тяжких последствий в результате совершения преступления»), способ преступления («совершение преступления с особой жестокостью, издевательством, а также мучениями для потерпевшего»), обстановка совершения преступления («совершение преступления в условиях чрезвычайного положения») и др.

Следует иметь в виду и то, что факультативные признаки объективной стороны всегда имеют важное доказательственное значение по уголовному делу. Все они являются необходимой физической характеристикой любого преступления. Уголовное дело не может считаться раскрытым, если, например, не установлены место и время совершения преступления (хотя применительно к отдельному составу они могут и не иметь значения для квалификации). Поэтому все признаки объективной стороны преступления независимо от своей обязательности или факультативности в уголовно-правовом смысле входят в предмет доказывания по любому уголовному делу.

В рамках одной главы Особенной части УК РФ преступления, объединенные по родовому (специальному) объекту, различаются чаще всего по признакам объективной стороны, так как именно в различии этих признаков обычно проявляются характерные черты общественной опасности соответствующего преступления. Так, большинство преступлений против конституционных прав и свобод граждан отличаются друг от друга по признакам объективной стороны преступления, т. е. по характеристике общественно опасного деяния. Например, ст. 141 УК РФ предусматривает ответственность за воспрепятствование осуществлению избирательного права, а также воспрепятствование работе избирательных комиссий, а ст. 136 УК РФ — за нарушение равенства прав и свобод человека и гражданина; ст. 142 УК РФ — за фальсификацию избирательных документов, документов референдума, а ст. 139 УК РФ — за нарушение неприкосновенности жилища и т. д.

Признаки объективной стороны преступления служат основанием отграничения не только преступных деяний друг от друга, но и в ряде случаев основанием разграничения преступлений, с одной стороны, и административных, дисциплинарных и иных правонарушений — с другой. Так, незаконная рубка деревьев и кустарников как преступление (ч. 1 ст. 260 УК РФ) отличается от аналогичного административного правонарушения по такому признаку объективной стороны, как размер причиненного правонарушением ущерба. Преступное злоупотребление должностными полномочиями (ч. 1 ст. 285 УК РФ) отличается от аналогичного дисциплинарного проступка размером причиненного вреда. Если при должностном злоупотреблении правам и законным интересам граждан или организаций либо охраняемым законом интересам общества или государства причинен существенный вред, такое злоупотребление признается преступным. Если же при этом будет причинен меньший вред, деяние должно повлечь дисциплинарную ответственность.

7. Преступное деяние (действие или бездействие) является важнейшим признаком объективной стороны, так как именно оно выступает стержнем объективной стороны в целом и ее отдельных признаков. Деяние может иметь форму действия или бездействия (ст. 14 УК РФ).

С физической стороны действие характеризуется активным поведением человека. Оно всегда проявляется в телодвижении, но не сводится лишь к нему, так как обычно включает не одно, а несколько телодвижений (например, выстрел убийцы из пистолета включает ряд движений, связанных с прицеливанием и нажатием на спусковой крючок пистолета). Но главной для преступного действия является не физическая, а социальная характеристика, в качестве которой выступает его общественная опасность. Общественно опасным является действие, которое причиняет вред объектам, охраняемым уголовным законом, либо ставит их под непосредственную угрозу причинения вреда. Если действия не общественно опасны, то они не могут быть признаны преступными и не могут влечь уголовной ответственности. В соответствии с ч. 2 ст. 14 УК РФ «не является преступлением действие (бездействие), хотя формально и содержащее признаки какого-либо деяния, предусмотренного настоящим Кодексом, но в силу малозначительности не представляющее общественной опасности».

Чтобы иметь уголовно-правовой характер, действие должно быть обязательно волевым. Не имеет уголовно-правового характера активное поведение человека, допущенное им под влиянием непреодолимого физического принуждения со стороны другого лица или других лиц. Под ним понимается физическое воздействие на человека (например, нанесение ему побоев) с целью заставить его совершить общественно опасное действие. Для того чтобы физическое принуждение исключало уголовную ответственность, необходимо, чтобы деяние совершалось вопреки воле лица, действующего по принуждению. Не может, например, отвечать за повреждение чужой вещи лицо, которое умышленно толкнули, чтобы оно повредило эту вещь.

Если физическое принуждение не исключало для лица возможность действовать по своей воле, то оно не освобождается от уголовной ответственности, однако примененное к нему насилие при этом рассматривается как обстоятельство, смягчающее ответственность при назначении наказания.

Определенное уголовно-правовое значение имеет и психическое принуждение. Под ним обычно понимается угроза причинением какого-либо вреда (в том числе и физического) с целью заставить человека совершить общественно опасное деяние.

Однако психическое насилие не следует сводить лишь к угрозам. В прессе, например, описывался случай, когда Т. — врач-психиатр, владеющий методами и средствами психотерапии, — воздействовал на своих пациентов (в основном молодых людей), в результате чего те совершали различного рода противоправные действия (часто в отношении своих родителей), покушались на самоубийство, нередко «подопытным» причинялся серьезный вред их здоровью²¹. Теми же, в принципе, средствами пользовались и руководители известных изуверских сект типа «Белое братство» и «Аум Синреке», деятельность которых также попала в сферу уголовной юстиции.

Психическое принуждение (насилие) обычно не исключает волевого характера действия, и поэтому оно по общему правилу не исключает уголовной ответственности лица, совершившего под его влиянием предусмотренное уголовным законом общественно опасное деяние. Вместе с тем, как и физическое, психическое принуждение признается обстоятельством, смягчающим уголовную ответственность. Психическое принуждение может исключать уголовную ответственность лица, действовавшего под его влиянием, лишь тогда, когда это лицо действовало в состоянии крайней необходимости. Например, кассир, который под угрозой немедленного лишения его жизни передает преступникам деньги, освобождается от уголовной ответственности, так как жизнь человека дороже любых материальных ценностей (содержание понятия крайней необходимости будет раскрыто в комментарии к ст. 39 УК).

Таким образом, уголовно-правовое действие представляет собой общественно опасное, волевое и активное поведение человека.

Как было уже отмечено, преступление с объективной стороны может быть совершено не только путем действия, но и путем бездействия. Под уголовно-правовым бездействием понимается общественно опасное, волевое и пассивное поведение. Оно заключается в несовершении лицом тех действий, которые оно должно было и могло совершить в силу лежащих на нем обязанностей. Пассивность поведения лица — это не физическая его (поведения) характеристика, а социальная. В физическом смысле лицо может вести себя очень активно, но, если оно при этом не выполнило определенной обязанности, нарушив уголовно-правовой запрет, налицо уголовно-правовое бездействие. Например, лицо отказывается от дачи показаний в качестве свидетеля, уклоняясь от явки в суд (ст. 308 УК РФ), и при этом работает на своем огороде. В физическом смысле оно действует (убирает, например, овощи), в уголовно-правовом — бездействует (уклоняется от дачи показаний в качестве свидетеля).

Обязанность лица действовать может возникать по различным основаниям. Во-первых, из указания закона. Так, закон обязывает совершеннолетних детей оказывать материальную помощь нетрудоспособным родителям, а родителей — содержать несовершеннолетних детей. Злостное нарушение этой обязанности наказывается в уголовном порядке (ст. 157 УК РФ). Во-вторых, обязанность действовать может возникнуть в силу избранной профессии. Например, врач в соответствии со своей профессией обязан оказывать помощь больным и невыполнение им этой обязанности без уважительных причин влечет уголовную ответственность (ст. 124 УК РФ). В-третьих, такая обязанность может возникнуть в силу принятых на себя обязательств. Так, лицо, вызвавшееся следить за малолетним ребенком, будет отвечать в уголовном порядке, если из-за небрежного, невнимательного отношения лица к выполнению этой обязанности ребенок погибнет (ст. 125 УК РФ). Наконец, в-четвертых, обязанность действовать может возникнуть также из поведения лица, ставящего в реальную опасность охраняемые уголовным законом объекты. Например, водитель автомашины, совершивший наезд на человека, обязан доставить потерпевшего в ближайшее лечебное учреждение или оказать ему иную помощь. Невыполнение лицом этой обязанности влечет уголовную ответственность.

Как и уголовно-правовое действие, бездействие носит уголовно-правовой характер лишь тогда, когда оно является волевым. Пассивное поведение, лишенное волевого характера, не влечет уголовной ответственности. Поэтому так же, как и при действии, уголовная ответственность за бездействие не наступает, если оно совершено под влиянием непреодолимого физического принуждения. Так, охранник не может отвечать за то, что не воспрепятствовал хищению вверенного под его охрану имущества, если преступники связали его и лишили возможности сопротивляться или звать на помощь. Психическое насилие при бездействии рассматривается и как смягчающее обстоятельство при назначении наказания.

Не имеет уголовно-правового характера и пассивное поведение человека, допущенное им под влиянием непреодолимой силы природы. Под непреодолимой силой понимается такое воздействие объективных факторов (стихийных сил природы, животных, болезненных процессов), в силу которых человек лишен возможности физически действовать. Непреодолимая сила исключает уголовную ответственность потому, что лицо не в состоянии преодолеть препятствия на пути к выполнению лежащей на нем обязанности действовать. Не может, например, быть признано преступным поведение врача, не оказавшего больному помощь вследствие того, что врач сам был тяжело болен или путь к пациенту преграждает разлившаяся река и врач не смог переправиться через нее.

Однако понятие непреодолимой силы не является абсолютно неизменным. Конкретное решение этого вопроса зависит от установления круга обязанностей лица и тех требований, которые предъявляются к нему в определенной ситуации. Например, пожар является непреодолимой силой для обычного гражданина, в связи с чем его нельзя привлечь к уголовной ответственности за оставление лица в горящем доме. Однако для пожарного по профессии это обстоятельство не может исключать ответственности. Такое упомянутое уже обстоятельство, как разлив реки, признаваемое для врача непреодолимой силой на пути к выполнению его профессиональных задач, не может быть признано таковым для военнослужащего, который обязан преодолевать любые препятствия, являющиеся преградой на пути к выполнению отданного ему боевого приказа (даже с риском для своей жизни).

8. Каждое уголовно-правовое деяние вызывает определенные изменения в охраняемых уголовным законом объектах, которым причиняется вред или которые ставятся под непосредственную угрозу причинениям вреда. Преступное последствие (результат) — это и есть причинение определенного вреда объектам уголовно-правовой охраны в результате совершенного общественно опасного деяния (действия или бездействия). Преступные последствия могут быть классифицированы на две основные группы:

1) материальные;

2) нематериальные.

Первые подразделяются на последствия имущественного характера (хищение имущества, его уничтожение, повреждение и т. д.) и причинение вреда жизни и здоровью граждан (например, причинение смерти, телесных повреждений). Вторые (нематериальные) выражаются в нарушении нормальной деятельности учреждений и предприятий или общественного порядка (должностные преступления, преступления против порядка управления, хулиганство и др.) и в нарушении чести и достоинства граждан и их личных неимущественных прав (так называемый моральный вред при клевете, оскорблении, преступном нарушении авторских и изобретательских прав и других преступлениях).

В зависимости от характера вредных изменений в охраняемых уголовным законом объектах диспозиции статей Особенной части УК РФ конструируют объективную сторону состава преступления двояким образом. В ряде случаев наличие оконченного состава преступления уголовный закон связывает лишь с наступлением определенных, указанных в законе последствий. Такие преступления именуются преступлениями с материальными составами. К ним относятся убийства, телесные повреждения, кража и многие другие преступления.

В других случаях уголовный закон считает преступление оконченным после совершения общественно опасного деяния (действия или бездействия) независимо от наступления определенных общественно опасных последствий. Например, заведомое оставление без помощи лица, находящегося в опасном для жизни или здоровья состоянии (ст. 125 УК РФ), считается оконченным преступлением независимо от того, заболел ли тяжело или умер вследствие этого потерпевший или же он был спасен, так как последствия в этом случае находятся за пределами состава преступления. Данная уголовно-правовая норма связывает совершение преступления лишь с фактом оставления потерпевшего в опасном для жизни состоянии. Такие преступления в теории уголовного права называются преступлениями с формальными составами.

Следует иметь в виду, что в реальной действительности любые преступления, в том числе и формальные, всегда влекут какие-то вредные изменения в окружающей действительности, в охраняемых уголовным законом объектах (в принципе, нет и не может быть беспоследственных преступлений). Однако указанные изменения и последствия не включены законодателем в состав формальных преступлений и при решении вопроса о наличии или об отсутствии в деянии состава преступления не принимаются во внимание. Разумеется, эти последствия могут иметь уголовно-правовое значение, но не для определения состава соответствующего преступления, а как обстоятельства, смягчающие или отягчающие ответственность при назначении наказания. Например, для наличия состава злостного уклонения от уплаты средств на содержание нетрудоспособных родителей (ст. 157 УК РФ) не требуется, чтобы в результате этого пострадавшим был причинен какой-то серьезный вред. Однако в том случае, когда родители в результате этого, допустим, тяжело заболели, это обстоятельство на основании ст. 63 УК РФ будет учтено в качестве отягчающего при назначении наказания.

Законодатель избирает тот или иной способ конструирования объективной стороны преступления (материальные или формальные составы) не произвольно, а с учетом и в зависимости от характера и специфических особенностей общественной опасности соответствующего преступления и особенностей уголовно-правовых мер борьбы с ним (особенно их возможностей). В одних случаях законодатель прибегает к конструкции формальных преступлений ввиду невозможности конкретного определения характера общественно опасных последствий преступного деяния или значительной трудности такого определения. При этом учитывается также трудность процессуального доказывания наличия определенных последствий в практической деятельности органов уголовной юстиции. Например, клевета, т. е. распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство другого лица или подрывающих его репутацию (ст. 129 УК РФ), посягает на честь и достоинство личности. Последствием этого преступления является причинение вреда чести и достоинству. Если бы законодатель включил это последствие в состав клеветы, то всякий раз следователь и суд должны были бы решать вопрос о наличии или об отсутствии состава клеветы в зависимости от того, насколько сильно опозоренным чувствовал себя потерпевший из-за распространенных о нем заведомо ложных измышлений. Разумеется, установить это очень сложно, так как в одной ситуации и для одного потерпевшего такие клеветнические сведения будут причиной серьезных переживаний, а для другого пройдут незамеченными (а, например, для представителей шоу-бизнеса скандальность таких сведений может послужить и рекламой). Сам факт причинения вреда при клевете не поддается точному установлению, а определение его размера вряд ли возможно. Поэтому законодатель справедливо не стал связывать наличие этого состава с наступлением конкретного последствия. Чаще всего так поступает законодатель в случаях причинения вреда в результате преступления в сфере охраны конституционных прав и свобод граждан и моральной сфере.

В других случаях, хотя конкретизация вредных последствий, в принципе, бывает и возможна, законодатель не включает их в состав преступления потому, что преступление имеет высокую степень опасности уже в момент совершения самого деяния. Так, последствия лежат за пределами составов таких опасных преступлений, как разбой (ст. 162 УК РФ), вымогательство (ст. 163 УК РФ). Если бы эти составы преступлений были сконструированы по-другому, как материальные, то они считались бы оконченными лишь при наступлении определенных последствий (завладение имуществом). Очевидно, что такая конструкция не отвечала бы интересам охраны личности и могла бы нанести ущерб борьбе с этими опасными преступлениями.

9. Причинная связь есть признак объективной стороны материальных преступлений. Речь об ответственности лица за наступившие общественно опасные последствия (при наличии, разумеется, вины) может пойти только тогда, когда они находятся в причинной связи с совершенным им общественно опасным действием или бездействием. При отсутствии причинной связи уголовная ответственность за наступление вредных последствий исключается.

Причина — это философская категория, отражающая одну из форм всеобщей объективной связи, взаимозависимости и взаимообусловленности предметов, явлений и процессов, происходящих в природе и обществе.

Под причиной понимается явление, которое закономерно, с внутренней необходимостью порождает другое явление, рассматриваемое как следствие. Это философское понимание причинности является общим для всех отраслей знаний, и поэтому оно применимо и к причинной связи в уголовном праве.

Материалистическая философия рассматривает причинную связь как объективно существующую, как одну из форм всеобщего взаимодействия природы и общества. Существуя объективно, независимо от нашего сознания, причинная связь может быть познана человеком. Разумеется, не все причины и закономерности объективного мира сразу становятся доступными человеческому сознанию. Но тем не менее, накапливая знания об объективном мире, человек последовательно познает его, открывает новые и новые его тайны. Объективный характер причинных связей и их доступность для познания человеком можно проиллюстрировать, например, на истории медицины. Человек в определенные исторические времена не знал причины многих заболеваний, от которых умирали люди (туберкулез, полиомиелит и др.), но причины этих болезней существовали. В дальнейшем ученые выяснили причины этих болезненных процессов и смогли активно воздействовать на них, успешно осуществляя их лечение и профилактику.

Объективный характер причинных связей имеет важное значение и для уголовного права. Следственные органы и суд при расследовании и судебном рассмотрении уголовного дела устанавливают не какую-то воображаемую связь между общественно опасным поведением лица и вредными последствиями этого поведения, а объективную, существующую вне сознания следователя и суда причинную связь. Однако процесс установления причинной связи не всегда является простым. Представление человека о причинных закономерностях нередко несколько упрощает их, абсолютизируя одни стороны процессов объективной действительности и преуменьшая значение других. В связи с этим следствие и суд для установления причинной связи по уголовному делу прибегают к помощи различного рода специалистов и экспертиз.

