Евгений Цуркан

Философия 2.0:
невыдуманные истории о философах и людях

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 821.161.1-3

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

Ц87

Большое начинается с малого. Из авторского проекта «Суть философии», бороздящего просторы «ВКонтакте», получилась книга, вобравшая в себя все лучшее, что случилось с «Сутью…» за девять лет ее существования и даже больше: рассказы, иллюстрации, стихи и сказки. В этой книге, как в Греции, все есть и все дышит философией. В ней вы узнаете тайну бороды Маркса и происхождения Лейбница; почему Диоген ненавидел кур, а Фрэнсис Бэкон – обожал их; почему Рене Декарт бил животных, а Фридрих Ницше – заключал в объятия; как трубка спасла жизнь Бертрану Расселу, а кочерга сломала жизнь Карлу Попперу. Словом, узнаете о жизни философов и людей. Не пытайтесь понять, какие истории из этой книги выдуманы, а какие действительно произошли. Художественный вымысел столь причудливым образом переплетается с историческими фактами, что я уже и сам не отличу. Договоримся так: все это было. А если нет – то могло. А если не могло – то все-таки случилось на страницах моей книги. И этого достаточно.

Изображение на обложке
Бюст Сократа работы Лисиппа, I век н. э., Лувр / Wikipedia.org

УДК 821.161.1-3

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

© Цуркан Е. Г., 2021

© ООО «Проспект», 2021

Борода не красит философа/
Barba non facit philosophum

ПРОЛОГ

Высшая мудрость — философствуя,
не казаться философствующим
и шуткой достигать серьезной цели.
Плутарх

Философия и юмор — две вещи нераздельные. Обе стремятся запутать наши представления об обыденных вещах, вывернуть наш мир наизнанку. Разные только цели. Философия стремится объяснить мир или, по крайней мере, объяснить, почему мир необъясним. Самая очевидная цель, которую преследует юмор — рассмешить. Это, однако, не означает, что в юморе нет ничего, кроме смеха. Нередко шутка служит проводником такой истины, которая не достигла бы цели без ее помощи. Так говорил Фрэнсис Бэкон. И я склонен ему верить.

Философия и юмор — это удовольствие мыслить иначе, когда даже простой письменный стол оказывается под подозрением. Может, он не так уж и прост? Чего он там стоит? Может, он вещь-в-себе? Или чувственный образ, посылаемый нам богом? Искаженная копия идеи из высшего мира? Над этим можно и нужно размышлять, а еще об этом можно шутить. В конце концов, Паскаль утверждал, что смеяться над философией — значит философствовать. Я склонен верить и ему.

Философия начинается с удивления, хорошая шутка удивлением заканчивается. Бертран Рассел писал: «Смысл философии в том, чтобы начать с самого очевидного, а закончить самым парадоксальным». Лучшего определения шутки придумать невозможно. В начале анекдота кто-то приходит в обычный бар, и вдруг — бам! Что-то, казавшееся нам обыденностью, заиграло новыми красками. Очевидное обратилось парадоксальным. Нас обманули, а мы смеемся.

Не пытайтесь понять, какие истории из этой книги выдуманы, а какие произошли в реальной жизни. Это бесполезно. Договоримся так — все это было. Если не было, то могло быть. А если не могло, то все-таки случилось на страницах этой книги. И этого, я считаю, достаточно.

Остается смиренно надеяться, что читателю доставит столько же удовольствия читать эту книгу, сколько мне доставило ее писать.

АНТИЧНОСТЬ

Первый

Фалес Милетский считал, что все произошло из воды, и был первым философом. Спросите любого — подтвердят. А вот если бы не был, пришлось бы ему экзамены сдавать. Ну экзамен по истории философии мы в расчет не берем, чего там сдавать? Он же первым был. А вот с дипломом были бы проблемы.

Принес бы Фалес Милетский свой диплом научному руководителю, а тот, внимательно прочитав, спросил бы:

— Фалес, почему в вашей работе так много воды?

