История и философия науки

Учебник для аспирантов и соискателей

Под редакцией
доктора экономических наук, профессора, академика РАО
М. А. Эскиндарова,
доктора философских наук, профессора
А. Н. Чумакова

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 001(075.8)

ББК 72я73

И90

Рецензенты:

Гринберг Р. С., доктор экономических наук, профессор, член-корреспондент РАН;

Лекторский В. А., доктор философских наук, профессор, академик РАН, академик РАО.

Под редакцией доктора экономических наук, профессора, академика РАО М. А. Эскиндарова, доктора философских наук, профессора А. Н. Чумакова.

Учебник написан известными российскими учеными, профессорами ведущих вузов страны, членами Российской академии наук и Российской академии образования. Он подготовлен в соответствии с программой кандидатских экзаменов «История и философия науки» («Философия науки») и содержит систему базовых знаний по философии и методологии науки, а также по истории и философии основных гуманитарных дисциплин. В стремлении сделать учебник максимально удобным при подготовке к сдаче кандидатского экзамена авторы раскрывают каждую тему, отвечая на четыре ключевых вопроса, предлагая в конце текста вопросы для повторения, тематику рефератов и список наиболее важной литературы.

Книга предназначена для аспирантов и соискателей экономического и социально-гуманитарного профиля, а также для всех интересующихся проблемами истории и философии науки.

УДК 001(075.8)

ББК 72я73

© Коллектив авторов, 2017

© ООО «Проспект», 2017

Предисловие

Предлагаемый учебник по истории и философии науки для аспирантов и соискателей является оригинальным изданием, написанным известными российскими учеными и опытными преподавателями, представителями ведущих российских университетов, Российской академии наук (РАН) и Российской академии образования (РАО). Он выполнен в полном соответствии с требованиями высшей школы Российской Федерации и Высшей аттестационной комиссии (ВАК), предъявляемыми к кандидатскому минимуму по данной дисциплине.

Авторы настоящего издания исходили из того, что хороший специалист, тем более ученый, должен достаточно глубоко знать историю своей дисциплины, а также свободно ориентироваться в философских проблемах современной науки, и прежде всего в области своих научных интересов. Именно поэтому все аспиранты, независимо от их специализации, в обязательном порядке сдают кандидатский минимум и по истории и философии науки. С учетом этого, по мнению авторов, для аспирантов и соискателей важны как учебники и учебные пособия, так и первоисточники, которые давали бы им необходимую информацию и ориентировали на самостоятельное креативное мышление, серьезный анализ и творческое решение научных проблем.

Также было принято во внимание то обстоятельство, что если философские проблемы науки в целом касаются всех аспирантов, независимо от их специализации, то философские аспекты отдельных отраслей научного знания, а тем более история конкретных научных дисциплин, ориентированы на вполне определенные направления подготовки специалистов высшей квалификации. При этом вполне очевидно, что наиболее существенное различие имеет место между общественными и естественными, техническими, точными науками. Данное обстоятельство было положено в основу разработки структуры предлагаемого учебника, который ориентирован на аспирантов и соискателей экономического и гуманитарного профиля.

Так, первая его часть посвящена общим проблемам философии науки, где наука предстает, с одной стороны, как институт, а с другой стороны, как познавательная деятельность. Рассматриваются предмет, структура, возникновение и генезис науки, ее соотношение с философией, религией, искусством. Прослеживается динамика и направленность развития как фундаментальной науки, так и прикладных научных исследований; рассматриваются научные революции и типы научной рациональности; анализируются перспективы научно-технического прогресса в условиях глобализации; особое внимание уделяется обсуждению этических проблем современной науки.

Вторая часть учебника — «История и философия отраслей науки», написана с учетом его конкретной направленности и включает в себя три раздела:

— Философские проблемы экономических наук;

— История экономических наук;

— История и философия социально-гуманитарных наук.

В первом разделе философские аспекты экономической науки рассматриваются как в историческом контексте, так и с точки зрения новой социоэкономической реальности. При этом особое внимание уделяется философским проблемам информационного общества и информационной экономике.

Второй раздел посвящен предыстории, становлению и эволюции экономического знания и финансовой науки. Рассматриваются различные системы политической экономии; анализируются методологические проблемы экономического познания; показано становление и развитие русской экономической мысли, а также формирование современного макроэкономического анализа.

В третьем разделе социально-гуманитарное знание предстает в исторической ретроспективе. При этом особое внимание уделяется специфике, методологическим проблемам и антропологическим аспектам такого знания. Выявляется природа ценностей и их роль в социально-гуманитарном познании. Специальные темы посвящены образу науки в современной культуре, а также истории и философии таких дисциплин, как политология, социология, этика, юриспруденция.

Предлагая настоящее издание в качестве учебника для подготовки аспирантов и соискателей к сдаче кандидатского минимума, авторы выражают уверенность, что он станет для них также хорошим ориентиром при изучении первоисточников и, что особенно важно, послужит надежной методологической базой не только при написании диссертаций, но и в дальнейшей научной деятельности.

М. А. Эскиндаров, А. Н. Чумаков

Часть I.
Общие проблемы философии науки

Тема 1.
Предмет и структура современной философии науки

С. А. Лебедев

План

1. Предмет философии науки.

2. Взаимосвязь философии и науки.

3. Основные этапы развития философии науки.

4. Структура современной философии науки.

1. Предмет философии науки

Предметом философии науки является наука, ее основные измерения, онтология науки и эволюция научной картины мира, структура научного знания и познания, методология науки, закономерности развития науки и научного знания, философские основания науки, идеалы и нормы научной деятельности. Очевидно, что те или иные ответы на эти вопросы существенно зависят как от знания содержания реальной науки и ее различных областей, так и от принятия тех или иных философских концепций о структуре бытия, природы, общества, культуры, человека, общих законах и принципах их динамики и развития. Сегодня, когда наука стала основой и необходимым условием прогрессивного развития общества (как отдельных стран, так и человечества в целом), от правильного понимания сущности науки, закономерностей ее развития, механизма взаимосвязи науки со всеми другими подсистемами культуры во многом зависит будущее не только науки, но и различных стран и народов в глобальном мире, а также всей человеческой цивилизации в целом.

Основными проблемами философии науки являются:

1) наука с точки зрения ее сущности, целей, идеалов и возможностей;

2) философские основания и философские проблемы как науки в целом, так и ее различных областей;

3) общая структура, методы, закономерности функционирования и развития науки и научного знания;

4) связь научного познания с объективной реальностью, взаимосвязь науки и общества, науки и культуры, науки и практики, науки и человека.

Современная философия науки в отличие от прежней, классической, философии науки не сводит науку только к процессу получения и обоснования научного знания, а философские проблемы науки — только к эпистемологическим. Редукция содержания философской науки только к гносеологической проблематике науки была главной ошибкой не только классической философии науки, где начиная с античности философия науки рассматривалась как чисто теоретическая дисциплина, как имманентная часть философии, но и пришедшей на смену классической философии науки в первой половине XIX в. позитивистской философии науки, в ходе эволюции которой были предприняты многочисленные попытки ее построения как одной из конкретных наук. В отличие от традиционной философии науки, считавшей своим предметом идеальную науку, построение модели науки, какой она должна быть с позиций истинной философии, позитивисты предложили считать предметом философии науки реальную науку, ту, которая существовала в истории и существует в наше время. Задачей позитивной философии науки было объявлено построение общей модели реальной науки. Анализ альтернативных подходов к пониманию предмета философии науки, ее предназначения, функций и метода показывает, что главным философским основанием при выборе той или иной альтернативы в понимании ее предмета является возможность различных решений такой более общей философской проблемы, как соотношение философского и конкретно-научного знания и характера их взаимосвязи.

2. Взаимосвязь философии и науки

В истории философии было разработано четыре основные концепции соотношения философии и конкретных наук. Это: трансценденталистская, позитивистская, антиинтеракционистская и диалектическая концепции.

Самая первая и наиболее продолжительная из них по времени существования в культуре — это трансцеденталистская концепция. Ее сущность и основные положения были разработаны еще в античной философии (Платон, Аристотель и др.). Трансценденталистская концепция соотношения философии и науки была господствующей в философии и культуре почти до середины XIX в. В течение многих веков ее придерживалось подавляющее большинство философов и ученых. Ее адепты существуют и наше время (неоплатонизм, неогегельянство, неокантианство, феноменология и др.). Сущность данной концепции может быть кратко сформулирована следующим образом: «Философия — наука наук, или царица частных наук». Согласно трансценденталистской концепции, философское знание и философские истины по своей мировоззренческой и гносеологической значимости выше истин конкретных наук, поскольку последние имеют менее общий и менее фундаментальный характер, чем истины философии. Так как познаваемая человеком объективная реальность имеет системный характер, в которой функционирование любой ее части подчинено всеобщим законам функционирования реальности как целого, постольку такое же соотношение должно быть и между общим и частным знанием в системе истинного знания об объективной реальности. Тогда как предметом философии являются наиболее общие законы реальности, предметом конкретных наук — ее частные свойства, отношения и законы. При этом в целостной системе знания об объективной реальности не только не должно быть логического противоречия между истинами философии и истинами частных наук, но должно иметь место также признание первичности, более фундаментального характера философского знания по отношению к конкретно-научному знанию. Философские истины являются аксиоматикой всей системы истинного знания о мире и должны рассматриваться подобно аксиомам в геометрии как более общее и фундаментальное знание, чем истины конкретных наук, которые в общей системе знания подобны теоремам геометрии, которые являются логическими следствиями аксиом геометрии. Аналогично основные положения (законы, аксиомы) всех конкретных наук должны быть выводимы, являться логическими следствиями (теоремами) философских истин. Таким образом, согласно трансценденталистской (называемой также по-другому — метафизической) концепции соотношения философии и частных наук, все истины науки представляют собой (или должны представлять в идеале!) не что иное, как следствия истинной философии, они являются «теоремной частью» всей системы истинного знания о действительности, в основе которой лежат определенные философские принципы. Альтернативой трансценденталистской концепции взаимосвязи философии и частных наук явилась позитивистская концепция, которая была сформулирована и обоснована в 30-е гг. XIX в. в рамках так называемого первого позитивизма (О. Конт, Г. Спенсер, Дж. Ст. Милль и др.).

Сущность позитивистской концепции соотношения философии и науки заключается в формуле «Наука сама себе философия». Согласно позитивистам, развитая наука способна справиться со всеми своими проблемами самостоятельно, не прибегая к помощи традиционной философии, являющейся чисто умозрительным знанием. Не нуждается развитая наука и в традиционной трансценденталистской философии науки. Необходимо ее заменить новой, позитивной философией науки, которая отражала бы взгляд на науку самих ученых, а не философов с их различными умозрительными представлениями о сущности науки и научном методе. Позитивную философию науки можно и должно построить как одну из конкретных наук, которая будет отличаться от других конкретных наук только своим предметом, но отнюдь не методом. Метод у всех наук один и тот же. Это накопление эмпирической информации о предмете исследования с помощью наблюдения и эксперимента, обобщение этой информации и формулировка законов соответствующей предметной области. Согласно позитивистам, структура позитивной философии науки должна состоять из трех разделов: онтологии науки (научная картина мира), гносеологии науки (описание реальной структуры научного знания и общих методов научного познания), социологии науки (структура науки как социальной системы и ее функции). Эта концепция философии науки получила поддержку многих ученых в XIX–XX в., так как выражала объективную тенденцию науки и научного познания к самостоятельности и независимости не только от религии, но и философских теорий. Содержание научного знания должно зависеть только от объекта научного исследования, а его обоснованность и значимость — только от соответствия научным фактам и успешности применения на практике. В эволюции позитивистской концепции соотношения философии и науки и понимания в ее рамках предмета философии науки необходимо выделить четыре основных этапа: 1) так называемый первый позитивизм, или классический индуктивизм (О. Конт, Г. Спенсер, Дж. Ст. Милль) — середина XIX в.; 2) так называемый второй позитивизм (эмпириокритицизм Э. Маха, конвенционализм А. Пуанкаре, прагматизм Ч. Пирса, инструментализм П. Дюгема и П. Бриджмена) — конец XIX — начало XX в.; 3) неопозитивизм (логический позитивизм и лингвистический анализ языка науки — Б. Рассел, Р. Карнап, Г. Рейхенбах, Л. Витгенштейн, Дж. Остин и др.) — первая половина XX в.; 4) постпозитивизм (К. Поппер, И. Лакатос), структурализм — вторая половина XX в. В своей концепции соотношения философии и науки позитивизм имел принципиальную установку на проверку ее истинности путем доказательства ее хорошего соответствия структуре и законам функционирования реальной науки. Однако, убедившись после многочисленных попыток ее реализации в отсутствии такого соответствия, позитивизм в последней трети XX в. отказался от претензий на истинность своей концепции и честно признал ее принципиальную нереализуемость. И хотя сегодня позитивистское понимание соотношения философии и науки является еще довольно распространенным среди ученых, однако, как правило, это скорее результат недостаточно критической работы мысли, нежели теоретически обоснованная и значимая позиция.

Третьей альтернативой в решении проблемы соотношения философии и науки является антиинтеракционистская концепция. Ее сущность состоит в утверждении, что наука и философия — это настолько различные (во многом несовместимые) виды познания и знания (и по своему предмету, и по методам, и по функциям), что трудно говорить даже о возможности существования между ними какой-либо внутренней связи. Взаимодействие между ними если и возможно, то оно может быть только внешним, как, например, взаимодействие между наукой и религией или между наукой и искусством. Предмет философии — универсальные константы и ценности мировоззрения и духовной жизни человека и общества. Предмет же науки — объективная реальность в ее разных срезах. Знание в философии и науке получается также разными методами (рефлексивная, конструктивная и экзистенциальная деятельность сознания и мышления в философии и эмпирическое познание разного рода объектов действительности и последующее математическое описание свойств, отношений и законов этих объектов — в науке). Антиинтеракционистская концепция соотношения философии и науки получила свое наиболее широкое распространение и признание в экзистенциалистской философии, считающей главным и единственным предметом философии познание человека, его природы и поведения, а отнюдь не природы или общества. Природа и общество являются предметом научного познания с его специальными методами. Поэтому научное и философское познание и знание не только никак не пересекаются, но и не могут пересекаться между собой в принципе. Наконец, еще одной логически возможной и реальной альтернативой в решении проблемы соотношения философии и науки является диалектическая концепция. На наш взгляд, именно эта концепция является наиболее приемлемой, так как она в наилучшей степени соответствует реальной взаимосвязи философии и науки не только в их историческом прошлом, но и в наши дни.

Сущность диалектической концепции соотношения философии и науки состоит в утверждении, что философское и конкретно-научное знание внутренне связаны между собой, а различие между ними имеет исторический, относительный и условный характер. Их объединяет то, что как философское, так и конкретно-научное познание и знание являются в решающей степени результатом деятельности мышления. Онтологической же основой их взаимосвязи является целостность человеческого сознания и культуры. Важной и неотъемлемой частью культуры и общества начиная с начала осевого времени эволюции человеческой цивилизации является наука. Однако философия и конкретные, частные науки и по предмету, и по методу, и по функциям действительно существенно разнятся вплоть до противоположности: всеобщее и частное, целостное и партикулярное, ценностное и объектное, априорное и апостериорное. Поэтому взаимосвязь и взаимодействие между философией и наукой имеет характер диалектического противоречия, то есть одновременного взаимополагания и взаимоотрицания друг друга. При этом между философским и конкретно-научным знанием не существует жесткой демаркационной линии. Граница между ними — не абсолютная и вечная, а относительная и изменчивая, она трансформируется по мере их развития и зависит от конкретного исторического содержания как философии, так и науки. Как философия, так и конкретные науки не могут успешно функционировать и развиваться, не используя когнитивные ресурсы друг друга, накопленное там знание и опыт исследования. Однако эффективное взаимодействие между ними возможно только при одном условии: признании их взаимного равноправия и определенной свободы во взаимоотношениях друг с другом. Результатами же взаимодействия философии и конкретных наук являются следующие виды знания:

а) философские основания как науки в целом, так и отдельных наук и фундаментальных теорий;

б) многообразные (онтологические, гносеологические, аксиологические, социокультурные и антропологические) философские проблемы науки;

в) философия науки как особая область междисциплинарного знания, как синтез философского и конкретно-научного знания.

На основе диалектической концепции взаимосвязи философии и конкретных наук сформулирована особая исследовательская программа в области философии науки. Концептуальное ядро этой программы составляют следующие положения. Первое положение. Необходим системный подход к решению проблемы демаркации научного знания. Согласно этому подходу, научное знание отличается от всех других видов знания не каким-то одним свойством, а системой таких свойств. Такими свойствами научного знания являются объектность научного знания, его определенность, обоснованность, истинность, проверяемость, общезначимость и практическая полезность. Только наличие у научного знания всех указанных выше свойств качественно отличает его от всех других видов знания (обыденное, мифологическое, философское, художественное, религиозное, художественное, интуитивное и др.). Второе положение диалектической концепции философии науки состоит в констатации социального характера процесса научного познания. Это означает, что научное познание по своей природе не является ни индивидуально-психологическим, ни трансцендентально-субъектным процессом. Наука и научное познание — это принципиально социально-субъектная (коллективная) деятельность по производству научного знания и его применению. Причем знания самого разного, и не только по различию объектов научного познания (математика, естествознание, технические науки, социальные и гуманитарные науки, междисциплинарные исследования), но и в зависимости от уровня моделирования познаваемых объектов в рамках одной научной дисциплины (чувственный, эмпирический, теоретический и метатеоретический уровни научного знания). В зависимости от содержания объекта познания, а также от уровня его познания, в науке используются многообразные методы и средства представления и описания познаваемых ею объектов. В истории реальной науки никогда не существовало некоего универсального метода или алгоритма получения и обоснования знания. Для достижения этих целей в науке всегда использовались разнообразные когнитивные техники и технологии (методики и средства). Главными же критериями оправданности любых когнитивных технологий (методов производства и обоснования знания) в науке всегда считались только их результативность и эффективность в получении нового знания и его применении. Третьим положением диалектической концепции философии науки является утверждение о том, что научное знание в целом представляет собой суперсложную и плюралистическую по своему содержанию систему различных видов, областей, уровней и единиц научной информации. Эта система имеет не только целостный, динамичный, рефлексивный, но и диалектически противоречивый характер. Четвертым положением позитивно-диалектической эпистемологии является тезис о том, что действительным субъектом научного познания, реальным производителем и носителем научной истины является не отдельный ученый, а дисциплинарное научное сообщество. Разумеется, оно состоит из отдельных ученых, но все они являются лишь элементами коллективного субъекта научного познания и подчинены в своих действиях и оценках дисциплинарному научному сообществу как целостному субъекту. Будучи социальной системой, субъект научного познания функционирует (несмотря на всю специфичность своей деятельности) по общим законам бытия любой социальной системы. Поэтому коммуникационные (субъект-субъектные) отношения между членами научного сообщества играют столь же важную роль в процессе получения научного знания, его обоснования и принятия, сколь и субъект-объектные отношения. Коммуникационные и субъект-объектные отношения оказывают друг на друга существенное влияние во всех процессах и на всех стадиях функционирования научного познания, совместно определяя как общую траекторию развития научного знания, так и его результативность. Пятое положение диалектической концепции состоит в утверждении, что научное познание и его содержательный результат (научное знание) детерминированы не только исследуемым объектом, но и наличной культурой и накопленным знанием как необходимыми условиями осуществления процесса научного познания. Шестое положение: научное знание и познание обладают существенной степенью самостоятельности и независимости от наличных социальных и культурных условий, приобретая со временем все большую силу инерции и ресурсы саморазвития. Седьмое положение: динамика научного знания регулируется как внутринаучными закономерностями, так и социокультурными факторами. Развитие научного знания и познания подчиняется общим диалектическим законам эволюции любой системы: постепенного накопления количественных изменений и перехода системы со временем в новое качественное состояние, во многом противоположное по своим свойствам предыдущему состоянию. Как правило, время перехода системы в новое качество занимает относительно небольшой промежуток по сравнению с предшествующим этапом чисто количественных изменений. В динамике научного знания эти скачкообразные его переходы в новое качественное состояние получили название научных революций (Т. Кун и др.). Конкретные причины и механизм протекания научных революций могут быть, как показывает реальная история науки, самыми разными. Но все они заканчиваются достижением некоторого устойчивого состояния: либо оправданием, либо отторжением (частичным или полным) предложенных изменений в системе научного знания. И то и другое достигается и фиксируется в результате определенного консенсуса среди членов дисциплинарного научного сообщества, выработка которого занимает иногда довольно продолжительное время. Восьмое положение. Важнейшими принципами позитивно-диалектической философии науки являются следующие характеристики научного познания и знания: антифундаментализм (отрицание существования в науке абсолютно истинного, абсолютно доказанного знания, абсолютно беспредпосылочного знания), признание качественного разнообразия научного знания и по содержанию, и по форме, и по функциям, признание позитивной роли методологического плюрализма в науке как необходимого условия ее успешного развития, признание содержательной и эпистемологической относительности всех главных характеристик научного знания (его истинности, доказательности, верифицируемости, общезначимости, объективности, определенности и др.), признание в качестве естественного и необходимого условия развития научного знания единства преемственности и качественных скачков в этом процессе. В отличие от позитивизма, отдающего приоритет в структуре и динамике науки эмпирическому знанию и стремившегося редуцировать к нему все остальные виды научного знания (в частности, теоретическое), позитивно-диалектическая эпистемология утверждает принципиальную гетерогенность системы научного знания и познания. Она подчеркивает как качественное разнообразие и равноправие различных видов и областей научного знания, диалектическую противоречивость в отношениях между ними, так и их единство. Именно благодаря плюралистическому и одновременно целостному характеру научного знания обеспечивается как его устойчивость, так и его динамика и развитие. Диалектическая противоречивость структуры научного знания выражается не только в синхронных аспектах его бытия (качественно различные и во многом противоположные по методам области наук, качественно различные виды знания, конкурирующие научные гипотезы, теории и научно-исследовательские программы). Она проявляется и в диахронной противоречивости науки, в последовательной смене в ходе ее исторического развития различных и во многом несовместимых между собой ее культурно-исторических типов (древняя восточная наука, античная наука, средневековая наука, классическая новоевропейская наука, неклассическая наука, современная постнеклассическая наука). Неизбежным следствием такого чрезвычайного сложного структурного многообразия науки и научного познания является неоднозначность и многомерность, как онтологии науки, так и ее эпистемологии и методологии. И это одна из главных причин существования противоречивого множества различных эпистемологических концепций науки как в прошлом, так и в настоящем состоянии философии науки. Девятое положение. Важнейшим видом познания, составляющим необходимое условие успешного функционирования и развития научного знания, является философская рефлексия над наукой, ее структурой, содержанием и динамикой. Особенно важную роль этот вид познания играет по отношению к рефлексии оснований науки, критическому осмыслению и оценке ее фундаментальных законов и принципов. Философская рефлексия над наукой результируется в построении философских оснований науки. Такие основания входят прежде всего в структуру фундаментальных и парадигмальных научных теорий. С помощью философских оснований наука вписывает свое содержание в более широкую когнитивную систему современной ей культуры — систему всего рационального знания (сюда входят и обыденное познание, и практический опыт, и рациональное постижение истории и социальной жизни общества, и, наконец, философия как рационально-теоретическая форма мировоззрения). Как известно, полное исключение позитивистами философской компоненты из структуры научного знания привело их к неразрешимым трудностям в объяснении многих аспектов функционирования и развития науки. Однако столь же неверным является противоположное стремление сторонников трансценденталистской эпистемологии полностью подчинить науку философскому методу, сделать научное познание слишком зависимым от философии. В отличие от них, позитивно-диалектическая эпистемология утверждает относительную самостоятельность и относительную независимость современной науки и научного знания от философии (как, впрочем, и наоборот), огромные ресурсы культурной самодостаточности науки в ее функционировании и развитии. С позиций такого понимания философия, во-первых, является лишь одним из факторов развития реальной науки, а во-вторых, действующим на науку избирательно (в основном на теоретическом уровне научного познания), в-третьих, интенсивно влияющим на развитие науки только в период научных революций, в период ее кризиса и смены парадигмальных теорий. Таким образом, в противоположность трансценденталистской концепции о фронтальной зависимости научного знания и любого акта научного познания от «истинной философии», диалектическая концепция науки подчеркивает относительный, избирательный и лишь периодический характер этой зависимости. Относительную независимость от философии современная наука компенсирует своим технологическим характером и своим мощным замыканием на материальную практику, обслуживание потребностей развития производительных сил общества, его техники и технологий, включая социальные и гуманитарные технологии.