Начиная примерно с середины (а особенно с конца) XIX в. научная юридическая мысль в области уголовного права была подчинена поискам приемлемой теории причинной связи, которая, с одной стороны, давала бы определенное философское обоснование понятия причинной связи, а с другой — была бы положительно воспринята практикой правосудия по уголовным делам. И первой такой теорией, которая довольно длительное время не только господствовала в уголовно-правовой науке, но и разделялась на практике, была так называемая теория эквивалентности. Эта теория признавала причинную связь между действием человека и наступившим в результате его преступным последствием тогда, когда это действие было необходимым предшествующим условием (conditio sine qua non) результата. Но каким образом практически устанавливалось, что то или иное действие в самом деле было не просто условием наступления результата, а именно его необходимым условием? Делалось это методом мысленного исключения. Для этого из всех предшествующих наступлению результата условий мысленно исключалось то действие, которое мы хотим считать причиной наступившего результата. Если при таком подходе оказывалось, что без этого действия последствие не наступало бы, то делался вывод, что именно это действие и было необходимым условием наступления результата, т. е. его причиной. Если же получалось, что и при мысленном исключении интересующего действия из числа других условий наступления результата последний все равно наступал, то делался вывод, что данное действие нельзя было признать необходимым условием наступления результата, а значит, его нельзя было считать причиной этого результата.

Теория эквивалентности вначале получила широкое распространение не только в Европе, но, например, и в Японии. Однако вскоре и она перестала удовлетворять как теоретиков, так и практиков. Перестала удовлетворять по той причине, что на ее основе можно было решать вопрос об уголовной ответственности за очень далеко идущие (самые отдаленные) последствия совершенного лицом деяния. Интересно, что против нее прежде всего выступили представители науки гражданского права (цивилисты). Очень остроумно высмеял настоящую безбрежность теории эквивалентности немецкий цивилист П. Эртманн: «Если мой пес надоедает прохожему и он вследствие этого изменяет маршрут своей ежедневной прогулки, а затем, спустя несколько недель, этот прохожий попадает под автомобиль, гуляя по вновь избранному маршруту, то я должен буду нести ответственность, ибо если бы моя собака не вела себя определенным образом, то прохожий не изменил бы прежнего направления своей прогулки и не попал бы под автомобиль»²².

В чем же была причина ошибочности указанной теории, приводившей действительно к крайне широкому пониманию того, что следует считать за причину совершенного лицом действия? Ошибка заключалась в том, что сторонники теории эквивалентности все предшествующие условия наступления результата считали равноценными вне зависимости от того, являются ли они близкими или отдаленными. Все условия поэтому признавались одинаковыми, т. е. одинаково значимыми для признания любого из них причиной. В связи с этим исходя из теории эквивалентности можно было признать причиной убийства не только, например, действия непосредственного убийцы, сделавшего смертельный выстрел в потерпевшего, но и того, кто продал оружие убийце (при мысленном исключении последнего действия преступный результат не наступил бы, значит, продажа оружия есть conditio sine qua non наступления этого результата).

Неудача теории уголовного права обосновать слишком широкий подход к определению причинной связи привела ученых-криминалистов в разных странах к мысли о необходимости сузить рамки теории эквивалентности, существенным образом ограничив пределы действия причины.

Попыткой преодолеть слишком широкие возможности объективных оснований уголовной ответственности, определяемых теорией эквивалентности, являлась и распространенная в английском уголовном праве (как в науке, так и практике) так называемая теория ближайшей причины. По признанию самих английских авторов, это понятие не имеет точных границ. Твердо установленным считается лишь положение о том, что «существует известный предел, за которым право отказывается следить за цепью причинности, почему и самое действие за этим пределом рассматривается как слишком отдаленное, чтобы быть виновным». Думается, что, в принципе, посылку о том, что при установлении причинных связей в уголовном праве должны быть какие-то разумные временные пределы (они не могут быть беспредельными), за которыми те или иные условия теряют значение причин, следует признать правильной. Другое дело, как опять-таки определить эти пределы? К. Кенни откровенно признается, что доктрина не смогла «сформулировать общее правило, устанавливающее такой предел»²³. Практика же выработала лишь ряд положений, касающихся решения этих вопросов по тем или другим категориям уголовных дел. Так, в английском праве сохранилось давнее правило, согласно которому никто не может быть осужден за убийство, когда лицо, подвергшееся нападению и получившее ранение, прожило год и один день после причинения ему повреждения²⁴.

По делам о транспортных преступлениях английскими судами выработано следующее правило: «Если вследствие небрежности машиниста поезда создается опасность крушения и какой-либо пассажир, считая крушение неизбежным, выскочит из поезда и в результате погибнет, то вопрос о том, была ли небрежность машиниста причиной смерти пассажира, решается различно, в зависимости от того, выскочил бы при этих условиях человек со средним самообладанием или же это сделал бы лишь человек, отличающийся большой боязливостью»²⁵.

Определенным противовесом теории эквивалентности была, как уже отмечалась в авторском предисловии к Комментарию, и теория адекватной причинности. Она считала причиной преступного результата такие действия, которые вообще, а не только в данном конкретном случае способны повлечь наступление рассматриваемых преступных последствий. Так, согласно данной теории, нельзя признать наличие причинной связи между, например, относительно легким ударом по голове и наступившей затем смертью потерпевшего, если тот незадолго до этого перенес болезнь мозга (допустим, был прооперирован по этому поводу). Поскольку наступление смерти здесь не является типичным, этот результат не соответствует легкому удару и ему неадекватен, постольку указанный легкий удар по голове нельзя признать причиной смерти потерпевшего. Очевидно, что в данном случае принимается во внимание не объективный характер причинной связи, а он заменяется субъективным представлением, к примеру, судьи о типичности или нетипичности наступившего результата от совершенных лицом действий. Дело, однако, заключается в том, что о типичной причине можно говорить лишь в абстракции. В реальной же действительности вопрос ставится не в плоскости типичности или нетипичности причины, а в решении вопроса о том, есть она, т. е. причинная связь, или нет, и судью мало должна интересовать ее типичность. Конечно же, конкретная причинная связь между действиями лица и наступившими в результате этого действия последствиями далеко не всегда является типичной, но это, однако, не является поводом для непризнания связи между указанными явлениями как причины.

Начиная примерно с 1930-х гг. теория российского уголовного права (в то время — теория советского уголовного права) также пыталась сузить слишком широкие рамки объективных оснований уголовной ответственности, установленные теорией эквивалентности. Наибольшее распространение в отечественной уголовной науке получила теория необходимого причинения, впервые обоснованная А. А. Пионтковским²⁶. В основу этой теории автор положил качественное различие между философскими категориями необходимости и случайности. Вначале необходимо установить, что интересующее нас действие того или иного лица было одним из необходимых условий наступления преступного результата (как и в теории эквивалентности). После получения положительного ответа на этот вопрос необходимо решить, явилось ли наступление соответствующего последствия необходимым или случайным. «Необходимое последствие есть проявление закономерности развития данного явления, оно внутренне ему присуще. Случайное последствие закономерно не вытекает из данного явления, хотя оно само причинно обусловлено. Оно наступает потому, что в своем развитии данная закономерность переплетается с действиями других посторонних для нее обстоятельств». В связи с этим уголовная ответственность ни при каких условиях не должна быть связана со случайными последствиями человеческого поведения. «Вопрос об ответственности за наступившие последствия может быть поставлен и положительно решен лишь тогда, когда эти последствия были необходимыми, закономерными последствиями совершенного лицом действия, имели в нем свое основание»²⁷.

Такая позиция действительно отражает содержание философских категорий необходимости и случайности. Отечественная философская наука исходит из того, что случайность, в отличие от необходимости, — это то, что имеет основание не в сущности самих явлений, процессов, событий, вещей, а в другом — в том, что вытекает не из внутренних связей и отношений, а из побочных или внешних связей, и в силу этого соответствующее явление может произойти, но может и не произойти. Потерпевшему, допустим, было причинено легкое ранение, но по пути в больницу тот попал под машину и вследствие этого погиб. Его смерть внутренне не вытекает из обычного развития нанесенного ему ранения, не является необходимой. Она случайна, так как наступает в результате присоединившихся к действию субъекта нанесения ранения побочных обстоятельств (в данном случае автотранспортное происшествие). Потерпевший мог попасть под колеса автомобиля, но мог и не попасть, и тогда развитие события происходило бы совершенно иначе. Поэтому в основание ответственности того, кто ранил потерпевшего, с объективной стороны можно положить только действия лица по нанесению потерпевшему ранения. Смерть же потерпевшего под колесами автомобиля как случайная не может быть признана причиной нанесенного ему ранения.

Между сторонниками теории необходимого причинения возникает иногда противоречие при решении вопроса о наличии или об отсутствии причинной связи, когда наступлению общественно опасного результата содействовали особые свойства организма потерпевшего.

Так, А. А. Пионтковский считал, что особые свойства организма потерпевшего не могут придать ей случайный характер. Последствие будет закономерно вытекать из действия потерпевшего, хотя бы в его возникновении эти свойства сыграли весьма существенную роль. «Наступивший результат будет необходимым последствием совершенного действия в случаях, когда от нанесения тяжелой раны наступила смерть потерпевшего или когда смерть потерпевшего наступила от сравнительно легкого удара вследствие перенесенной им недавно мозговой болезни. В этом случае наступивший результат — смерть потерпевшего — внутренне присущ действиям лица, совершенным в данных условиях, закономерно из них вытекает»²⁸.

Однако Н. Д. Дурманов (также сторонник теории необходимого причинения) считал, что во втором случае (т. е. когда лицо умирает от легкого удара вследствие недавно перенесенной мозговой болезни) имеется случайное последствие, которое, следовательно, свое основание имеет в другом и для которого данное действие и порожденные им явления были не причиной, а только одним из условий²⁹.

В судебной же практике были решения в пользу как одной, так и другой точки зрения на этот счет. Приведем два примера из практики ВС РСФСР и ВС СССР, ставшие почти классическими, поскольку несколько десятилетий они обсуждались на страницах учебников по уголовному праву.

Пример первый. С. довольно сильно ударила рукой по голове 13-летнего мальчика К. В тот же вечер мальчик занемог, а через неделю умер. В соответствии с судебно-медицинской экспертизой ВС РСФСР установил, что смерть последовала от паралича сердца вследствие воспаления мозговых оболочек, причиной чего явился удар в голову, отчего получилось расхождение костных швов. ВС РСФСР указал, что при наличии старого процесса воспаления среднего левого уха удар для К. был смертельным³⁰. Таким образом, несмотря на то что наступлению смерти потерпевшего сопутствовали особые свойства организма потерпевшего, ВС РСФСР признал наличие причинной связи между действиями обвиняемой и наступившей смертью мальчика.

Другой пример. П. был признан виновным в том, что, проезжая в повозке, запряженной лошадью, по одной из улиц города, сделал крутой поворот и наехал на игравшую на тротуаре пятилетнюю девочку, которая получила повреждения в области головы. Она была доставлена в больницу, где через 17 дней умерла. Судебно-медицинская экспертиза установила, что девочка получила легкие телесные повреждения, однако вследствие сильного истощения организма ребенка, вызванного только что перенесенной болезнью, незначительные повреждения мягких тканей лица от столкновения с повозкой явились источником заражения всего организма, что и вызвало смерть. ВС СССР определил по этому делу, что при наличии указанных обстоятельств, поскольку неосторожными действиями П. потерпевшей К. нанесены легкие телесные повреждения, а смерть девочки наступила от инфекционного процесса, вспыхнувшего в связи с ранее перенесенной болезнью, причинная связь между действиями П. и наступившими последствиями — смерть К. — отсутствует³¹.

До сих пор судебная практика (особенно судов нижнего звена) с переменным успехом склоняется то к одному, то к другому варианту решения. Нам же кажется, что правильной является позиция А. А. Пионтковского, считавшего, как уже отмечалось, что особые свойства потерпевшего не придают причинной связи случайный характер, а сохраняют за ней значение необходимой причинной связи. В этих случаях надо лишь правильно сформулировать вопрос. Он должен быть сформулирован примерно так: «Есть ли необходимая причинная связь между действием, совершенным обвиняемым в отношении потерпевшего, обладающего особыми свойствами организма, и наступившими в результате этого (т. е. как действий обвиняемого, так и особых свойств потерпевшего) преступными последствиями?» Конечно же, при такой постановке вопроса возможен лишь один правильный ответ: да, такая необходимая причинная связь здесь присутствует. Иной ответ отбрасывает нас к теории адекватной причинности: нетипичная причинная связь не имеет значения для уголовной ответственности. Но все дело в том, что для конкретного дела понятие типичного или нетипичного не должно существовать (оно годится только для абстрактных рассуждений).

Определенные трудности возникают и в случаях, когда течение причинной связи осложняется тем, что в цепь причинности вклиниваются привходящие (извне) силы. В. Н. Кудрявцев выделяет, например, следующие разновидности причинной связи, осложненной вмешательством привходящих сил: вмешательство сил природы и технических процессов, деятельность невиновного лица, вина потерпевшего, преступное поведение других лиц³². Например, потерпевшему был нанесен ножевой удар в живот (сам по себе несмертельный), однако хирург, зашивая рану, оставил в брюшной полости раненого марлевую салфетку, в результате чего тот через три дня скончался от острого воспаления брюшины. Или, допустим (это также пример из реальной судебной практики), шофер в нарушение правил дорожного движения посадил грузчиков в кузов самосвала. В пути следования один из них выпрыгнул из машины, попал под колесо и был раздавлен. В обоих случаях суд не признал наличия причинной связи между действиями причинившего ранение в живот и между нарушением водителем самосвала правил дорожного движения и наступившим в обоих случаях смертельным исходом для потерпевшего. Смерть и в том, и в другом случае не вытекает с необходимостью из указанных действий, она случайна по отношению к этим действиям, и причина ее лежит в иных действиях других лиц (в первом случае — преступная небрежность хирурга, во втором — грубая неосторожность самого потерпевшего).

Кто-то может возразить, что в конечном счете при указанных выше противоположных решениях относительно наличия или отсутствия причинной связи, осложненной, к примеру, особыми свойствами потерпевшего, нет принципиальной разницы. Да, в случаях, когда причинитель вреда, например, не осведомлен об особенностях здоровья потерпевшего, это действительно освобождает субъекта от уголовной ответственности за отсутствием его вины. Но дело меняется, если выясняется, что виновный знает о соответствующих аномалиях организма потерпевшего, способствующих наступлению преступного результата. Тогда в одном случае (в случае признания причинной связи необходимой) он будет отвечать за соответствующее умышленное преступление (например, убийство), а в другом при решении суда об отсутствии такой причинной связи будет оправдан за отсутствием состава преступления. Во втором случае вопрос о вине не возникает вообще вследствие отсутствия объективных оснований уголовной ответственности. И таким образом различный подход с разных философских позиций приводит нас (а суд — в первую очередь) к разным в чисто практическом плане (в уголовно-правовом смысле) решениям.

Любая причинная связь, в том числе и причинная связь в уголовном праве, характеризуется рядом признаков. Наиболее общим признаком любых причинных связей является их многозначность. Это означает, что в реальной действительности редко бывают ситуации, когда одно последствие порождается одной причиной. Обычно сама причина вызывается рядом обстоятельств и в свою очередь порождает также не одно, а несколько самых разнообразных явлений — последствий. В связи с этим причинная связь чаще всего есть не взаимодействие двух явлений, а совокупность ряда явлений. Нередко причина и следствие отделены друг от друга целой цепочкой других явлений и обстоятельств, которые выступают в виде связывающих причину и следствие звеньев. Поэтому причинная связь — это необязательно связь между «соседними» по внешней последовательности событиями.

Преступное последствие также может быть следствием не одного деяния, а нескольких, и в этом случае необходимо учитывать всю совокупность причин. Например, строители не поставили ограждение около выкопанной через дорогу траншеи, а шофер, который ехал ночью, не проявил должной внимательности, в результате чего произошла авария, в которой погиб пассажир. В таких случаях необходимо устанавливать наличие причинной связи между каждым общественно опасным деянием и наступившим последствием. При этом необходимо проследить характер взаимосвязи этих обстоятельств и объективную значимость каждого из них для наступления преступного последствия. Случаи наступления единого преступного последствия в результате множественности причин вовсе не означают, что обязательно будет дана и одна уголовно-правовая оценка. Причинение одного последствия разными лицами может образовать разные составы преступлений и, соответственно, квалифицироваться по различным статьям Особенной части УК РФ. В приведенном примере действия строителей будут квалифицироваться как нарушение правил при производстве строительных работ по ст. 216 УК РФ, а действия шофера — как нарушение правил дорожного движения и эксплуатации транспортных средств (ч. 2 ст. 264 УК РФ).

При решении вопроса о наличии или об отсутствии причинной связи между общественно опасным деянием и общественно опасным последствием при расследовании или судебном рассмотрении уголовного дела, не ограничиваясь установлением того, наступили ли в реальной действительности общественно опасные последствия, необходимо установить, совершено ли при этом общественно опасное деяние, содержащее признаки соответствующего состава преступления. Это обстоятельство необходимо в первую очередь учитывать в тех случаях, когда признаком объективной стороны состава преступления является нарушение определенных правил или инструкций. Например, если в результате наезда шофера последовала смерть пешехода, то нельзя сразу же решить вопрос о наличии причинной связи между действиями шофера (наездом) и наступившим последствием (смерть потерпевшего). Необходимо выяснить, нарушил ли шофер какие-то специальные правила (правила безопасности движения и эксплуатации транспортных средств), так как смерть пешехода могла наступить и не в результате нарушения этих правил. Во всех подобных случаях нарушение соответствующих правил входит в объективную сторону преступного деяния, и при отсутствии такого нарушения соответствующий состав преступления также отсутствует.

Российская уголовно-правовая наука проводит принципиальное различие между причинами и условиями (даже необходимыми). Условия, в отличие от причины, — это явления, которые сами по себе не могут непосредственно породить другое явление (следствие), но, сопутствуя причинам и влияя на них, обеспечивают определенное их развитие. Условия иногда играют значительную роль в развитии причинной связи. Они могут обеспечить действие причины, т. е. способствовать наступлению следствия, но могут и тормозить развитие причинной связи. Причина же, в отличие от условия, с внутренней закономерностью порождает определенные последствия.