Рукописи не горят

Солнечным днем по шумной афинской агоре, сгорбившись, брел безутешный Гераклит. Утирая горькие слезы краем своего потрепанного хитона, Гераклит бурчал себе под нос что-то неразборчивое, но крайне трагичное. С противоположной стороны агоры навстречу Гераклиту, громко смеясь над людскими причудами, уверенно шел Демокрит.

— Чего ты мрачный такой, Гераклит из Эфеса? Тебе ли, мудрец из мудрецов, не знать, что все несчастья человеческие есть суета сует и бурчание брюха?! — спросил Демокрит, брызжа от смеха слюной.

— А чему радоваться? Живот мой распух и болит, съездил на днях к Оракулу в Дельфы, узнать в чем дело, так Оракул мне ответил что-то про собак и навоз. Я ничего не понял, но обиделся.

— Это разве беда, благородный потомок Андрокла? Главное ведь не чувственное удовольствие, а спокойствие души!

— Душа моя тоже не спокойна, Абдерский ты хохотун! Учу людей, что надо слушать не меня, но единый логос. И знаешь что? Они меня не слушают!

— Немудрено. Твое учение по плечу лишь Делосским ныряльщикам! Настолько оно темно и глубоко. Но не расстраивайся, не поймут греки — поймут их потомки! Сыны, внуки — неважно! Запиши свои идеи на свитках и спрячь в надежном месте. Потом можешь всю оставшуюся жизнь в кости с детьми играть!

— Ты прав, Демокрит, клянусь Зевсом! Честно говоря, после того как услышал твое учение, я уж было решил, что ты тупой. А ты ничего, шаришь.

— Я не совсем ничего, я — ничего и атомы, — Демокрит нисколько не обиделся на язвительное замечание Гераклита. — У меня есть на примете подходящее место — храм Артемиды в Эфесе! Ты ж из Эфеса? Ну вот. Место надежное, как дорическая колонна, там твои свитки точно будут в целости и сохранности! Благодарные потомки с интересом прочтут все твои труды!

— Спасибо тебе, Демокрит, только вдруг какой-нибудь придурок, чтобы прославиться, спалит храм Артемиды? И плакали все мои сочинения.

— Ты совсем, что ли, рехнулся от боли в животе? Кому это может прийти в голову? — Демокрит захлебнулся смехом от столь неуместного предположения.

— Ну да, ну да. Чего это я… — Гераклит впервые в своей жизни улыбнулся, ведь идея была действительно хороша.

Смерть Гераклита

Вам, наверное, страшно интересно узнать, чего там Оракул нагадала Гераклиту с собаками и навозом? Мне лично нет, потому что я уже знаю, но вам расскажу. Гераклит не доверял докторам. Он считал, что Гиппократ всех купил и дурит народ ради прибыли, а врачи режут, жгут и мучают больных похуже любых болезней, так еще и деньги за это требуют. Поскольку гомеопатии тогда еще не существовало, заболев водянкой, Гераклит решил изобрести свой собственный метод неэффективного лечения. Лег на солнце и обмазался навозом, всерьез полагая, что навоз и солнце (день чудесный) испарят влагу из его организма. Результат немного предсказуем. Гераклит умер, а тело его сожрали собаки, не признав хозяина, поскольку тот был… ну вы знаете… в навозе. Где здесь шутка? Нет здесь шутки. Делайте прививки.

Учат в школе, учат в школе

Пифагор был личностью довольно таинственной и неоднозначной. С одной стороны, он положил начало математике как доказательной дедуктивной науке, с другой, создал тоталитарную секту имени себя. Однажды Пифагор со своим учеником решили составить свод правил и основных положений пифагорейской школы.

— Записывай, — говорит Пифагор. — Первое: весь мир действует по законам божественных чисел. Второе: душа бессмертна. Третье: после смерти душа переселяется в другое тело. Четвертое: все живые существа родственны друг другу. Пятое: что было, то и будет, ничего нового не совершается. Но все это не особо важно. Если чего не нравится, можем пересмотреть, а вот следующие правила обязательны для всех. Первое: ученики будут сидеть за непрозрачной вуалью и слушать мои откровения. Второе: ни в коем случае нельзя прикасаться к белому петуху…

— У нас Диоген всех петухов в городе ощипал, как я узнаю, какой из них белый?