3. Основные этапы развития философии науки

В истории философии науки имели место два качественно различных этапа ее эволюции. Первый этап истории философии науки может быть назван трансценденталистским. На этом этапе проблематика философии науки разрабатывалась преимущественно в рамках гносеологии как одного из разделов философии. Предметом этого раздела философии был анализ сознания и познания: их природы, структуры и видов сознания и познания, отличия научного познания от других видов познания, проблема научного метода, возможности науки в достижении объективно истинного и доказательного знания, понятие научной истины, ее критерии и др. Главной целью философии науки считалась разработка методов открытия и обоснования научных истин с последующей рекомендацией этих методов ученым в качестве необходимого инструментария их деятельности. Не полностью доверяя существующей науке, трансценденталистская философия науки брала на себя миссию ответить на вопросы, какой должна быть наука и ее методы. Первый этап развития философии науки просуществовал в культуре вплоть до середины XIX в. Ему на смену пришел второй этап развития философии науки, по своим установкам радикально отличавшийся от предыдущего. Его начало было положено представителями первого позитивизма (О. Конт, Г. Спенсер, Дж. Ст. Милль). Здесь предметом философии науки была объявлена не идеальная наука философов, не наука, какой она должна быть в представлениях различных философов, а реальная наука ученых, которая развивалась в течение многих веков своей истории и существует в данное время. При этом в отличие от прежнего, чисто философского подхода к решению таких действительно важных для понимания и функционирования науки проблем, как, например, структура научного познания, научная картина мира, развитие научного знания, методы научного познания и др., в рамках нового этапа философии науки утверждается, что все указанные выше проблемы могут и должны быть решены эмпирическим способом, на основе изучения и обобщения истории реальной науки и ее современного функционирования, путем анализа и обобщения как реального содержания науки, так и ее методов. Одним словом, новая философия науки должна быть построена методами самой науки, то есть на основе конкретно-научного эмпирического, исторического и логического анализа и обобщения функционирования реальной науки. С этого времени развитие философии науки стало осуществляться уже не по одному, а по трем различным направлениям, или парадигмам: 1) традиционному трансценденталистскому пониманию философии науки как одной из частей философской теории познания (ее эпистемологии); 2) пониманию философии науки как одной из конкретных наук, которая отличается от других конкретных наук только своим предметом (реальная наука), а не методом (позитивизм); 3) пониманию философии науки как особой области междисциплинарного исследования, требующей для решения своих проблем привлечения как чисто философских, категориальных средств их анализа, так и эмпирического изучения содержания реальной науки и научного знания. Последнее направление философии науки развивалось в основном самими учеными (как правило, классиками науки), свое же теоретическое оформление и философское обоснование это направление получило сначала под названием «диалектико-материалистическая философия науки», а в наше время как «позитивно-диалектическая парадигма философии науки». Рассмотрим вторую и третью парадигмы философии науки более подробно.

Позитивистская парадигма философия науки возникла в 30-х гг. XIX в. Ее предметом было онтологическое, гносеологическое и социальное содержание реальной науки и их исследование путем эмпирического, логического анализа и их обобщения. Целями позитивистской философии науки были: 1) построение научной картины мира; 2) создание общей методологии научного познания; 3) исследование и описание социальной структуры и функций науки. Позитивистская философия науки прошла в своем развитии три этапа: 1) первый позитивизм (О. Конт, Г. Спенсер, Дж. Ст. Милль); 2) второй позитивизм, или эмпириокритицизм (Э. Мах, П. Дюгем, А. Пуанкаре и др.); 3) третий позитивизм (или неопозитивизм) в двух его вариантах: логический позитивизм (М. Шлик, Г. Рейхенбах, Р. Карнап и др.) и лингвистический анализ языка науки (Л. Витгенштейн, Дж. Остин и др.). Однако история развития позитивистской философии науки показала, что ни на одном из этапов эволюции своих взглядов позитивистам так и не удалось предложить удовлетворительного решения ни одной из главных проблем философии науки в соответствии с заявленными позитивистами критериями: 1) возникновение и развитие научного знания; 2) обоснование научных законов и теорий; 3) соотношение эмпирического и теоретического знания; 4) взаимосвязь науки и культуры. Главной причиной этого оказались слишком узкие, чисто эмпиристские установки в понимании и истолковании природы науки, структуры научного знания и его динамики.

Одним из направлений философии науки второй половины XX в. стал постпозитивизм. Он возник в качестве реакции, с одной стороны, на теоретическую несостоятельность логического позитивизма, а с другой — как попытка сохранить эмпиризм в качестве эпистемологического кредо науки. Одним из создателей постпозитивизма был известный философ науки К. Поппер. Им была разработана фальсификационистская версия эмпиризма в науке. Это была принципиально новая по сравнению со всем прежним позитивизмом трактовка роли эмпирического знания в науке. Согласно Попперу, главное назначение эмпирических фактов состоит не в доказательстве и даже не в подтверждении истинности научных гипотез и теорий, а в возможности их фальсификации, установлении их ложности. Это имеет место в том случае, когда следствия научных концепций и теорий противоречат эмпирическим фактам. Наряду с фальсификационизмом Поппер создал также концепцию фаллибилизма, согласно которой все научные теории являются потенциально, в силу самой своей универсальной логической формы, ошибочными и рано или поздно их ошибочность будет доказана. Смысл же реальной динамики науки состоит, по Попперу, лишь в увеличении информационной емкости сменяющих друг друга теорий. Это все, на что способен научный способ познания действительности. Другими известными вариантами постпозитивистской философии науки явились также такие концепции, как методология научно-исследовательских программ И. Лакатоса; анархистская эпистемология науки П. Фейерабенда; парадигмальная теория развития научного знания Т. Куна; радикальный конструктивизм; когнитивная социология науки и др. Однако в конце XX в. была обстоятельно показана несостоятельность постпозитивизма в целом в его претензии быть философией современной науки, в силу обнаружения его несоответствия структуре и законам функционирования реальной науки. Главным основанием такого несоответствия было то, что постпозитивисты недооценили и абстрагировались от целого ряда важных особенностей реальной науки и ее структуры: 1) качественного отличия теоретического уровня знания в науке от эмпирического уровня знания и логической невыводимости одного вида знания из другого; б) качественного разнообразия различных областей науки, и в частности — нередуцируемости гуманитарных наук к естественнонаучным стандартам научного познания и наоборот; в) диалектического характера единства науки и научного знания; г) тесной связи реальной науки с практикой и использованием ее результатов в развитии техники, технологий и инновационной экономики.

Наиболее обоснованной концепцией философии науки оказалась, на наш взгляд, третья ее парадигма, а именно понимание ее как междисциплинарной (философско-научной) области исследования науки, ее структуры, динамики и методов. Для идентификации и отличия этой концепции от других вариантов истории философии науки на втором этапе ее развития мы предложили назвать эту концепцию позитивно-диалектической философией науки. Такое ее название оправдано, с одной стороны, тем, что она исходит из идеи целостности и вместе с тем диалектически противоречивого характера единства качественно различных областей науки, видов научного знания и методов научного познания, образующих ее структуру как целого. Во-вторых, такое название данной парадигмы оправдано принятием в ее рамках установки, идущей от позитивистов, на эмпирическое изучение содержания реальной науки, на комплекс знания науковедческих дисциплин, изучающих эмпирическими и логическими методами различные аспекты бытия науки, ее структуры, методов и функций (история науки, психология науки, логика науки, экономика науки, социология науки, статистика науки, наукометрия и др.). Вместе с тем, согласно позитивно-диалектической концепции, структура современной философии науки в целом изоморфна общей структуре философского знания. Ее образуют такие разделы, как онтология науки, гносеология науки, социология науки, праксиология науки, культурология науки, антропология науки, аксиология науки. Важным основанием структурирования современной философии науки является также специфика философской рефлексии, обусловленная качественным различием содержания различных областей научного знания. В соответствии с этим в структуре философии науки выделяют такие разделы, как философия естествознания, философия социальных и гуманитарных наук, философия математики и логики, философия технических и технологических наук. Однако в философии науки имеются и сквозные проблемы, относящиеся ко всем ее разделам. Это такие проблемы, как природа науки, специфика научного знания, структура и закономерности развития науки и научного знания, взаимосвязи науки и культуры, науки и общества, науки и практики, и др.

4. Структура современной философии науки

Являясь применением категориальных средств философии к анализу и осмыслению науки, философия науки имеет внутреннюю структуру, во многом аналогичную структуре самой философии. Философия науки включает в себя следующие разделы: онтологию науки, гносеологию науки, социологию науки, культурологию науки, праксиологию науки, аксиологию науки, антропологию науки.

Онтология науки — раздел философии науки, предметом которого служит философская рефлексия изучаемой наукой реальности, ее свойств, закономерностей. Интегральным выражением содержания онтологии науки являются научные картины мира: общенаучная и частнонаучная (физическая, биологическая, социальная и т. д.). Важное место в онтологии науки занимает также реконструкция онтологических оснований науки различных исторических периодов ее развития, а также онтологических оснований различных областей науки (математика, логика, естествознание, социальные науки, гуманитарные науки, технические науки) и их фундаментальных теорий.

Гносеология науки — ее предметом является исследование природы научного знания, структуры научного познания, методов науки, закономерностей развития научного знания. В гносеологии науки исследуются также гносеологические основания исторических типов науки, а также различных областей науки и их фундаментальных теорий.

Социология науки — ее предметом является исследование закономерностей функционирования научных сообществ разного вида, принципы организации деятельности научных коллективов, научные коммуникации и их виды, проблемы менеджмента в науке, этос науки, науки как особого социального института, а также исследование связок «наука — общество», «наука — государство» и моделей их взаимосвязи.

Культурология науки — ее предметом является исследование взаимосвязи науки и культуры, взаимодействие науки с другими подсистемами духовной культуры (философией, религией, искусством, моралью, правом и др.), исследование социокультурных факторов и закономерностей детерминации развития науки и научного знания, общих и специфических характеристик разных культурно-исторических типов науки.

Праксиология науки — ее предметом является исследование связок «наука — практика», «наука — техника», «наука — экономика», «наука — инновации». Праксиология науки исследует также структуру научно-технического потенциала общества и закономерности его функционирования и развития.

Аксиология науки — ее предметом является исследование внутренних и внешних ценностей науки, ценностных оснований научной деятельности в целом, в том числе познавательной (идеалов и норм научного исследования), этики науки, связок «наука — идеология», «наука — политика».

Антропология науки — ее предметом является исследование науки как особой формы жизнедеятельности человека, мотивации ученых занятия наукой, способы их экзистенциального и социального самоутверждения ученых и др. Эмпирическим материалом для антропологии науки служат биографии и автобиографии ученых, их воспоминания, поведение ученых в ситуациях выбора и принятия решений.

Все разделы философии науки внутренне связаны между собой, отражая содержательное и функциональное единство науки.

Выводы

1. Предметом философии науки является исследование таких аспектов функционирования науки, как структура науки и научного знания, закономерности динамики и развития науки и научного знания, методы научного познания, роль науки в жизни общества, философские основания науки в целом и отдельных научных дисциплин и теорий.

2. Существует три основные концепции в понимании метода решения проблем философии науки: 1) классическая, или трансценденталистская, согласно которой эти проблемы есть внутреннее дело философии и могут быть решены чисто философскими средствами; 2) позитивистская, согласно которой все проблемы философии науки могут и должны быть решены только методами самой науки: эмпирическим, логическим, системным и историческим анализом как структуры научного знания, так и его динамики; 3) позитивно-диалектическая, согласно которой все основные проблемы философии науки являются по самой своей природе междисциплинарным знанием, а потому могут быть решены только путем использования как конкретно-научных методов их анализа, так и философских способов их рефлексии.

3. Принятие того или иного статуса философии науки и ее методов во многом зависит и определяется решением такой общей проблемы философии, как соотношение философии и науки, философии и конкретных наук. В истории философии было предложено и обосновано четыре логически возможных решения этой проблемы: трансценденталистское, позитивистское, антиинтеракционистское и диалектическое. Сравнение этих концепций с реальной наукой и ее историей показывает, что наиболее эмпирически обоснованной и универсальной из них является диалектическая концепция взаимосвязи философии и конкретных наук.

4. Современная философия науки не сводит свой предмет только к эпистемологии науки, только к изучению научного познания и его методов. Она рассматривает науку как многомерную структуру, имеющую ряд взаимосвязанных аспектов: онтологический, гносеологический, культурный, социальный, аксиологический, антропологический и праксиологический (практически-инновационный). Эти аспекты специально изучаются в различных разделах философии науки, таких как онтология науки, эпистемология, культурология науки, социология науки, аксиология науки, антропология науки, праксиология науки. Только в своей совокупности эти разделы образуют общую структуру современной философии науки.

Контрольные вопросы

1. Предмет классической философии науки.

2. Предмет современной философии науки.

3. Онтология науки и ее проблемы.

4. Основные проблемы современной эпистемологии.

5. Социология науки, ее структура и проблемы.

6. Взаимосвязь науки, практики и инновационной деятельности.

7. Философские проблемы культурологии науки.

8. Наука и человек: антропологическое и этическое измерение научной деятельности.

Темы рефератов

1. Два этапа в развитии философии науки: классический и современный.

2. Предмет современной философии науки.

3. Взаимосвязь философии и науки: основные концепции.

4. Структура и основные проблемы философии науки.

Литература

1. Лебедев С. А. Предмет и структура современной философии науки // Вестник Московского университета. Сер. 7 «Философия». 2009. № 3. С. 3–25.

2. Лебедев С. А. Взаимосвязь философии и науки: основные концепции // Новое в психолого-педагогических исследованиях. 2013. № 3. С. 7–28.

3. Лебедев С. А. Основные парадигмы эпистемологии и философии науки // Вопросы философии. 2014. № 1. С. 72–82.

4. Степин В. С. Философия науки: общие проблемы. Учебник для вузов. М.: Гардарики, 2006.

5. Философия науки: проблемы и перспективы (материалы круглого стола) // Вопросы философии. 2006. № 10. С. 3–44.

Тема 2.
Наука как социальный институт

В. Н. Порус

План

1. Что такое социальный институт?

2. Становление социального института науки.

3. Социальный институт науки в современном мире.

Современная наука сравнительно молода, хотя ее истоки уходят в седую древность. Наука, составляющая стержневую основу современной цивилизации, проникая во все сферы человеческой жизни, возникла в XVI–XVII вв., когда трудами великих ученых и философов (Г. Галилей, Р. Декарт, И. Ньютон, Г. Лейбниц, У. Харви, Р. Гук, Х. Гюйгенс и др.) были созданы ее мировоззренческие, теоретические и методологические основания, на которых она в основном стоит и сегодня. Важнейшей чертой современной науки является ее социально-институциональный характер.

1. Что такое социальный институт?

В наиболее общем смысле социальный институт — это относительно устойчивая (культурно и исторически обусловленная) форма организации общественной жизни, которая создается для осуществления определенной деятельности, отвечающей интересам и потребностям людей. Необходимость такой формы, как правило, обусловлена тем, что без нее деятельность оказывается неэффективной, ее цели либо вовсе не достигаются, либо достигаются в недостаточной мере.

Организовать деятельность можно в том случае, если есть образцы, доказавшие свою практическую эффективность. Исследуя такие образцы, люди устанавливают причины, по которым действия в соответствии с ними оказываются успешными. Тогда такие действия обобщаются в правилах, нормах, принципах, которые приобретают статус общих регуляторов деятельности, поведения и мышления. Если такие регуляторы достаточно долго обеспечивают успешность деятельности, они признаются культурными ценностями.

Для того чтобы образцы-ценности не стали омертвевшими догмами, они должны переосмысливаться, развиваться, совершенствоваться. В частности, для этого и создаются социальные институты, оформленные как специальные структуры (учреждения, организации), обеспечивающие применение успешных образцов деятельности, их развитие и передачу последующим поколениям людей, вовлеченных в эту деятельность и вступающих в необходимые для этого социальные отношения. М. А. Розов (1930–2011) назвал этот процесс «социальной эстафетой»¹. В широком смысле этот термин обозначает социальные процессы, в которых определенные образцы-ценности передаются из поколения в поколение, сохраняя необходимую преемственность общественной жизни и вместе с тем обеспечивая ее непрерывное обновление и усложнение. Имея в виду всеобщность процесса институциализации социальной жизни и деятельности, Э. Дюркгейм (1858–1917) рассматривал социологию как науку о социальных институтах, об их возникновении и функционировании².

Человек, вступая в определенные общественные отношения, воспринимает существующие в данной культуре социальные институты как объективную реальность, обладающую принудительной силой, т. е. заставляющую принимать в качестве образцов и ориентиров действия те правила, принципы и нормы, которые поддерживаются и развиваются этими институтами. Это продолжается до тех пор, пока у достаточного количества людей не возникает весомых сомнений в эффективности этих институтов и осознанной потребности в их изменении. Это относится к любым социальным институтам: экономическим, правовым, религиозным, политическим, образовательным и т. д. Пока такую потребность осознают и разделяют лишь немногие люди, их протест против тех или иных социальных институтов и своей зависимости от них либо игнорируется, либо подавляется различными способами: от морального осуждения до репрессий (особенно в тех случаях, когда речь идет об институтах власти или собственности, политических или религиозных институтах). Если же недовольство существующими социальными институтами по тем или иным причинам растет и доходит до критического уровня, происходит упразднение, замена институтов или радикальное изменение их функций, переосмысление их относительной важности и ценности.

Социальные институты выполняют интегрирующие функции. Они придают общественной жизни порядок и признаваемый большинством людей смысл. Они охватывают большинство сфер общественной жизни, обеспечивая их эффективность и предотвращая дезорганизацию и хаос. Они гарантируют культурную преемственность поколений, возможность сплочения общества, мобилизуют усилия и ресурсы для преодоления и отражения экономических, политических, военных угроз, создают условия для психологической стабильности социальной жизни. Как заметил М. Вебер (1864–1920), социальные институты «делают мир понятным», благодаря определенным матрицам понимания, с помощью которых эти институты формируют сознание людей, участвующих в их работе³. Характер участия зависит от социального положения, профессий, культурных традиций и поддерживается моральными оценками, которые, помимо прочего, оказывают эмоциональное влияние на индивидов (привязанность и любовь к привычным и признанным социальным институтам, которые могут сменяться ненавистью и презрением, когда институты не оправдывают возлагаемых на них ожиданий, не обеспечивают безопасности, стабильности и комфорта социальной жизни).