Причиной, а не условием определенное событие является лишь тогда, когда установлено, что соответствующее последствие вызвано именно данным, а не другим явлением. Последнее же, как уже было отмечено при характеристике концепций причинной связи, решается на основе определения того, является связь между рассматриваемыми событиями необходимой или случайной. Необходимой связь является в том случае, когда она обусловлена внутренним развитием данного деяния, присущими ему особенностями и той конкретной ситуацией, в которой оно происходит. Причинную связь, обусловливающую наступление преступного результата «без присоединения других независимых сил, в частности без вмешательства других человеческих поступков», В. Н. Кудрявцев называл прямой причинной связью³³.

Случайной связь будет признана тогда, когда последствия не являются результатом внутреннего развития определенного деяния, а вызываются иными причинами и обстоятельствами. Преступный результат в этих случаях наступает потому, что к соответствующему деянию присоединяются какие-то побочные обстоятельства. Вернемся к рассмотренному уже случаю вмешательства иных событий, в том числе и независящих от поведения других лиц, в ход течения причинной связи. Например, одно лицо причинило другому легкий вред здоровью (ст. 115 УК РФ). В нанесенную ранку попали бациллы столбняка, болезнь была запущена, и потерпевший умер. В этом случае необходимая причинная связь существует лишь между действиями лица и причинением легкого вреда здоровью потерпевшего. С наступлением же смерти потерпевшего его действия причинно не связаны, так как это последствие не вытекает с внутренней необходимостью из поведения лица, причинившего легкий вред здоровью потерпевшего, а вызвано присоединением к нормальному ходу развития причинной связи побочных обстоятельств. Смерть потерпевшего наступила не из-за причинения легкого вреда здоровью, а из-за попадания в ранку болезнетворных бактерий. В связи с этим в рассмотренном случае лицо может быть привлечено к уголовной ответственности лишь за причинение легкого вреда здоровью.

Причинная связь исследуется и выявляется именно такой, какой она реально была в объективной действительности. Иногда результат может быть вызван исключительными особенностями или свойствами потерпевшего или предмета посягательства либо специфическими особенностями обстановки совершенного общественно опасного деяния. Однако если результат наступил именно в этих специфических условиях, то, как уже отмечалось, следует признать наличие необходимой причинной связи.

По общему правилу причинная связь устанавливается в преступлениях с материальным составом — между совершенным общественно опасным деянием (действием или бездействием) и наступившими общественно опасными последствиями. Однако причинная связь устанавливается и в некоторых формальных преступлениях. Речь идет о таких преступлениях с формальным составом, в которых признаком объективной стороны является создание лицом реальной возможности наступления соответствующего ущерба (при фактическом наступлении таких последствий). Например, ст. 247 УК РФ предусматривает уголовную ответственность за производство запрещенных видов опасных отходов, транспортировку, хранение, захоронение, использование или иное обращение радиоактивных, бактериологических, химических веществ и отходов с нарушением установленных правил, если эти деяния создали угрозу причинения существенного вреда здоровью человека или окружающей среде. В таких случаях ввиду отсутствия в реальной действительности конкретных последствий возникает необходимость исследования вопроса о возможности развития причинной связи, т. е. такой, которая должна была бы иметь место, если такие-то обстоятельства, не зависящие от воли лица, совершившего общественно опасное деяние, не помешали наступлению общественно опасного последствия. Установление возможного (предполагаемого) характера развития причинной связи в случаях, когда определенное явление создавало реальную возможность наступления определенных последствий, не противоречит положению об объективном характере причинных связей.

Реальная возможность наступления вредных последствий является не только субъективным предположением о ходе развития возможных событий. Она носит и объективный характер, поскольку реальная возможность создает такую ситуацию, при которой одно явление по своим объективным качествам в определенной обстановке закономерно порождает другое явление. В уголовном праве в качестве такого явления выступает общественно опасное деяние, которое создает реальную возможность наступления общественно опасного последствия. Это вредное последствие не наступает исключительно в силу каких-то случайных обстоятельств, которые извне присоединяются к развитию причинной связи.

Установление причинной связи необходимо не только при совершении общественно опасного действия, но и при общественно опасном бездействии. Так же как и действие, бездействие человека производит определенные изменения в окружающем мире. Следует отметить, что в УК РФ в отдельных случаях прямо указывается на необходимость причинной связи между бездействием и вредными последствиями. Например, ч. 1 ст. 293 УК РФ (халатность) предусматривает уголовную ответственность в том числе и за неисполнение должностным лицом своих обязанностей, причинившее крупный ущерб, т. е. существенное нарушение прав и законных интересов. В связи с этим все требования и условия установления причинной связи при совершении преступления путем активного действия применимы и к установлению причинной связи между общественно опасным бездействием лица и наступившими вследствие этого общественно опасными последствиями. Выяснение причинной связи при бездействии обладает особенностью, объясняемой социальной и юридической характеристикой бездействия. Как было отмечено, бездействие в уголовно-правовом смысле — это всегда невыполнение лицом лежащей на нем обязанности. Только в том случае, когда на лице лежала обязанность активного поведения, совершения определенных действий и оно не выполнило этих обязанностей, вследствие чего наступили общественно опасные последствия, можно говорить о наличии причинной связи между бездействием лица и наступившими последствиями. При отсутствии у лица такой обязанности вопрос о причинной связи между его бездействием и наступившими последствиями отпадает.

Особенность установления причинной связи при бездействии состоит и в необходимости решения при этом вопроса о том, могло ли соответствующее действие, которое обязанное лицо совершило бы, предотвратить наступление преступного результата. Причинная связь будет налицо только при положительном ответе на этот вопрос³⁴. Следует отметить, что некоторые авторы отрицают наличие причинной связи при бездействии³⁵.

В последние годы проблема причинной связи (несмотря на ее, казалось бы, «классическую» по времени протяженность не одного столетия) вновь стала привлекать пристальное внимание в теории уголовного права. В первую очередь в этом отношении следует выделить монографию А. А. Тер-Акопова «Преступление и проблемы нефизической причинности в уголовном праве» (М., 2003). В ней автор обосновывает официальную концепцию социального детерминизма применительно к уголовному праву. В основу исследования он кладет связи хотя и имеющие уголовно-правовое значение, но при этом характеризующиеся отсутствием непосредственной физической передачи материи, энергии и движения от причины к следствию. Особенной новизной отличаются такие аспекты авторского исследования причинности нефизических явлений в уголовном праве, как психическая и духовно-нравственная причинность (включая информационную природу последней).

10. Место совершения преступления — это определенная территория, на которой совершено преступление. Например, п. «г» ч. 1 ст. 258 УК РФ предусматривает наказание за незаконную охоту на территории заповедника, заказника либо в зоне экологического бедствия или в зоне чрезвычайной экологической ситуации, а п. «в» ч. 1 ст. 256 УК РФ к уголовно наказуемому относит незаконную добычу рыбы, морского зверя и иных водных животных или промысловых морских растений в местах нереста или на миграционных путях к ним.

11. Время совершения преступления как признак состава преступления — это определенный временной период, в течение которого может быть совершено преступление. Например, такие преступления, как воспрепятствование осуществлению избирательных прав или работе избирательных комиссий (ст. 141 УК РФ) и фальсификация избирательных документов, документов референдума (ст. 142 УК РФ), предполагают совершение их в определенное время — во время выборов в органы государственной власти и органов местного самоуправления или референдума.

В этих случаях и место, и время совершения преступления являются признаком объективной стороны состава преступления, отсутствие которого означает и отсутствие соответствующего состава.

12. Обстановка совершения преступления — это те объективные условия, при которых происходит преступление. Обстановка совершения преступления может оказать непосредственное влияние на наличие общественной опасности деяния и ее степень. Дело в том, что способность общественно опасного деяния причинять вред зависит не только от самого деяния (действия или бездействия), но и от окружающей обстановки, в которой оно происходит. Например, курение в степи и курение во взрывоопасном цехе приводит к различным последствиям. Если первое не является общественно опасным, то второе может привести к тяжким последствиям. Поэтому в ряде случаев законодатель конструирует объективную сторону преступления, вводя в нее характеристику обстановки совершения преступления, и в этом случае она является признаком состава. Например, ч. 1 ст. 359 УК РФ предусматривает уголовную ответственность за использование наемника в вооруженном конфликте или военных действиях. И в этом случае указанные условия использования наемника, т. е. обстановка вооруженного конфликта или военных действий, превращаются в необходимый признак объективной стороны данной разновидности наемничества. Преступления против военной службы, предусмотренные гл. 33 УК РФ, предполагают их совершение в мирное время. В соответствии с ч. 3 ст. 331 УК РФ уголовная ответственность за преступления против военной службы, совершенные в военное время либо в боевой обстановке, определяется законодательством РФ военного времени. И это не случайно, так как эти признаки значительно повышают общественную опасность указанных преступлений. Эта повышенная общественная опасность состоит в том, что преступление происходит тогда, когда военнослужащий находится в непосредственном соприкосновении с противником, выполняет боевую задачу и подобные действия военнослужащих могут серьезно ослабить боеспособность воинского подразделения.

13. Средства и орудия совершения преступления — это те орудия и приспособления, при помощи которых было совершено преступление. Использование преступником тех или иных средств также может существенно влиять на степень общественной опасности деяния. В тех случаях, когда соответствующие средства и орудия повышают его общественную опасность, они включаются законодателем в число признаков объективной стороны состава преступления. Так, применение при разбое оружия или предметов, используемых в качестве оружия, повышает общественную опасность деяния, и поэтому разбой с применением этих орудий преступления законодатель выделил в квалифицированный состав и предусмотрел за него повышенную ответственность (ч. 2 ст. 162 УК РФ).

14. Под способом совершения преступления понимаются те приемы и методы, которые использовал преступник для совершения преступления. Способ совершения преступления также очень часто может влиять на наличие или степень общественной опасности преступления, и в тех случаях, когда он повышает общественную опасность деяния, законодатель вводит его в число признаков соответствующего состава преступления. Так, если клеветнические сведения распространяются, например, в СМИ, уголовный закон предусматривает за такую клевету повышенную ответственность (ч. 2 ст. 129 УК РФ).

Действующее уголовное законодательство РФ конструирует диспозиции статей Особенной части УК РФ в зависимости от описания способа совершения преступления следующим образом:

а) в диспозиции содержится указание на единственный способ совершения преступления. Так, состав квалифицированного ложного доноса, совершенного «с искусственным созданием доказательств обвинения», влечет ответственность по ч. 3 ст. 306 УК РФ. Совершение данного преступления иным способом (при отсутствии других отягчающих обстоятельств) будет квалифицировано по ч. 1 этой же статьи;

б) диспозиция содержит точный перечень возможных способов совершения преступления. Например, ч. 2 ст. 141 УК РФ предусматривает уголовную ответственность за воспрепятствование осуществлению избирательных прав или права участвовать в референдуме, а также воспрепятствование работе избирательных комиссий или комиссий по проведению референдума, соединенное с подкупом, обманом, применением насилия либо угрозой его применения, совершенное лицом с использованием своего служебного положения или группой лиц по предварительному сговору или организованной группой. Воспрепятствование же иным способом образует состав этого же преступления без отягчающих обстоятельств (ч. 1 ст. 141 УК РФ);

в) диспозиция содержит примерный перечень возможных способов совершения преступления. В этих случаях преступление может быть совершено и иными, кроме перечисленных, способами. Например, ч. 2 ст. 167 УК РФ определяет квалифицированный состав уголовно наказуемого умышленного уничтожения или повреждения имущества, совершенного «путем поджога, взрыва или иным общеопасным способом»;

г) из формулировки диспозиции может вытекать, что совершение преступления возможно любым способом (например, ст. 125 УК РФ об ответственности за оставление в опасности).

В тех случаях, когда место, время, обстановка, средства и орудия, а также способ совершения преступления не являются признаками объективной стороны состава преступления, они, как было отмечено, не безразличны для уголовной ответственности, так как могут учитываться как смягчающие или отягчающие ответственность обстоятельства при назначении наказания или иметь важное доказательственное значение по уголовному делу.

15. К субъективным признакам относятся признаки, характеризующие субъект преступления (это вменяемость и возраст, которые исчерпывающе определены в самом Уголовном кодексе (см. комментарий к ст. 19–22)), и признаки субъективной стороны преступления.

Если объективная сторона преступления — это внешняя характеристика преступления (общественно опасное действие или бездействие, общественно опасное последствие, причинная связь, место, время, способ, обстановка, орудия и средства совершения преступления), то субъективная сторона является его внутренней (по отношению к объективной стороне) характеристикой. Это есть внутреннее, т. е. психическое, отношение преступника к совершенному им преступлению. К признакам, образующим субъективную сторону преступления, относятся: вина (ее специфическое содержание будет рассмотрено в комментарии к ст. 24 УК РФ), мотив и цель преступления, а также эмоциональное состояние лица в момент совершения преступления. Несмотря на различное содержание этих признаков, они объединяются в одну группу, образующую субъективную сторону преступления, потому что все они характеризуют процессы, происходящие в психике лица, совершающего преступление.

Следует отметить, что для следственной и судебной практики из всех элементов состава преступления наиболее сложной для установления и доказательства является именно субъективная сторона. И это вполне понятно, так как проникнуть в мысли, намерения, желания и чувства лица, совершившего преступление, гораздо труднее, чем установить объективные обстоятельства преступления. Не случайно известная пословица гласит, что «чужая душа — потемки». Поэтому не может и не должно быть какого-то общего подхода к установлению той или иной разновидности психического отношения лица к совершенному им общественно опасному деянию и его последствиям, к установлению его мотивов, целей и эмоций (аргументируемого соображениями «обычно так бывает», «чаще всего так поступают» и т. д.). Уместно вспомнить, что выдающийся русский литературный критик В. Г. Белинский, возражая против одинакового подхода к оценке поведения разных людей, отмечал: «Личности бесчисленны и разнообразны, как стороны духа человеческого, каждая существует потому, что необходима… Поэтому ничего нет несправедливее, как мерить чью-нибудь личность аршином другой личности, которая всегда или противоположна, или чем-нибудь разнится от нее». Поэтому такой типический (неиндивидуализированный) подход к оценке субъективной стороны преступления вполне вероятно может привести к грубейшим ошибкам в применении уголовного закона, а значит, и прав человека в сфере правосудия по уголовным делам.

Интересная ситуация, иллюстрирующая высказанные соображения, описана Ф. М. Достоевским в его романе «Братья Карамазовы». Один из главных героев романа — отставной поручик Дмитрий Карамазов — обвиняется в убийстве своего отца. Предполагается, что убийство совершено из-за 3 тыс. руб., недоплаченных отцом сыну и пропавших в момент убийства. Косвенные улики падают на Дмитрия. Одна из них заключается в том, что в ночь после убийства он закатил кутеж (с цыганами), истратив именно около 3 тыс. руб., которых до убийства у него не было. В качестве оправдания Дмитрий Карамазов объясняет, что в этот раз им было истрачено не 3 тыс. руб., а лишь половина этой суммы, причем, что очень важно, эти деньги у него были. Их происхождение он объяснил следующим образом. За месяц до происшедшей трагедии его бывшая невеста Верховцева передала ему 3 тыс. руб. для того, чтобы он переслал их ее родственнице в другой город. Однако Карамазов не сделал этого, разделив всю сумму на две половины, одну зашил в тряпку и повесил себе на шею (как он объяснял, «вместо ладанки»), а другую половину тут же прокутил. В ночь же убийства своего отца он истратил на новый кутеж и оставшуюся половину денег. В действительности так все и было. И для самого Карамазова имело принципиальное значение то, что он в первый раз истратил не все вверенные ему деньги, что у него оставалась возможность вернуть половину этих денег, а значит, он «подлец, но не вор». И это было серьезным нравственным оправданием для обвиняемого. Следствие же и присяжные не увидели в этом никакой разницы в нравственном смысле и поэтому отвергли объяснения Карамазова, признав его виновным в убийстве.

16. Мотив (от лат. moveo — двигаю) — побуждение, побудительная причина преступного поведения. Преступление (в психологическом плане) есть частный вид деятельности человека. Поэтому уголовно-правовое понятие мотива преступления должно опираться на определение мотива, даваемое в общей психологии. В психологической же науке под мотивом понимаются факторы активности личности, движущая сила, лежащая в основе поведения человека. Единодушно считая мотив исходной побудительной причиной, психологи, однако, расходятся во мнении о том, какие конкретно факторы следует считать двигателями воли человека, а следовательно, и мотивами. Одни считают, что в качестве мотива выступает единственный фактор — потребности человека, представляющие собой ту нужду, которую в чем-либо испытывает человек в определенной ситуации, и субъективно переживаемые в виде влечений и желаний. Другие же, признавая потребности главным фактором поведения человека, не отрицают существования и других побуждений. Последняя точка зрения вполне отвечает особенностям психологического содержания преступной деятельности. Изучение субъективной стороны преступления свидетельствует о том, что обстоятельства, в которых оказывается лицо, совершающее преступление, по-разному действуют на него. В одних случаях они пробуждают в нем ту или иную потребность как стимул к действию, в других — заглушают эту внутреннюю потребность, вызывая преступное поведение посредством иных факторов. В принципе, мотивы преступлений в этом отношении можно свести к трем их психологическим разновидностям: потребностям, эмоциям (чувствам) и интересу. Такой мотив, как потребность, отчетливо выступает в половых преступлениях (например, при изнасиловании). Мотив в качестве эмоций (чувств) характерен для многих преступлений против личности (например, убийств из ревности или мести). Интерес нередко выступает мотивом преступлений, совершаемых несовершеннолетними, например в кражах мотивом может выступать стремление подростка к коллекционированию (марок, монет), к занятию техникой и т. д. Мотив преступления — это побуждение лица, совершившего преступление.