— …перешагивать через перекладину…

— А подтягиваться можно? Я свою калокагатию на турниках поддерживаю.

— …есть сердца…

— В прямом или переносном смысле?

— …смотреться в зеркало при свете огня…

— Гераклит учил, что все есть огонь, мне что, теперь совсем в зеркало не смотреться? Как насчет других отражающих поверхностей?

— …ломать хлеб…

— Это не имеет смысла.

— …откусывать от целой булки…

— Это вообще противоречит предыдущему, чего мне с хлебом-то делать?

— …ходить по большой дороге…

— Ограбить могут?

— Последнее и самое главное правило: никаких бобов!

— Пифагор, все предыдущие правила я стерпел, но при чем тут бобы?

— Напомню тебе первое правило: ты должен сидеть за непрозрачной вуалью и молча слушать.

— Пифагор, ты совсем рехнулся? — почтительно спросил ученик.

— Я всем говорю, что слышу музыку сфер, что у меня золотое бедро, что читаю мысли животных, что сын Аполлона. Я распустил слух, что меня убили, после чего несколько лет жил под землей, в то время как мать мне спускала дощечки с новостями. Обмазавшись грязью, я пришел на народное собрание и сказал, что вернулся из Аида. Сам-то как думаешь?

— Все, я ухожу домой… Возьму вуаль и вернусь, а то без образования нынче никуда не берут.

Бедро

Пифагор действительно очень любил эпатировать народ. Шел он однажды по Самосу, видит, мужики собаку бьют:

— Стойте, — говорит, — не надо, это ж мой друг! Его душа в собаку переселилась после того, как он того!

Мужики не были философами, поэтому Пифагору не поверили, но собаку, на всякий случай, отпустили, и бедро у Пифагора, на всякий случай, отняли, а вдруг и вправду золотое. Метафор мужики не понимали.

Движенья нет

Ученик и приемный сын Парменида Зенон Элейский всю свою жизнь посвятил доказательству правоты своего учителя, читая публичные лекции на городской площади города Элеи:

— Как сказал мой учитель Парменид: «То, что есть — недвижно». А я, своими апориями это неопровержимо доказал.

Речь Зенона услышал спавший неподалеку Диоген, подбежал к Зенону и давай вокруг него ходить. Туда-сюда, туда-сюда, прямо гарцует и радуется как ребенок.

— Хм-м… ходить, значит, можешь, да? — спросил Зенон в глубокой задумчивости.

— Да, могу, — ответил счастливый Диоген.

— Ну так иди отсюда.

Стрелы философии

Олимпийские игры занимали важное место в жизни греческого общества. Войны прекращались, и все граждане свободных полисов замирали в ожидании, кто же в этом году станет чемпионом-периодоником, на чью голову будет водружен венок из ветвей священной оливы?

Поскольку эллинистическая система воспитания строилась на идеалах калокагатии — гармонии интеллектуального и физического развития, многие великие философы принимали активное участие в олимпийских играх и даже неоднократно побеждали в них.

Но происходили и казусы. Так, во время соревнования лучников один стрелок никак не мог поразить цель. Заметив это, уже знакомый нам Диоген-собака, сойдя с трибуны, сел перед мишенью.

— Ты что, я могу убить тебя! — перепугался лучник.

— Вряд ли, — сказал Диоген. — Судя по тому, как ты стреляешь, сюда стрела точно не попадет.

Видя, как лавры главного остроумца Греции уходят к Диогену, Зенон Элейский, тоже присутствовавший на Олимпиаде, сошел с трибуны и уселся перед другой мишенью.

— А ты чего? — вздохнул и без того униженный лучник.

— Согласно моей апории под названием «Стрела», если всякий предмет покоится, когда занимает равное себе место, то в каждый момент времени летящая стрела неподвижна, ибо занимает равное себе место. Стрела не движется ни там, где находится, ни там, где ее нет, поскольку ее там нет. Движение логически невозможно, твоим стрелам меня не настичь.