Чем более развиты социальные институты, чем шире их сеть, тем более стабильным и в то же время способным к саморазвитию является общество. Процесс институциализации общества исторически и культурно обусловлен. Это означает, что те или иные институты возникают и развиваются, когда возникает культурно-историческая необходимость в них. Поэтому попытки искусственного выращивания социальных институтов и тем более подчинения их действию не готового к этому общества в целом или отдельных сфер общественной жизни могут привести общество к критическому состоянию, а иногда и к гибели⁴.

Институализация общественной жизни — процесс длительный, требующий накопления и осмысления исторического опыта. В периоды, когда общество претерпевает какие-то существенные преобразования политического, экономического или юридического порядка, институализация значительно ускоряется, возникают новые и ликвидируются старые институты, изменяется их правовой статус, моральная оценка.

Важная функция социальных институтов состоит в том, что они не только направляют и совершенствуют уже существующие, но создают и новые виды человеческой деятельности. Организация социальных институтов требует специальных управленческих умений (в современном обществе эти умения формируются через профессиональную подготовку), правового обеспечения (например, при создании политических партий), выработки моральных норм, специфичных для определенных институтов (этика менеджмента, бизнеса, образования и воспитания и т. п.).

2. Становление социального института науки

В современном обществе наука (и соответствующая ей система образования) является одним из основных социальных институтов. Институциализация науки охватывает исторический период от научной революции XVI–XVII вв. до наших дней. Рассмотрим основные причины возникновения этого процесса и его интенсивного развития на ранних этапах.

Прежде всего, это радикальное изменение характера научного труда и социальной роли науки в период, который принято называть Новым временем, т. е. в эпоху становления и развития капиталистической экономики и соответствующих ей политических институтов. Уже к середине XV в. на смену средневековым университетам, специальным корпорациям, призванным хранить, упорядочивать, систематизировать священные тексты, предотвращать их «ложное» (еретическое) истолкование, готовить соответствующих этим задачам знатоков-специалистов, приходят новые организационные формы (в духе античности они называли себя академиями — неформальными сообществами, во главе с одним или несколькими авторитетными учителями). Эти сообщества ставили новую познавательную цель — изучение Книги Природы, в которой следует видеть воплощенные замыслы Творца, доступные человеческому познанию.

От наблюдения и описания различных явлений природы члены академий переходили к их теоретическим объяснениям. Для этого был нужен ясный и точный язык, исключавший многозначность толкований, а также соблюдение правил научных дискуссий, основанных на взаимном доверии, соблюдении этикета. «Академики» сосредоточивались на обсуждении природных фактов и математических проблем, избегая абстрактных спекуляций на политические, философские и богословские темы. Характерным примером такого академического сообщества было Лондонское Королевское общество, образованное в 1660 г. Его программа включала опытное исследование естественных явлений, изобретение технических систем, разработку технологий, рекомендовала невмешательство в политику, моральные дискуссии, метафизику и богословие. От предлагаемых к обсуждению новаций требовались опытная проверяемость и доказательства его практической применимости. По тому же пути шли и другие академии: Неапольская академия (1560), академия деи Линчеи («Академия рысьеглазых», Рим, 1603) и др. Деятельность академий патронировалась государством, видевшим в науке источник практической пользы, а в «академиках» — экспертное сообщество, предназначенное направлять и оценивать научные исследования. Так, Лондонское Королевское общество обладало правом экспертной оценки всех новаций в механике и «экспериментальной философии» (опытном естествознании), подобное же право, позволявшее присваивать научные степени, получила немецкая академия «Леопольдина» в 1689 г.

Так возникли новые социальные институты науки. В их функции входила регламентация научных исследований, разработка правил, по которым ученые обменивались своими результатами, вступали в специальные и публичные дискуссии, публиковали свои труды в специальных изданиях. Свое действие эти институты распространяли на быстро растущую систему образования, что, в свою очередь, поощрялось и поддерживалось властью, нуждавшейся в специалистах в производственных сферах, военном деле, в чиновниках, обладающих достаточной компетенцией для управления различными сферами социальной жизни. Социальные институты науки получили мощный импульс развития благодаря взаимодействию с институтами власти, которые направляли научные исследования в русло, соответствующее государственным интересам, и контролировали деятельность ученых. Такое взаимодействие впоследствии оформилось в научную политику, закрепленную в специальных законах, которыми научные институты обязывались к выполнению задач, поставленных государственной властью.

Типичным примером стала Парижская академия наук, образованная в 1666 г. Устав этой академии регулировал не только взаимоотношения между учеными, но и отношение самой Академии к королевской власти. Он также предписывал избегать дискуссий в таких сферах, как мораль, политика, история, метафизика. Власть поощряла математические и естественнонаучные исследования, особенно те, которые обещали практические применения. В конечном счете, это приводило к разрыву между естествознанием и технологией, с одной стороны, и совокупностью социально-гуманитарных исследований, с другой. Последние, не получая поддержки со стороны властных институтов, сосредоточивались в научных институтах, поддерживаемых церковью, что также сказывалось на характере и содержании этих исследований.

Будучи вовлечены во взаимодействие с властью, академические структуры приобрели и некоторые властные полномочия. Они регулировали процессы научных исследований и образования, их экспертные заключения решали судьбу различных научных направлений, принимались в расчет при принятии законов, регулирующих хозяйственную, политическую и военную сферы. В этом смысле социальные институты науки стали частью институтов власти⁵.

Начиная с XVIII в. европейская наука вступила в ускоренный процесс профессионализации. Труд ученого становится хорошо оплачиваемым, а его профессия — привлекательной и престижной. Она требовала длительной подготовки, специального образования. Потребность в ученых-профессионалах вызывает к жизни рост новых социальных институтов науки, в первую очередь — новых университетов, изменивших свой социальный и культурный статус по сравнению со средневековыми. Они совмещали научные исследования с преподаванием научных дисциплин, создавали инфраструктуру науки, включая издание учебной литературы, организацию учебных лабораторий, подготовку не только будущих ученых, но и специалистов, способных работать в различных профессиональных сферах.

Профессионализация науки оказала влияние на ценностные приоритеты ученых. Теперь на первый план выходит не ценность научной истины «самой по себе», а практическая польза, которую извлекают из научного результата. Такая переориентация впоследствии привела к тому, что результаты науки постепенно стали «товаром на продажу», а их производство обрело черты коммерческого предприятия.

С конца XVIII в. профессионализация науки, как следствие ее социальной институциализации, развивается бурными темпами. Сокращается число научных академий «широкого профиля», но растет количество специализированных научных институтов. Характерными примерами могут служить французские университеты «Высшая нормальная школа», «Парижская политехническая школа», основанные в 1794 г., Берлинский университет (1809), Боннский университет (1784), ставшие лидерами европейской науки. В XIX в. наметились две стратегии развития университетов: немецкая, руководствовавшаяся идеями В. Гумбольдта (1767–1835), выдающегося немецкого ученого, политического деятеля и организатора науки, который ставил задачу превращения науки и образования в средоточие культуры и морального духа нации, а потому считавшего высшей ценностью академическую свободу, ограничивавшую вмешательство властных институтов, и французская, в которой наука как социальный институт строилась, заимствуя у властных институтов жесткие правила внутренней регуляции, выполнение которых контролировалось администрацией.

Эти стратегии определяли лицо европейских университетов в течение почти полутора столетий, в так называемую эпоху классического университета, которая во второй половине XX cтолетия сменилась эпохой массового университета, для которой характерно значительное изменение целей и ведущих ценностей науки и форм ее социальной организации⁶.

3. Социальный институт науки в современном мире

Наука как социальный институт в наше время — объект междисциплинарного исследования, в котором участвуют теоретическое науковедение, социология науки, философия науки, наукометрия, комплекс психологических, экономических и политических дисциплин. Задача такого исследования в том, чтобы выявить общие закономерности существования и развития науки в современном мире, выработать основные подходы к оптимальной стратегии такого развития, определить место науки в системе социальных институтов современнности.

Согласно Т. Парсонсу (1902–1979), социальный институт — это система отношений, норм и правил поведения его членов, а также набор ценностей, которыми руководствуются участники этой системы⁷. Социология науки выясняет, соответственно, какими нормами и правилами регулируются отношения людей в рамках социального института науки, в какие отношения они вступают, какими ценностями направляются их институциональные действия.

Следует подчеркнуть, что эти характеристики имеют конкретный культурно-исторический характер и подвержены изменениям, соответствующим переменам в общественном устройстве и культуре. Поэтому выводы социологов, изучающих особенности социального института науки, должны быть соотнесены с философским, культурологическим и историческим анализом.

Наука как профессия

Современная наука — особая форма профессиональной деятельности. Научный профессионализм имеет ряд следующих аспектов.

1. Обладание знаниями и навыками научно-исследовательской работы, получаемыми в процессе специальной образовательной подготовки. Без такой подготовки эффективное участие в современном научном исследовании практически невозможно. Эту подготовку обеспечивает широко разветвленная система образовательных учреждений, ряд которых специально предназначен для подготовки научных работников, различающихся по уровню профессиональной квалификации. Современные научные институты привлекают к своей работе быстро возрастающее число специалистов-профессионалов. Можно говорить о современной науке как о массовой профессии, что подтверждается статистическими исследованиями. Например, если в начале ХХ в. общая численность ученых-профессионалов в мире примерно составляла около 100 000 человек, то к концу этого столетия — уже около 5 миллионов⁸. Тенденция ускоренного роста сохраняется и в начале нынешнего века.

2. Профессиональная квалификация ученых и научных работников носит специализированный характер. Существует дифференцированная номенклатура научных специальностей и в каждой из них — многообразие тем и направлений. Специалист в одной из исследовательских областей редко является профессионалом в других областях. Отсюда углубляющееся разделение научного труда и необходимость в системе «опосредующих звеньев» между различными участками «научного производства».

3. Профессиональные исследования в современной науке в подавляющем большинстве случаев имеют коллективный характер. Существует большое многообразие научных коллективных организаций — от лабораторий и исследовательских групп до крупных международных объединений, работающих в рамках масштабных проектов (например, в проектировании, строительстве и последующей эксплуатации Международного экспериментального термоядерного реактора одновременно участвует 5 тысяч ученых, инженеров, квалифицированных рабочих и администраторов из 35 стран, в том числе России; сравнимые по масштабу проекты — Большой адронный коллайдер, Международная космическая станция и др.).

4. Одновременно с углублением дифференциации растут интегративные тенденции: ученые разных специальностей объединяются в междисциплинарных и трансдисциплинарных исследованиях, когда речь идет об изучении сложных, системных, развивающихся природных и социальных объектов⁹. При наличии благоприятных условий ученые объединяются в так называемые невидимые колледжи — сообщества, занятые исследованиями в определенной области и обменивающиеся информацией с помощью публикаций.

5. Особая профессиональная деятельность в науке — научный менеджмент. Профессионализм в этой сфере включает в себя глубокое понимание исследовательских проблем, какими занимаются ученые, принципов организации и управления исследовательскими коллективами, психологии научного творчества, экономики науки и научной политики. Работа научного менеджмента тесно связана с организацией разветвленной системы научной экспертизы.

6. Необходимую степень профессиональной подготовки определяет само научное сообщество. Оно же разрабатывает критерии, по которым судят о готовности ученого или научного коллектива к выполнению своей работы (уровень образования, наличие навыков и способностей, опыт, моральные качества и т. п.). Решения научного сообщества учитываются и поддерживаются законодательством. То же самое относится к образовательным учреждениям, непосредственно связанным с социальными институтами науки. Уровень профессиональной квалификации ученого определяется формальными (ученые степени, звания, специальные призы и премии) и неформальными признаками (опыт экспериментальной и теоретической работы, признание результатов научным сообществом, авторитет). Экспертное сообщество, состоящее из авторитетных и опытных ученых, устанавливает наличие или отсутствие таких признаков, что учитывается при определении уровня материального стимулирования, распределении специальных грантов для решения исследовательских задач. Важную роль играет система непрерывного повышения квалификационного уровня (обмен опытом, международные конференции, стажировки и др.).

7. Необходимым условием успешной исследовательской работы в науке является выполнение требований профессионального этоса (ценностных установок, которыми руководствуются как отдельные ученые, так и научные коллективы). Р. Мертон (1910–2003) предположил, что такими установками являются универсализм, коллективизм, организованный скептицизм и бескорыстие. Универсализм — установка на независимость научных суждений от личных предпочтений, мнений и вкусов отдельных личностей; научное знание объективно; все, кто работают в науке, равноправны в своих научных убеждениях, единственный полномочный судья — опыт, обязывающий всех ученых признавать его результаты. Коллективизм — требование, согласно которому все результаты научного исследования должны стать достоянием всех его участников; знание принадлежит всем, за отдельными учеными или коллективами признается только приоритет (открытия, изобретения, разработки), позволяющий справедливо распределять моральные и материальные вознаграждения. Организованный скептицизм — установка на критическое отношение к любым, в том числе фундаментальным, научным суждениям; решающим условием принятия таких суждений является их строгое опытное и теоретическое доказательство, но не авторитет ученого или его руководящее положение в научном коллективе. Бескорыстие — высшей ценностью является научная истина, никакие другие (карьерные, денежные, престижные и т. п.) интересы не могут приниматься в расчет, если они противоречат этой установке. Основываясь на своем предположении, подкрепленном социологическими исследованиями, Р. Мертон сделал вывод, что эти установки стали одним из решающих условий гигантского взлета науки во время научных революций XVII–XVIII вв. и первой половины ХХ в. Последующие социологические, исторические и философские исследования показали, что концепция научного этоса, разработанная Мертоном, вступает в ряд противоречий с реалиями современной науки и нуждается в уточнениях. Тем не менее главная идея этой концепции, состоящая в том, что принципы научного этоса являются важнейшим фактором работы науки как социального института, сохраняет свое значение¹⁰.

8. Профессия ученого предполагает статус наемного работника со всеми вытекающими из этого правовыми последствиями. Условия научного труда регулируются законодательством, определяющим размеры и характер вознаграждения, охраны труда, ответственность научного работника и работодателя. Дифференцированные системы материального поощрения и вознаграждения ученых стимулируют повышенную производительность научного труда. Отсутствие или недостаточность развития такой системы влечет за собой размывание научных коллективов, снижение их эффективности и, в конечном счете, к распаду. Для защиты интересов работников науки создаются профессиональные союзы, выступающие представителями научных коллективов в конфликтных ситуациях, возможных при изменениях условий труда, реорганизации научных институтов, определении оптимальных размеров финансирования исследований, оплаты труда и т. д.

Наука и власть

В современном обществе между социальными институтами власти и науки существует тесная взаимосвязь. Ни одно решение власти, касающееся важнейших сфер общественной жизни — внешней и внутренней политики, экономики, права, обороны, образования и т. д., — не будет эффективным, если оно не обосновано специальными научными исследованиями. Отсюда расстановка приоритетов финансирования научных исследований, осуществляемого властью: в первую очередь и в больших масштабах ресурсы направляются в те исследования, которые в наибольшей степени отвечают запросам и интересам власти. То же самое относится и к взаимосвязи науки и бизнеса: выбор направлений исследований и его характер во многом определяются интересами финансирующих корпораций, промышленных и торгово-финансовых объединений и т. п.

Имеет место и обратное влияние: выбор политических или экономических решений власти зависит от прогнозов и рекомендаций научных институтов. Ярким примером может служить ограничение гонки ядерных вооружений после публикации в начале 80-х гг. прошлого века исследований советских и американских ученых (К. Саган, Н. Н. Моисеев и др.) о последствиях ядерной войны («ядерная зима»), которые могли бы сделать невозможным дальнейшее существование человечества.

Существует опасность того, что под давлением со стороны власти научные институты могут подгонять свои прогнозы и рекомендации под те или иные властные решения, жертвуя «установкой на истину» ради конъюнктурных или корыстных целей (нарушая тем самым мертоновские принципы научного этоса). Противодействием такой опасности является демократизация общества в целом и социального института науки в частности. Взаимодействие науки и власти должно находиться под реальным контролем со стороны общества через демократические процедуры и институты гражданского общества. Важно также предотвращать монополизацию научных исследований отдельными группами или научными коллективами. Как и в бизнесе, в науке двигателем прогресса является свободная конкуренция идей, методов, возможность их критического обсуждения. На институтах власти лежит ответственность за обеспечение такой возможности. При этом следует считаться с неизбежным увеличением расходов, границы которого также должны определяться в сотрудничестве ученых и властных структур.

Власть определяет характер научной политики и стратегию образования, отвечающую потребностям общества и обеспечивающую нормальное функционирование научных институтов. Решения в этой сфере также должны быть научно обоснованными, что предполагает непосредственное и мотивированное участие ученых в подготовке и реализации таких решений. Научная политика включает не только выбор приоритетных направлений исследований, но и оптимизацию численности научных сообществ, их возрастного состава, профессионального уровня кадров, разработку законодательных рамок их деятельности.

В условиях международной конкуренции (политической, экономической, военной) научные сообщества вынуждены идти на определенные (поддержанные законодательством) ограничения «академической свободы» (обмена информацией, методами, техническими новациями и пр.). Такие ограничения, соответствующие интересам государства или финансово-промышленных корпораций, имеют относительный, условный характер. Они вводятся или отменяются в зависимости от характера политических, экономических и культурных отношений, преобладающих в данный период времени.

Наука и бизнес

Современное предпринимательство, особенно в сфере высоких технологий, связано с непрерывным внедрением новаций, без которых бизнес лишается важных конкурентных преимуществ. Это предполагает объединение, а зачастую и сращивание предпринимательских и научно-исследовательских структур (наиболее яркие примеры: транснациональная компания Microsoft, американская компания Apple, американский Технологический центр Silicon Valley и др.). Такое сращивание обеспечивает концентрированное финансирование перспективных научных и технологических проектов, быстрое внедрение их результатов, высокую маневренность при выборе рыночных стратегий. Для научного персонала это означает необходимость непрерывной оптимизации исследовательских процессов, протекающих в условиях конкуренции. Так социальный институт науки приобретает характерные черты бизнес-структуры, что сказывается на работе научного менеджмента и экспертных групп, которые берут на себя разработку экономически целесообразных стратегий научного исследования. В свою очередь, бизнес-структуры разрабатывают долгосрочные планы специальной подготовки научных и инженерных кадров для собственных нужд, финансируют как работу отдельных исследовательских коллективов, так и создание специализированных научных институтов, а также создают систему фондов, финансирующих индивидуальные и коллективные научные исследования.

Слияние науки с бизнесом связано с определенными рисками. Прежде всего это ограничение свободы научных исследований, когда риски неудачи превышают приемлемые размеры и грозят спадом производства или проигрышем в конкурентной борьбе. В условиях повышенного риска приходится работать научным коллективам, которые сливаются со структурами малого бизнеса, более подверженного колебаниям рынка. Для снижения рисков (утрата работы, устаревание научных квалификаций, падение уровня зарплат и пр.) ученым приходится повышать уровень своей социальной мобильности, быть готовыми к быстрой перемене мест работы и проживания, вхождению в новые коллективы, переквалификации и т. п.

Эффективность слияния научных и предпринимательских структур прямо зависит от уровня экономического развития той или иной страны. Создавая «прорывные исследовательские группы», бизнес-структуры заявляют о своих амбициях, претендуют на лидерство в конкретных областях производства товаров и услуг. Если они не мотивированы этими задачами, например, когда инвестиционный климат оказывается неблагоприятным или слишком рискованным, интерес к использованию собственных научных разработок падает, а вместе с ним ухудшается ситуация на рынке научного труда.

Взаимодействие научных и предпринимательских институтов — один из факторов общей экономической и политической ситуации, который необходимо должен учитываться при определении стратегий внутренней и внешней политики государства.

Наука и культура

Социальные институты науки — один из важнейших элементов культуры общества, его цивилизационной структуры. В современном мире само существование культуры зависит от успешности этих институтов. Верно и обратное: социальный институт науки порождается культурой, а его успешная деятельность зависит от ее уровня. Можно сказать, что эта взаимозависимость является одной из наиболее важных черт современности.

Культурная функция научных институтов выглядит очевидной: наука производит знания, которые расширяют пространство свободы, совершенствуют и обогащают духовный мир человечества. Поиск истины направляется идеалами красоты и гармонии, он служит человеческой потребности в понимании мира. Добываемые наукой истины участвуют в создании материальных благ, создают возможность использования природных сил и ресурсов, позволяют рационализировать важнейшие экономические, политические и социальные процессы.

Однако в современном мире эти функции вступают в сложные отношения. Наука в первую очередь стремится к тем истинам, которые непосредственно могут быть использованы — в той мере, в какой это соответствует уровню технологии и системе потребностей общества (экономических, политических, социальных и военных). Так ценность истины, в конечном счете, подчиняется утилитарным ценностям. Поэтому и прогресс науки все чаще определяется тем, возрастает ли ее способность решать конкретные теоретические и практические задачи. Этим во многом определяется изменение соотношения между фундаментальной и прикладной наукой. Рост числа научных разработок и размеры финансирования прикладных исследований все чаще опережает темпы развития фундаментальных исследований, которые, в свою очередь, разделяются на перспективные, т. е. обещающие дать толчок прикладной науке и инженерии, и те, практическая применимость которых выглядит проблематичной¹¹. Это создает дополнительные риски для долгосрочных стратегий научного развития (отставание фундаментальных исследований чревато снижением эффективности научных исследований в целом) и, кроме того, создает перекосы в комплектовании и организации работы научных коллективов. Оптимизация рисков такого рода — важнейшая задача научной политики государства и научно-экспертного сообщества.

Социальные институты науки являются центрами, в которых сосредоточиваются важнейшие культурные ресурсы общества. Они оказывают влияние на уровень культурного развития страны и ее регионов. Поэтому неверна односторонняя оценка таких институтов с точки зрения их непосредственной практической эффективности. Необходимо учитывать их культурную функцию, которую трудно оценить с помощью одних только экономических или наукометрических критериев.