17. Однако выявить тот или иной фактор в качестве побудителя воли еще не означает раскрыть внутреннюю пружину действий человека, в частности, совершающего преступление. Не менее важное значение имеет выяснение того, почему и как этот фактор (потребность, чувство) стал мотивом. Для того чтобы мотив реально вызвал деятельность, нужна постановка определенной, соответствующей мотиву цели. По справедливому утверждению Н. С. Таганцева, «мотив и цель — это два коррелятивных понятия»³⁶. Между мотивом и целью всегда имеется внутренняя связь. Цель преступления, в отличие от мотива, — это тот результат, которого стремится достигнуть лицо, совершившее преступление.

Именно цель превращает таящиеся внутри психики влечения, чувства в движущие мотивы. От цели зависят и вид деятельности, ее способ, средства. Таким образом, хотя мотив и цель являются самостоятельными понятиями, их надо отличать друг от друга, помня, что мотив — это побуждение, а цель — желаемый конечный результат преступной деятельности. Например, мотивом убийства при разбое является корысть, а целью — лишение жизни потерпевшего.

Как уже отмечалось, мотив и цель имеют важное значение для уголовной ответственности.

Во-первых, мотив и цель могут выступать в качестве основных (конструктивных) признаков состава преступления. Отсутствие этих признаков будет означать и отсутствие в этих случаях состава соответствующего преступления. Так, состав злоупотребления должностными полномочиями (ч. 1 ст. 285 УК РФ) будет налицо (при наличии других признаков) лишь в том случае, если использование должностным лицом своих служебных полномочий вопреки интересам службы совершено из корыстной или иной личной заинтересованности. Если же это деяние совершается по другим мотивам — налицо состав дисциплинарного проступка, а не преступления.

Во-вторых, мотив и цель могут выступать в качестве признаков, наличие которых образует квалифицированный состав преступления (состав преступления при отягчающих обстоятельствах). Так, если умышленное убийство совершено из мести либо из ревности, то при отсутствии других отягчающих либо смягчающих обстоятельств оно квалифицируется как простое убийство по ч. 1 ст. 105 УК РФ. В случае же, если, например, убийство совершается из хулиганских побуждений, оно квалифицируется по п. «и» ч. 2 ст. 105 УК РФ. Точно так же состав убийства при отягчающих обстоятельствах будет и в том случае, когда убийство совершается с целью скрыть другое преступление или облегчить его совершение (п. «к» ч. 2 ст. 105 УК РФ).

В-третьих, мотив и цель преступления могут являться обстоятельствами, смягчающими или отягчающими ответственность при назначении наказания. Так, в соответствии с п. «е» ч. 1 ст. 63 УК РФ обстоятельством, отягчающим наказание, является «совершение преступления по мотиву национальной, расовой, религиозной ненависти или вражды, из мести за правомерные действия других лиц, а также с целью скрыть другое преступление или облегчить его совершение».

Помимо значения, для уголовной ответственности мотив преступления имеет также важное доказательственное значение по уголовному делу. Необходимость установления мотива преступления прежде всего диктуется задачей установления объективной истины по делу. Если мотив преступления неизвестен, следователь и суд не могут сделать категорического вывода о том, с каким конкретным преступлением они в данном случае имеют дело. Грабеж, например, при установлении хулиганских побуждений превращается в хулиганство; преступление, по внешним признакам являющееся убийством, — в необходимую оборону и т. д. Выдающийся русский юрист В. Д. Спасович в защитительной речи по одному уголовному делу образно говорил, что уголовное дело без установления мотива преступления «точно статуя без головы, или без рук, или без туловища», что «мотив все равно, что улика, клетка и сердце состава преступления». В защитительной речи по другому поводу он также замечал, что «если нет мотива, так о чем же и говорить»³⁷.

В связи с этим необходимость установления мотива закреплена и в уголовно-процессуальном законодательстве. Мотив включен в круг обстоятельств, подлежащих доказыванию по каждому уголовному делу, независимо от того, входит ли этот признак в состав соответствующего преступления или нет. Мотив преступления всегда входит в предмет доказывания. Он должен быть установлен по каждому уголовному делу, так как без этого невозможно правильно решить вопрос не только о квалификации преступления, но и об индивидуализации наказания виновному.

18. К признакам субъективной стороны преступления, как отмечалось, относится и эмоциональное состояние лица, совершившего преступление. В соответствии с Уголовным кодексом менее опасным считается преступление, совершенное под влиянием аффекта. Под последним понимается сильное душевное волнение, во время которого совершается преступление.

В психологии аффектами называются сильные, быстро возникающие и бурно протекающие кратковременные психические состояния (аффекты отчаяния, ярости, ужаса). При этом сознание и способность мыслить суживаются. Вместе с тем способность лица, действующего в состоянии аффекта, контролировать свои действия не утрачивается полностью, а лишь ослабляется, что и служит основанием уголовной ответственности. Наличие, например, сознания у убийцы в состоянии аффекта очень хорошо выразил Л. Н. Толстой словами Позднышева, героя повести «Крейцерова соната»: «Когда люди говорят, что они в припадке бешенства не помнят того, что они делают, — это вздор, неправда. Я все помнил и ни на секунду не переставал помнить. Чем сильнее я разводил сам в себе пары своего бешенства, тем ярче разгорался во мне свет сознания, при котором я не мог не видеть всего того, что я делал. Всякую секунду я знал, что я делаю. Не могу сказать, чтобы я знал вперед, что я буду делать, но в ту секунду, как я делал, даже, кажется, несколько вперед, я знал, что я делаю, как будто для того, чтобы возможно было раскаяться, чтобы я мог себе сказать, что я мог остановиться»³⁸.

Уголовный закон признает значение аффекта при совершении преступления. Поэтому без учета этого признака субъективная сторона преступления в ряде случаев будет неполной.

Во-первых, состояние аффекта может учитываться при конструировании составов преступлений при смягчающих обстоятельствах. Так, в соответствии со ст. 107 УК РФ к убийствам при смягчающих обстоятельствах относится убийство, совершенное в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения (аффекта), вызванного насилием, издевательством или тяжким оскорблением со стороны потерпевшего либо иными противоправными или аморальными действиями (бездействием) потерпевшего, а равно длительной психотравмирующей ситуацией, возникшей в связи с систематическим противоправным или аморальным поведением потерпевшего. В соответствии со ст. 113 УК РФ причинение тяжкого или средней тяжести вреда здоровью, совершенное в состоянии аффекта, также образует состав этого преступления при смягчающих обстоятельствах.

Во-вторых, в соответствии с п. «з» ч. 1 ст. 61 УК РФ совершение преступления в состоянии аффекта может входить в содержание обстоятельства, смягчающего наказание (противоправность или аморальность действий потерпевшего, явившихся поводом для преступления).

19. В теории уголовного права (а не в уголовном законодательстве), и только там (т. е. «следы» этого можно обнаружить лишь в доктринальном толковании и правоприменителю для уяснения проблемы приходится обращаться именно к толкованию доктринальному), в рамках субъективной стороны преступления рассматривается и такое уголовно-правовое понятие, как ошибка, и ее уголовно-правовое значение. Ошибка — это неправильное представление лица о действительном юридическом или фактическом характере совершенного им действия или бездействия и его последствий.

Характер ошибки может оказывать серьезное влияние на установление субъективной стороны преступления, а, следовательно, и на решение вопроса об уголовной ответственности. Проблема ошибки в уголовном праве тесно связана с принципом субъективной (виновной) ответственности и поэтому традиционно рассматривается в разделе учебников о субъективной стороне преступления. В зависимости от характера заблуждения субъекта различаются юридическая и фактическая ошибки.

Юридическая ошибка — это неправильное представление субъекта о преступности или непреступности совершенного им деяния (действия или бездействия) и его последствий, юридической (уголовно-правовой) квалификации содеянного, а также о виде и размере наказания, которое может быть назначено за совершение этого деяния. В соответствии с этим в теории уголовного права и судебной практике принято различать четыре вида юридических ошибок:

а) ошибочное представление лица о преступности совершенных им действий (бездействия), в то время как уголовный закон не относит соответствующее деяние к преступным и наказуемым. Например, лицо путем кражи похищает государственное имущество на сумму, не превышающую 1 тыс. или 2,5 тыс. руб. (в случае простого или квалифицированного состава административно-наказуемого мелкого хищения, предусмотренного ч. 1 или 2 ст. 7.27 КоАП РФ) на момент тайного завладения лицом государственным имуществом, думая, что совершает уголовно наказуемую кражу. Однако на самом деле это деяние не образует состава преступления, а является административным правонарушением и, соответственно, влечет применение мер административного взыскания. Такие действия («мнимые преступления») не являются преступными и наказуемыми и, следовательно, не влекут уголовной ответственности (хотя и могут нарушать нормы других отраслей законодательства и влечь меры юридической ответственности, предусмотренные этими нормами);

б) неправильное представление лица о совершенном им деянии как непреступном, тогда как в действительности такое деяние нарушает определенный уголовно-правовой запрет и является преступным и наказуемым. Разумеется, относительно многих (и наиболее опасных) преступлений такая ошибка практически не возникает. Вряд ли кто может ссылаться на незнание уголовно-правовой запрещенности таких преступлений, как, например, кража, убийство, изнасилование. В связи с этим в уголовном праве существует презумпция, происхождение которой относится еще к древнеримскому праву — презумпция знания законов («незнание закона не освобождает от ответственности»). Однако надо иметь в виду, что презумпция — это общее правило, которое может быть и опровергнуто по конкретному уголовному делу.

При совершении ряда преступлений, особенно предусмотренных бланкетными диспозициями уголовного закона (чаще всего преступлений неосторожных), иногда преступное деяние связывается с нарушением определенных специальных правил (норм) и уголовная ответственность обязательно предполагает в этих случаях знание субъектом соответствующих инструкций, правил и других нормативных установлений. Так, в УК РФ есть целый ряд норм Особенной части, связанных с нарушением правил безопасности тех или иных работ (например, на объектах атомной энергетики — ст. 215 УК РФ, при производстве горных, строительных и иных работ — ст. 216 УК РФ, на взрывоопасных объектах — ст. 217 УК РФ и т. д.). В этих случаях изменение уголовно-правового запрета может происходить и без изменения уголовного закона как такового, а в связи с изменением нормативных актов других отраслей права. При этом, если субъект не ознакомлен с новыми правилами или инструкциями, изменяющими содержание уголовно-правового запрета, он не может быть привлечен к уголовной ответственности, так как в его действиях отсутствует как умышленная, так и неосторожная вина.

Подобная же ситуация хотя и редко, но может возникнуть и в связи с принятием нового уголовного закона, криминализирующего деяние, до того находившееся вне сферы уголовно-правового регулирования. Если при этом будет доказано, что лицо не знало о новом уголовно-правовом запрете и, что особенно важно, не могло его знать, оно должно быть освобождено от уголовной ответственности;

Например, 10 февраля 1941 г. был издан Указ Президиума Верховного Совета СССР «О запрещении продажи, обмена и отпуска на сторону оборудования и материалов и об ответственности по суду за эти незаконные действия» (вызванный подготовкой Советского государства к войне с Германией). В соответствии с этим указом к двум годам лишения свободы был осужден 3. за то, что, будучи начальником карьера, продал 19 февраля 1941 г. 3420 кг каменного угля совхозу. Пленум ВС СССР прекратил дело за отсутствием в действиях 3. состава преступления, указав при этом: «Материалами дела установлено, что газеты, в которых опубликован Указ от 10 февраля 1941 г., были получены в карьере 22 февраля 1941 г. Об издании Указа не могли узнать и по радио, так как на карьере радиоустановки не было. Таким образом, в момент продажи угля, 19 февраля 1941 г., 3. не мог знать об издании Указа»³⁹.

в) ошибочное представление лица о юридической квалификации совершенного им деяния. Например, лицо совершает присвоение чужого имущества, вверенного виновному (ст. 160 УК РФ), а думает, что совершает кражу (ст. 158 УК РФ). Юридическая квалификация хотя и относится к обстоятельствам, характеризующим интеллектуальный и волевой моменты умысла и неосторожности, однако не влияет на вину и ответственность. Лицо будет отвечать за то преступление, которое оно фактически совершило, а не за то, которое, по его мнению, оно совершало;

г) ошибочное представление лица о виде и размере наказания, которое может быть назначено за совершенное им преступление. Эта ошибка также не влияет на вину и ответственность лица, так как и это обстоятельство находится за пределами умысла и неосторожности.

Фактическая ошибка — это неправильное представление лица о фактических обстоятельствах, относящихся к объекту и объективной стороне совершенного им преступления. К таким ошибкам относятся:

ошибка в объекте преступления;

ошибка относительно фактических обстоятельств, образующих объективную сторону состава преступления.

Ошибка в объекте — это заблуждение субъекта относительно социального и юридического содержания объекта преступного посягательства. Наиболее типичной разновидностью этой ошибки являются случаи, когда субъект ошибочно полагает, что посягает на один объект, а в действительности причиняет ущерб другому объекту уголовно-правовой охраны. Например, лицо тайно похищает со склада вооружения ящик, думая, что в нем находятся боеприпасы, однако в действительности похищает ящик с форменной обувью. Посягательство на воображаемый объект образует состав хищения оружия, боеприпасов, взрывчатых веществ или взрывных устройств (ст. 226 УК РФ). Фактически же совершенное хищение образует состав кражи чужого имущества (ст. 158 УК РФ). В первом случае объектом является общественная безопасность, во втором — собственность. Объекты эти юридически неравноценны, так как за преступное посягательство на первый объект установлено более строгое наказание, чем за посягательство на второй. В связи с этим содеянное следует квалифицировать по направленности умысла как покушение на хищение боеприпасов, т. е. по ч. 3 ст. 30 и ст. 226 УК РФ.

От ошибки в объекте следует отличать ошибку в предмете преступного посягательства и в личности потерпевшего. Сама по себе такая ошибка не имеет уголовно-правового значения. Например, лицо похищает у иностранного гражданина бумажник, думая, что в нем находится иностранная валюта, а в действительности завладевает крупной денежной суммой в рублях. В обоих случаях лицо должно привлекаться к ответственности за кражу чужого имущества (ст. 158 УК РФ), в том числе и при фактической ошибке в предмете похищаемого. Однако в отдельных случаях такая ошибка может влиять на квалификацию содеянного. Это будет тогда, когда посягательство на предполагаемый предмет должно квалифицироваться по той же статье УК РФ, что и посягательство на фактический предмет, но при отягчающих обстоятельствах. Так, если в приведенном примере с похищением бумажника с предполагаемой иностранной валютой виновный оценивал размер похищаемого (в переводе на российские рубли) в сумме, которая превышает 250 тыс. руб., а в действительности завладел бумажником, в котором находилась отечественная валюта на меньшую сумму, такая ошибка будет иметь уголовно-правовое значение. Дело в том, что кража фактически похищенного лицом квалифицируется либо как кража без отягчающих обстоятельств (ч. 1 ст. 158 УК РФ), либо как кража с причинением значительного ущерба гражданину по п. «в» ч. 2 ст. 158 УК РФ, а кража в предполагаемых размерах похищенного — как кража в крупных размерах по п. «в» ч. 3 той же статьи УК РФ. Последняя наказывается значительно строже. В связи с этим такая ошибка должна учитываться при квалификации содеянного и фактически совершенная лицом кража должна квалифицироваться как покушение на кражу в крупном размере (т. е. по ч. 3 ст. 30 и п. «в» ч. 3 ст. 158 УК РФ).

Ошибка в личности потерпевшего заключается в том, что субъект, желая посягнуть, например, на жизнь одного лица, в действительности посягает на жизнь другого лица, принимая его за первое. Обычно такая ошибка не влияет ни на квалификацию содеянного, ни на уголовную ответственность и наказание виновного. Для состава убийства личность конкретного потерпевшего не имеет значения. Однако на практике могут быть случаи, когда ошибка в личности потерпевшего одновременно будет означать и ошибку в объекте преступления. Допустим, виновный намеревался угрожать судье в связи с рассмотрением последним конкретного судебного дела. Однако по ошибке угрожает потерпевшему, лишь внешне похожему на указанное лицо. Первое деяние (угроза судье) само по себе должно квалифицироваться по ч. 1 ст. 296 УК РФ (максимум санкции — до трех лет лишения свободы). Второе, в отличие от первого, квалифицируется по ст. 119 УК РФ и наказывается менее строго. В связи с этим при такой ошибке в личности потерпевшего содеянное по направленности умысла должно квалифицироваться как покушение на задуманное преступление (т. е. по ч. 3 ст. 30 и ч. 1 ст. 296 УК РФ).

Ошибка относительно фактических обстоятельств, образующих объективную сторону состава преступления. Этот вид ошибки заключается:

в ошибке относительно характера совершенного действия или бездействия;

ошибке относительно наступления общественно опасных последствий;

ошибке в развитии причинной связи.