Услышав эту витиеватую речь, Пифагор, неподалеку участвовавший в состязаниях по панкратиону, присоединился к коллегам под мишенями.

— Может, вы все сюда выйдете? — в лучнике накипала досада.

— Ты имеешь в виду все мои предыдущие реинкарнации? — невозмутимо спросил Пифагор. — Образованному юноше не пристало перечить старшим, лучше спроси меня, зачем я здесь?

Пифагору, как неоднократному победителю олимпийских игр по панкратиону, перечить было опасно, поэтому лучник, воздев очи горе, спросил:

— Ну ладно, зачем ты сюда сел, Пифагор?

— Дело в том, что я сын Аполлона. Более того, один раз я уже сумел вернуться из царства Аида, так что твои стрелы не представляют для меня опасности. В конце концов, даже если я умру, за свою праведную жизнь я буду перерожден в еще лучшей оболочке.

Тут с трибуны донесся громовой раскат хохота. То был верный спутник вечно смеющегося философа Демокрита. За смехом показался и сам философ, который легко и непринужденно уселся пред последней свободной мишенью.

— Тебе-то чего здесь надо? — лучник, осознавший свое незавидное положение, уже и не пытался перечить.

— Дело в том, что атомы не отклоняются от своего пути, все в мире предрешено. Если мне суждено умереть от твоей стрелы, да будет так. Я не смею перечить судьбе, но целься в глаза, ибо мне, как истинному созерцателю природы вещей, глаза все равно не нужны.

— Мы можем хоть одни олимпийские игры провести без философских дискуссий? — послышались недовольные крики зрителей. Разочарованные люди стали расходиться, а философы так и остались под мишенями и спорили до утра, чья философская позиция лучше.

Ксантиппа

К Сократу обратился один из его учеников:

— Я хочу взять в жены прекрасную Ксантиппу, но сомневаюсь, стоит ли?

Мудрец ответил:

— Как бы ты ни поступил, все равно потом будешь жалеть.

— Почему? — удивился ученик.

— Потому что это моя жена, ты че, обалдел?

Десять причин не читать Сократа

Он ничего не писал.

Трудности

Один софист, вернувшись из далеких стран, спросил Сократа:

— А ты по-прежнему стоишь тут и говоришь все то же самое? Ты, однако, себя не утруждаешь.

Сократ ответил:

— Нет, это вы, софисты, себя не утруждаете, ибо всегда говорите о чем-то новом и о самом новом, и всегда о чем-то другом. Трудно, однако, говорить то же самое, и самое трудное: говорить то же самое о том же самом.

— У нас уже был этот разговор в прошлый раз, когда я вернулся из Египта, да? Ты тогда то же самое сказал, слово в слово.

— Ага. Согласись, трудно?

— Трудно, соглашусь, — признал софист, — но знаешь, что еще труднее? Слушать то же самое о том же самом.

Повивальная бабка

Однажды к Сократу подбежали его ученики. «Сократ, — говорят, — нам нужна твоя помощь!». Настоящий мудрец никогда не отказывает нуждающимся, и Сократ, с несвойственной его почтенному возрасту скоростью, побежал вслед за учениками. По прибытии античный философ с удивлением обнаружил, что место, где в нем нуждались, было обыкновенным борделем.

— Ну и зачем я здесь? — недоуменно спросил Сократ. — Если мне не изменяет память, это то самое место, где вы оставили меня, стоило гетере Каллисто поманить вас. Я тогда еще что-то остроумное ответил, вспомнить бы что…

— Ты ответил, что ты поднимаешь нас вверх, она тянет вниз и все в этом духе. Это не важно. Важно другое: после того случая она забеременела.

— Ну а я тут при чем? — брови Сократа поднимались все выше, его удивлению не было предела.

— Как это при чем? Ты славен тем, что в повивальном искусстве тебе нет равных!

— Так, подождите. Это же метафора. Я принимаю роды у юношей, обремененных истиной.

— А юноши рожают?

— Имеются в виду духовные роды. В душе уже содержится истина, ей только нужно помочь появиться на свет. В этом и состоит искусство майевтики, то есть повивальное искусство, понимаете?