Научные институты как фактор культуры находятся в сложных, а иногда и противоречивых отношениях с другими социальными институтами (искусством, религией, системой образования и воспитания). Например, существуют видимые противоречия между наукой и религией, особенно в том, что относится к вопросам мировоззрения. Разрешение этих противоречий в рамках общей стратегии сохранения целостности и многообразия культуры — важная проблема, стоящая перед системой социальных институтов в целом.

Наука и мораль

Современность обостряет старую философскую проблему: подчинен ли познающий разум требованиям морали? Или, напротив, допустимо ли отступление морали перед его требованиями? В наше время эта проблема получает новую формулировку: существует ли и в чем состоит нравственная ответственность ученых за результаты своей деятельности? Пока познание истины почиталось в высшей степени нравственным занятием, такой вопрос мог казаться недоразумением. Моральному суду подлежали поступки людей, так или иначе использовавших научные знания, но не сама наука. Й. Хейзинга (1872–1945) писал в 1935 г.: «Но как можно дойти до того, что люди с помощью науки станут бороться друг против друга теми средствами, которые всеми предшествующими культурами, от самой высокой до самой низкой, почитались за кару Господа, Рока, Демона или Природы; это было бы таким сатанинским глумлением над самим мирозданием, что для виновного человечества лучше сгинуть в собственном грехопадении»¹². После атомных бомбардировок и газовых атак человечество уже как будто свыклось с мыслью о возможности именно такого применения научных знаний. Разумеется, ответственность за это несут те, кто отдает приказы и выполняет их. Но не разделяют ли ученые эту ответственность? Ведь они, как никто другой, сознают возможные последствия своих открытий и изобретений. Не подлежат ли они моральному осуждению за то, что, обладая этим сознанием, они не ограничивают свою деятельность моральными рамками? Во всяком случае, обвинения в нравственной индифферентности звучат часто, и они относятся не только к отдельным ученым, но и к науке как социальному институту в целом. Ученые, отмечает С. Яки (1924–2009), не возвысились над средним уровнем нравственности общества, которое готово приветствовать «увеличение уровня жизни благодаря технологии, которая одновременно составляет угрозу»¹³. Речь идет о том, что наука как социальный институт не явила собой источник роста общественной нравственности, не оправдав тем самым возлагаемых на нее надежд.

Справедливы ли эти обвинения? Необходимо заметить, что моральные требования, выдвигаемые культурой, могут тормозить и даже останавливать рост научного знания. Например, в недавнем прошлом считалась морально неприемлемой пересадка сердца от мертвого донора живому человеку. Сегодня уже тысячи людей живут благодаря такой пересадке. Еще ранее морально и законодательно запрещалось анатомирование человеческих трупов, что сдерживало развитие физиологии, медицины и других наук о человеческом теле. В наши дни идут напряженные дискуссии о моральной допустимости клонирования человека или пересадки донорского мозга. Эти и другие примеры показывают, что вопрос о том, что важнее, мораль или истина, не может ставиться абстрактно, в отрыве от исторических и культурных реалий. На каждом витке культурного развития он приобретает новый смысл и должен решаться конкретно.

Нравственная ответственность ученых и науки в целом вполне очевидна, когда речь идет о сознательной подтасовке научных данных, используемых для принятия важных экономических, экологических, демографических и иных социально значимых решений. Существует ряд моральных требований, игнорирование или сознательное нарушение которых считается несовместимым с профессией ученого. К ним относятся плагиат, фальсификация экспериментальных данных, прямое или косвенное использование административного ресурса для преувеличения или преуменьшения вклада того или иного научного работника в полученный научный результат, для подавления профессиональной критики в свой адрес. В последнее время получила распространение практика недобросовестного раздутия своих наукометрических показателей за счет «корпоративного цитирования», что также является нарушением этических принципов. В современных научных институтах распространена практика принятия специальных кодексов морального поведения, имеющих особое значение для участников этих институтов и престижа научных коллективов.

Этические проблемы в науке не могут окончательно решаться введением каких-то непреложных кодексов. В любом случае ученый стоит перед личным нравственным выбором. На этот выбор может и должна оказывать влияние общественная (культурная, политическая и др.) ситуация. Она предлагает человеку науки спектр возможных решений, шкалу моральных и правовых оценок его поведения. Если между личным выбором ученого и тем, что предлагает ему профессиональная этика, возникает конфликт, это свидетельствует не только о его личной «аморальности», но и о том, что в культурной среде, в которой он находится, имеет место какое-то глубинное неблагополучие. Например, когда ученому приходится выбирать между гражданским долгом и профессиональной обязанностью, между стереотипами социального успеха и нравственной самооценкой. Максимально возможная информированность общества о таких ситуациях, о трудных проблемах, перед которыми стоит нравственное сознание ученого, открытость дискуссий, влияние общественности, включая ученых, на принятие социально значимых решений — все это создает условия для разрешения моральных и правовых вопросов, не допуская их перерастания в трагические конфликты.

Наука и псевдонаука

Псевдонаука — распространенная в современной культуре «пародия» на науку, деятельность, имеющая внешние признаки науки, но извращающая суть последней. Псевдонаука имитирует научные методы, основные ценностные установки и принципы научного этоса, размывает границы между научной рациональностью и софистическими способами аргументации. Для псевдонауки характерно преувеличение самоценности новых, не получивших достаточной апробации и проверки идей и методов, нечувствительность к опровержению ее утверждений, демагогическая апелляция к «свободе суждений», к «смелому творчеству, раздвигающему горизонты познания».

Для псевдонауки характерна также имитация признаков социального института. У нее есть формальные и неформальные объединения, которые транслируют псевдонаучные образцы деятельности, включающие ссылки на сверхъестественные формы опыта (ясновидение, пророчества, верования и пр.). В отличие от профессиональных норм научного этоса, в таких имитированных институтах игнорируется рациональный критицизм («организованный скептицизм»), считается допустимой широкая самореклама с привлечением безответственных СМИ, возбуждение интереса и симпатий общественности к своей деятельности и «результатам» через педалирование определенных трудностей и нерешенных проблем в науке, а также обещания быстрого и радикального решения этих проблем. Псевдонаучные институты пользуются популярностью не только у населения, но и у властных структур, когда те грешат популизмом и ищут быстрых и дешевых решений там, где требуется длительная и тщательная научная проработка, имеющая достаточно затратный характер. Для псевдонаучных институтов характерна авантюрная коммерциализация их деятельности, стремление к быстрой и легкой наживе, недобросовестная реклама и апелляция к неподготовленному массовому читателю, ждущему от науки немедленных избавлений от трудностей жизни (болезней, психологического дискомфорта, технологического дефицита и т. п.). Примерами таких институтов могут служить различные астрологические, парамедицинские, уфологические, нумерологические группы, которые являются, по сути, формами недобросовестного бизнеса.

Псевдонаука паразитирует на социальном престиже науки, копируя ее формы организации, квалификационные степени, практику популяризации результатов. Существуют псевдонаучные академии и институты, профессора и доктора неких сверхъестественных (оккультных, магических и других) «наук».

Одной из задач науки является борьба с псевдонаукой, с ее разрушительными для культуры амбициями и проявлениями. Эта борьба имеет не только конкурентный, но и культурный смысл. Однако следует считаться с тем, что в самой науке, в ее социальных институтах встречаются проявления псевдонаучности, обычно связанные с нарушением профессиональных и этических норм. Одним из стимулов саморазвития институциальной науки является ее отталкивание от псевдонаучности, профессиональное, этическое и методологическое очищение.

Контрольные вопросы

1. В чем состоит специфика науки как социального института?

2. Каковы основные этапы становления социального института науки?

3. Каковы основные характеристики научного профессионализма?

4. Что такое «организованный скептицизм» как принцип научного этоса?

5. В чем сходство и различие между научными институтами и бизнес-структурами?

6. На каких принципах строится отношение между социальным институтом науки и институтами власти?

7. В чем состоит нравственная ответственность ученого в современном мире?

8. Что такое псевдонаука?

Темы рефератов

1. Р. Мертон о принципах этоса науки.

2. Наука и власть в современную эпоху.

3. Роль науки в современной культуре.

4. Нравственная ответственность ученого в современном мире.

Список литературы

1. Степин В. С. Философия науки. Общие проблемы. М., 2006.

2. Основы философии науки (под ред. проф. С. А. Лебедева). М., 2005.

3. Пружинин Б. И. Ratio serviens? Контуры культурно-исторической эпистемологии. М., 2009.

4. Этос науки. М., 2008.

5. Научная деятельность: структуры и институты. М., 1980.

Тема 3.
Наука как познавательная деятельность. Структура научного знания

А. Л. Никифоров

План

1. Что такое наука?

2. Методы научного познания.

3. Структура научного знания.

4. Функции научной теории.

1. Что такое наука?

1.1. Цель науки

Науку обычно определяют как сферу человеческой деятельности, направленную на получение, обоснование и систематизацию истинного знания о мире. Наука — это и деятельность по приобретению знаний, и вся сумма накопленного знания. Главная цель науки — получение истины. Чтобы вполне понять смысл этой цели, нужно вспомнить о том, что такое истина. В повседневной жизни слово «истина» используется по-разному. Иногда оно служит для выражения согласия. Мы говорим: «Это истинно» (или «верно»), имея в виду, что мы согласны со сказанным. Иногда оно выражает признание чего-то фактом. Иногда под Истиной (с большой буквы) имеют в виду глубокое, сокровенное знание о мире и жизни, содержащееся в Божественном Откровении. Наиболее важное для философии науки значение этого слова уточняет теория познания.

Истинной (или просто истиной) называется такая мысль, которая соответствует своему предмету, т. е. представляет его таким, каков он есть на самом деле. Соответственно, ложной будет такая мысль, которая не соответствует своему предмету, т. е. представляет его не таким, каков он есть на самом деле.

Это очень просто: предложение «Москва — столица России» истинно, ибо Москва действительно является столицей России; предложение «Тверь — столица России» ложно, ибо на самом деле это не так. В сущности, именно таким пониманием истины мы часто руководствуемся в повседневной жизни. Это понимание истины обыденным мировоззрением выразили еще Платон и Аристотель, поэтому концепцию истины, рассматривающую ее как соответствие мысли действительности, часто называют классической концепцией истины или теорией корреспонденции (от англ. correspondence — соответствие). По-видимому, такое понимание истины глубоко укоренено в обыденном мировоззрении, поэтому оно и держится в нем вот уже более двух тысяч лет.

Истинное знание обладает двумя важными особенностями. Истина объективна, т. е. не зависит от воли и желания людей. Будет ли истинной та или иная мысль, зависит не от нашей воли, а от реального мира, от реального положения вещей. Даже если все люди будут искренне верить в то, что киты живут на деревьях, эта вера не сделает данную мысль истинной. Когда-то европейцы считали, что антиподов не существует и не может существовать, тем не менее и в те времена утверждение о существовании антиподов было истинным, ибо существовали австралийцы, американские индейцы, жители островов Тихого океана. И второе: истина интерсубъективна и общезначима, т. е. ее обязан принимать каждый человек, независимо от своего социального положения, национальной принадлежности, вероисповедания и т. п. С тем, что вода замерзает при 0 градусов Цельсия, а молния представляет собой электрический разряд, вынуждены соглашаться миллионер и нищий, китаец и француз, христианин и буддист. Конечно, с истиной можно иногда не соглашаться, ее можно отвергать, но в таком случае оказывается невозможным действовать. Представьте себе человека, который объявляет себя колдуном или магом и отвергает научные истины. Пока он рассуждает, лежа на диване, это еще не страшно. Но если он попытается действовать — скажем, выпрыгнет из окна с 15-го этажа, наплевав на закон тяготения, — история может закончиться печально.

Наука стремится к получению истинного знания. Но вопрос о том, что такое знание, оказывается достаточно сложным.

Стремление понять, что такое знание и чем оно отличается от фантазий, выдумок, иллюзий и других продуктов человеческого сознания, ярко проявилось уже у философов античности, которые впервые поставили и пытались разрешить вопрос: чем знание (episteme) отличается от мнения (doxa)?

Если кратко резюмировать их воззрения по этому вопросу, то можно сказать, что античные мыслители относили мнение к чувственно воспринимаемому изменчивому миру, а знание — к умопостигаемому миру неизменных и вечных сущностей. Мнение может быть истинным или ложным, знание — всегда истинно. Это обусловлено тем, что окружающие нас вещи двигаются, изменяются, растут или гибнут. И любое утверждение, истинное для них в настоящий момент, уже в следующий момент может стать ложным. Скажем, высказывание «Сократ сидит» в настоящий момент может быть истинным, если Сократ сейчас действительно сидит. Но вот он поднялся на ноги, и это высказывание стало ложным. Стало быть, оно выражает не более чем мнение. Треугольник же в отличие от Сократа всегда остается одним и тем же, поэтому, скажем, высказывание о сумме его внутренних углов всегда остается истинным. Оно выражает знание. Боги неизменны и вечны, поэтому высказывание «Зевс повелевает молниями» выражает знание.

Для философов Средневековья главной проблемой становится проблема разграничения знания и религиозной веры и выяснение отношений между ними. Знание понималось как то, что может быть доказано и рационально обосновано. Вера же не нуждается в обосновании и принимается без всяких доказательств.

Современное понимание того, что такое знание, сохраняет мысль о том, что знание есть истинное убеждение, и добавляет к этому идею обоснованности: знание есть обоснованное истинное убеждение. Конечно, далеко не все можно доказать или обосновать. Такие убеждения мы принимаем на веру. И под мнением ныне обычно понимают субъективную оценку вещей и явлений, которая также не нуждается в обосновании. Скажем, вы считаете Филиппа Киркорова талантливым певцом, мне же он представляется полной бездарью. Мы расходимся с вами во мнениях, и здесь не нужны и бесполезны какие-то доказательства.

1.2. Критерии научности

Итак, наука есть специализированная сфера деятельности, направленная на получение истинного и обоснованного знания. Однако указания на цель научной деятельности еще недостаточно для того, чтобы отличить науку от других сфер духовной деятельности, также претендующих на обладание истиной — от мифа, магии, религии, от многообразных псевдонаук. Для этого нужно попытаться найти еще какие-то черты науки, научного знания, которые были бы присущи только им и отсутствовали у других форм и результатов духовной деятельности. Проблема нахождения четких критериев, позволяющих отличить науку от других видов духовной деятельности, называется проблемой демаркации. Вот уже четыре столетия философы и ученые пытаются найти решение этой проблемы.

Долгое время отличительную особенность научного знания видели в его обоснованности фактами, экспериментальными данными или наблюдениями, а специфическим методом науки считали индукцию — переход от отдельных фактов к обобщениям. Считалось, что сначала ученый собирает факты, накапливает наблюдения, а затем обобщает их в законах или теориях. Будучи обобщением эмпирических данных, научная теория находит свое подтверждение в этих данных. И вот именно подтверждаемость научного знания — теорий, законов — фактами или эмпирическими данными и считалась его отличительной особенностью. Наука ищет — и находит — подтверждение своих теорий, и этим она отличается от других форм духовной деятельности.

Известный британский философ ХХ в. К. Поппер предложил другое решение проблемы демаркации. Научное знание говорит о мире, об отдельных его областях или сторонах, оно стремится описать мир так, как он существует сам по себе. Но в своих попытках дать истинное описание мира наука может ошибаться, ибо слишком невероятно, чтобы мы могли сразу и без труда узнать, каков мир на самом деле. Если бы истина давалась нам без труда, наука была бы попросту не нужна. В том-то и дело, что путь к истине труден и длинен, поэтому ученые затрачивают много сил, прежде чем получат истину. Но если наука говорит о мире и далеко не сразу приходит к истине, то отсюда вытекает, что в каждой научной теории, в каждом научном утверждении содержится элемент риска: они могут оказаться неверны, и опыт, эксперимент, наблюдение могут их опровергнуть. Вот этот элемент риска, способность в принципе опровергаться эмпирическими данными и является, по мнению Поппера, отличительной особенностью научного знания.

Способность находить подтверждения или опровергаться фактами не дает нам возможности провести четкую границу между наукой и ненаукой. Любая, даже самая абсурдная идея способна найти подтверждение. Вспомним, что в свое время учение о ведьмах находило многочисленные подтверждения: многие женщины искренне признавались в том, что они ведьмы. С другой стороны, многие научные теории нельзя опровергнуть с помощью опыта или эксперимента, ибо они говорят об идеализированных объектах. Тем не менее эмпирическая проверяемость, дающая подтверждение или опровержение наших концепций, считается важнейшей особенностью научного знания. Во многих случаях этот критерий позволяет нам отделить научные построения от идеологических, политических, религиозных спекуляций. Если вы никак не можете подтвердить свою концепцию фактами, то правомерно усомниться в ее научности. Если все вокруг подтверждает вашу идею и не видно, что бы могло ее опровергнуть, то, скорее всего, она лежит вне науки.

Эмпирическая проверяемость является важнейшим критерием научности. Но к нему добавляют еще некоторые дополнительные признаки науки. В частности, американский историк науки Т. Кун обосновывал мысль о том, что наука отличается от других форм духовной деятельности наличием парадигмы — фундаментальной теории, которую принимает все научное сообщество. Скажем, все физики принимают законы сохранения и начала термодинамики, специальную теорию относительности и квантовую теорию; все биологи принимают теорию биологической эволюции Ч. Дарвина и законы наследственности Г. Менделя; химики соглашаются с периодическим законом Д. И. Менделеева и т. д. В философии, в литературе, в искусстве такой парадигмы нет.

Сюда же можно добавить наличие особого языка. Каждая научная дисциплина в своем развитии вырабатывает систему понятий, относящихся к изучаемому фрагменту или аспекту реального мира. Термодинамика пользуется иными понятиями, нежели механика; химия имеет свой словарь: химический элемент, валентность, катализатор, основание, кислота и т. п.; понятия биологических наук почти ничего общего не имеют с понятиями экономики или лингвистики. Именно поэтому, для того чтобы стать ученым, специалистом в некоторой области науки, студент вынужден много сил затратить на усвоение языка избранной им дисциплины. Таким образом, наличие особого языка — одна из характерных черт зрелой научной дисциплины.

Тем не менее эмпирическая проверяемость, наличие парадигмы и выработка специального языка еще не гарантируют, что мы имеем дело с наукой. В сущности, это свидетельствует лишь о том, что некоторая сфера человеческой деятельности приобрела достаточно высокую степень специализации и, чтобы заниматься этой деятельностью, нужно усвоить особый язык и специальные принципы. Однако воровская шайка, пользующаяся жаргоном, непонятным для посторонних, и исповедующая общий принцип насильственного обогащения, не становится благодаря этому сообществом ученых.

Вопрос о том, что такое наука, как точно отличить науку от ненауки, так и не получил до сих пор строгого решения. Пользуясь указанными выше критериями, мы можем приблизительно сказать, что такое наука, и в общих чертах обрисовать сферу научной деятельности. Тем не менее всегда останутся сомнительные случаи, для которых наши критерии будут бессильны. Не стоит, однако, считать это таким уж большим недостатком. Критерии научности должны оставаться несколько неопределенными, иначе они могут оказаться препятствием для возникновения новых научных дисциплин и познания новых, ранее неизвестных предметов и явлений. Кто знает, может быть, в наступившем столетии парапсихология или изучение НЛО станут вполне респектабельными научными дисциплинами?

2. Эмпирические методы научного познания

У человека имеется две основные познавательные способности — чувства и разум. Посредством органов чувств мы вступаем в непосредственный контакт с окружающим миром и получаем чувственные образы окружающих нас вещей и явлений. Мы воспринимаем внешнюю форму окружающих предметов, их окраску, величину, слышим пенье птиц и журчание ручьев, осязаем твердость и мягкость, тепло и холод. Разум устанавливает причинные связи событий, вскрывает внутреннее строение вещей, выявляет их существенные свойства. В соответствии с познавательными способностями человека в структуре научного знания выделяют два уровня — эмпирический и теоретический.

Эмпирический уровень включает в себя знание фактов — каких-то конкретных положений дел, явлений, свойств. Магнит притягивает железные предметы; Волга впадает в Каспийское море; пингвины не летают; кит — млекопитающее — все это факты. Они устанавливаются с помощью эмпирических методов познания — наблюдения, измерения и эксперимента.

2.1. Наблюдение

Наблюдение лежит в основе всех других эмпирических методов познания, будучи наиболее элементарным из них. И измерение, и эксперимент включают в себя наблюдение, но последнее может быть осуществлено и без них. В науке наблюдение используется для получения первичной эмпирической информации относительно изучаемой области, а также для проверки и обоснования эмпирических суждений.

Научным наблюдением называют восприятие предметов и явлений действительности, осуществляемое с целью их познания.

Следует обратить внимание на то, что наблюдением называют не только зрительное, но и любое чувственное восприятие, причем это восприятие осуществляется с познавательной целью.

В акте наблюдения выделяют: 1) объект наблюдения; 2) субъект; 3) средства; 4) условия наблюдения; 5) систему знания, исходя из которой задают цель наблюдения и интерпретируют его результаты. Все эти компоненты акта наблюдения следует учитывать при сообщении о результатах наблюдения для того, чтобы его мог повторить любой другой ученый. Важнейшим требованием к научному наблюдению является требование интерсубъективности: наблюдение должно быть осуществлено так, чтобы его мог повторить любой другой наблюдатель с одинаковым результатом. Лишь при соблюдении этого требования результат наблюдения будет включен в науку в качестве установленного факта.