Ошибка относительно характера совершенного действия или бездействия заключается в том, что лицо ошибочно не считает свое деяние общественно опасным, хотя на самом деле оно является таковым и образует состав преступления. Например, лицо сбывает фальшивую денежную купюру, не осознавая этого (не знает, что купюра является фальшивой). В этих случаях всегда исключается ответственность за умышленное преступление и речь может идти лишь о неосторожной вине тогда, когда лицо хотя и не предвидело того, что его действие (бездействие) является общественно опасным, но должно было и могло это предвидеть. В случае со сбытом фальшивой денежной купюры в связи с тем, что уголовная ответственность за изготовление или сбыт поддельных денег или ценных бумаг (ст. 186 УК РФ) связывается лишь с умышленной виной, лицо освобождается от уголовной ответственности за отсутствием в его деянии состава преступления. Другое дело, когда, допустим, медицинская сестра по ошибке путем инъекции вводит в организм пациента вместо необходимого лекарства другой препарат, в результате чего наступает смерть потерпевшего. В этом случае также налицо ошибка относительно характера совершенного действия или бездействия. Однако, в отличие от первого случая (со сбытом по ошибке фальшивой денежной купюры), уголовная ответственность за причинение смерти по неосторожности вследствие ненадлежащего исполнения лицом своих профессиональных обязанностей (ч. 2 ст. 109 УК РФ) связывается как раз с неосторожной формой вины. В данном случае медсестра не предвидела своей ошибки, но должна была и могла ее предвидеть. Налицо неосторожная вина в виде преступной небрежности, и в связи с этим медсестра не освобождается от уголовной ответственности.

Ошибка относительно общественно опасных последствий чаще всего заключается в ошибочном представлении лица о размере причиненного преступлением вреда. При этом, как правило, возможны два варианта уголовно-правовой оценки такой ошибки. Во-первых, субъект ошибочно считает, что причиненный им вред будет меньшим, чем тот, который он в действительности причиняет. Например, лицо наносит потерпевшему удар кулаком в лицо, думая этим причинить легкий вред его здоровью (ст. 115 УК РФ). Однако от удара потерпевший падает на асфальт и разбивается насмерть. В этом случае ошибка исключает ответственность за умышленное причинение допущенного вреда, т. е. в конкретном случае — смерть. Однако субъект подлежит ответственности за причинение смерти по неосторожности (ч. 1 ст. 109 УК РФ), так как, нанося потерпевшему удар в лицо, он не предвидел, что в результате этого потерпевший упадет на асфальт и расшибется насмерть, хотя должен был и мог предвидеть возможность такого последствия.

Второй вариант данного вида фактической ошибки заключается в ошибочном представлении виновного о количественном размере причиненного им ущерба. Например, лицо вскрывает сейф, намереваясь совершить кражу чужого имущества в крупном размере, однако в сейфе оказывается небольшая сумма денег. Такая ошибка свидетельствует о том, что виновный сделал все для наступления желаемого преступного результата, однако тот не наступил по обстоятельствам, независящим от воли виновного. В связи с этим лицо будет отвечать не за фактически оконченную кражу небольшой суммы, а за покушение на кражу в крупных размерах (ст. 30 и п. «в» ч. 3 ст. 158 УК РФ). Однако содержание такой ошибки может быть и несколько иное. Дело в том, что в соответствии с прим. 4 к ст. 158 УК РФ кража (как и любое другое хищение чужого имущества) считается совершенной в крупных размерах, если стоимость похищенного имущества превышает 250 тыс. руб. Поэтому вполне возможна ситуация, когда виновный, вскрывая сейф, намеревался похитить денежную сумму, примерно в три раза превышающую указанный размер, а фактически в сейфе оказалась сумма, превышающая этот размер в два раза, которую он и присвоил. Такая ошибка не имеет уголовно-правового значения, так как законодатель установил лишь минимальный предел крупного размера хищения и любой размер, превышающий этот предел (но не превышающий особо крупного размера, т. е. 1 млн руб.), будет считаться крупным.

Ошибка в оценке развития причинной связи заключается в неправильном представлении лица о причинно-следственной зависимости между совершенным им деянием (действием или бездействием) и наступившими общественно опасными последствиями. При этом уголовно-правовое значение приобретает лишь такая ошибка в развитии причинности, которая приводит к наступлению иного преступного результата, являющегося основанием для иной уголовно-правовой оценки содеянного. Например, виновный напал на потерпевшего по мотиву мести и с целью убийства нанес ему несколько ударов молотком по голове. Думая, что тот мертв, он бросил его в озеро. В действительности же оказалось, что смерть потерпевшего наступила не в результате нанесения ему ударов молотком, а от утопления. Преступные действия лица в этом случае как бы раздваиваются на два преступления: причинение тяжкого вреда здоровью и убийство. Учитывая же психическое отношение виновного к наступившим последствиям, он должен нести ответственность за покушение на убийство (преступник сделал все для того, чтобы наступила смерть потерпевшего, но результат не наступил по причинам, не зависящим от воли виновного) и за причинение смерти по неосторожности (бросая потерпевшего в озеро, преступник не предвидел, что он утонет, поскольку не сознавал, что он еще жив, но должен был и мог это предвидеть).

Вместе с тем не имеет уголовно-правового значения своего рода техническая ошибка относительно развития причинной связи, в конечном счете приводящая к тому же юридически значимому (уголовно-правовому) последствию. Допустим, субъект с целью убийства потерпевшего стреляет в него, целясь ему в сердце, а попадает в голову. В случае наступления смерти потерпевшего виновный будет отвечать за умышленное убийство. Или, допустим, с целью убийства виновный сбрасывает потерпевшего с моста в воду, думая, что тот утонет, но потерпевший умирает от удара головой об опоры моста. Такое отклонение в развитии причинной связи также носит чисто технический характер и не имеет уголовно-правового значения.

В теории уголовного права обычно принято выделять и такой вид фактической ошибки, как ошибка в обстоятельствах, квалифицирующих (отягчающих) ответственность⁴⁰. Однако, по нашему мнению, такая разновидность фактической ошибки может приобретать самостоятельное значение лишь в случае неправильного представления соучастника (чаще всего пособника) о юридически значимых (имеющих уголовно-правовое значение) данных, характеризующих личность исполнителя, а также его мотивах и целях. Например, пособник передает исполнителю убийства пистолет, думая, что тот совершает убийство из мести. В действительности же исполнитель действует из корыстных побуждений. И хотя действия исполнителя будут квалифицироваться как убийство при отягчающих обстоятельствах (п. «з» ч. 2 ст. 105 УК РФ), пособник подлежит ответственности за убийство без отягчающих обстоятельств (ч. 1 ст. 105 УК РФ).

Во всех остальных случаях ошибка в обстоятельствах, отягчающих ответственность, является разновидностью указанных выше фактических ошибок (чаще всего это ошибка в обстоятельствах, относящихся к объекту, предмету преступного посягательства, к личности потерпевшего, а также ошибка относительно общественно опасных последствий, места, времени, обстановки, способа, орудий и средств совершения преступления, имеющих квалифицирующее значение).

20. Состав преступления — это обязательно совокупность указанных объективных и субъективных признаков. Он существует в единстве этих признаков. В свою очередь каждый из признаков состава также связан с другими и не существует сам по себе, т. е. вне состава преступления в целом.

Признаки состава преступления формулируются в уголовном законе, в первую очередь в статьях Особенной части УК РФ, определяющих уголовно-правовые запреты. Однако указания на признаки состава преступления содержатся и в нормах Общей части УК РФ. Обычно это касается признаков, общих для всех или для многих составов преступлений. Так, в ч. 1 ст. 2 УК РФ говорится о разновидности объектов преступления, в ст. 24–27 — о признаках субъективной стороны, в ст. 20 и 21 — о субъекте преступления, в ст. 30–36 — о признаках предварительной и совместной преступной деятельности.

Признаки состава преступления разделяются на две группы:

1) необходимые;

2) факультативные.

Необходимыми считаются те признаки, без которых невозможно наличие никакого состава. Они поэтому являются признаками каждого состава преступления. Отсутствие такого признака означает отсутствие состава любого преступления. Такими признаками являются, например, вина и вменяемость лица, совершившего запрещенное уголовным законом деяние. Факультативные признаки — это те, которые являются обязательными для одних составов и необязательными для других. Например, для убийства при отягчающих обстоятельствах такой мотив, как корысть или хулиганские побуждения, является необходимым и влечет повышенную уголовную ответственность по п. «з» или «и» ч. 2 ст. 105 УК РФ. Для истязания же (ст. 117 УК РФ), например, хулиганский мотив не влияет на наличие или отсутствие состава этого преступления и, следовательно, является факультативным признаком. Не оказывая, однако, влияния на решение вопроса о наличии или об отсутствии состава преступления, факультативные признаки не являются безразличными для уголовной ответственности: они могут смягчать или повышать ответственность при назначении наказания (ст. 61–64 УК РФ).

Как уже отмечалось, признаки состава преступления предусматриваются в уголовном законе. Однако это вовсе не значит, что все признаки обязательно перечисляются в тексте диспозиции соответствующих статей УК РФ, хотя по отношению к большинству составов преступлений это так и есть. По этому поводу В. Н. Кудрявцев справедливо утверждал, что «законодатель, разумеется, образует не состав, а уголовно-правовую норму, в которой с большей или меньшей полнотой описываются признаки состава преступления. Сами эти признаки существуют объективно, независимо от сознания людей, они действительно присущи данному конкретному преступлению, и задача законодателя состоит в том, чтобы выявить и предусмотреть эти признаки в законе с наибольшей точностью и глубиной… Диспозиция статьи закона, таким образом, только отражает элементы состава преступления, и то обычно не в полном объеме»⁴¹. Таким образом, выявление необходимых или факультативных признаков состава преступления происходит в процессе толкования уголовного закона.

21. Как это ни странно, но понятие состава преступления, выступающего основанием уголовной ответственности, в самом Уголовном кодексе не определяется. Более того, это понятие, как правило, игнорируется и правоприменителем. Нам не встретилось, например, ни одного обвинительного приговора, где вывод о преступности и наказуемости определенного общественно опасного деяния делался бы с отсылкой к ст. 8 УК РФ. Получается, что одна из двух главных статей Уголовного кодекса (ст. 8 о составе преступления как основания уголовной ответственности и ст. 14 о понятии преступления) к правоприменению, оказывается, не имеет отношения (!). Понятие «состав преступления» употребляется в любом обвинительном приговоре, но вовсе не в связи со ст. 8 УК РФ (об этом любой приговор молчит), а для доказательства наличия в действиях виновного определенного (т. е., например, кражи или хулиганства) состава преступления. Применительно же к понятию преступления (ст. 14 УК РФ) вообще отсутствует какая-либо ссылка на эту статью УК. Она есть только в тех, очень немногих, судебных решениях, в которых речь идет о применении ч. 2 ст. 14 УК РФ, т. е. о малозначительности соответствующего деяния (см. комментарий к ст. 14 УК РФ). В связи с этим отсутствие даже «наметок законодательного определения состава преступления» требует обращения правоприменителя опять-таки именно к доктринальному (научному) толкованию.

22. Определение юридического основания уголовной ответственности не снимает проблемы основания уголовной ответственности как ответа на вопрос о том, когда и почему лицо способно отвечать за преступление в уголовном порядке. Ответ на него всегда пыталась дать философия как наука. Примерно с XVIII в. по этому поводу в философии и юриспруденции идут споры между детерминистами (детерминизм — учение о всеобщей закономерной связи и причинной обусловленности всех явлений) и индетерминистами (отрицающими такие связи).

Индетерминизм как идеалистическое направление в философии исходил из признания полной (абсолютной) свободы воли, в конечном счете не зависящей от внешних условий и обстоятельств (И. Кант). И в этом смысле основанием уголовной ответственности признавалась злая воля преступника.

По-иному обосновывалось основание ответственности, в том числе и уголовной, представителями детерминистического направления в философии. Последнее проявлялось в двух разновидностях: механистическом и диалектическом детерминизме. С позиций первого человек — слепая игрушка внешних обстоятельств. Человек никогда и ни в чем не бывает свободным, и его поступки всегда детерминированы внешними обстоятельствами.

Такие взгляды в наиболее полном виде были развиты представителями французского материализма XVIII в. К отрицанию свободы воли у человека их привело отождествление проблемы необходимости в природе и обществе. Они считали, что поведение людей в обществе предопределено в такой же мере (такой же необходимостью), как и любые процессы в природе. Это приводило их к отрицанию активной роли человеческого сознания и человеческой воли. Так, П. Гольбах писал, что «необходимость, управляющая движением физического мира, управляет также движениями мира духовного, в котором, следовательно, все подчинено фатальности». Необходимость и свобода воли, по его мнению, являются взаимоисключающими понятиями, и человек полностью находится во власти природы. «Человек не свободен ни одну минуту своей жизни… Он не властен поступать иначе, чем он поступает в тот момент, когда его воля определяется выбором»⁴². По сути, точно так же об этом писал и Д. Дидро: «Воля не менее механична, чем разум. Все, как в природе, так и в обществе, полностью детерминировано, что полностью исключает свободу воли»⁴³.

Какие же выводы из этого делали французские материалисты применительно к проблеме оснований уголовной ответственности и наказания? Ведь если человек свободен в своих поступках (тот же преступник, совершая преступление), то какие принципы должны быть положены в основание его ответственности? В чем будут заключаться нравственные оправдания его наказания? Их выводы на этот счет также были обусловлены общей предпосылкой об отождествлении необходимости в природе и обществе. На действия преступников, причиняющих вред обществу, они смотрели так же, как на причинение ему вреда в результате естественных природных процессов (например, наводнения). В связи с этим общество, по их мнению, должно бороться с преступлениями так же, как со стихийными бедствиями. Общество поэтому может и должно в целях самосохранения наказывать тех, кто пытается вредить ему. И как преступник фатально предрасположен средой к совершению преступления, так же общество неизбежно должно прибегать к защите своих интересов путем наказания преступника. При этом французские материалисты не только не отвергали роли уголовного законодательства в определении порядка и условий уголовной ответственности, но и развивали основы уголовной ответственности в демократическом направлении.

К иным выводам приходили представители другого направления в детерминизме — представители так называемого вульгарного материализма (Молешот, Бюхнер), что предопределялось и их исходными философскими на этот счет посылками. По их мнению, решающее влияние на поведение личности оказывают факторы естественно-биологического цикла. Сюда они относили пищу, климат, почву страны проживания, наследственность, характер, оказывающие решающее влияние на поведение личности. А среди них самыми решающими признавались наследственные начала. Все это привело их к мысли о существовании прирожденного преступника. Так, Бюхнер обосновывал наличие атавизма в строении мозга у многих преступников. У них, писал он, мозг построен иначе, чем у честных людей. Мозг преступника соответствует состоянию мозга доисторического, первобытного, дикого человека; под влиянием атавизма дикие инстинкты первобытного человека (жестокость, страсть к разрушению, склонность к кровопролитию, убийствам, насилиям и т. п.) приводят к совершению преступлений. Эти философские взгляды впоследствии легли в основу антропологической школы уголовного права (и в известной мере социологической школы).

Диалектический материалистический детерминизм (Ф. Энгельс), признавая детерминирующую роль внешней среды, одновременно признавал и активную роль человеческого сознания, однако фактически отдавал предпочтение в конечном счете все-таки первому.

Известно, что марксистско-ленинская философия, применяя постулат о первичности материи и вторичности сознания, обосновывала один из своих исходных тезисов об отставании сознания от бытия, в том числе и общественного сознания от общественного бытия⁴⁴. Хотя, конечно же, необходимо оговориться, что вся история перенесения марксистского учения на российскую почву служит лучшим опровержением столь желанного для ортодоксального марксизма тезиса. Очевидно, что российское бытие, в особенности уровень развития капиталистических отношений в России, не только не отвечало основным постулатам марксизма, но и явно противоречило им⁴⁵. В русло же этого тезиса помещались методологические основы и уголовно-правовой, и криминологической науки. Так, перспектива искоренения преступности связывалась с заменой капиталистической общественно-экономической формации на коммунистическое общество. И ложность этих методологических подходов приводила и приводит к серьезным практическим просчетам. С одной стороны, это приводило к фактическому оправданию любого уровня преступности. С другой стороны, оценка реальной картины состояния преступности всегда была связана с затушевыванием действительных противоречий социалистического общества, внутренне присущих ему дефектов и несуразиц. Глобальные социально-экономические причины преступности трогать не рекомендовалось, так как из этого (по марксизму же) закономерно вытекал бы и крайне низкий уровень общественного бытия.

С марксистским тезисом об отставании сознания от бытия напрямую было связано и популярное в советской юридической литературе уголовно-правовое понимание свободы воли, длительное время, служившее методологическим обоснованием уголовной ответственности. Речь идет о детерминистической концепции преступного поведения. В соответствии с ней, с одной стороны, поведение людей в конечном счете детерминировано их общественным бытием, а с другой — последнее не исключает ответственности человека за свои поступки. Подвергающийся воздействию внешних обстоятельств человек, в том числе и преступник, способен принимать решения и действовать определенным образом для достижения своих целей. Выбор лицом варианта своего поведения в каждом конкретном случае основан на знании и понимании им существующих связей между явлениями внешнего мира и на учете требований, предъявляемых к нему законом. Избирая определенное поведение, совершая, например, преступление, человек в сложившейся ситуации для достижения поставленных целей может эти требования сознательно игнорировать либо сообразовать с ними свои поступки. Способность преступника действовать «со знанием дела» и выступает обоснованием его уголовной ответственности. Следует отметить, что формула «свобода воли есть способность принимать решение со знанием дела» или «свобода есть познанная необходимость», по сути, является гегелевской формулой⁴⁶.

Несмотря на то, что со ссылкой на классиков марксизма-ленинизма в советском уголовном праве всегда подчеркивалась активная роль воли лица, а, следовательно, и свободы в принятии им решения о совершении преступления, на самом деле такая трактовка означала признание жесткого двойного детерминирования преступного поведения:

1) детерминированность его условиями и обстоятельствами, в которых оказалось лицо, совершившее преступление;

2) детерминированность уровнем его сознания, нравственными и другими личностными качествами субъекта.