— Духовные роды? Беременность истиной? Искусство майевтики? Что ты несешь? Ты поможешь или нет?

— Великий Зевс, и зачем я только взялся вас учить? Ладно, где роженица?

С этими словами Сократ решительно вошел в бордель и принял роды у Каллисто. А что? Талантливый человек талантлив во всем.

Парадокс

Как-то раз Сократ гулял по предместьям Афин. В одиночестве, что с ним случалось довольно редко. Попалась ему на пути речка — небольшая, но быстрая и довольно глубокая, а над ней узкий мост, через который только один перейти и может.

Сократ, недолго думая, пошел по мосту на другую сторону, но на полпути попался ему Диоген. Как можно было его не заметить — история умалчивает. Долго спорили, кто же кому должен уступить, тогда Диоген говорит:

— О великий Сократ, скажи мне любую истину, тогда ты пройдешь первым, а если не скажешь, то будешь сброшен мною в реку!

— Ты столкнешь меня в реку, — изрек мудрый Сократ. Тогда Диоген изменился в лице, на губах его выступила пена, а глаза застил кровавый туман:

— Как же ты надоел мне, Сократ, ты не мог сказать там: «2 + 2 = 4» или еще что-нибудь умное. Так нет же, парадокс лжеца ему подавай! А вот тебе новый, практический выход из парадокса: если лжец говорит, что он врет, бей ему по щам! — с этими мудрыми словами Диоген Сократа отлупил, сбросил в воду и спокойно пошел в Афины по своим делам.

Казнь Сократа

Сократ был приговорен к смерти за неуважение к богам и совращение юношества. Казнь Сократа, конечно, была преступлением против человечества, но понять афинское общество, предложившее Сократу выпить цикуты, не так уж и трудно.

Только представьте. Сидите себе спокойно, делаете амфоры, прекрасно справляетесь, ведь ваши амфоры славятся по всей Элладе. И тут подходит к вам великий мудрец.

— Амфоры, значит, делаешь? — спрашивает.

Вы, уже предвкушая долгий и совсем ненужный диалог, отвечаете:

— Ну да, делаю.

— А я вот мудрец, и считаю, что твоя жизнь не стоит того, чтобы быть прожитой! — после чего пускается в пространные разъяснения, почему это действительно так. Все вроде правильно и логично, но осадок на душе остался.

Или вообразите, что вы — политик. Стоите на афинской площади в белом хитоне с кроваво-красным подбоем и думаете о народе, но прелесть момента вновь разрушает Сократ:

— Привет! — говорит.

Вы быстро оглядываетесь по сторонам в попытке найти укрытие, но слишком поздно, мудрец уже вас заметил:

— Я только что от мужика, который амфоры делает, он оказался таким бесполезным дураком! Но даже он лучше тебя будет! Ты ведь еще и от мнения народного зависим, на тебе можно смело ставить крест, — далее следуют три часа объяснений, где и в чем именно вы не правы.

Поэтому казнь Сократа — явление довольно закономерное, а горевали по нему лишь горстка учеников, да жена Ксантиппа, оставшаяся с детьми. С этим связан один забавный эпизод. Насколько эпизод, где кто-то умирает, вообще может быть забавным.

Стража, стража!

Осужденный на смерть Сократ ожидал в заточении исполнения приговора. Друзья Сократа разработали план побега, но философ отказался проявить неуважение к закону. Ему было важно доказать, что в смерти нет ничего страшного. Ксантиппа не могла по достоинству оценить силу духа и ясность ума своего мужа, потому вздорная баба стенала и выла, сетуя на то, что ее кормилец умирает безвинно.

— А ты предпочла бы, чтобы меня казнили за дело? — поинтересовался Сократ.

— Я бы предпочла, чтобы тебя вообще не казнили.

— Ну да, ну да… Но, дорогая моя Ксантиппа, что, в сущности, есть казнь?

— Лишение человека жизни в качестве наказания за преступление, — Ксантиппа, удивленная вопросом, в недоумении подняла заплаканные глаза.

— Но можно ли наказать за преступление, если преступления не было?