Интерсубъективность наблюдения важна потому, что она свидетельствует об объективности результата наблюдения. Если все наблюдатели, повторившие некоторое наблюдение, получили один и тот же результат, то это дает нам основание считать результат наблюдения объективным научным свидетельством, а не иллюзией отдельного наблюдателя. Конечно, интерсубъективность наблюдения не может с абсолютной достоверностью обосновать его результата, так как заблуждаться могут все наблюдатели (если все они, например, исходят из ложных теоретических предпосылок), однако интерсубъективность предохраняет нас от ошибок того или иного конкретного наблюдателя. Результаты наблюдений ученых одной научной эпохи могут быть исправлены или даже отброшены учеными другой эпохи. Это обусловлено тем, что результат всякого наблюдения неявно опирается на определенные гносеологические и конкретно-научные предпосылки, которые могут быть пересмотрены последующими поколениями ученых. Грубо говоря, мы часто видим только то, что хотим увидеть. Таким образом, результат наблюдения всегда содержит элемент субъективности, однако в рамках каждой отдельной научной эпохи интерсубъективность наблюдения свидетельствует о его относительной объективности.

2.2. Измерение

Измерением называют процесс представления свойств изучаемых объектов в виде числовой величины.

В самом общем виде величиной можно назвать все то, что может быть больше или меньше, что может быть присуще объекту в большей или меньшей степени; числовая величина — это такая величина, которая может быть выражена числом. Таким образом, можно сказать, что измерение есть приписывание чисел свойствам объектов. Что значит измерить высоту дерева? Это значит приписать данному свойству дерева некоторое число — скажем, 22,5 метра.

Измерение — новая ступень в развитии эмпирического познания. Переход от наблюдения к измерению требует новых приборов и инструментов, а также новых понятий и предположений. Результаты наблюдения обычно выражаются с помощью качественных и сравнительных понятий. Качественные понятия — такие как «теплый», «тяжелый», «большой» — обозначают некоторые классы предметов, и, приписывая предмету свойство, выражаемое качественным понятием, мы тем самым включаем этот предмет в определенный класс. Когда мы приступаем к исследованию некоторой новой области явлений, то начинаем с выработки качественных понятий, с помощью которых осуществляем классификацию предметов исследуемой области, опираясь на наблюдение.

После образования качественных понятий и разбиения всех предметов на классы мы можем установить некоторые соотношения между классами однородных предметов с помощью сравнительных понятий, таких как «теплее», «тяжелее», «больше» и т. п. Сравнительные понятия выражают сравнительную степень интенсивности свойства. С их помощью все предметы исследуемой области упорядочивают в определенную последовательность. Например, с помощью понятий «тяжелее», «легче», «равный по весу» мы можем все предметы упорядочить в последовательность классов, таких, что в один класс попадут предметы, равные по весу, предметы каждого предшествующего класса будут легче предметов последующего класса и предметы последующего — тяжелее предметов предшествующего.

Количественные понятия выражают степень интенсивности некоторого свойства в виде числа. Если с помощью сравнительных понятий все предметы изучаемой области упорядочиваются по степеням интенсивности некоторого присущего им свойства, то с помощью количественных понятий этим степеням приписываются определенные числа.

Пусть Q обозначает некоторую степень измеряемого свойства, U — единицу измерения, а q — числовое значение соответствующей величины. Тогда результат измерения можно выразить следующим образом: Q = qU. Это уравнение называется основным уравнением измерения. Для того чтобы в соответствии с этим уравнением приписать некоторое числовое значение измеряемой величине, нужно руководствоваться следующими простыми правилами измерения.

1. Правило эквивалентности: если физические значения измеряемых величин равны, то должны быть равны и их числовые выражения.

2. Если физическое значение одной величины меньше (больше) физического значения другой величины, то числовое выражение первой должно быть меньше (больше) числового выражения второй.

3. Правило аддитивности: числовое значение суммы двух физических значений некоторой величины должно быть равно сумме числовых значений этой величины.

Операция соединения двух разных значений одной величины не всегда подчиняется данному правилу. Величины, соединение которых подчиняется указанному правилу, называются аддитивными. Таковы, например, вес, длина, объем в классической физике. Если соединить вместе два тела, то вес получившейся совокупности будет равен сумме весов этих тел. Когда вы с приятелем встаете на одни весы, то весы показывают совместный вес ваших двух тел. Величины, не подчиняющиеся указанному правилу, называются неаддитивными. Примером неаддитивной величины может служить температура. Если соединить вместе два тела с температурой, скажем, 20 и 50 градусов Цельсия, то общая температура этой пары не будет равна 70 градусам.

4. Правило единицы измерения. Мы должны выбрать некоторое тело или легко воспроизводимый естественный процесс и охарактеризовать единицу измерения посредством этого тела или процесса. Для температуры задают шкалу измерения, выбирая две крайние точки некоторого процесса — скажем, точку замерзания воды и точку ее кипения, и разделяют отрезок трубки между этими точками на определенное число частей. Каждая такая часть является единицей измерения — градусом. Единицей измерения длины является метр, времени — секунда. Хотя единицы измерения выбираются произвольно, на их выбор налагаются определенные ограничения. Тело или процесс, избранные в качестве единицы измерения, должны сохранять неизменными свои размеры, форму, периодичность. Поэтому в качестве реальных эталонов выбирают как можно более устойчивые к внешним воздействиям тела и процессы.

2.3. Эксперимент

Важнейшим методом эмпирического познания является эксперимент, который обычно включает в себя наблюдение и измерение, а также непосредственное физическое воздействие на изучаемые объекты. Одной из отличительных особенностей науки Нового времени является широкое использование эксперимента в научном исследовании.

Эксперимент есть непосредственное материальное воздействие на изучаемый объект или окружающие его условия, производимое с целью познания.

В эксперименте обычно выделяют следующие элементы: 1) цель эксперимента; 2) объект экспериментирования; 3) условия, в которых находится или в которые помещается объект; 4) средства эксперимента; 5) материальное воздействие на объект. Каждый из этих элементов может быть положен в основу классификации экспериментов. Например, эксперименты можно разделять на физические, химические, биологические и т. д., в зависимости от разницы в объектах изучения. Одна из наиболее простых классификаций основывается на различиях в целях эксперимента.

Целью эксперимента может быть установление каких-либо закономерностей или обнаружение фактов. Эксперименты, производимые с такой целью, называются поисковыми. Результатом поискового эксперимента является новая информация об изучаемой области. Однако чаще всего эксперимент проводится с целью проверки некоторой гипотезы или теории. Такой эксперимент называется проверочным. Ясно, что невозможно провести резкой границы между этими двумя видами эксперимента. Один и тот же эксперимент может быть поставлен для проверки гипотезы и в то же время дать неожиданную информацию об изучаемых объектах. Точно так же и результат поискового эксперимента может заставить нас отказаться от принятой гипотезы или, напротив, даст эмпирическое обоснование нашим теоретическим рассуждениям. В современной науке один и тот же эксперимент все чаще обслуживает разные цели.

Эксперимент всегда представляет собой вопрос, обращенный к природе. Но чтобы вопрос был осмысленным и допускал определенный ответ, он должен опираться на предварительное знание об исследуемой области. Это знание дает теория, и именно теория ставит тот вопрос, ответ на который должна дать природа. Поэтому эксперимент отнюдь не противопоставлен теории и не является чем-то, находящимся целиком вне теории. Эксперимент неотделим от теории, ибо существенно зависит от нее. Как человеческий глаз для того, чтобы служить органом зрения, должен соединяться с мозгом в единую функциональную систему, так и эксперимент, для того чтобы служить средством получения знания, должен соединяться в единую систему с теорией. Роль теории в создании эксперимента особенно ярко проявляется в существовании такой формы познания, как мысленный эксперимент, т. е. мысленное представление операций с мысленно представляемыми объектами. Вообще всякий эксперимент при его обдумывании и планировании выступает вначале как мысленный эксперимент. Но если обычный (материальный) эксперимент обязательно включает в себя материальную деятельность с реальными вещами и процессами, что заставляет нас при планировании эксперимента рассчитывать на реальные приборы, реальные окружающие условия и конкретную эмпирическую интерпретацию теоретических понятий, то мысленный эксперимент отличается тем, что один из этапов его проведения — реальное воздействие на реальный объект — отсутствует. Это позволяет нам включать в эксперимент идеализированные объекты, идеальные приборы и идеальные условия. Такого рода эксперимент целиком находится внутри теории, и его отличие от обычного теоретического рассуждения заключается лишь в том, что он опирается на наглядные образы и представления.

Однако следует подчеркнуть, что наблюдение, измерение, эксперимент хотя и тесно связаны с теоретическими соображениями, являются разновидностью практической деятельности. Осуществляя рассмотренные эмпирические процедуры, мы выходим за рамки чисто логических рассуждений и обращаемся к материальному действию с реальными вещами. В конечном итоге только через посредство такого действия получают подтверждение или опровержение наши представления о действительности. В эмпирических познавательных процедурах наука вступает в непосредственный контакт с описываемой ею областью — именно в этом заключается громадное значение эмпирических методов для научного познания.

3. Структура научной теории

Важнейшей единицей научного знания считается теория. Наука включает в себя описания фактов и экспериментальных результатов, гипотезы и эмпирические закономерности, классификационные схемы и т. п., однако только теория объединяет весь материал науки в целостное и обозримое знание о мире.

Научная теория — высшая, наиболее развитая форма организации научного знания, дающая целостное представление о закономерностях и существенных связях определенной области действительности.

Ясно, что для построения теории предварительно должен быть накоплен определенный материал об исследуемых объектах и явлениях, поэтому теории появляются на достаточно зрелой стадии развития научной дисциплины. В течение тысячелетий человечество было знакомо с электрическими явлениями, однако первые научные теории электричества появились лишь в середине XVIII в. На первых порах, как правило, создаются описательные теории, дающие лишь систематическое описание и классификацию исследуемых объектов. В течение длительного времени, например, теории ботаники и зоологии были описательными: они описывали и классифицировали виды растений и животных; таблица химических элементов Д. И. Менделеева представляла собой систематическое описание и классификацию элементов. И это вполне естественно. Приступая к изучению некоторой области явлений, мы должны сначала описать эти явления, выделить их признаки, классифицировать их на группы. Лишь после этого становится возможным более глубокое исследование, связанное с выявлением причинных связей и открытием законов.

Высшей формой развития науки считается объяснительная теория, дающая не только описание, но и объяснение изучаемых явлений. К построению именно таких теорий стремится каждая научная дисциплина. Иногда в наличии подобных теорий видят существенный признак зрелости науки: некоторая дисциплина может считаться подлинно научной только тогда, когда в ней появляются объяснительные теории.

Объяснительная теория имеет гипотетико-дедуктивную структуру. Основанием теории служит набор исходных понятий (величин) и фундаментальных принципов (постулатов, законов), включающих только исходные понятия, — именно этот базис фиксирует тот угол зрения, под которым рассматривается реальность, задает ту область, которую описывает и объясняет теория. Исходные понятия и принципы выражают основные, наиболее фундаментальные связи и отношения изучаемой области, которыми определяются все остальные ее явления. Так, основанием классической механики являются понятия материальной точки, силы, скорости и три закона динамики Ньютона; в основе электродинамики Максвелла лежат его уравнения, связывающие определенными соотношениями основные величины этой теории; специальная теория относительности опирается на уравнения Эйнштейна; и т. д.

Со времен Евклида дедуктивно-аксиоматическое построение знания считалось образцовым. Объяснительные теории следуют этому образцу. Однако если Евклид и многие ученые после него полагали, что исходные положения теоретической системы представляют собой самоочевидные истины, то современные ученые понимают, что такие истины трудно найти и постулаты их теорий являются не более чем предположениями о глубинных причинах явлений. История науки дала достаточно много свидетельств наших заблуждений, поэтому основоположения объяснительной теории рассматриваются как гипотезы, истинность которых еще нуждается в доказательстве. Менее фундаментальные законы изучаемой области явлений дедуктивно выводятся из основоположений теории. Поэтому-то объяснительная теория называется гипотетико-дедуктивной — она строится как дедуктивная система, все положения которой логически выводятся из исходных гипотез.

Исходные понятия и принципы теории относятся непосредственно не к реальным вещам и явлениям, а к некоторым абстрактным объектам, в совокупности образующим идеализированный объект теории. В классической механике таким объектом является система материальных точек; в молекулярно-кинетической теории — множество замкнутых в определенном объеме хаотически соударяющихся молекул, представляемых в виде абсолютно упругих материальных шариков; в теории относительности — множество инерциальных систем; и т. д. Эти объекты не существуют сами по себе в реальности, они являются мысленными, воображаемыми объектами. Однако идеализированный объект теории имеет определенное отношение к реальным вещам и явлениям: он отображает некоторые абстрагированные от них или идеализированные свойства реальных вещей. Например, из повседневного опыта нам известно, что если тело толкнуть, оно начнет двигаться. Чем меньше трение или сопротивление окружающей среды, тем больший путь пройдет оно после толчка. Мы можем вообразить, что трение вообще отсутствует, и получим образ объекта, движущегося без трения — по инерции. Реально таких объектов не существует, это идеализированный объект. Точно так же вводятся в науку такие объекты, как абсолютно твердое или абсолютно черное тело, совершенное зеркало, идеальный газ и т. п. Заменяя реальные вещи идеализированными объектами, ученые отвлекаются от второстепенных, несущественных свойств и связей реального мира и выделяют в чистом виде то, что представляется им наиболее важным.

Гуляете вы, скажем, в солнечный зимний день и видите, как с горки на санках скатываются дети: снег сверкает под лучами солнца, щеки у детей разрумянились от легкого морозца, крики, смех, развевается голубенький шарфик… Попросите описать эту картину физика. Он скажет, что снежная горка — это плоскость с углом наклона приблизительно 30 градусов, по ней движется тело, масса которого составляет приблизительно 25 кг; коэффициент трения такой-то, начальная скорость — нулевая и т. п. Исчез румянец, пестрый костюмчик, веселый смех, остался лишь механический скелет реального положения дел.

Идеализированный объект теории намного проще реальных объектов, но именно это позволяет дать его точное математическое описание. Когда астроном рассматривает движение планет вокруг Солнца, он отвлекается от того, что планеты — это целые миры, имеющие богатый химический состав, атмосферу, ядро и т. п., и рассматривает их как простые материальные точки, характеризующиеся лишь массой и расстоянием от Солнца, но как раз благодаря этому упрощению он и получает возможность описать их движение в строгих математических уравнениях.

Идеализированный объект теории служит для теоретической интерпретации ее исходных понятий и принципов. Понятия и утверждения теории имеют только то значение, которое придает им идеализированный объект. Это объясняет, почему их нельзя прямо соотносить с реальными вещами и процессами.

В исходный базис теории включают также определенную логику — набор правил вывода и математический аппарат. Конечно, в большинстве случаев в качестве логики теории используется обычная классическая двузначная логика, однако в некоторых теориях, например в квантовой механике, порой обращаются к трехзначной или к вероятностной логике. Теории отличаются также используемыми в них математическими средствами.

Итак, основание гипотетико-дедуктивной теории включает в себя набор исходных понятий и принципов; идеализированный объект, служащий для их теоретической интерпретации, и логико-математический аппарат. Из этого основания дедуктивным путем получают все другие утверждения теории — законы меньшей степени общности. Ясно, что и они также говорят об идеализированном объекте. Знание, систематизированное таким образом, легко обозримо, доступно для освоения и применения.

Но как же теория может быть соотнесена с реальностью, если все ее утверждения говорят об идеализированных, абстрактных объектах? Для этого к гипотетико-дедуктивной теории присоединяют некоторое множество редукционных предложений (правил), связывающих отдельные ее понятия и утверждения с эмпирически проверяемыми утверждениями. Допустим, например, что вы произвели баллистический расчет полета снаряда весом в 10 кг, выпущенного из орудия, ствол которого имеет угол наклона к плоскости горизонта 30 градусов. Ваш расчет носит чисто теоретический характер и имеет дело с идеализированными объектами. Для того чтобы сделать его описанием реальной ситуации, вы добавляете к нему ряд редукционных предложений, которые отождествляют ваш идеальный снаряд с реальным снарядом, вес которого будет 10 кг + 50 г; точка падения снаряда превратится в область с определенными размерами. После этого ваш расчет получит эмпирическую интерпретацию и его можно будет соотносить с реальными вещами и событиями.

4. Функции научной теории:объяснение и предсказание

Для чего нужна теория? Главным образом для того, чтобы систематизировать знания, полученные в определенной области, объяснить нам наблюдаемые положения вещей, экспериментальные факты и подсказать, что нас может ожидать в дальнейшем. Объяснение и предсказание окружающих нас вещей и явлений представляют собой важнейшие функции науки в целом и научной теории в частности.

4.1. Дедуктивно-номологическое объяснение

Понятие объяснения широко используется в повседневном языке, в котором объяснить какое-либо явление означает сделать его ясным, понятным для нас. В своем стремлении понять окружающий мир люди создавали мифологические, религиозные, натурфилософские системы, объясняющие события повседневной жизни и явления природы. В течение последних столетий функция объяснения окружающего мира постепенно перешла к науке. В настоящее время именно наука делает для нас понятными встречающиеся нам явления, поэтому научное объяснение служит образцом для всех сфер человеческой деятельности, в которых возникает потребность в объяснении.

Наиболее широкой известностью и почти всеобщим признанием пользуется дедуктивно-номологическая модель научного объяснения, четкую формулировку которой в современной философии науки обычно связывают с именами К. Поппера и К. Гемпеля. «Дать причинное объяснение некоторого события, — пишет Поппер, — значит дедуцировать описывающее его высказывание, используя в качестве посылок один или несколько универсальных законов вместе с определенными сингулярными высказываниями — начальными условиями»¹⁴. Для иллюстрации воспользуемся простым примером. Допустим, мы наблюдаем некоторое событие, состоящее в том, что нить, на которой подвешен груз, разрывается. Мы можем спросить: почему нитка порвалась? Ответ на этот вопрос дает объяснение, которое строится следующим образом.

Нам известно общее положение, которое можно считать законом: «Для всякой нити верно, что если она нагружена выше предела своей прочности, то она разрывается». Представим данное общее утверждение в символической форме: «Ах (Рх --- Qx)» («Для всякого х (Ах), если х нагружен выше предела своей прочности (Рх), то х разрывается (Qx)»). Нам известно также, что данная конкретная нить, о которой идет речь, нагружена выше предела ее прочности, т. е. истинно единичное предложение «Данная нить нагружена выше предела ее прочности», символически: «Ра». Из общего утверждения, говорящего обо всех нитях, и единичного утверждения, описывающего наличную ситуацию, мы делаем вывод: «Данная нить разрывается», символически: «Qа». Теперь наше рассуждение мы можем представить в символической форме:

.

Это и есть простейший вариант того, что называют дедуктивно-номологической схемой научного объяснения. Данное объяснение представляет собой вывод по правилам логики некоторого высказывания из других высказываний, принятых в качестве посылок, поэтому с точки зрения философии науки объяснить какое-то явление — значит подвести это явление под соответствующий закон.

Легко заметить, что представленная структура объяснения выражает логический вывод modus ponens, посылки которого называются экспланансом (объясняющее), а следствие — экспланандумом (объясняемое). Эксплананс должен включать в себя по крайней мере одно общее утверждение, и экспланандум должен логически следовать из эксплананса. Мы привели простейший вариант дедуктивно-номологического объяснения. Он допускает разнообразные модификации и обобщения. В общем случае в эксплананс может входить несколько общих и единичных утверждений, а вывод — представлять собой цепочку логических умозаключений. На месте экспланандума может находиться как описание отдельного события, так и общее утверждение (закон), и даже теория. К. Гемпель разработал вариант индуктивно-вероятностного объяснения, в котором используемое для объяснения общее положение носит вероятностно-статистический характер. Если ограничиться дедуктивно-номологическим объяснением, то его общую схему можно представить следующим образом:

Каковы наиболее характерные особенности дедуктивно-номологического объяснения? Важнейшая из них, по-видимому, состоит в том, что оно придает необходимый характер объясняемому событию. В самом деле, дедуктивно-номологическое объяснение представляет собой логическое выведение объясняемого положения из некоторых посылок, и если эти посылки истинны, а их истинность — одно из условий корректности объяснения, то выведенное положение с необходимостью должно быть истинным. Выражая это в других терминах, мы можем сказать, что при дедуктивно-номологическом объяснении некоторого события мы указываем причину или условия существования этого события, и если причина имеет место, то с естественной необходимостью должно существовать и ее следствие. Мы связываем объясняемое событие с другими событиями и указываем на закономерный характер этой связи. Поэтому если указанные законы справедливы, а условия их действия реально существуют, то рассматриваемое событие должно иметь место и в этом смысле является необходимым.

Вторая важная особенность дедуктивно-номологического объяснения, на которую следует обратить внимание, тесно связана с первой. Общее утверждение, входящее в его эксплананс, должно быть законом природы, т. е. выражать необходимую связь явлений. В противном случае мы не получим объяснения. По своей логической форме закон природы неотличим от так называемых случайно истинных обобщений, т. е. некоторых общих утверждений, которые в силу случайных обстоятельств оказались истинными, например: «Все жильцы нашего подъезда имеют загородные дачи», «Все присутствующие в данной комнате — лысые» и т. п. И законы природы, и случайно истинные обобщения выражаются общими высказываниями, но последние нельзя использовать для объяснения. Например, пусть истинно общее высказывание: «Все мои друзья знают английский язык». Кто-то спрашивает об одном из моих друзей: «Почему Гриша так хорошо знает английский язык?». Я даю ему «объяснение»: все мои друзья хорошо знают английский язык, а Гриша — мой друг, вот поэтому-то он знает английский язык. Конечно, это никакое не объяснение: дружба с кем-то не является причиной хорошего знания иностранного языка, и возможно, мое обобщение станет ложным, если мне вдруг посчастливится подружиться с человеком, не знающим английского языка.