Получалось, что всякий раз, хотя для преступника вроде бы и существовал выбор, на самом деле конечное его решение было обречено в пользу выбора преступного поведения, т. е. строго детерминировано. С учетом же абсолютизации признания фактического отставания сознания от бытия эта концепция значительно обедняла идею свободы в генезисе преступного поведения. В криминологической науке такое понятие свободы воли преступника служило основанием для постановки вопроса о разработке прогнозирования возможного преступного поведения конкретных лиц⁴⁷. Однако в реальной практике, например, органов внутренних дел по индивидуальной профилактике преступлений такое прогнозирование занимало и занимает весьма скромное место. Думается, это вполне объяснимо явной механистичностью и упрощенностью подхода к рассматриваемой проблеме исключительно с позиций детерминистической концепции преступного поведения. В действительной жизни все намного сложнее. И соглашаясь с тем, что свобода воли, возможно, и является целиком детерминированной, профессор Гарвардского университета — известный специалист в области биохимии и молекулярной биологии Дж. Уолд — все-таки считал эту свободу «до известной степени непредсказуемой»⁴⁸.

Предсказуемость человека, в том числе и его преступного поведения, есть лишь частный случай многовариантности проявления общественного бытия. По этой причине феномен отставания сознания от бытия, может быть, и нельзя полностью отрицать, но уж, конечно, его нельзя и абсолютизировать. Тем более что русская (досоветская) философская мысль дала нам убедительные образцы совершенно иной трактовки соотношения сознания и бытия. В предисловии к знаменитому сборнику статей «Вехи», опубликованному еще в 1909 г., М. О. Гершензон писал, что «общей платформой» авторов сборника (Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, М. О. Гершензон, А. С. Изгоев, Б. А. Кистяковский, П. Б. Струве, С. Л. Франк) «является признание теоретического и практического верховенства духовной жизни над внешними формами общежития, в том смысле, что внутренняя жизнь личности есть единственная творческая сила человеческого бытия и что она, а не самодовлеющие начала политического порядка, является единственно прочным базисом для всякого общественного строительства»⁴⁹. Думается, что ход последующих исторических событий в России подтвердил именно такой, а не марксистский подход к соотношению сознания и бытия. А поэтому возможность принятия решения «со знанием дела» и само реальное знание — это различные вещи, в связи с чем и концепция диалектического детерминизма не может служить обоснованием уголовной ответственности за неосторожные преступления (особенно при преступной небрежности). В связи с этим следует признать, что обоснование уголовной ответственности за эти случаи преступного поведения оказывается ближе либо к индетерминистической позиции, либо к позиции механистического детерминизма.

Имеет ли, однако, практическое значение философское понимание свободы воли как основания уголовной ответственности? Думается, что да. В том числе и для таких участников уголовного судопроизводства, как судья, прокурор, защитник. Допустим, в суде рассматривается дело об убийстве, связанном хотя бы, например, с семейно-бытовыми обстоятельствами жизни виновного, предположим, квалифицируемого по ч. 1 ст. 105 УК РФ. Санкция за последнее уж очень относительно-определенная — лишение свободы от срок от 6 до 15 лет (и еще с ограничением свободы или без него). При этом наказание в виде лишения свободы как минимальное, так и максимальное в пределах санкции является вполне законным, но с позиции обвинения и защиты уж очень несоразмерным. И здесь философские «вершины», заземленные бытовыми обстоятельствами совершенного преступления, помогут обвинителю доказать приближенность наказания к его максимальному сроку, а защитнику, наоборот, существенно снизить такие пределы (исходя из их профессиональных представлений и задач). Например, степень детерминированности преступления семейно-бытовыми обстоятельствами (а значит, и степень свободы воли лица, совершившего преступление) вполне может определяться требованием уголовного закона о таких смягчающих для виновного обстоятельствах, как: совершение преступления в силу стечения тяжелых жизненных обстоятельств; совершение преступления в результате физического или психического принуждения; противоправность или аморальность поведения потерпевшего, явившегося поводом для преступления (п. «д», «е», «з» ч. 1 ст. 61 УК РФ). Опубликованные (не один раз) судебные речи как обвинителей (например, А. Ф. Кони, В. И. Жуковского), так и адвокатов (например, Ф. Н. Плевако, В. Д. Спасовича), как отечественных, так и иностранных⁵⁰, свидетельствуют о том, что лучшие представители своей профессии умело вплетали детали детерминированности преступления своего подзащитного или обвиняемого в канву доказательств (обвинительных или оправдывающих, смягчающих) по конкретному уголовному делу. Не являются исключением из этого и судебные процессы, в которых содержание мотива преступления не носило бытового характера, а имело вполне политический оттенок. Сошлюсь на резюме председателя суда А. Ф. Кони, обращенное к присяжным, по известному делу В. Засулич. «Мало знать, что то или другое преступное деяние совершено, — необходимо знать, для чего оно совершено… А затем возникает более общий вопрос: из каких побуждений сделано то, что привело подсудимого пред вас». Вот оно, главное: не столько дело заключается (в обсуждаемом аспекте), собственно, в мотивах (побуждении) лица, сколько в том, что послужило поводом к этому, откуда возникли и мотив, и умысел на совершение соответствующего преступления. Здесь коренится и ответ на вопрос о степени свободы преступника, степени зависимости от жизненных обстоятельств (в том числе и семейно-бытового характера), которые можно трактовать в качестве философских (пусть никого не смущает высокий «штиль» употребляемого термина) оснований уголовной ответственности. Главное — он разный для обвинителя и защитника по делу. И правота будет за тем, кто с наибольшей глубиной проникнет в психологическое содержание рассматриваемых обстоятельств, фактов. Кстати, об этом же (в том же судебном заседании) говорил и защитник В. Засулич — присяжный поверенный П. А. Александров: «Важен не столько мотив сам по себе, но… тот факт, который дал мотив этому преступлению»⁵¹. В принципе, все это лежит в основе немодной нынче ч. 2 ст. 73 УПК РФ о том, что «подлежат выявлению также обстоятельства, способствовавшие совершению преступления», но усердный обвинитель и усердный защитник именно в них могут обнаружить данные о зависимости решения преступника совершить преступное деяние от детерминирующих его поведения обстоятельств (т. е. как раз о степени его свободы).

Сильнее и убедительнее любых учебников по уголовному праву и криминологии это (установление влияния предпреступной обстановки на возникновение умысла на совершение преступления и его реализацию) дает нам в который раз классическая художественная литература. Так, Ф. М. Достоевский в романе «Преступление и наказание» сумел удивительно точно установить связь даже архитектурной среды (!) с совершенным героем романа жестоким убийством. Архитектура… — «система зданий и сооружений, формулирующих пространственную среду для жизни и деятельности людей, а также само искусство создавать эти здания и сооружения… Архитектура — жилые дома, общественные здания и др., ансамбли зданий, а также сооружения, служащие для оформления открытых пространств (монументы, террасы, набережные и т. п.)»⁵². В этом романе показан иной (Достоевского — Раскольникова) Петербург, отличный, например, от привычного блистательного и так всегда и всеми любимого пушкинского Петербурга. Однако здесь нет непримиримого противоречия. Просто Петербург Достоевского двойственен. Писатель видел известные красоты северной столицы в том числе и глазами героя его романа. После совершенного им убийства двух женщин и наступившего в результате этого тяжелейшего нервного «похмелья», попав неожиданно для себя на набережную Невы, Раскольников увидел Петербург «великолепный»: «Небо было без малейшего облачка, а вода почти голубая, что на Неве так редко бывает. Купол собора, который ни с какой точки не обрисовывается лучше, как смотря на него отсюда… так и сиял, и сквозь чистый воздух можно было отчетливо разглядеть даже каждое его украшение». Он вспомнил, что, «когда ходил в университет, случалось ему, может быть раз сто, останавливаться на этом самом месте, пристально вглядываться в эту действительно великолепную панораму». Так что вне связи с преступлением пушкинский Петербург вполне был очевиден и для Достоевского. Однако при объяснении причин совершенного Раскольниковым убийства, в том числе и его мотивов, фоном выступают совершенно иной Петербург и его архитектурная среда. Это — «расплывчатые трактиры, дома терпимости, трущобные гостиницы, полицейские конторы, мансарды студентов и квартиры ростовщиц, улицы и закоулки, дворы и задворки, Сенная… все это как бы порождает собой преступный умысел Раскольникова…»⁵³. Известный советский литературовед очень точно определил криминологическое назначение отражения в романе деталей архитектурной среды, внутри которой и было совершено описанное Достоевским преступление. Этот криминальный фон конкретизируется, например, в описании непосредственно жилья убийцы: «Молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С-м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешительности, отправился к К-му мосту… Каморка его приходилась под самой кровлей высокого пятиэтажного дома и походила более на шкаф, чем на квартиру… Это была крошечная клетушка, шагов в десять длиной, имевшая самый жалкий вид и своими желтенькими, пыльными и всюду отставшими от стены обоями, и до того низкая, что чуть-чуть высокому человеку становилось в ней жутко, и все казалось, что вот стукнется головой о потолок. Мебель соответствовала помещению… неуклюжая большая софа… когда-то обитая ситцем, но теперь в лохмотьях и служившая постелью Раскольникову. Часто он спал на ней так, как был, не раздеваясь, без простыни, покрываясь своим старым, ветхим, студенческим пальто и с одною маленькою подушкой в головах, под которую подкладывал все, что имел белья, чистого и заношенного, чтобы было повыше изголовье… Трудно было более опуститься и обнеряшиться, но Раскольникову это было даже приятно в его теперешнем состоянии духа. Он решительно ушел от всех, как черепаха в свою скорлупу…» После чтения письма матери, которое его измучило, Раскольников вновь обращает внимание на нищету своего жилища: «Наконец ему стало душно и тесно в этой желтой каморке, похожей на шкаф или на сундук. Взор и мысли просили простору. Он схватил шляпу и вышел…» Оценку этого жилья Раскольников дает и в беседе с Соней Мармеладовой: «Я тогда, как паук, к себе в угол забился. Ты ведь была в моей конуре, видела… А знаешь ли, Соня, что низкие потолки и тесные комнаты душу и ум теснят! О, как ненавижу я эту конуру!» Слова героя романа о связи «низких потолков и тесных комнат» с интеллектуальным и эмоциональным содержанием возникшего у него умысла на убийства вполне претендуют на признание архитектурной среды, изображенной в романе, как ее криминогенной составляющей (к тому же очень близким к описанию «каморки» Раскольникова является описание жилища как Сони Мармеладовой, так и ее отца — безработного и спившегося чиновника).

Известный русский критик Д. Писарев, анализируя роман Достоевского, именно с этими деталями быта (не просто бедности, а неимоверной нищеты) Раскольникова связывает причину совершенного им преступления. «Нет ничего удивительного в том, — писал критик, — что в его уме родилась и созрела мысль совершить преступление. Можно также сказать, что большая часть преступлений против собственности устраивается в общих чертах по тому самому плану, по какому устроилось преступление Раскольникова…» Однако Достоевский в романе не дает однозначного ответа на вопрос, каким мотивом руководствовался при убийстве Раскольников. И писатель ведет речь не о мотиве, а о мотивах. С одной стороны, мотив, так сказать, благотворительный — помощь бедным, с другой — «наполеоновский»: «Не для того я убил, чтобы матери помочь… Не для того я убил, чтобы, получив средства и власть, сделаться благодетелем человечества. Вздор… И не деньги, главное, нужны мне были… когда я убил; не столько деньги нужны были, как другое… Мне другое надо было узнать, другое толкало меня под руки: мне надо было узнать тогда, и поскорей узнать, вошь ли я, как все, или человек? Смогу ли я переступить или не смогу!.. Тварь ли я дрожащая или право имею…» Писатель так и не склонился ни к одному из указанных мотивов. В этом смысле он следовал правде жизни, в том числе и психологии (природе) преступления, допускающей не только предпочтение преступником одного мотива другому, но и их соединение. Примерим взгляд автора романа на современное понимание мотивации преступления и ее значения для квалификации преступлений. Уже много лет в уголовно-правовой и криминологической литературе исповедуется взгляд о выделении основного и сопутствующего мотивов преступления и признании уголовно-правового значения лишь за основным. В действительности же все по Достоевскому. Одинаково значимыми для уголовной ответственности, например, при совершении умышленного убийства могут быть и несовпадающие мотивы (например, корысть и ревность).

Выдающийся отечественный литературовед М. М. Бахтин так конкретизирует городское пространство романа: «Порог, прихожие, коридор, лестница, ступени ее, открытые на лестницу двери, ворота дворцов, а вне этого — город, площади, улицы, фасады, кабаки, притоны, мосты, канавки. Вот пространство этого романа»⁵⁴. На авторском описании жилища героя (и персонажей романа) и его значении для зарождения умысла на преступление мы уже останавливались. Из внутренних (т. е. связанных с конкретными домами) составляющих это пространство Достоевский чаще всего описывает лестницы и дворы этих домов (по подсчетам некоторых исследователей, Раскольников взбирается и спускается с лестницы не менее 48 раз и в этом смысле «лестница приобретает несколько символических значений и ассоциаций»⁵⁵.

Главное же заключается в том, что отмеченные писателем и выделенные нами детали архитектурного пространства романа позволяют утверждать о наличии их влияния на преступление, совершенное его героем (и не только им), и превращают последнее в своеобразную среду, носящую криминогенный характер. И обвинитель, и защитник (конечно же, каждый по-своему, исходя из их функций в уголовном процессе) истоки совершенного преступления, установленные при судебном рассмотрении конкретного уголовного дела, способны толковать в пользу или против конкретного подсудимого, в том числе используя рассматриваемую литературную трактовку подобного феномена в романе (экстраполируя ее на специфику психологического содержания, допустим, современного убийства).

ГЛАВА 2. Действие уголовного закона во времени и в пространстве

Статья 9. Действие уголовного закона во времени

1. Преступность и наказуемость деяния определяются уголовным законом, действовавшим во время совершения этого деяния.

2. Временем совершения преступления признается время совершения общественно опасного действия (бездействия) независимо от времени наступления последствий.

_______________________

1. Время — в философии и естествознании — основная (наряду с пространством) форма существования материи, заключающаяся в закономерной координации сменяющих друг друга явлений. Оно существует объективно и неразрывно связано с движущейся материей. Проблемой измерения времени, независимо от способа и системы его отсчета, занимаются различные отрасли науки и техники⁵⁶. Свои подходы к определению понятия и измерения времени существуют и в уголовном праве (в том числе в законодательстве и науке).

2. Действие уголовного закона во времени регулируется ст. 9 и 10 УК РФ. В соответствии с ч. 1 ст. 9 преступность и наказуемость деяний определяются законом, действовавшим во время совершения этого деяния. Согласно же ч. 2 ст. 9 временем совершения преступления признается время осуществления общественно опасного действия (бездействия) независимо от времени наступления последствий. Под совершением преступления понимается как оконченное преступление, так и совершение наказуемых деяний, образующих предварительную преступную деятельность (приготовление к преступлению и покушение на преступление).

Определение времени совершения преступления может приобретать важное значение для решения вопроса об уголовной ответственности лица, совершившего соответствующее деяние.

Так, Б. был осужден за присвоение найденного или случайно оказавшегося у виновного чужого имущества, выразившееся в том, что в декабре 1993 г. он незаконно распорядился деньгами акционерного общества, что в июле 1994 — июне 1995 г. причинило акционерному обществу материальный ущерб. Определением судебной коллегии по уголовным делам ВС РФ приговор в части осуждения Б. по ст. 148³ УК РСФСР 1960 г. был отменен и дело прекращено производством за отсутствием состава преступления, поскольку действия, причинившие впоследствии материальный ущерб, совершены осужденным в декабре 1993 г., а уголовная ответственность за такое деяние установлена с 1 июля 1994 г. — ст. 148³ была введена в УК РСФСР 1960 г.⁵⁷

Согласно Федеральному закону от 14 июня 1994 г. № 5-ФЗ «О порядке опубликования и вступления в силу федеральных конституционных законов, федеральных законов, актов палат Федерального Собрания»⁵⁸, федеральные законы вступают в силу одновременно на всей территории Российской Федерации по истечении десяти дней после дня их официального опубликования, если самими законами не установлен другой порядок вступления их в силу (ст. 6). В соответствии со ст. 4 этого закона официальным опубликованием федерального закона считается первая публикация его полного текста в «Парламентской газете», «Российской газете» или «Собрании законодательства Российской Федерации».

Вступивший в силу уголовный закон действует до его отмены или замены новым законом. С этого момента старый уголовный закон считается утратившим силу и применению не подлежит.

3. Следует отметить, что в теории уголовного права традиционно существует и иной подход к определению понятия времени совершения преступления, чем это сделано законодателем в ст. 9 УК РФ. То есть понятие времени применительно к преступлению связывается не со временем совершения общественно опасного действия (бездействия), а со временем наступления последствий такого деяния⁵⁹. Думается, такая точка зрения вполне заслуживает внимания (разумеется не правоприменителя, а законодателя) хотя бы в связи с тем, что такая позиция больше учитывает интересы, например, потерпевшего и общества в целом, более соответствует объективной оценке опасности совершенного преступления в случае отделенности последствий от деяния значительным промежутком времени.

Статья 10. Обратная сила уголовного закона

1. Уголовный закон, устраняющий преступность деяния, смягчающий наказание или иным образом улучшающий положение лица, совершившего преступление, имеет обратную силу, то есть распространяется на лиц, совершивших соответствующие деяния до вступления такого закона в силу, в том числе на лиц, отбывающих наказание или отбывших наказание, но имеющих судимость. Уголовный закон, устанавливающий преступность деяния, усиливающий наказание или иным образом ухудшающий положение лица, обратной силы не имеет.

2. Если новый уголовный закон смягчает наказание за деяние, которое отбывается лицом, то это наказание подлежит сокращению в пределах, предусмотренных новым уголовным законом.