— Сократ, только не сейчас, умоляю. За подобные вопросы тебя завтра и казнят.

— Уважь старика, милая жена моя, ответь на вопрос.

— О великий Зевс, придай мне сил, — глубоко вздохнула Ксантиппа. — Да, Сократ, представь себе, можно. Ты не совершал преступления, но все же будешь казнен.

— Значит, казнь не является наказанием за преступление, тогда что же это?

— Это насильное лишение человека жизни.

— А если я ухожу из жизни добровольно? Мне предлагали бежать, но мудрец должен знать, когда наступает время умирать.

— Спасибо, Сократ, утешил. Теперь я даже рада, что тебя казнят. Пойду спрошу у стражей, можно ли перенести казнь на сегодня.

Тщеславие под хитоном

Ученик Сократа Антисфен односторонне воспринял нравственную доктрину своего учителя. Сократ проповедовал умеренность, которую Антисфен довел до лишений и аскетизма. Он презирал любые материальные блага, а добродетелью считал бедность. Одевался, как нищий, чтобы продемонстрировать равнодушие к богатству, на что Сократ однажды едко заметил:

— Сквозь дыры твоего хитона, Антисфен, видно твое тщеславие, — вот так изящно Сократ называл обычный человеческий срам.

Птичку жалко

Платон определил человека как «двуногое без перьев». Этим определением заинтересовался вездесущий Диоген, которому портить Платону кровь уже вошло в привычку. Не теряя времени, Диоген своровал петуха, поскольку был нищим и своего домохозяйства не имел, ощипал его и принес на суд Платону и его ученикам-академикам. «Вот вам человек по Платону», — возвестил Диоген, предвкушая фурор.

— Ты только что меня петухом назвал? — Платон воинственно расправил свои и без того широкие плечи.

— Ну что ты, Платон, нет. Просто вот петуха принес, это же не человек? А выходит, что человек?

— Да… выходит, что человек, — согласился Платон в глубокой задумчивости, как вдруг лицо его просияло. — И с плоскими ногтями! — добавил философ.

Диоген, нисколько не смутившись таким поворотом событий, деловито достал клещи и стал сплющивать петуху когти.

— Ты чего, Диоген? Совсем крыша потекла?

— Сейчас, подожди, все будет, — Диоген закончил плющить когти истошно верещавшему петуху. — Ну как тебе?

— Мне не очень, но смысл ясен. Хм… и с противопоставленным большим пальцем!

Диоген теми же клещами стал выправлять бедной птице пальцы. Петух, не ожидавший такого поворота событий, пытался было клюнуть Диогена в руку, но все было тщетно.

— Диоген! Перестань, — сказал сердобольный Платон. — Ну чего тебе от меня надо? Почему ты вечно меня преследуешь? Тебе и правда так важно опровергнуть мое определение?

— Какое определение? Я просто садист, — с этими словами Диоген отгрыз петуху голову, хотя мяса не ел, только чечевицу.

Историю пишут победители

Важным направлением философии Платона является теория идей, согласно которой подлинным бытием обладают только абсолютные сущности вне пространства и времени, а окружающие нас материальные предметы являются лишь искаженной копией вечных эйдосов. Так, в каждом столе содержится идея стольности, в чаше — чашности. Однажды, когда Платон читал лекцию своим ученикам, Диоген возразил: «Стол и чашу я вижу, а стольности и чашности не вижу».

На что Платон в лучших традициях академии ответил:

— Как же ты мне надоел, Диоген. То петуха подкинешь, то ковер испортишь, то фиги отберешь. Я больше не намерен этого терпеть! Я великий философ, труды которого люди не перестанут изучать через многие сотни лет, а ты — грязный оборванец, которого запомнят только за рукоблудие на площадях! Та-а-ак, Спевсипп, ты записываешь что ли?

— Я для потомков…

— Зачеркни немедленно! Придумай что-нибудь умное, а то я буду выглядеть как высокомерный болван.

— «Чтобы видеть стол и чашу, нужны глаза, которые у тебя есть; а чтобы видеть стольность и чашность, нужен разум, которого у тебя нет» — так пойдет?