Но отличить закон от случайно истинного обобщения может только научная теория: если общее высказывание включено в теорию, то оно выражает закон природы; если же общее высказывание не является элементом теории, то, скорее всего, оно является лишь случайно истинным.

Дедуктивно-номологическое объяснение может использоваться во всех областях человеческого познания, но в гуманитарных науках к нему добавляются другие способы объяснения, ссылающиеся на цели и стремления действующих индивидов.

4.2. Предсказание

Объяснение известных явлений не только дает нам их более глубокое понимание, но и служит также основой для предсказания новых, еще неизвестных фактов.

Предсказанием называют выведение из закона или теории высказывания о фактах, еще не установленных наблюдением или экспериментом.

По своей логической структуре предсказание совпадает с объяснением: имеется некоторый общий закон «Ах (Рх --- Qx»), к которому мы добавляем истинное частное утверждение «Ра», и делаем вывод о том, что должно быть истинно частное утверждение «Qа». Однако, несмотря на тождество логических структур, между объяснением и предсказанием имеется принципиальное различие. В обоих случаях мы имеем дело с логическим выводом, но при объяснении мы отталкиваемся от истинности заключения и ищем посылки, из которых оно следует, а при предсказании мы движемся от известных посылок и утверждаем, что заключение должно быть истинно. При объяснении неверными могут оказаться наши посылки, в предсказании может оказаться ложным заключение.

Объяснение и предсказание играют громадную роль в науке и в жизни общества. Практическая и производственная деятельность людей была бы невозможна, если бы люди не умели объяснять событий окружающей жизни и предвидеть результаты своих действий. Сознательная постановка цели, предварительный расчет способов и средств ее достижения принципиально отличают деятельность человека от активности животного. Любое сознательное действие человека опирается на предвидение его результатов. Научные предсказания расширяют сферу познанного человеком мира.

Контрольные вопросы

1. Что такое истинное знание?

2. Критерии научности.

3. Наблюдение как метод эмпирического познания.

4. Измерение как метод эмпирического познания.

5. Эксперимент как метод познания.

6. Структура гипотетико-дедуктивной теории: основание теории; идеализированный объект; логика теории; редукционные правила.

7. Объяснение как функция науки.

8. Предсказание как функция науки.

Литература

1. Карнап Р. Философские основания физики. М.: Прогресс, 1971.

2. Кун Т. Структура научных революций. М.: АСТ, 2001.

3. Мамчур Е. А. Образы науки в современной культуре. М.: Канон+, 2008.

4. Поппер К. Предположения и опровержения. М.: АСТ, 2008.

5. Степин В. С. Теоретическое знание. М.: Прогресс-Традиция, 2000.

Тема 4.
Динамика науки как процесс порождения нового знания

Б. И. Пружинин, Т. Г. Щедрина

План

1. «Новое знание» как предмет философии науки.

2. Модели динамики науки.

3. Социально-эпистемологическая модель динамики научного знания: фундаментальная наука и прикладные исследования.

4. Роль экспертизы в сохранении культурных функций знания.

1. «Новое знание» как предмет философии науки

Концепт «новое знание» приобрел определенный философско-методологический смысл в Новое время. Именно с той поры в размышлениях о науке зазвучали мотивы, которые можно представить как тему ее динамики. Но, чтобы уяснить сегодняшний смысл этих концептов, необходимо проследить, как исторически менялось их содержание на фоне изменений, происходивших в эпистемологических параметрах самой науки. Дело в том, что суть научного познания отнюдь не раскрывается в полной мере в его сквозных характеристиках, одинаково присущих всем периодам истории науки. Конечно, античная наука, средневековая наука, новоевропейская наука, при всех их различиях, по сути своей не являются принципиально разными типами познавательной деятельности. И общее определение знания, которое некогда предложил Платон, очерчивает до сего дня общие контуры и цели научно-познавательной деятельности как таковой. Но лишь благодаря тому, что в меняющихся исторических обстоятельствах наука обретала формы, соответствующие духу времени, она сохранила себя, свои контуры и цели как элемент европейской культуры. Поэтому для того, чтобы уяснить суть науки как целостного культурно-исторического феномена, а стало быть, представить ее современное состояние и, тем более, оценить ее перспективы, необходимо принять во внимание также и те меняющиеся характеристики научно-познавательной деятельности, которые в различных исторических контекстах позволяли удерживать, сохранять и развивать науку.

Античная наука (VI в. до н. э. — VI в. н. э.) стремилась к всеохватывающему рациональному объяснению действительности из единого основания — поэтому в ней допускались умозрительные конструкции. Средневековая наука несколько отошла от попыток рационального объяснения мира, фактически заменив его различного рода классификациями; но зато в ней возросло внимание к непосредственно данному человеку опыту. В новоевропейской науке важную роль стали играть эксперимент и теоретическое конструирование реальности, что весьма близко к современному состоянию науки. Но для того, чтобы уяснить особенности сегодняшней науки, необходимо учитывать все эти различия в их преемственной исторической связи. В частности, акцент на исторической преемственности научной деятельности позволяет адекватно понять современный философско-методологический смысл концептов «новое знание» и «динамика науки».

Выражение «новое знание» начало приобретать методологический смысл в XIV–XVI вв., в период общего системного кризиса Средневековья. Менялась историческая ситуация. И в ходе этих изменений складывалась наука нового типа, в рамках которой знание представало как результат активности познающего человека, как продукт мысленных и реальных трансформаций субъектом объекта познания. В античной и средневековой науке эта трансформационная сторона познания присутствовала на периферии созерцательного отношения к объекту. В науке Нового времени активность субъекта познания нарастает, прежде всего в математическом и теоретическом познании, а затем в материальном экспериментировании, где в результате преобразований непосредственно данного объекта из него, так сказать, извлекается знание — знание, которого прежде не было и не могло быть без активности познающего субъекта, т. е. именно «новое». Соответственно, благодаря активности субъекта познания наука становится динамичной, т. е. непрерывно расширяющей сферу познанного.

В материальном эксперименте объект с помощью технических средств приводится в соответствие с теорией и, в случае успеха этой операции, подтверждает ее. Так, например, чтобы сформулировать принципы движения (скажем, падения) тела, ученый удаляет реальную среду, в которой движется объект, причем делает это сначала мысленно (выдвигая гипотезу на этот счет), а затем реально, в материальном эксперименте. И в результате исследователь получает опытное подтверждение данной гипотезы. Есть основания полагать, что впервые это сделал Галилей.

Атмосферу новой науки в значительной мере выражали номиналисты — сторонники философского направления, полагавшие, что общие имена («планета», «континент», (физическое) тело и т. д.) обозначают не класс как самостоятельный объект, а совокупность отдельных объектов, образующих этот класс. Кроме того, в этом учении содержался и еще один важный пункт, имеющий прямое отношение к нашей теме. Его сформулировал Уильям Оккам (ок. 1285 — ок. 1350). В противоположность Аристотелю и его последователям (среди которых был, между прочим, Фома Аквинский), утверждавших, что Бог творит мир по заранее задуманному плану, Оккам настаивал на абсолютной свободе божественной воли, в том числе и свободе от планов, наделяющих мир смыслом. Этот весьма абстрактный тезис предполагал, однако, вполне конкретные выводы в области теории познания. Если мир сотворен по плану (подобно тому, как по плану строится дом), то цель познания — созерцая мир, постигнуть этот план. Но если прообразы вещей не предсуществуют в Боге, если, напротив, как утверждал Оккам, сначала Бог своим волевым усилием сотворил вещи, и лишь затем, в результате созерцания сотворенного, постиг смысл содеянного, то и человек, как подобие Бога, познает мир таким же образом и наделяет его смыслом. Но, полагал Оккам, в отличие от Бога, человек, строя мысленные системы из созерцаемых единичных вещей, не в состоянии придать им подлинный смысл. Ему доступны лишь репрезентации отдельных вещей, т. е. их знаки, а не образы-копии, не презентации. Его умственные построения, образующие знание о мире, — это своевольные человеческие гипотезы-конструкции из знаков, ценные лишь тем, что в ходе их создания познающий человек уподобляется волевому усилию творящего мир Бога. Стремлением к творческому уподоблению Богу и мотивировалась деятельность ученого в новоевропейской науке.

Таким образом, источник собственно знания, т. е. смысла вещей, номиналисты переносят из внешнего, доступного человеку мира в его внутренний мир. В своем субъективном мире познающий человек из знаков активно строит конструкции, пытаясь творчески воспроизвести смысл сотворенного Богом внешнего мира. И применительно именно к этому сконструированному знанию обретает значение его специфическая характеристика — новизна. «Новое знание» — это знание, созданное ученым в результате творческого субъективного усилия. И в той мере, в какой мотив творчества внятно звучит в самосознании отдельного ученого, в центре самосознания науки (и, соответственно, в размышлениях о ней) оказывается динамика научного знания — «динамика науки», постоянно порождающая «новое знание».

Если сегодня внимательно присмотреться к номиналистической трактовке научной деятельности, то можно различить в ней все те линии методологического осмысления науки, которые реализовались позднее — от XVII столетия до середины ХХ. В основании этой трактовки лежит представление о знании как условной, гипотетической конструкции, связывающей непосредственно доступные человеку разрозненные опытные данные о мире в целостную осмысленную систему. Знание, таким образом, лишь условно репрезентирует внешний мир, но при этом благодаря удачным гипотезам может быть вполне пригодным для практических нужд. Последнее обстоятельство ученые отмечали еще до Оккама. И, что важно для понимания дальнейшей эволюции и науки и рефлексии над ней, установка на практическую эффективность знания в сфере мотивации научно-познавательной деятельности начинает постепенно оттеснять желание ученого уподобиться Богу творящему. С этим постепенным сдвигом в сфере мотивации связана методологическая специфика указанного периода в истории науки. И по мере того, как в самосознании ученых утверждалась мысль, что творчество должно порождать практически полезное знание, а не фантазии, в науке возникает настоятельная потребность в строгом контроле над результатами творческой активности ученого. Эта потребность в методичности и стандартизации действий ученого, позволяющих контролировать результаты его познавательной активности, постепенно приводит к тому, что в науке все более заметное место начинает занимать метод — метод познания, открывающий, помимо всего прочего, возможность для коллективной оценки результатов научного творчества. Причем выполнение функций метода как критерия научности знания обеспечивает прежде всего логическая стандартизация метода, позволяющая контролировать соотнесение знаковых конструкций с эмпирическими данными. Предполагалось, что именно таким путем в науке осуществляется оценка и приращение нового знания, т. е. динамика науки предстает как рост методологически корректного знания. И все учения о методе XVII столетия, а позднее, и собственно методология строились на этих идейных основаниях.

2. Модели динамики науки

Модель научно-познавательной деятельности, предложенная Ф. Бэконом (1561–1626), была еще достаточно простой, но она вполне соответствует указанным выше потребностям работающего ученого. Научное познание, по Бэкону, предстает как процесс открытия все более общих закономерных связей между опытными данными с помощью процедур индукции. Соответственно, динамика знания — это последовательный рост массива законособразно увязанных между собой эмпирических данных. Значительно более основательная и детально разработанная кумулятивистская (накопительная) модель динамики науки была предложена в начале XX в. в рамках позитивистской философии науки. Вопрос о действиях ученого, благодаря которым у него возникают теории, позволяющие осмыслить зависимости между эмпирическими данными, т. е. вопрос о процессе собственно научного открытия (о творчестве), был в ее рамках вытеснен из учения о методе научного познания в область психологии творчества. Но зато строгость процедур, обеспечивающих соотнесение теоретико-гипотетических конструкций с эмпирическими данными (т. е. обеспечивающих строгую оценку научности и, соответственно, отбор результатов творчества), гарантировал аппарат математической логики. При этом о росте знания следовало судить по расширению области эмпирических данных, охватываемых гипотезами. Но сами гипотезы с этой точки зрения оценивались лишь как вариативный инструмент расширения области эмпирических данных, и в качестве таковых сами по себе лишались статуса знания.

Формированию позитивистской модели динамики науки способствовали процессы, серьезно изменившие к тому времени структуру самой научно-познавательной деятельности. Уже к концу XIX столетия завершилось становление дисциплинарной структуры науки. Интенсивно шел процесс превращения науки в социальный институт (в котором призвание ученого, связанное с творчеством, и профессия, предполагающая стандартизацию научной работы, фактически перестают совпадать). И наконец, на рубеже XIX–ХХ вв. науку (прежде всего фундамент физики) потрясла революция, которая резко усилила инструменталистскую трактовку теоретико-гипотетической составляющей научной деятельности и ее результатов. При этом произошедшие в науке изменения стимулировали еще более строгую логическую стандартизацию методов оценки результатов гипотетического научного творчества. И позитивистская философия науки (прежде всего логический позитивизм) попыталась удовлетворить эту тенденцию. Однако итогом усилий позитивистов в этом направлении было ясное осознание невозможности разработать универсальную, логически стандартизированную модель динамики науки, позволяющую гарантировать научность нового, порождаемого учеными знания, а стало быть, и его непрерывный рост. И на смену кумулятивистским моделям динамики науки пришли некумулятивистские, на смену позитивизму в середине XX столетия пришел постпозитивизм. В его моделях динамики науки новизна получаемого знания, а стало быть, и его динамика обрели новый смысловой оттенок.

Постпозитивистская философия науки сохранила представление о знании как совокупности эмпирических данных, связанных между собой с помощью мысленных гипотетических конструкций. Однако постпозитивисты отказались от трактовки этих данных как объективной инстанции, в строгом методическом соотнесении с которой отбираются мысленные конструкции. Обратившись к реальной истории науки, они убедительно показали, что отнюдь не все релевантные эмпирические данные принимаются во внимание при отборе гипотетических конструкций. Более того, среди этих данных есть прямо противоречащие выбранным конструкциям, но тем не менее ученые выбирают те или иные гипотезы в качестве знаниеобразующих, вопреки даже контрпримерам. Обращение к реальной истории науки показало, что разные сообщества ученых (разные научные школы или направления, исследующие практически одну и ту же эмпирическую область) принимают весьма разные, зачастую взаимоисключающие гипотезы, структурирующие далеко не совпадающие совокупности данных. И то, что для одного сообщества является контрпримером, в другом сообществе может рассматриваться как эмпирическое основание для принятия выдвинутой его членами гипотезы, а стало быть, для принятия основанного на ней знания. Эмпирические данные всегда теоретически нагружены. Иными словами, гипотезы, так сказать, сами выбирают свою фактуальную эмпирическую составляющую. Причем эмпирические данные, входящие в принятые разными сообществами варианты «нового знания», приобретают совершенно разный смысл и, соответственно, предполагают разные способы дальнейшего исследования. А в результате наука, взятая как историческое целое, предстает в концепциях постпозитивистов в виде набора разных, но претендующих на подлинную научность знаний — сталкивающихся, вытесняющих и заменяющих друг друга.

Пример различающихся знаний о природе света приводит один из самых известных постпозитивистов Томас Кун (1922–1996) в своей книге «Структура научных революций»: «Современные учебники физики рассказывают студентам, что свет представляет собой поток фотонов… которые обнаруживают некоторые волновые свойства и в то же время некоторые свойства частиц. Исследование протекает соответственно этим представлениям или скорее в соответствии с более разработанным и математизированным описанием, из которого выводится это обычное словесное описание. Данное понимание света имеет, однако, не более чем полувековую историю. До того… в учебниках по физике говорилось, что свет представляет собой распространение поперечных волн... В то же время и волновая теория была не первой, которую приняли почти все исследователи оптики. В течение XVIII в. парадигма в этой области основывалась на «Оптике» Ньютона, который утверждал, что свет представляет собой поток материальных частиц. В то время физики искали доказательства давления световых частиц, ударяющихся о твердые тела; ранние же приверженцы волновой теории вовсе не стремились к этому».

Естественно, что все эти исторические изыскания подводили к вопросу: какие факторы определяют выбор учеными того или иного варианта конструирования знания? Под влиянием каких соображений выбирается тип связей между эмпирическими данными в качестве удобного и успешного варианта ви́дения мира?

Постпозитивистские ответы на эти вопросы отчасти содержатся в приведенной выше цитате. Научное сообщество выбирает тот или иной тип теоретической организации эмпирических данных (ту или иную гипотезу), с одной стороны, исходя из оценки перспективности этой гипотезы для расширения сферы исследований (гипотеза при этом оценивается как парадигма, т. е. буквально как образец). А с другой стороны, в постпозитивистских моделях научно-познавательной деятельности демонстрируется, что выбор ученых опирается далеко не только на когнитивные соображения, но еще и на социокультурные обстоятельства (идейные и вполне, так сказать, материальные), в контексте которых развертывается собственно научно-познавательная деятельность. Эти внешние соображения также обеспечивают единство мнений членов научного сообщества по поводу выбора парадигмы. И если не все доступные эмпирические данные укладываются в связывающую и придающую им смысл гипотетическую систему, то не без участия именно внешних соображений это отнюдь не ведет к отбрасыванию гипотезы. Такого рода ситуации обычно рассматриваются просто как вынесенная в перспективу проблема, в принципе стимулирующая дальнейшую динамику принятых сообществом представлений. Другое сообщество ученых может выбрать для тех же целей другую гипотезу и рассматривать как стимул к развитию как раз те данные, которые принимались в качестве основополагающих в выборе первого сообщества. Но при этом важно иметь в виду, что сама апелляция к внешним социокультурным факторам превращает когнитивные факторы в условно-инструментальные. В методологической литературе эти внешние факторы обычно называются «социокультурными детерминантами познания». Результат их воздействия делает науку столь же исторически изменчивой (вплоть до конъюнктурной вариативности), как и все прочие человеческие предприятия, а вырабатываемое в ней знание — релятивным, т. е. зависимым от внешних для собственно познавательной деятельности обстоятельств.

Томасу Куну в его модели динамики науки действительно удалось представить социальные и когнитивные аспекты деятельности ученого в их единстве. Однако результат этот он получил ценой подчинения когнитивного социальному. Подобные идеи легли в основу известных концепций динамики науки Имре Лакатоша (1922–1974) и Пола Фейерабенда (1924–1994). Между этими концепциями есть весьма серьезные различия, но они не выходят за рамки общей установки постпозитивизма. Т. Кун, пожалуй, наиболее ярко реализовал эту установку в своей модели динамики науки: осознанная социально-психологическая ориентация на единство мнений членов научного сообщества позволяет ученому приобщиться к принятому сообществом способу ви́дения мира и профессионально заниматься приращением знания внутри «нормальной науки». Но та же ориентация не позволяет ученому подвергать критике образцы знания, задающие единство мнений в этом сообществе. Такая критика (например, ныне — критика квантово-механической концепции света в приведенном выше примере) является аномальной, противозаконной, поскольку ведет к разрушению единства мнений научного сообщества, и она всячески подавляется данным сообществом. Но критика может привести и к научной революции, в результате которой возникнет иная парадигма, несоизмеримая с прежней, — иные образцы знания и как итог новая «нормальная наука». Вот внутри этой новой науки, до следующей научной революции, и будет происходить кумуляция знания.

Таким образом, в постпозитивистских моделях науки концепты «динамика науки» и «новое знание» несут в себе по два расходящихся смысла. История науки в целом предстает в этих моделях как непрерывная конкурентная борьба между сообществами, не связанными содержательной преемственностью, поскольку они ориентированы на разные образцы знания, на разные идеи, теории, методы, подходы — логически и содержательно несоизмеримые. Соответственно, «динамика науки» в целом предстает как совокупность, непрерывная смена типов научной деятельности, осуществляющихся по разным образцам. И коль скоро образцы, по которым работают ученые, практически не соотносимы между собой, то «новое знание» здесь — это знание, возникающее в очередном новом варианте науки. Вместе с тем, поскольку сообщества ученых, работающие внутри разных типов наук, руководствуются все же вполне традиционными рациональными научными стандартами, внутри парадигм термин «динамика науки» сохраняет смысл деятельности, обеспечивающей рост знания. Однако, если принять во внимание, что в контексте постпозитивистской трактовки «динамики науки» рост знания оказывается локальным феноменом, то можно констатировать: с точки зрения постпозитивистской трактовки истории науки указание на «новизну знания» означает прежде всего радикальный разрыв со старым образцом. Так что в итоге постпозитивистские модели динамики науки можно определить как антикумулятивистские и релятивистские.

3. Социально-эпистемологическая модель динамики научного знания. Фундаментальная наука и прикладные исследования

Предложенные постпозитивистской философией науки модели динамики знания, особенно в их радикальных вариантах, подвергались жесткой критике со стороны работающих ученых, историков и философов науки. Тем не менее реальность современной науки дает серьезные основания для ключевых идей постпозитивизма — идеи социально-исторической релятивности познания, идеи несоизмеримости типов научной деятельности, идеи теоретической заданности апелляций к опыту. Дело в том, что такого рода идеям вполне соответствует реальность исследовательских ситуаций, жестко ориентированных на решение частных практических задач. Подобная ориентация предполагает обязательное приращение знания, лишь непосредственно подчиненного решению конкретной практической задачи и зачастую несоотносимого со знанием, предназначенным для решения совсем другой задачи. Причем сегодня такого рода исследовательские ситуации превалируют в науке.