_______________________

1. В ст. 10 УК РФ сформулирован принцип обратной силы уголовного закона, являющийся исключением из требований, установленных в ст. 9 УК РФ. В соответствии с этим принципом закон, устраняющий преступность деяния, смягчающий наказание или иным образом улучшающий положение лица, совершившего преступление, имеет обратную силу, т. е. распространяется на лиц, совершивших соответствующее деяние до вступления такого закона в силу, в том числе и на лиц, отбывающих наказание или отбывших наказание, но имеющих судимость. Этот принцип является конституционным: он зафиксирован в ст. 54 Конституции РФ.

Законом, устраняющим преступность деяния, считается закон, объявляющий о декриминализации этого деяния, т. е. об исключении его из УК РФ и, следовательно, об отмене уголовной ответственности и наказания за его совершение.

Законом, смягчающим наказание, является закон, по которому максимальный и (или) минимальный пределы того или другого вида (меры) наказания ниже, чем по ранее действовавшему закону, либо закон, установивший альтернативную санкцию, позволяющую назначить более мягкое наказание. Однако при оценке строгости или мягкости нового уголовного закона и определении того, улучшает или ухудшает он положение лица, совершившего преступление, следует учитывать не только его санкцию, но и иные обстоятельства, влияющие на усиление или смягчение уголовной ответственности и наказания. Так, новый уголовный закон может существенно изменить сроки наказания, необходимые для условно-досрочного освобождения, существенно изменить условия погашения и снятия судимости и т. д. Все это также влияет на определение того, имеет ли новый закон обратную силу. Именно поэтому в ч. 1 ст. 10 УК РФ формулируется правило о непридании обратной силы не только уголовному закону, устанавливающему преступность деяния, усиливающему наказание, но иным образом ухудшающему положение лица, совершившего соответствующее деяние. Законом, устанавливающим наказуемость деяния, является закон, в соответствии с которым преступным признается деяние, ранее не рассматривавшееся в качестве преступления. Законом, усиливающим наказание, является закон, который увеличивает максимальный или минимальный предел наказания или оба эти предела. Таким же является и закон, который, не меняя пределов основного наказания, добавляет к нему дополнительное наказание либо устанавливает альтернативную санкцию, дающую суду возможность назначить более строгое наказание, чем по ранее действовавшему закону. К закону, усиливающему наказание, а следовательно, ухудшающему положение лица, совершившего преступление, следует отнести и закон, направленный на усиление уголовной ответственности и наказания путем увеличения сроков наказания, отбытие которых необходимо для условно-досрочного освобождения, увеличения сроков погашения и снятия судимости и т. д.

Как уже отмечалось, правило об обратной силе нового, более мягкого уголовного закона распространяется и на лиц, уже осужденных и отбывающих или отбывших наказание по старому, более строгому закону.

2. Если новый закон устраняет преступность деяния, то производство по делу прекращается на любой стадии, в том числе и на стадии предварительного следствия. Если новый закон смягчает наказание, то при определении наказания суд должен руководствоваться новым законом (это правило распространяется и на деятельность суда в кассационной и надзорной инстанциях).

3. Анализ судебной практики свидетельствует о том, что она испытывает серьезные трудности в решении вопроса об обратной силе уголовного закона в связи с изменением норм других отраслей права, являющихся условием уголовной наказуемости деяний в бланкетных диспозициях. При характеристике таких источников уголовного права мы уже ссылались на нормы КоАП РФ, определяющие размер мелкого хищения чужого имущества, влекущего административную ответственность (а при его превышении — уголовную).

Дело в том, что за несколько лет позиция законодательства (КоАП РФ) на этот счет кардинально менялась. Так, в соответствии со ст. 49 КоАП РСФСР хищение чужого имущества путем кражи, мошенничества, присвоения или растраты, стоимость которого не превышает одного МРОТ, установленного законодательством РФ, являлось мелким хищением, влекущим административную ответственность (налицо та своеобразная скрытая бланкетность уголовно-правовой нормы — определение уголовной наказуемости деяния только с учетом административно-правовой нормы). Через некоторое время КоАП РФ значительно поднял верхнюю «планку» мелкого хищения чужого имущества, определив его верхний предел в размере пяти МРОТ. Соответственно, принципиально изменилось (без исправления текста уголовного закона) и содержание уголовно-правовых норм об ответственности за указанные виды хищения чужого имущества. Отныне уголовная ответственность за эти деяния наступала лишь в случаях, если такие хищения совершаются на сумму свыше пяти МРОТ (ст. 7.27 КоАП РФ). Чуть позже КоАП РФ вернулся к одному МРОТ, затем заменил его суммой, не превышающей 100 руб., но, быстро «опомнившись», установил более или менее разумную — не свыше 1 тыс. руб.

Поэтому возникают вопросы в связи с реализацией принципа обратной силы уголовного закона (в прежнем и новом его содержании). Если существенно повышался минимальный размер хищения, влекущего уголовную ответственность, то, следовательно, происходила декриминализация хищения чужого имущества, совершенного путем кражи, мошенничества, присвоения или растраты на меньшую сумму.

Это означало, что в соответствии с ч. 1 ст. 10 УК РФ новое содержание уголовного закона приобретало обратную силу, т. е. распространялось на лиц, совершивших соответствующие деяния до вступления такого закона в силу (в том числе отбывающих наказание или отбывших наказание, но имеющих судимость). Временем вступления такого закона в силу в данном случае следует считать время вступления в силу новой редакции ст. 7.27 КоАП РФ.

Более трудным был вопрос об обратной силе уголовного закона по делам о хищении чужого имущества (в том числе для отграничения его от мелкого административно наказуемого) в связи с изменением МРОТ. В судебной практике этот вопрос возник в связи с квалификацией кражи в крупном размере. Как известно, в соответствии с прим. 2 к ст. 158 УК РФ крупным размером хищения чужого имущества (в том числе кражи) одно время признавалась стоимость похищенного имущества, в 500 раз превышающая МРОТ, установленный законодательством РФ на момент совершения преступления. Указание законодателя относительно времени исчисления крупного размера хищения породило на практике вопрос, действует ли в этом случае правило об обратной силе уголовного закона (ст. 10 УК РФ), если в результате инфляционных процессов на момент вынесения приговора (а также и во время его исполнения) минимальный размер оплаты труда был повышен. Если исходить из подсчета стоимости похищенного имущества на момент совершения преступления, она была достаточной для того, чтобы считать его крупным, а исходя из оценки на момент вынесения приговора — нет. Допустим, что в первом случае МРОТ составлял 100 руб. и тогда крупный размер похищенного определялся суммой 50 тыс. руб., а через год размер МРОТ устанавливался в 120 руб. и, соответственно, хищением признавалось таковое уже на сумму 60 тыс. руб. И если в этом случае распространить правило об обратной силе уголовного закона, то суд (во втором случае) должен был бы квалифицировать, к примеру, кражу уже не по ч. 3 ст. 158 УК РФ, а в зависимости от обстоятельств дела по ч. 1 или 2 этой статьи.

Данная ситуация послужила основанием для оценки ее Конституционным Судом РФ. Поводом к рассмотрению дела была жалоба С. на нарушение прим. 2 к ст. 158 УК РФ, примененным в его деле, конституционного права, гарантированного ст. 54 (ч. 2) Конституции РФ. КС РФ установил следующее. Приговором районного суда от 10 марта 1999 г. С. был осужден на пять лет лишения свободы за присвоение вверенного ему чужого имущества в крупном размере (свыше 38 млн неденоминированных руб.). Основанием для квалификации преступления как совершенного в крупном размере послужило прим. 2 к ст. 158 УК РФ. Как полагал заявитель, это предписание уголовного закона не позволило суду при рассмотрении его дела учесть происшедшее с момента совершения преступления (февраль 1995 г.) повышение МРОТ до 83 руб. 49 коп. в новом масштабе цен и тем самым воспрепятствовало применению положения ч. 1 ст. 10 УК РФ, согласно которому уголовный закон, смягчающий наказание или иным образом улучшающий положение лица, совершившего преступление, имеет обратную силу.

КС РФ оценил ситуацию иначе. «Минимальный размер оплаты труда, исходя из которого определяется такой квалифицирующий признак, как крупный размер хищения, устанавливается не уголовным законом, а законом иной отраслевой принадлежности. Его изменение не влечет изменения нормы уголовного закона, действовавшей на момент совершения преступления, поскольку по своей правовой природе минимальный размер оплаты труда является единицей расчета, которая определяется федеральным законодательством с учетом социально-экономических факторов и на определенный период, что в данном случае исключает возможность применения конкретного минимального размера оплаты труда в уголовно-правовых отношениях, возникших до его установления. Иное могло бы привести — вопреки воле законодателя — к декриминализации общественно опасных деяний и к нарушению принципа справедливости, предполагающего обеспечение соответствия наказания и иных уголовно-правовых мер характеру и степени общественной опасности совершенного преступления. В современных социально-экономических условиях принятие федеральным законодателем решения о повышении минимального размера оплаты труда не может рассматриваться как издание закона, устраняющего или смягчающего уголовную ответственность за хищение, а прим. 2 к ст. 158 УК Российской Федерации, примененное в деле заявителя, не может быть отнесено к числу правовых норм, нарушающих его конституционные права, вытекающие из закрепленного в Конституции Российской Федерации принципа применения законов, устраняющих или смягчающих ответственность». КС РФ не признал жалобу заявителя допустимой и прекратил производство по делу о проверке конституционности прим. 2 к ст. 158 УК РФ.

Добавим, что ничего необычного применительно к проблеме хищений имущества здесь нет. Обратимся, например, к той же ст. 264 УК РФ, диспозиция которой сформулирована также бланкетным способом. Правила дорожного движения и эксплуатации транспорта содержатся, например, в различных нормативных и ведомственных актах (в первую очередь в Правилах дорожного движения РФ), которые достаточно часто изменяются. При этом буква уголовного закона не меняется, а содержание его корректируется в зависимости от содержания новых правил.

И если, допустим, какие-то конкретные правила со временем отменяются, то ни в судебной практике, ни в теории уголовного права не вызывает сомнения, что к лицу, нарушившему отмененные правила, должно применяться положение об обратной силе уголовного закона. Это же касается и всех других бланкетных диспозиций уголовного закона, в которых основание уголовной ответственности связывается с правилами, установленными в других отраслях права.

Статья 11. Действие уголовного закона в отношении лиц, совершивших преступление на территории Российской Федерации

1. Лицо, совершившее преступление на территории Российской Федерации, подлежит уголовной ответственности по настоящему Кодексу.

2. Преступления, совершенные в пределах территориального моря или воздушного пространства Российской Федерации, признаются совершенными на территории Российской Федерации. Действие настоящего Кодекса распространяется также на преступления, совершенные на континентальном шельфе и в исключительной экономической зоне Российской Федерации.

(Часть в ред. Федерального закона от 9 апреля 2007 г. № 46-ФЗ.)

3. Лицо, совершившее преступление на судне, приписанном к порту Российской Федерации, находящемся в открытом водном или воздушном пространстве вне пределов Российской Федерации, подлежит уголовной ответственности по настоящему Кодексу, если иное не предусмотрено международным договором Российской Федерации. По настоящему Кодексу уголовную ответственность несет также лицо, совершившее преступление на военном корабле или военном воздушном судне Российской Федерации независимо от места их нахождения.

4. Вопрос об уголовной ответственности дипломатических представителей иностранных государств и иных граждан, которые пользуются иммунитетом, в случае совершения этими лицами преступления на территории Российской Федерации разрешается в соответствии с нормами международного права.

_______________________

1. Действие уголовного закона всегда ограничено определенной территорией (пространством). В математике пространство — логически мыслимая форма (или структура), служащая средой, в которой осуществляются другие формы или те или иные конструкции⁶⁰. В уголовном праве (как в уголовном законе, так и в науке) существуют свои специфические определения различных видов пространства, их уголовно-правового режима, учитывающего правовые (уголовно-правовые) особенности задач и методов уголовно-правового регулирования.

2. Основным принципом действия уголовного закона в пространстве является территориальный принцип. Он выражен в ч. 1 ст. 11 УК РФ и сводится к тому, что лица, совершившие преступление на территории Российской Федерации, независимо от того, являются ли они российскими гражданами, иностранными гражданами или лицами без гражданства, несут уголовную ответственность по УК РФ.

В соответствии с Федеральным законом от 31 мая 2002 г. № 62-ФЗ «О гражданстве Российской Федерации»⁶¹ гражданами РФ признаются лица, имеющие гражданство РФ на день вступления в силу этого закона, а также лица, которые приобрели гражданство РФ в соответствии с этим законом. Данный закон регламентирует порядок приобретения гражданства, прием и восстановление в гражданстве, а также прекращение гражданства РФ. Иностранными гражданами являются лица, обладающие гражданством иностранного государства и не имеющие гражданства РФ. Лицом без гражданства является лицо, не принадлежащее к гражданству РФ и не имеющее доказательств принадлежности к гражданству другого государства.

К государственной территории Российской Федерации относятся: суша, воды (территориальные и внутренние), недра и воздушное пространство в пределах Государственной границы РФ. В соответствии с Законом от 1 апреля 1993 г. № 4730-1 «О Государственной границе Российской Федерации»⁶² Государственной границей РФ является граница РСФСР, закрепленная действующими международными договорами и законодательными актами бывшего СССР (границы РФ с сопредельными государствами, не оформленные в международно-правовом отношении, подлежат договорному закреплению).

3. Согласно ч. 2 ст. 11 УК РФ, преступления, совершенные в пределах территориального моря или воздушного пространства РФ, признаются совершенными на территории Российской Федерации. Действие УК РФ распространяется также на преступления, совершенные на континентальном шельфе или в исключительной экономической зоне РФ.

В соответствии с Федеральным законом от 30 ноября 1995 г. № 187-ФЗ «О континентальном шельфе Российской Федерации»⁶³ континентальный шельф включает морское дно и недра подводных районов, находящихся за пределами территориального моря России на всем протяжении естественного продолжения ее сухопутной территории до внешней границы подводной окраины материка. Подводной окраиной материка является продолжение континентального массива России, включающего поверхность и недра континентального шельфа, склона и подъема. Определение континентального шельфа применяется также ко всем островам России. Данный закон определяет и пространственные пределы внутренней и внешней границ континентального шельфа. Особый правовой режим континентального шельфа в первую очередь связан с необходимостью охраны его природных ресурсов, с необходимостью защиты и сохранения морской среды в связи с разведкой и разработкой минеральных ресурсов, промыслом живых ресурсов, захоронением отходов и других материалов.

Исключительная экономическая зона РФ устанавливается в морских районах, находящихся за пределами территориальных вод (территориального моря) РФ и прилегающих к ним, включая районы вокруг принадлежащих Российской Федерации, островов. Внешняя граница такой зоны находится на расстоянии 200 морских миль, отсчитываемых от тех же исходных линий, что и территориальные воды (территориальное море) РФ. Разграничение (делимитация) экономической зоны между Российской Федерацией и государствами, побережья которых противолежат побережью РФ или являются смежными с побережьем РФ, осуществляется с учетом законодательства РФ путем соглашения на основе международного права в целях достижения справедливого решения.

Из формулировки ч. 2 ст. 11 УК РФ вытекает, что его действие распространяется на все преступления, совершенные на континентальном шельфе или в исключительной экономической зоне РФ. Однако эта формулировка УК РФ противоречит международно-правовым нормам о правовой природе и правовом режиме как континентального шельфа, так и исключительной экономической зоны. Их правовой режим достаточно подробно регламентирован Конвенцией ООН по морскому праву 1982 г.⁶⁴, в соответствии с которой права и юрисдикция прибрежных государств являются вовсе не беспредельными, а ограниченными целевыми назначениями использования указанных территорий. В соответствии с этим следует согласиться с мнением, что в действительности уголовно-правовая юрисдикция РФ распространяется не на все преступления, совершенные в пределах исключительной экономической зоны и континентального шельфа, а лишь на некоторые. В отношении исключительной экономической зоны — это те, которые связаны с нарушением следующих суверенных прав российского государства:

незаконным созданием в исключительной экономической зоне зон безопасности или нарушением правил строительства, эксплуатации, охраны и ликвидации возведенных сооружений и средств обеспечения безопасности морского пароходства;

исследованием, разведкой, разработкой естественных богатств в исключительной экономической зоне, проводимыми без соответствующего разрешения.

В отношении континентального шельфа — это преступления, связанные с разведкой и использованием ресурсов континентального шельфа, а также защитой окружающей среды и искусственных сооружений на континентальном шельфе⁶⁵. И это тот случай, когда доктринальное (научное) толкование более точно отражает содержание уголовного закона, чем буквальный его текст (и, по нашему мнению, является дополнительным основанием разработки и издания историко-филологического и доктринального толкования Комментария Уголовного кодекса).

В соответствии с общепринятыми нормами и традициями международного права в ч. 3 ст. 11 УК РФ зафиксировано правило, согласно которому лицо, совершившее преступление на судне, приписанном к порту РФ, находящемся в открытом водном или воздушном пространстве вне пределов Российской Федерации, подлежит ответственности по УК РФ, если иное не предусмотрено международным договором РФ. По УК РФ несет также ответственность лицо, совершившее преступление на военном корабле или военном воздушном судне РФ независимо от места их нахождения.

В соответствии с Договором о принципах деятельности государств по исследованию и использованию космического пространства, включая Луну и другие небесные тела, от 27 января 1967 г.⁶⁶ государства (а, следовательно, и Российская Федерация) осуществляют свою юрисдикцию и над запущенными ими в космическое пространство объектами и их экипажами.

Преступление считается совершенным на территории Российской Федерации как в том случае, когда преступные действия начаты и окончены на ее территории, включая и наступление предусмотренного уголовным законом преступного результата, так и в случае, когда преступное действие выполнено на территории Российской Федерации, а преступный результат наступил за ее пределами.