В очередной раз Диоген был посрамлен знаменитым платоновским остроумием.

Диоген и рыба

Как вы уже, наверное, заметили, Диоген Собака выкидывал такое, от чего у современных художников-акционистов до сих пор скулы от зависти сводит. Но настоящей страстью Диогена было срывать чужие лекции. Про Зенона я уже рассказал, про Платона рассказал, пришла очередь Анаксимена Лампсакского — ритора, историка, учителя Александра Македонского (да, великого полководца не только Аристотель учил).

Когда Анаксимен читал публичную лекцию перед просвещенными эллинами, Диоген, расположившись на задних рядах, достал рыбу и приподнял ее над головой. Сначала на философа обратил внимание один слушатель, затем — второй и третий. Мало-помалу все слушатели повернули головы в сторону Диогена в ожидании, что же будет дальше. Всем было интересно, откуда древнегреческий клошар взял рыбу, ведь это значило, что кто-то рыбы не досчитался, и почему на этот раз рыба, а не привычный всем петух. Это возмутило Анаксимена:

— Ты сорвал мне лекцию! — закричал ритор.

— Чего стоит твоя лекция, если какая-то рыба способна прервать твои рассуждения? — ответил Диоген, дерзко размахивая рыбой над головой.

— Конечно, — возразил Анакисмен. — Отвлекать легче, чем увлекать: ведь ты зовешь людей спускаться вниз, а я — подниматься вверх.

— Какой верх? Какой низ? Ты о чем? Это же ответ Сократа гетере Каллисто, которая в насмешку над его философией заявила, что может переманить к себе всех его учеников! Хорошая, кстати, гетера, загляни, как время будет…

— Времени нет и не будет! — выкрикнул с места Зенон Элейский, который тоже присутствовал на лекции и давно точил зуб на Диогена.

— Да замолчи ты, элеатский прихвостень, не про тебя рассказ, а про меня и Анаксимена, твой час уже прошел.

— Не прошел, движения тоже нет! — попытался было продолжить прения Зенон, но Диоген швырнул в него рыбой. Рыба, конечно, до элеата не долетела, потому что, чтобы долететь, ей нужно было преодолеть половину расстояния, половину половины и так далее, но Зенон на всякий случай притих.

— Вернемся к нашей рыбе, ты своровал реплику у Сократа, так или нет? — упорствовал Диоген.

— Ну да, — замялся Анаксимен. — Просто все эти истории так похожи одна на другую. То ты срываешь лекцию Зенону, то Платону, то мне, то гетера Сократу, то Сократ гетере. Хотя, казалось бы, зачем ей вообще лекции читать, она ведь другим занимается… Ну как тут не запутаться? Мне иногда кажется, что все эти истории были выдуманы более поздними авторами в дидактических целях.

— Да нет, что ты такое говоришь, — забеспокоился Диоген. — Ладно, пойду я, а то мне сегодня еще нужно ходить с фонарем в поисках человека. Сидеть в бочке, хотя греки бочек вообще не делают, а зерно и вино хранят в пифосах. С Александром встретиться, сказать ему, что он мне солнце застил. Куча дел в назидание потомкам.

Протагор

Протагор был выдающимся софистом — платным учителем мудрости, гордившимся своим умением доказать любой тезис, а следом доказать противоположный. Отрицая саму возможность вечной и неизменной истины, Протагор провозгласил: «Человек есть мера всех вещей». Однако измерять все в человеках очень уж хлопотно, в оргиях куда удобней. На всякий случай отмечу, что оргия (ὀργυιά) — это греческая мера длины, а не то, что вы подумали.

Ораторское искусство

Демосфен был отцом риторики, но с импровизацией у него не задалось. Свои речи великий оратор всегда готовил заранее. Ночи напролет он кропотливо разрабатывал свои панегирики и филиппики, продумывал жесты, тренировал мимику.

Однажды недруг Демосфена, Эсхин, попрекнул его тем, что от его речей пахнет, как от фартука грязного торговца — маслом. Ламповым маслом, естественно, не сливочным. Демосфен не нашелся, что ответить. С импровизацией, как уже было сказано, у него не задалось, да и рот Демосфена в тот момент так некстати оказался набит камнями.