Еще в первой половине XX столетия, в 1934 г., выдающийся отечественный ученый-физик П. Л. Капица в одном из своих писем заметил: «У нас вечно путают чистую науку с прикладной. Это естественно, конечно, и понятно, но в то же время [в этом] несомненный источник многих ошибок. Разница [между] прикладной научной работой и чисто научной [в] методах оценки. В то время как всякую прикладную работу можно непосредственно оценить по тем конкретным результатам, которые понятны даже неэксперту, чисто научная деятельность оценивается куда труднее и [эта оценка] доступна более узкому кругу людей, специально интересующихся этими вопросами. Эта оценка может производиться правильно только при широком контакте с мировой наукой»¹⁵. Петр Леонидович прекрасно понимал суть возникающей здесь проблемы: результаты прикладных исследований могут существовать вне динамики мировой науки. А это значит, что прикладные исследования фактически разрывают единство научного знания, ибо могут выполняться локально — в формах, заданных локальной прикладной эффективностью и средствами локальных научных коллективов (научных сообществ).

Фундаментальное и прикладное — социокультурные в своих основаниях характеристики науки, фиксирующие два типа научно-познавательной деятельности. Они различаются по своим ценностно-мотивационным установкам и, соответственно, по своим результатам. Фундаментальное научное исследование направлено на получение знания самого по себе, т. е. рассматривает знания как самодовлеющую социально-культурную ценность. Оно мотивировано стремлением выработать максимально точное, рациональное представление о мире. Прикладное исследование мотивированно конкретными практическими задачами, т. е. направлено на получение сведений для решения конкретной задачи. До середины прошлого века эти ценностно-мотивационные установки по большей части просто сливались в конкретной исследовательской деятельности ученых. Прикладное исследование если и осознавалось в качестве такового, рассматривалось лишь как аспект фундаментального. Когда, например, И. Кеплер в промежутке между открытием второго и третьего законов движения планет писал «Новую стереометрию винных бочек», он, конечно же, осознавал, что решает вполне практическую задачу. Но, отыскивая геометрический способ определения объемов конкретных бочек, он все же прежде всего искал метод решения определенного класса математических задач. И плодом познавательных усилий Кеплера в данном случае было введение в геометрию бесконечно малых величин и начал интегрального исчисления. Что же касается практической стороны дела, то ведь простого и ясного геометрического решения этой задачи, кажется, не существует и до сих пор. Приблизительными же методами виноделы пользовались до Кеплера, пользуются и сейчас.

Мы и сегодня можем указать на яркие примеры того, как фундаментальные, по своим установкам, исследования порождают впечатляющие результаты в сфере технологий, а прикладные разработки стимулируют потрясающие фундаментальные открытия. Но социальные, экономические и технические параметры функционирования современной науки принципиально изменились, и в рассматриваемом нами соотношении фундаментальных и прикладных установок научной деятельности превалируют сегодня иные тенденции. Причем происходящие ныне изменения затронули также ценностно-мотивационную сферу научной деятельности, а через нее и эпистемологический статус результатов научного познания. Масштабы промышленно-экономических потребностей современной науки таковы, что успешно развиваться она может, лишь непосредственно участвуя в решении экономико-производственных, а стало быть, социально-политических задач. Только в этом случае общество готово поддержать науку. И нет ничего удивительного в том, что общество при этом стимулирует прежде всего научную работу, непосредственно направленную на получение результатов, которые могут быть прямо использованы практических областях. Что имеет своим следствием формирование относительно независимых друг от друга типов научно-познавательной деятельности. Бесспорно, эти типы научно-познавательной деятельности существовать друг без друга не могут, но в процессе относительно самостоятельного существования именно специфицирующие их черты начинают приобретать решающее значение в организации внутринаучных коммуникаций и соответствующих институциональных структур. И уже к концу ХХ столетия происходящие в науке изменения приводят к образованию институционально обособленных научных сообществ, по-разному организующих свою научную деятельность. При этом различия в мотивационно-целевых установках начинают проявляться также и в собственно эпистемологических характеристиках знания.

Фундаментальное научное исследование ориентировано задачей раскрыть и представить в рациональной форме новые, неизвестные до сих пор свойства и закономерности мира, а разработка необходимых для этого технических средств (а тем самым и совершенствование технологического потенциала общества) выполняется лишь внутри этой стратегической задачи. В случае же прикладного исследования, напротив, именно решение технологических задач определяет направление научного поиска, так что новизна знания оказывается отнюдь не обязательным результатом совершенствования технологий. Акцент здесь делается скорее на использовании уже имеющегося массива научного знания. И поскольку результаты, полученные в ходе прикладных исследований, не рассматриваются как основание для дальнейшего расширения сферы знания, то фиксируются они в когнитивных формах, зачастую просто не предназначенных для прямого использования в дальнейшей научно-познавательной деятельности. Например, результаты прикладного исследования часто представляются в виде технологической инструкции или рецепта.

Еще одной важной особенностью самостоятельного функционирования прикладной науки является изменение характера внутринаучных коммуникаций. Дело в том, что в определении целей прикладного поиска, а стало быть, и в оценке соответствующих исследовательских стратегий весьма заметную, если не решающую роль играет явный или неявный заказчик, финансирующий исследовательскую работу и заинтересованный не в приросте научного знания о мире как таковом, а в его социально-экономической эффективности. И, кроме того, достигнутые результаты, как правило, оказываются собственностью заказчика (будь то частная фирма, общественный фонд или государственная институция), который заинтересован в возвращении инвестированных в исследование затрат, что в конечном счете возможно через рынок. Соответственно, результат научно-исследовательской деятельности (знание) либо выставляется на продажу в виде товара, приобретая тем самым форму «продукта научного производства», либо используется для производства товаров, но, в любом случае, он изымается из свободного доступа в научных коммуникациях со всеми вытекающими отсюда эпистемологическими последствиями.

В прикладной науке (applied sciences, engineering sciences) меняется характер собственно исследовательской деятельности. Как правило, в ходе решения конкретной практической задачи возникает необходимость учесть действие самых различных по своей природе факторов — от физических до социально-экономических и даже политических. Соответственно, ориентированный на решение частной практической задачи исследователь вынужден обращаться к далеким друг от друга научным дисциплинам и концептуальным конструкциям, привлекать весьма различающиеся, зачастую противоречащие друг другу методы и исследовательские методики. Как следствие такого рода исследовательской работы, возникает локализация исследований, ориентированных на решение разных практических задач, что оборачивается фрагментарностью полученного знания и содержательной несопоставимостью его фрагментов, предназначенных для разных целей. В постпозитивистской философии науки эта ситуация представляется как тема несоизмеримости знания, полученного в рамках различных исследовательских традиций.

Вместе с тем изменения, происходящие в общественном статусе и характере научно-познавательной деятельности, затронули и фундаментальную науку (fundamental science). Эти изменения очень ярко проявились в терминологической самоидентификации науки. Уже к концу XIX столетия в методологической рефлексии над наукой начали активно использовать понятие «чистая наука» (pure science), обозначающее такой тип научного исследования (от физики до лингвистики), где добытое знание предназначалось прежде всего для поиска нового фундаментального знания о мире. Причем в этом качестве «чистая наука» противопоставлялась исследованиям, прямо ориентированным на решение частных практических задач. Однако, когда к середине прошлого столетия стало ясно, что в складывающейся технологической и социально-экономической ситуации «чистая наука» может существовать лишь в качестве основания для прикладного исследования, идея противостояния сменилась идеей сотрудничества. Термин «чистая наука» фактически ушел из обращения, а для обозначения научно-познавательной деятельности, направленной на приращение знания о мире, стал вновь использоваться термин «фундаментальная наука», но уже для обозначения сферы научной деятельности, обновляющей и расширяющей фундамент для прикладных исследований и тем самым обосновывающей свой социальный статус. Именно в этом значении термин «фундаментальное» — «фундаментальная наука», «фундаментальное исследование» — фактически стал сегодня общепринятым. Причем аналогичное, встречное движение к фундаментальной науке можно наблюдать теперь и в сфере прикладных исследований. В прикладной науке началось формирование собственного фундамента, подчиненного решению конкретных практических задач. Об этом определенно свидетельствуют исследовательские программы и программы подготовки специалистов в крупных биохимических, медицинских и фармакологических фирмах. Сегодня на наших глазах складывается новая реальность научно-познавательной деятельности, так или иначе отображающаяся в самосознании ученых, в сознании общества и в современной философии науки.

Процессы, меняющие ныне очертания научно-познавательной деятельности, стимулировали возникновение новых направлений философско-методологической рефлексии над наукой. Одним из ведущих направлений в этой области является социальная эпистемология. Характеризуя науку как определенное человеческое предприятие (enterprise и даже как business), философия науки неизбежно обращается к социологии. Социальные эпистемологи (прежде всего представители Эдинбургской школы (Б. Барнс, Д. Блур, Б. Варне и др.), разработавшие сильную версию этого направления) делают следующий шаг — они реализуют претензии социологии на понимание собственно когнитивных аспектов научно-познавательной деятельности.

Один из основоположников этой школы, Д. Блур, оценивая все прежние споры философов по поводу природы науки, полагал, что споры эти ничем не отличаются от дебатов, которые постоянно идут в сфере экономики, в юриспруденции, в политической теории, в этике и т. д. И все эти споры — не более чем выражение «глубоких идеологических проблем (ideological concerns) в нашей культуре»¹⁶. Естественно, возникает вопрос: насколько глубоко следует погружать те или иные эпистемологические дебаты в общую идеологическую атмосферу нашей культуры, чтобы не растворить в этой атмосфере специфику собственно научного познания? Но для социальной эпистемологии этот вопрос не возникает, поскольку никакой качественной специфики в науке она просто не видит: знание в ней трактуется как социальный по своей природе образ, ни чем в принципе не отличающийся ни от политических идей, ни от… повседневных предрассудков. Социальные структуры, поддерживающие самостоятельность и целостность создающих знание социумов, и есть предмет интереса исследовательской программы Эдинбургской школы.

Аналогичные идеи по поводу «производства знания», но с несколько иными акцентами, выдвинул и современный французский исследователь Бруно Латур. В его концепции научной деятельности можно еще более отчетливо различить возвращение к трактовке познания как творческой деятельности, акцентированной в свое время Оккамом и позднее оттесненной за пределы методологии позитивистами. Только деятельность эта приобретает теперь вид сетевой производственно-технологической активности социальной группы, направленной на удовлетворение социального заказа. Конструируя особого типа образы, ученые производят знание о мире, которое может быть использовано для конкретных социально значимых целей. При этом, по Блуру, все эти образы являются равноценными в своей претензии на истинность, и потому объяснению с точки зрения социологии знания подлежит лишь социально обусловленный выбор между тем, что считается истинным, а что — ложным. Но в принципе и сами эти характеристики знания становятся необязательными. Ведь главной характеристикой знания и основанием для его оценки является, с этой точки зрения, его практическая эффективность, и именно в отношении к ней определяется смысл «динамики науки», приносящей «новое знание». Смысл этот растворяется в теме полезности для социума — новым является знание, оцененное социумом как практически полезное для решения вновь возникших практических проблем, а динамичность науки предстает здесь как способность научного сообщества оперативно реагировать на встающие перед обществом проблемы.

4. Роль экспертизы в сохранении культурных функций знания

С представленной в социальной эпистемологии трактовкой «нового знания» и «динамики науки» нельзя не согласиться. Но лишь отчасти. Конечно, очень важно, особенно сегодня, исследовать параметры науки как подсистемы общества, производящей социально значимый продукт. Но ведь не менее, а сегодня, пожалуй, даже более важным для существования науки является то обстоятельство, что научно-познавательная деятельность есть деятельность культурная, и ее продукт — знание — важнейший культурообразующий фактор. Благодаря осознанию именно этого аспекта науки познавательная деятельность экзистенциально значима для ученого. В эпоху европейской античности, в решающий момент своего возникновения научное знание воспринималось как ценность, как благо само по себе, возвышающее духовный мир человека, постигшего истину. Именно этим мотивировались усилия людей, посвятивших себя познанию. О прикладной стороне науки применительно к той эпохе говорить весьма затруднительно. И сегодня присутствие этого измерения науки в сознании ученых важно для науки и, заметим, для определенного типа культуры, в рамках которого она однажды возникла и с судьбой которого она неразрывно связана. Утеря этого измерения научной деятельности — симптом серьезного кризиса и науки, и породившей ее культуры. К такому выводу подводит нас сегодняшняя ситуация в науке.

Прослеживая эволюцию концептов «новое знание» и «динамика науки», мы неизменно обнаруживаем связь происходивших в них смысловых изменений с изменениями в характере научно-познавательной деятельности как деятельности культурной. Эти концепты приобрели философско-методологический смысл вместе с нарастанием в европейской культуре и, соответственно, в науке творческой активности человека познающего. Дальнейшая эволюция науки акцентировала практическую результативность этой деятельности, оттесняя творческую компоненту активности в научно-познавательной деятельности и выдвигая на передний план характеристики познания, обеспечивающие его практическую эффективность и социальную приемлемость. Соответственно, в философско-методологическом сознании в качестве критериев новизны знания и динамичности науки на передний план выдвигается сначала направленная на расширение эмпирических данных эффективность научных конструкций, а затем социально-практическая адекватность. И, по ходу этой эволюции науки, из методологического сознания уходило и в конце концов фактически ушло понятие истины — знание утратило свой специфический культурный смысл независимого ни от каких обстоятельств образа реальности. Оно стало трактоваться как образ, создаваемый под социальный заказ. И методологические концепты «новое знание» и «динамика науки» приобрели соответствующий эпистемологическому статусу этих образов смысл.

Однако уже сегодня можно указать на идущие в науке процессы, хотя бы отчасти противостоящие тенденциям, фактически разрушающим ее культурно-исторический статус. Такие процессы связаны, по большей части, с выполнением наукой экспертных функций. Современное общество все более остро осознает значимость научной экспертной оценки применения результатов прикладных исследований, и прежде всего важность оценки рисков их практического использования. Но очевидно, что значимые, зачастую судьбоносные экспертные заключения научного сообщества по необходимости должны основываться на целостной системе рациональных и обоснованных знаний о реальности, а не на заказанных социумом образах. И это обстоятельство все более ясно осознает тот самый социум, который столь же настоятельно требует от знания лишь практической эффективности. Между тем выполнение эффективной экспертной оценки общественных рисков, возникающих в результате внедрения заказных разработок, предполагает хотя бы некоторую автономность науки, что, в свою очередь, предполагает ее независимую от запросов социума динамику, т. е. предполагает направленность усилий ученых на рост знания самого по себе, независимо от текущих практических запросов. И в той мере, в какой это становится реальностью, достойный эпистемологический статус возвращается творческой конструктивной деятельности ученых, расширяющих сферу знания, создающих новое знание о мире. Только в отличие от номиналистской и позитивистской трактовки новизны знания здесь особая роль принадлежит вектору познания, направленному на расширение внутренней рациональной связности результатов научной работы, на разработку все более целостной и подробной научной картины мира и в эмпирическом, и в концептуальном планах.

Что характеризует этот тип философско-методологической рефлексии? Прежде всего символическое понимание результатов прикладного познания — их рефлексивное осмысление как имеющих смысл, выходящий за рамки констатации данного (заданного под приложение) результата исследования, т. е. выявление социальных, экзистенциальных смыслов, несущих в себе экологические, экономические, биологические и прочие риски. Очевидно, что результаты локального прикладного исследования так или иначе включаются в социокультурную реальность через свое частное практическое приложение. Но в случае экспертизы речь идет о включении, расширяющем социокультурные горизонты за рамки узкого интереса данного, всегда жестко ограниченного социокультурного заказа, что предполагает их соотнесение со всей системой постоянно расширяющегося научного знания. Иными словами, знанию возвращается статус культурной ценности, возвращается достоинство — поскольку оно обретает статус конкретной ценности по мере его включения в разные измерения жизни.

Однако для того, чтобы прикладное знание превращалось в полноценное научное знание, необходимо усилие, необходим субъект, обладающий историческим сознанием. И не о том только речь, что ученый, работающий в любой области науки, должен знать историю своей науки и достижения, ведшие его результату. Это необходимое, но далеко не достаточное условие расширения контекста оценки его результатов. Не прошлое есть история, но то, что делает ученый здесь и теперь, — его настоящая работа есть история. Он продолжает то, что делали до него, что требует сознательного усилия, расширяющего горизонты оценки своего исследовательского результата.

Формирование такого сознания можно рассматривать как условие возвращения науки в историю и культуру, как возвращение научно-познавательной деятельности культурного измерения. Оно позволяет увидеть символический смысл результатов прикладных исследований не просто как удачное выполнение социального заказа, не только как фактор, влияющий на организацию общественной жизни, но прежде всего как участие в духовном совершенствовании общества, как вклад в культуру, понятую в ее исходном цицероновском смысле — возделывание души. В контексте этого методологического сознания ученый осознает личную ответственность за свои результаты — не только в каком-либо внешнем, скажем, экологическом смысле. Его ответственность расширяется, и методологической нормой, методологическим требованием становится соотнесение всего массива научных дисциплин в оценке данного результата. Ибо говорить сегодня о социокультурном смысле прикладного результата без опоры на всю систему наук невозможно. Таким образом, этот вариант философско-методологического сознания вновь оборачивает соотнесение методологии и науки. Не внешний социокультурный контекст создает науку и определяет применение методологических стандартов, но методология требует раскрытия дополнительных смыслов любого научно-прикладного результата.

Таким образом, для того чтобы выявить возможные последствия практического использования данного научного результата, эксперт не может ограничиваться исследованием самого этого результата, он должен расширить сферу исследования, включив в нее, в идеале, весь массив наличного знания, а если необходимо — расширить границы этого массива. Эксперт нуждается в постоянном, опережающем практические разработки росте знания как синтетической основы расширения сферы своей компетентности. И при этом экспертное исследование, по самой своей сути, ориентировано на оценку любого результата прикладной науки в самых разных научных контекстах: экологическом, экономическом, физическом, социально-политологическом... Соответственно, внутри сообщества ученых, выполняющих экспертные функции, возникает потребность в новом методологическом сознании, ориентирующем ученых на исследования, расширяющие горизонты прикладных (локальных, по самой своей сути) разработок. Иными словами, важнейшим для обоснования экспертной оценки становятся научные исследования, направленные на интеграцию научных знаний. И именно такого рода исследования формируют научные сообщества, которые фактически возвращают эпистемологический статус фундаментальной науке как фундаменту компетентной экспертизы. И в рамках этого, по сути своей, фундаментального направления научных поисков возникает новое знание — знание, углубляющее интеграцию прежде добытого массива научных достижений.

Будет ли этот процесс возвращения к ценностям фундаментальной науки успешным или культура выберет какой-либо другой путь, покажет будущее. На этот счет можно лишь актуализировать старую притчу. Социологи взяли у строителей Храма «полуструктурированное качественное интервью»: строителей спрашивали, что они, собственно, делают на этой стройке. Многие сказали: кирпичи носим, раствор готовим, стены строим; некоторые сказали — на хлеб насущный зарабатываем, и лишь немногие сказали: Храм строим... Если ответ этих немногих не будет услышан, стройка, видимо продолжится. Однако возводиться будет уже не Храм. И, возможно даже, что возведено будет нечто весьма удобное для жизни. Но не будет это нечто местом, где творится культура, а стало быть, местом, где наполняется смыслом эта самая жизнь.

Контрольные вопросы

1. Что такое «новое знание»? В какой исторический период и в каких культурно-исторических условиях оно приобретает особый методологический смысл?

2. В чем суть номиналистической трактовки «нового знания»?

3. Каковы общие характеристики модели динамики науки в концепции Ф. Бэкона?

4. Почему постпозитивистские концепции развития научного знания называют антикумулятивистскими? В чем недостатки кумулятивистских моделей развития научного знания? С какими трудностями сталкиваются антикомулятивистские модели развития науки?

5. Как соотносятся фундаментальные и прикладные исследования в современной науке?

6. Меняются ли гносеологические параметры научного знания в прикладной науке?

7. Каковы эпистемологические последствия автономизации прикладной науки? Каковы гносеологические и этические последствия автономизации прикладных исследований?

8. Какова роль экспертиз в современной структуре научного знания?

Темы рефератов

1. Кумулятивистские модели динамики науки: О. Конт, Г. Спенсер, Дж. Ст. Милль.

2. Антикумулятивистские модели динамики научного знания: Т. Кун, И. Лакатос, П. Фейерабенд.

3. Современные социально-эпистемологические концепции динамики научного знания: Эдинбургская школа.

4. Наука, техника, технологии. Технологические риски и научная экспертиза.

Литература

1. Гайденко П. П. История новоевропейской философии в ее связи с наукой. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2012.

2. Касавин И. Т. Социальная эпистемология. Фундаментальные и прикладные проблемы. М.: Альфа-М, 2013.

3. Культурно-историческая эпистемология: проблемы и перспективы / отв. ред.-сост. Н. С. Автономова, Т. Г. Щедрина, науч. ред. Т. Г. Щедрина. М.: РОССПЭН, 2014.

4. Микешина Л. А. Современная эпистемология гуманитарного знания: междисциплинарные синтезы. М.: РОССПЭН, 2016.

5. Пружинин Б. И. Ratio serviens? Контуры культурно-исторической эпистемологии. М.: РОССПЭН, 2009.

Тема 5.
Функции современной науки в жизни общества, ее соотношение с философией, религией, искусством

Т. Г. Лешкевич

План

1. Образ современной науки и сопоставление традиционалистского и техногенного типов цивилизации.

2. Основные функции науки и ее мировоззренческое значение.

3. Соотношение науки, философии и обыденного познания.

4. Наука, религия, искусство.