4. В ч. 4 ст. 11 УК РФ делается исключение из общего принципа наказуемости всех лиц, совершивших преступления на территории Российской Федерации, по УК РФ. Такое исключение касается дипломатических представителей иностранных государств и иных граждан, которые пользуются иммунитетом, и в случае совершения этими лицами преступления на территории Российской Федерации вопрос разрешается на основе норм международного права. В данном случае имеется в виду иммунитет соответствующих лиц, т. е. их неподсудность по уголовным делам в судах РФ.

Вместе с тем следует отметить, что иммунитет (дипломатический) соответствующих лиц, совершивших уголовно наказуемые деяния, от уголовной юрисдикции государства их пребывания не является абсолютным. Так, например, в соответствии с Венской конвенцией о дипломатических сношениях от 18 апреля 1961 г.⁶⁷ аккредитирующее государство может и отказаться от указанного иммунитета в отношении конкретных лиц. При этом такой отказ должен быть определенно выраженным. Кроме того, иммунитет дипломатического представителя (и других лиц, пользующихся им) не освобождает указанных лиц от юрисдикции аккредитирующего государства⁶⁸.

Статья 12. Действие уголовного закона в отношении лиц, совершивших преступление вне пределов Российской Федерации

1. Граждане Российской Федерации и постоянно проживающие в Российской Федерации лица без гражданства, совершившие вне пределов Российской Федерации преступление против интересов, охраняемых настоящим Кодексом, подлежат уголовной ответственности в соответствии с настоящим Кодексом, если в отношении этих лиц по данному преступлению не имеется решения суда иностранного государства.

(Часть в ред. Федерального закона от 27 июля 2006 г. № 153-ФЗ.)

2. Военнослужащие воинских частей Российской Федерации, дислоцирующихся за пределами Российской Федерации, за преступления, совершенные на территории иностранного государства, несут уголовную ответственность по настоящему Кодексу, если иное не предусмотрено международным договором Российской Федерации.

3. Иностранные граждане и лица без гражданства, не проживающие постоянно в Российской Федерации, совершившие преступление вне пределов Российской Федерации, подлежат уголовной ответственности по настоящему Кодексу в случаях, если преступление направлено против интересов Российской Федерации либо гражданина Российской Федерации или постоянно проживающего в Российской Федерации лица без гражданства, а также в случаях, предусмотренных международным договором Российской Федерации или иным документом международного характера, содержащим обязательства, признаваемые Российской Федерацией, в сфере отношений, регулируемых настоящим Кодексом, если иностранные граждане и лица без гражданства, не проживающие постоянно в Российской Федерации, не были осуждены в иностранном государстве и привлекаются к уголовной ответственности на территории Российской Федерации.

(Часть в ред. Федеральных законов от 27 июля 2006 г. № 153-ФЗ; от 6 июля 2016 г. № 375-ФЗ.)

_______________________

1. Реализация без каких-либо исключений территориального принципа, сформулированного в ч. 1 ст. 11 УК РФ, невозможна не только в силу соответствующих норм о дипломатическом иммунитете. Необходимость решать как охранительную, так особенно и предупредительно-воспитательную задачу уголовного закона вынуждает законодателя урегулировать вопрос об ответственности российских граждан, совершивших преступления за границей. Поэтому территориальный принцип действия уголовного закона в пространстве дополняется принципом гражданства, выраженным в ч. 1 ст. 12 УК РФ и заключающимся в том, что как граждане РФ, так и постоянно проживающие в России лица без гражданства, совершившие преступления вне пределов Российской Федерации, подлежат ответственности по УК РФ.

Каждое государство отличается своими специфическими особенностями в установлении и формулировании уголовно-правовых запретов. Статья 12 УК РФ имеет в виду те случаи, когда граждане РФ и постоянно проживающие в Российской Федерации лица без гражданства совершили вне пределов Российской Федерации преступление против интересов, охраняемых УК РФ, если в отношении этих лиц по данному преступлению не имеется решения суда иностранного государства. Последнее условие согласуется с положением, зафиксированным в ч. 2 ст. 6 УК РФ, о том, что никто не должен нести уголовную ответственность дважды за одно и то же преступление (как уже отмечалось, эта норма производна от ст. 50 Конституции РФ).

2. В соответствии с ч. 2 ст. 12 УК РФ военнослужащие воинских частей РФ, дислоцирующихся за пределами Российской Федерации, за преступления, совершенные на территории иностранного государства, несут ответственность по УК РФ, если иное не предусмотрено международным договором РФ.

3. В ч. 3 ст. 12 УК РФ формулируется еще два (после территориального и принципа гражданства) принципа действия уголовного закона в пространстве — универсальный и реальный. Первый исходит из необходимости борьбы с международными преступлениями и преступлениями международного характера. Участие Российской Федерации в международных конвенциях по борьбе с этими преступлениями (например, с фальшивомонетничеством, угоном воздушного судна, с преступлениями, связанными с изготовлением, сбытом или распространением наркотиков) требует законодательного урегулирования случаев, когда иностранные граждане и лица без гражданства, не проживавшие постоянно в Российской Федерации, совершают за границей указанные преступления (те, что запрещены как заключенным Российской Федерацией международным договором или иным документом международного характера, содержащим обязательства, признаваемые Российской Федерацией, в сфере отношений, регулируемых УК РФ). Реальный принцип подразумевает случаи, когда преступление совершено вне пределов Российской Федерации иностранным гражданином или лицом без гражданства, не проживающим постоянно в Российской Федерации, против интересов Российской Федерации либо гражданина РФ или постоянно проживающего в Российской Федерации лица без гражданства. Разумеется, в этих случаях ч. 3 ст. 12 УК РФ может быть применена лишь тогда, когда иностранные граждане или лица без гражданства не были осуждены в иностранном государстве и привлекаются к уголовной ответственности на территории Российской Федерации. Под формулировку универсального принципа полностью подпадают военные преступления как серьезные нарушения норм международного гуманитарного права (применение запрещенных средств и методов ведения войны и геноцид, предусмотренные ст. 356 и 357 УК РФ) и проявившиеся, например, в известных обстрелах мирного населения из танков, минометов, гаубиц и бомбардировок авиацией вооруженными силами Украины таких городов Донбасса, как Краматорск, Славянск, Донецк, чудовищное сожжение мирных граждан в Одессе (справедливо названное одесской Хатынью). И реальный принцип действия уголовного закона в пространстве делает легитимным уголовное преследование в отношении нарушений при этом интересов Российской Федерации или российских граждан. По горячим следам в Следственном комитете РФ было создано управление по расследованию таких преступлений. В отечественных СМИ сообщалось, что в производстве СК РФ более 100 таких дел⁶⁹.

4. Понятие международного договора (в терминологическом и смысловом значении) раскрывается в Федеральном законе от 15 июля 1995 г. № 101-ФЗ «О международном договоре Российской Федерации»⁷⁰. В соответствии со ст. 2 этого закона «международный договор Российской Федерации означает международное соглашение, заключенное Российской Федерацией с иностранным государством (или государствами) либо с международной организацией в письменной форме и регулируемое международным правом, независимо от того, содержится такое соглашение в одном документе или в нескольких связанных между собой документах, а также независимо от его конкретного наименования».

Таким образом, терминологически международный договор может именоваться и по-иному, например международные договоры по борьбе с отдельными преступлениями обычно заключаются в форме конвенций (например, Конвенция о борьбе с незаконным захватом воздушных судов от 16 декабря 1970 г.). Следует иметь в виду и существенное уточнение, сделанное в ст. 1 указанного закона, о том, что он «распространяется на международные договоры, в которых Российская Федерация является стороной в качестве государства — продолжателя СССР». Это уточнение является действительно важным, так как большинство международных конвенций о борьбе с отдельными преступлениями были заключены еще Советским Союзом и Российская Федерация является субъектом таких договоров (конвенций) по праву правопреемства.

Следует обратить внимание и на то, что в ст. 1 рассматриваемого закона указывается, что международный договор заключается не только с государством (государствами), но и с международной организацией, что имеет существенное значение для уяснения проблемы универсального действия уголовного закона в пространстве. Дело в том, что наблюдаемый во всем мире рост преступности, в том числе и международной, вызвал к жизни функционирование многочисленных международных организаций, призванных осуществлять деятельность, направленную на борьбу с преступностью, и особенно на ее предупреждение.

Среди них — главные (Генеральная Ассамблея ООН, Международный Суд ООН и др.), вспомогательные органы (Комитет по предупреждению преступности Экономического и Социального Совета ООН, национальные исследовательские институты и центры ООН) и некоторые специализированные учреждения ООН (например, МОТ, ВОЗ, ЮНЕСКО, МАГАТЭ); различные международные неправительственные учреждения и организации (Международная ассоциация уголовного права, Международное общество социальной защиты, Международная социологическая ассоциация, Международная амнистия, Международная ассоциация юристов-демократов, Международная ассоциация судей по делам несовершеннолетних и др.). Однако соответствующие международные договоры (конвенции) Российской Федерацией заключаются в рамках только трех международных организаций, членом которых она является. Это ООН, Совет Европы и СНГ.

Значительную трудность в правоприменительном плане представляет то обстоятельство, что международные договоры (конвенции) о борьбе с отдельными преступлениями, к сожалению, не только не кодифицированы, но и вообще не систематизированы, хотя число таких конвенций (некоторые из них заключены еще в начале XX в.) достаточно велико. Кроме того, по тому или иному вопросу иногда действует несколько конвенций (межгосударственных, международных организаций), что делает необходимым определять иерархию таких конвенций. Следует иметь в виду и то, что привлечение соответствующих лиц к уголовной ответственности в соответствии с универсальным принципом происходит хотя и с учетом норм определенных международных конвенций, но все-таки путем применения норм УК РФ (квалификация преступления и назначение наказания), что делает необходимым всякий раз устанавливать соотношение тех и других. В этих случаях указанные нормы УК РФ носят бланкетный характер и их содержание наполняется (корректируется) нормами соответствующих конвенций (договоров). Это заключается в уточнении тех признаков состава соответствующего преступления, содержание которых устанавливается в том числе и путем наполнения их признаками, зафиксированными в нормах международного права (международных договоров, конвенций).

Что касается указанных в ч. 3 ст. 12 УК РФ иных (кроме международных договоров РФ) документов международного характера, то речь может идти, например, о решениях международных организаций, чью юрисдикцию признает Россия, в том числе решения международных судов.

Статья 13. Выдача лиц, совершивших преступление

1. Граждане Российской Федерации, совершившие преступление на территории иностранного государства, не подлежат выдаче этому государству.

2. Иностранные граждане и лица без гражданства, совершившие преступление вне пределов Российской Федерации и находящиеся на территории Российской Федерации, могут быть выданы иностранному государству для привлечения к уголовной ответственности или отбывания наказания в соответствии с международным договором Российской Федерации.

_______________________

1. Зачатки будущих норм международного уголовного права об экстрадиции (выдаче) преступников содержались в русско-византийских договорах, в первую очередь договорах Олега (911) и Игоря (944/45). Так, в соответствии с договором 911 г. преступники, бежавшие из Руси и схваченные в Греции, должны были быть насильственно возвращены на Русь. Такое же обязательство возлагалось и на русскую сторону: в случае поимки здесь преступника, совершившего преступление в Греции, тот должен был насильственно возвращен в Грецию. Договор 944 г. содержал зачатки норм международного уголовного права об ответственности за неоказание помощи потерпевшим кораблекрушение на море. Под угрозой наказания он запрещал присвоение какое-либо имущества с такого корабля или обращение в рабство членов экипажа.

2. Под выдачей преступников (или экстрадицией) в международном праве понимается передача лица, совершившего преступление (подозреваемого, обвиняемого или осужденного), одним государством другому государству для привлечения его к уголовной ответственности или для исполнения в отношении последнего обвинительного приговора⁷¹.

В соответствии с Конституцией РФ такая выдача может быть осуществлена лишь в отношении иностранных граждан и лиц без гражданства, так как, согласно ч. 1 ст. 61, «гражданин Российской Федерации не может быть выслан за пределы Российской Федерации или выдан другому государству». Это правило закреплено в ч. 1 ст. 13 УК РФ: «Граждане Российской Федерации, совершившие преступление на территории иностранного государства, не подлежат выдаче этому государству». Таким образом, эта норма в отношении российских граждан, совершивших преступление вне пределов Российской Федерации, является своеобразным подкреплением принципа гражданства, сформулированного (как уже отмечалось) в ч. 1 ст. 12 УК РФ, условием его реализации.

Часть 2 ст. 13 УК РФ регламентирует вопрос о выдаче иностранных граждан и лиц без гражданства: «Иностранные граждане и лица без гражданства, совершившие преступление вне пределов Российской Федерации и находящиеся на территории Российской Федерации, могут быть выданы иностранному государству для привлечения к уголовной ответственности или отбывания наказания в соответствии с международным договором Российской Федерации». Эта норма основана на конституционной норме, зафиксированной в ч. 2 ст. 63 Конституции РФ: «Выдача лиц, обвиняемых в совершении преступления, а также передача осужденных для отбывания наказания в других государствах осуществляются на основе федерального закона или международного договора Российской Федерации».

Международные договоры о выдаче преступников могут иметь многосторонний или двусторонний характер. Среди первых для Российской Федерации первостепенное значение имеют Европейская конвенция о выдаче 1957 г. (и два дополнительных протокола к ней 1975–1978 гг.), Конвенция о правовой помощи и правовых отношениях по гражданским, семейным и уголовным делам 1993 г. и целый ряд многосторонних конвенций, заключаемых между государствами для борьбы с отдельными преступлениями, участником которых является Российская Федерация (например, Международная конвенция о борьбе с захватом заложников 1979 г.).

Европейская конвенция достаточно подробно регламентирует вопрос о категориях (видах) правонарушений, совершение которых может служить основанием для выдачи совершившего их лица. В соответствии с ней выдача осуществляется в отношении правонарушений, наказуемых согласно законам как запрашивающего, так и запрашиваемого государства лишением свободы на срок не менее одного года или более серьезным наказанием. Однако если просьба о выдаче касается лица, разыскиваемого в целях исполнения приговора о тюремном заключении или другой меры лишения свободы, вынесенного в отношении такого правонарушителя, выдача разрешается лишь в том случае, если до окончания этого наказания остается не менее четырех месяцев. Следует отметить, что конвенция предусматривает право любой договаривающейся стороны, закон которой не предусматривает выдачу за некоторые преступления, пусть и наказываемые лишением свободы на срок не менее одного года или более строгим наказанием, исключить такие правонарушения из сферы применения конвенции (для чего заинтересованная сторона в момент сдачи на хранение своей ратификационной грамоты или документа о присоединении к конвенции должна передать Генеральному секретарю Совета Европы список правонарушений, в отношении которых выдача разрешается или исключается).

Конвенция предусматривает ограничения и на выдачу лиц, совершивших некоторые другие категории правонарушений (не связанные с видом и размером санкций, установленных за их совершение во внутреннем законодательстве). В первую очередь это касается политических правонарушений (при этом оговаривается, что убийство или попытка убийства главы государства или члена его семьи не рассматривается политическим правонарушением в контексте данной конвенции). Аналогичное правило существует и в отношении правонарушения, хотя и признаваемого по внутреннему законодательству обычным (т. е. не политическим) правонарушением, но в отношении которого запрос о выдаче делается с целью преследования или наказания лица в связи с его расой, религией, гражданством или политическими убеждениями. Из сферы конвенции исключаются и военные правонарушения, признаваемые таковыми в соответствии с внутренним военным правом и не являющиеся разновидностью правонарушений, предусматриваемых обычным уголовным правом (речь в этом случае идет не о военных преступлениях как о разновидности международных преступлений, а о таких, которые являются посягательствами против установленного порядка прохождения воинской службы, совершаемыми военнослужащими). Особый статус определен и для финансовых правонарушений, связанных с налогами, пошлинами, таможенными сборами и валютой. В отношении них выдача осуществляется лишь в случаях, если договаривающиеся стороны приняли об этом решение в отношении такого конкретного правонарушения или категории таких правонарушений.

В конвенции зафиксированы и другие ограничения в выдаче, связанные с особенностями места совершения преступления, незавершенным судебным разбирательством в отношении определенного правонарушения, принципа non bis in idem, давностных сроков и возможного наказания в виде смертной казни в отношении выдаваемого лица. Так, особый порядок конвенция устанавливает относительно выдачи за правонарушение, которое в соответствии с законом запрашиваемой стороны наказывается смертной казнью, а законом запрашиваемой стороны такое наказание либо не предусматривается, либо обычно не приводится в исполнение. В этом случае в выдаче может быть отказано, если запрашивающая сторона не предоставит таких гарантий, которые запрашиваемая сторона считает достаточными в отношении того, что смертный приговор не будет вынесен или не приведен в исполнение.

Конвенция достаточно подробно регламентирует требования, предъявляемые к запросу о выдаче, порядку направления этого запроса, предоставления сопроводительных документов и возможной дополнительной информации, порядку осуществления транзита выдаваемого лица через территорию договаривающихся сторон, а также предусматривает ряд процессуальных гарантий прав выдаваемого лица при производстве в отношении совершенного им правонарушения предварительного расследования и судебного разбирательства (включая решение вопроса о задержании и об аресте указанного лица).

Конвенция предусматривает и ситуацию, когда выдача запрашивается одновременно не одним, а двумя или более государствами за одно и то же правонарушение либо за различные правонарушения. В этих случаях запрашиваемая сторона принимает свое решение с учетом всех обстоятельств и особенно сравнительной тяжести совершенного правонарушения и места его совершения, а также времени подачи запросов запрашиваемыми сторонами (их очередности), гражданства требуемого лица и возможности его последующей выдачи другому государству. Конвенция регламентирует также вопрос о передаче собственности, который может возникнуть в связи с передачей выдаваемого лица (в случаях если указанная собственность может потребоваться