Расстроенный оратор побежал к себе домой, по дороге декламируя стихи. Без декламации стихов Демосфен бегать не мог, а может, не хотел. Покричал на берегу моря в адрес Эсхина всякую нецензурщину, которую, к счастью, заглушил рокот волн. И заперся в своем подвале — думать над ответом. Писал месяц, писал второй, в конце третьего месяца Демосфен наконец-то вышел из своего убежища и отправился на поиски Эсхина. Нашел своего обидчика на агоре, подбоченился и с победоносным видом изрек:

— Кто обзывается, тот сам так называется.

Не привыкшие к такому остроумию афиняне сослали Демосфена на Родос.

Зубы и кони

Аристотель как философ во многих отношениях сильно отличался от своего учителя Платона. Его философия была лишена поэтического духа и пророческого экстаза, более систематична и внимательна к деталям. Несмотря на то что Аристотель ценил метафизику как область чистых идей, превыше всех остальных наук, он был совсем не против покопаться в эмпирической данности. Философ проделал поистине титанический труд по систематизации видов животных, но без ошибок, конечно, не обошлось. Так, Аристотель полагал, что угри самозарождаются в болотном иле, а мухам приписал лишнюю пару ног. Более того, философ считал, что у женщин меньше зубов, чем у мужчин. Бертран Рассел по этому поводу шутил: «Человек дважды был женат, но так и не удосужился пересчитать зубы во рту у жены». Хотелось бы спросить у английского остроумца, он сам жене зубы часто считал? Как бы это выглядело? Представьте, насколько неловким вышел бы разговор.

— Дорогая, я тебе сейчас все зубы пересчитаю.

— Ты меня бить собрался? Предупреждаю, тиран Гермиас — мой близкий родственник. Если ты сейчас же не угомонишься, я пошлю к нему рабыню с посланием, и тогда тебе не поздоровится.

— Ты неправильно меня поняла. Я же ученый! Пишу трактат о животных. У меня есть гипотеза, что у животных женского пола меньше зубов, чем у мужского. Нужно эмпирическое подтверждение. Открывай рот.

— Нет.

— Я тебе муж или кто? Открывай, говорю!

— Дареному коню в зубы не смотрят.

— А ты у нас, значит, конь?

— Конечно, Платон тебя называл конем, а я, как твоя жена, в таком случае тоже конь.

— В смысле «кобыла»?

— Ой, все. Я зову рабыню…

— Да погоди ты, я пошутил. А когда это Платон меня конем называл?

— Много раз. Ты же в курсе, что Платон тебя всегда недолюбливал за твой строптивый нрав и внешний вид. Все эти модные сандалии, разноцветные хитоны, кольца. Да что там говорить, ты бороду стрижешь!

— Не борода красит философа, а философ бороду!

— Ты ее еще и красишь?

— Нет, но если бы я, как Платон, ходил нестриженым и с нечесаной бородой, ты бы за меня замуж не вышла. Люди любят красавцев, если, конечно, они не слепые.

— Твоя правда. Но Платон считает, что истинному философу не пристало заботиться о таких мелочах. Ксенократ выгодно отличается на твоем фоне, и его Платон любит гораздо больше, правда, переживает, что Ксенократ слишком застенчив и медлителен. Платон вас постоянно сравнивал: «Одному нужны шпоры, другому — узда!» или «Какого осла мне приходится вскармливать и против какого коня!». А после того как ты выступил с критикой его теории идей и открыл собственную школу, Платон все повторял: «Аристотель меня брыкает, как жеребенок свою мать».

— Свою мать? Твою мать! Вот почему, встречая меня, жители Афин постоянно ржут и делают жест ногой, как будто копытом бьют. Я ему покажу коня!

Аристотель побежал в Академию, позабыв о зубах и обо всем на свете.

Живи незаметно

Вы когда-нибудь задумывались над тем, как крупно Эпикур облажался? В его этическом учении какое главное положение было? Живи