1. Образ современной науки и сопоставление традиционалистского и техногенноготипов цивилизации

В современном обществе наука занимает доминирующее место. Она нацелена на отражение объективных закономерностей и применение их в жизнедеятельности человека. Современная наука включает в себя три составляющие: комплекс естественнонаучного знания, социально-гуманитарные науки (СГН) и техническое знание, которые имеют свою специфику. Естественные науки сосредоточены на изучении природных закономерностей. Их предметная область трактуется предельно широко с учетом всех уровней организации универсума (микро-, макро-, мезо- и мегауровень), а также особенностей существующих типов материальных систем. Поскольку еще с античности изучение природы мыслилось как первостепенное занятие, ведущее к познанию истины и законов мироздания, естественные науки наделялись наиболее высоким статусом и авторитетом и занимали лидирующие позиции.

Социогуманитарные науки направлены на постижение всего многообразия отношений «человек — мир» на протяжении многовековой истории человечества. Предметной сферой СГН является общество и личность в их историческом развитии, изменчивости и уникальности. Социогуманитарные науки выявляют социокультурную обусловленность всех явлений действительности, их идеалом является обнаружение регулярностей общественно-исторического развития. Здесь особой значимостью наделяются ценностно-смысловые аспекты познания; доминируют процедуры понимания; текстовая природа социальной реальности; преобладают интерпретационные практики социально-гуманитарного познания. Следует отметить, что в современной западной философии термин «science» (наука) к гуманитарным областям знания не применяют, их величают как «humanity», и описывают они значимое для человека своеобразие единичных явлений и неповторимых событий. В то время как в естественных науках главенствует метод генерализации, направленный на обобщение повторяющихся взаимодействий. В общем случае правомерно утверждение, что социальные науки — это науки об обществе, а гуманитарные — науки о человеке, а в качестве главной специфической черты называют противопоставление гуманитарного (человеческого) теологическому (божественному).

Технические науки нацелены на выявление закономерностей конструирования искусственных объектов. Техническое знание отличает сложная системная организация мира искусственного как «второй, очеловеченной природы», его развитие обуславливает приоритеты научно-технического прогресса. Техника понимается как исторически развивающаяся совокупность создаваемых людьми средств (орудий, устройств, механизмов и т. п.), которые позволяют использовать естественные и искусственные материалы для удовлетворения возникающих потребностей. И именно технические науки играют существенную роль в утверждении могущества той или иной цивилизации.

Следует обратить внимание на то, что исторический процесс представлен многообразием цивилизаций, которые маркируют особые этапы развития, например аграрная, индустриальная, техногенная, информационная цивилизации; или же согласно другой, более крупной классификации: доиндустриальная, индустриальная, постиндустриальная цивилизации. Вместе с тем все цивилизации могут быть подразделены на два типа: традиционные и техногенные. Их различие связано не только с исторической последовательностью и пространственно-временными рамками существования, но и с темпами развития. Для различения цивилизаций значимо также единое нормативно-ценностное пространство и совокупность поведенческих установок. Понятие традиционные цивилизации закреплено за восточными типами общества, а техногенные — за западными, что также обозначает регион их возникновения. Первая цивилизационная форма исторической эволюции — это развитие восточной цивилизации, которое предшествовало развитию западной. Иными словами, традиционные цивилизации знаменуют собой более ранний период существования. Традиционные общества изменялись под натиском техногенных цивилизаций, связанных с интенсивным развитием науки и производства, начало которого может быть датировано XVI–XVII вв.

В чем же специфика традиционной цивилизации? Традиционная цивилизация отличается медленным темпом социального развития; как правило, ей соответствуют примитивные производственные формы и монотонный, малопроизводительный труд, не содержащий в себе стремление к порождению и впитыванию новшеств. Для традиционной цивилизации характерна неразделенность собственности и административной власти; стабильность структур общественной жизни, социальный порядок, поддерживаемый на основе многовековых традиций и существующих обычаев. Важными характеристиками являются неизменность социальных стереотипов, образцов и норм поведения, самобытная культура и канонизированный строй мышления. В социальной сфере для традиционной цивилизации характерно отсутствие гарантий частной собственности и прав граждан. Значение авторитета власти, религии либо института старейших, а также стабильность социальной жизни, как и самобытность локальных культур могут быть истолкованы как основные ценности традиционной цивилизации.

Для западной цивилизации, получившей название техногенной, незыблемыми остаются гражданские права, дифференциация власти и собственности, священное право частной собственности, высокие темпы развития и рост влияния на традиционные типы цивилизаций. Считается, что техногенная цивилизация — это молодая цивилизация, насчитывающая всего четыре столетия, ее характеризует активное применение научных разработок, внедрение новшеств и инноваций, совершенствующих и модернизирующих производство. Техногенная цивилизация демонстрирует свою технико-механическую мощь, а наука становится главным поставщиком идей, изобретений и новых технологий. Технологические достижения науки, способствующие стремительному росту производства и прибавочной стоимости, воспринимаются как основная ценность техногенной цивилизации, а наука приобретает значение непосредственной производительной силы. Ее задачей становится интенсификация производства, которая имеет своей целью расширение рынка. Стремление к прибыли, накоплению капитала и максимизации функции полезности возводятся в ранг значимых приоритетов техногенного общества. Прагматизм и выгода выдвигаются на авансцену социальных отношений техногенного общества. Нацеленность на быстрое достижение результата, технологический энтузиазм и технологический оптимизм приобретают статус доминирующих установок.

В общих чертах следует отметить, что если для традиционной цивилизации характерно сохранение имеющегося накопленного опыта, привычных способов деятельности, то для техногенной — нацеленность на новизну, создание новых технологий и образцов деятельности. Если традиционные общества ориентируются на авторитет, стереотипы или здравый смысл обыденного мировосприятия, то для техногенной цивилизации значимым является приверженность научной рациональности, экспериментальная подтверждаемость и информационная причастность. Согласно определению Д. Белла, именно «технология есть инструментальный способ рационального действия»¹⁷, это объясняет возрастающую роль теоретического знания и ощутимый рост класса носителей знания. Если для традиционного общества характерен медленный рост научно-технического прогресса, то техногенные общества отличаются стремительным ростом НТП, экспансией технологического развития, последствия которого остаются по большей части без рефлексивного осмысления. Использование энергии атома и термоядерных реакций, поход вглубь микромира и внедрение нанотехнологий не только свидетельствуют о значимых достижениях науки, но и о возможных нежелательных побочных последствиях техногенного развития, опасных для будущего и последующих поколений.

Долгое время считалось, что техногенная цивилизация — исторически оправданная ступень развития цивилизации, в недрах которой присутствует социально востребованная программа по расширению человеческих возможностей и совершенствованию мира искусственного, освобождение от тисков природы и накладываемых ею ограничений. Однако следует иметь в виду, что продукт научно-технического прогресса, т. е. техническая инновация или артефакт, изменяет не только среду обитания, но и самое природу потребителя. Технологически измененная среда отражается и на образе жизни, и на образе мыслей. Масштаб и скорость техногенного развития во многом превосходят все адаптивные возможности природы по переработке технологических отходов, а также возможности самого человека, которого часто именуют юзером, не понимающим сути технологического процесса и его последствий. В связи с этим многие исследователи техногенной цивилизации фиксируют ее принципиально деструктивный характер. Техника, предлагая свои новшества вслепую, все время уходит из-под социогуманитарного контроля и эксперной оценки. Узкие специалисты не справляются с задачей осмысления негативных социальных и экологических последствий технологического развития, которые оцениваются как наиболее рискогенная зона будущего существования человечества.

Осмысление современного техногенного развития нуждается в междисциплинарном анализе современных технологических практик внедрения научных разработок с опорой на потенциал объединенных усилий философов, психологов, социологов, экологов, их весомых экспертных оценок. Заметим, что задача по изучению и учету социальных аспектов технологических рисков ставилась Г. Бехманном и В. Гороховым¹⁸. Поскольку технологии оцениваются как инструменты, поставленные на службу рыночным целям и внедренные в рыночные механизмы, на передний план выдвигается проблема регулирования в целях выживания человечества, формирование меры допустимого и недопустимого. Попытки исследования социальных последствий развития новых технологий, а также возможности их общественного регулирования с учетом роли социально-гуманитарного знания были предприняты немецким ученым Ар. Грунвальдом¹⁹. Ученый считает, что важно не предоставлять эволюцию самой себе, но участвовать в ее формировании на основе рефлексии, научной информации и критики²⁰. В практику социальной оценки техники входит полное раскрытие условий пригодности технологий для человеческой жизнедеятельности в контексте дальнесрочной перспективы, во-первых. Стратегии избегания негативных последствий применения технологий, во-вторых. Активные дискуссии экспертов, связанные с выработкой регламентирующих решений, в-третьих. Выявление рамочных условий внедрения новой техники, в-четвертых. Определение мер общественного воздействия, информационные процессы формирования мнений при подготовке институциональных решений, в-пятых. Таким образом, современная наука в условиях техногенной цивилизации порождает многообразные риски для человеческого существования. Вместе с тем наука составляет одно из приоритетных направлений деятельности любого цивилизованного государства, научно-исследовательская деятельность признается необходимой и устойчивой социокультурной традицией, без которой нормальное существование и развитие общества невозможно.

2. Основные функции науки и ее мировоззренческое значение

Наука, занимая доминирующее место в современной цивилизации, в качестве своей главнейшей функции провозглашает производство объективных знаний о действительности. Истина составляет основную цель и ценность науки. Выявление закономерностей и получение истинного знания сопряжено с выполнением других функций. Как особый способ деятельности, наука представляет собой совокупность фактически выверенных и логически упорядоченных процедур, нацеленных на познание мира. Часто науку определяют посредством указания на процедуры наблюдения, классификации, описания, экспериментальные исследования и теоретические объяснения естественных явлений. Эти характеристики указывают на ее деятельностный и операциональный характер. Вместе с тем выдающийся отечественный ученый В. Вернадский подчеркивал, что содержание науки не ограничивается научными теориями, гипотезами, моделями, создаваемой ими картиной мира, главным живым содержанием является научная работа людей²¹. Труд ученого, по мнению другого мыслителя Ф. Франка, состоит из трех частей: выдвижение принципов; выведение логических заключений из данных принципов для получения относящихся к ним наблюдаемых фактов; экспериментальная проверка наблюдаемых фактов²². Портрет ученого, который предлагал Макс Вебер, таков. Современный ученый — это прежде всего профессионал и специалист. Долг ученого в беспрестанном преодолении себя, инерции собственного мышления. Ученый способен испытывать увлечение наукой, он должен иметь призвание к научной деятельности, заниматься наукой со страстью. Внезапная догадка не заменяет труда. Труд также не может заменить или принудительно вызвать к жизни гениальную догадку²³.

Наряду с главенствующей функцией науки — производством научно-теоретического знания — в процессе исторического становления обнаруживают себя ее остальные функции. Так, античная наука с очевидностью демонстрировала функции наблюдения, описания, объяснения. Изменения научной картины мира под воздействием открытий и достижений науки обусловили мировоззренческую функцию науки, указывающую на то, что именно научное знание составляет существенную основу формирования мировоззрения личности. Познавательная деятельность вплетена в бытие культуры и связана с обработкой и возделыванием самого человека — субъекта познавательной деятельности. Индивидуальное познание совершается исключительно в окультуренных формах, принятых и существующих в обществе. Индивид застает уже готовыми, данными «априори» (И. Кант) средства и способы познания, приобщаясь к ним в процессе социализации. Исторически человечество той или иной эпохи всегда опирается на общие языковые средства, специальные термины и понятия, научный дискурс и общий инструментарий. Опираясь на сложившиеся в обществе культурные традиции, принятые ценности и нормы, наука тем самым реализует культурную функцию. Культурная функция науки не сводима только к оценке результатов научной деятельности в контексте совокупного потенциала культуры, она обнаруживает себя в процессе формирования человека в качестве субъекта деятельности и познания.

Историческое развитие, приведшее к возникновению крупного машинного производства, связанного с индустриальным переворотом ХVIII–ХIХ вв., обусловило появление науки в новой функции непосредственной производительной силы. Каждое научное открытие становится основой для последующей модернизации производства и состоит на службе торгово-промышленного капитала. Однако поскольку культурная сущность науки влечет за собой необходимость осмысления путей развития, этическое и ценностное содержание, то современная наука возлагает на себя функцию фактора социальной регуляции. Она становится необходимым условием рационального управления, так как максима современного технократического века гласит: «Все должно быть научным, научно обоснованным и научно проверенным». Любая инновация требует аргументированного научного обоснования. Социокультурная регуляция науки осуществляется через сложившуюся в данном обществе систему воспитания, обучения и подключения членов общества к исследовательской деятельности, этосу науки и профессиональной экспертизе.

В настоящее время при решении глобальных проблем современности (истощение природных ресурсов, загрязнение атмосферы, определение масштабов экологической опасности) наука проявляет себя в функции социальной силы, направляя свой научный потенциал на разработку масштабных планов социального и экономического развития, чем непосредственно затрагивает сферу социального управления.

Ученые выделяют также проективно-конструктивную функцию науки, предваряющую фазу реальных практических преобразований. Данная функция является неотъемлемой стороной интеллектуального поиска и связана с созданием качественно новых технологий, что в наше время чрезвычайно актуально²⁴. Многообразные отрасли производства развиваются как непосредственные технологические применения данных различных отраслей науки. Отсюда становится понятной собственно технологическая функция науки, которая свидетельствует о научно-техническом прогрессе.

Следует иметь в виду, что наука — финансово емкое предприятие, которое не приносит сиюминутный экономический доход, в ее развитие необходимо вкладывать значительные средства, не надеясь их быстро окупить. Поэтому для функционирования Большой фундаментальной науке очень важен социальный заказ, выполняя который наука не застревает на ступени, связанной с прибылью. В силу того, что развитие современной науки имеет не только положительные, но и отрицательные последствия, философы с особой озабоченностью предостерегают против ситуации, когда применение науки теряет гуманистический смысл и может обернуться для человечества катастрофой.

Возрастающее мировоззренческое значение науки объясняется тем, что наука выступает в качестве необходимого компонента любого типа общественного устройства и оказывает весьма заметное воздействие на развитие всех сфер общественной жизни. Современная наука вплетена во все сферы человеческих взаимодействий, внедрена в базисные основания всех формы общественного процесса, связанных с производством, обменом, распределением и потреблением. Мировоззренческое значение науки фиксирует двоякого рода зависимость. С одной стороны, наука как социокультурный феномен отвечает на потребность человечества в получении истинного знания о мире. С другой — наука, оказывая весьма заметное воздействие на развитие всех сфер общественной жизни, претендует на роль подлинного фундамента культуры в ее первичном (от лат. culture — возделываю, обрабатываю), т. е. деятельностном и технологическом понимании. Тем самым границы науки расширяются до границ культуры. Ни один ученый не может не опираться на достижения своих коллег, на совокупную память человеческого рода, на вклады прошлого и настоящего.

ХХI в. называют эрой Большой науки, открывающей новые источники энергии, активно использующей информационные технологии. Наука является институтом, в котором сотни тысяч людей нашли свою профессию, она обеспечивает подготовку профессиональных кадров и экспертизу научных проектов. Развитие науки сопровождают процессы дифференциации и интеграции ее дисциплинарных областей. Усиливаются тенденции интернационализации науки, наука становится сферой междисциплинарного комплексного анализа явлений и процессов действительности.

Выступая как система дисциплинарных знаний и включая в себя более 20 тыс. научных дисциплин, несколько сот тысяч специальных научных журналов, наука стремится обеспечить себе зону автономии, быть нейтральной по отношению к идеологическим и политическим настроениям. Однако, анализируя историю развития отечественной науки, становится понятно, что официальная наука вынуждена поддерживать основополагающие идеологические установки общества, представать как инструмент политики. В период культа личности над наукой был установлен тотальный контроль, велась борьба с кибернетикой, генетикой, математической логикой, квантовой теорией. Оценивая эту грань функционирования науки, Э. Агацци приходит к выводам, что идеология стремилась лишить науку имиджа объективного знания, который обеспечивал ей превосходство над идеологическим мышлением, склонить науку к компромиссам с властью. Отождествление науки с технологией низводило ее к прагматическому уровню и утверждало ее применение лишь в прикладных областях²⁵. Как в свое время метко заметил Т. Кун, «ученые учатся решать головоломки и за всем этим скрывается большая идеология»²⁶. И если к характеристикам идеологии относят ее намеренное искажение реальности, догматизм, нетерпимость, нефальсифицируемость, то наука исповедует противоположные принципы: точное и адекватное отражение реальности, доказательность, справедливую оценку конкурирующих теорий, стремление к новому, опровергающему отжившее, знанию. Идеология варьирует следующими моделями отношения к науке: во-первых, осуждение; во-вторых, безразличие (предоставляет той или иной науке развиваться самой по себе); в-третьих, апологетика или эксплуатация. При этом в ход пускаются механизмы, направленные на то, чтобы запускать, замедлять или блокировать определенные направления. Науке предписано «вдохновляться» идеологией.

Вместе с тем исследователи указывают на внешнюю и внутреннюю социальность науки. Спор интерналистов и экстерналистов направлен на выявление основных движущих сил развития науки. Он свидетельствует как о влиянии на науку извне идущих факторов (власти, идеологии, экономики, политики по отношению к науке, способов поддержки или сдерживания ее роста), так и о роли внутренних причин (установок, таланта, одаренности и профессионализма ученого, особенностей исследовательского процесса и логики развития научной проблемы). В целом в поисках ответа на вопрос, чем же обусловлено доминирование научно-рационального мировоззрения, следует оценивать не только отношение науки к росту производства, но и множество других факторов, среди которых институциональные, идеологические, собственно интеллектуальные, философские и даже религиозные факторы. Промышленная революция, экономический рост или упадок, политические условия стабильности или дестабилизации должны быть поняты как условия, влияющие на бытие науки.

3. Соотношение науки, философиии обыденного познания

Спор о соотношении философии и науки ведет свое начало от античного понимания философии «как науки всех наук», охватывающей все виды человеческих знаний. Однако никакая сфера человеческого духа, и философия в том числе, не может вобрать в себя всю совокупность специально-научных знаний о мироздании. Философ не может подменять собой работу физика, химика, биолога или математика. Конкретные науки изучают свою специфическую предметную область. Предметность понимается как форма данности того или иного фрагмента мира, внутренне структурированный срез действительности. Гегель был прав, считая, что научное мышление «погружено в конечный материал», ограничено «рассудочным постижением конечного». Более того, отдельные науки обращены к явлениям и процессам реальности так, как если бы они существовали изолированно друг от друга, что в действительности невозможно. В попытках объективного отражения мира наука стремится быть нейтральной и безоценочной. Излагая свои открытия на языке формул и понятий, наука выносит за скобки личностное, эмоциональное отношение ученого к изучаемым явлениям. Не вызывает интереса и фигура ученого, его темперамент и характер, специфика жизненных предпочтений. Закон тяготения, квадратные уравнения, система химических элементов, законы термодинамики объективны, их действие не зависит от мнений, настроений и личностных предпочтений ученого, как, впрочем, и любого другого индивида. От философии наука отличается своей направленностью на поиск объективных закономерностей. И если специальные науки служат отдельным и конкретным потребностям общества, то философия ставит своей целью целостное осмысление универсума и места в нем человека. Мир в глазах философа — это динамичное целое, включающее в себя многообразие взаимодействий, в котором переплетены причина и следствие, цикличность и спонтанность, упорядоченность и неравновесность, гармония и хаос, силы добра и зла. О философии говорят, что это «эпоха, схваченная в мыслях», «духовная квинтэссенция» времени. Философствующий разум стремится определить свое отношение к миру, предлагая в качестве основного «вопрос об отношении мышления к бытию». Философия нацелена не только на понимание действительности, посредством формирования идеалов, норм и ценностей, она оказывает активное преобразующее воздействие на социальное бытие и мир человеческих отношений.

Особенностью философского знания является то, что в поисках предельных оснований и регулятивов всякого сознательного отношения к действительности оно принимает вид развернутого обсуждения. В нем формулируются все трудности рефлексивного анализа, критическое сопоставление и оценка возможных альтернатив. Многовариантность хода событий постоянно воспроизводит ситуацию личностного выбора. В силу этого справедливо утверждение: в философии важен не только достигнутый результат, но и путь к этому результату, так как путь является способом обоснования результата. И если наука реализует достаточно строгую форму организованности, то философия не может похвастаться подобной однозначностью. Она всякий раз сталкивается со множеством вариантов обоснования и опровержения. В философии невозможен один-единственный ответ. В ней нет таких истин, которые не вызывали бы возражений. Знаменитый призыв «подвергать все сомнению» отражает специфику философствующего разума. Главные тенденции развития философии связаны с осмыслением таких проблем, как мир и место в нем человека, судьбы современной цивилизации, единство и многообразие культур, природа человеческого познания, бытие, сознание и язык, смысложизненный поиск. Ее основными, исторически сложившимися разделами являются онтология, гносеология, логика, этика, эстетика. К ним можно добавить и другие составляющие философии: антропологию — учение о человеке, аксиологию — учение о ценностях, социальную философию — учение об обществе, историю философии и др. Причем если в науке по большей части принято кумулятивное движение на основе накопления уже полученных результатов (ведь не будет же ученый вновь открывать законы классической механики), то философия не может удовлетвориться заимствованием уже полученных результатов. Для нее характерна переформулировка основных проблем на протяжении всей истории человеческой мысли. Каждая эпоха будет по-своему ставить и решать вечные смысложизненные вопросы, обогащая их новым содержанием.

Важное отличие науки от философии состоит и в том, что если наука опирается на факты и их экспериментальную проверку, то философия обращена к умопостигаемому миру, который недоступен чувственному познанию. Вопросы, что есть красота, истина, добро, справедливость, ориентированы на постижение их сущности с точки зрения всеобщего. Отличается и язык философии. Если языку науки присуща четкая фиксация термина и предмета, то философский разговор о мире с точки зрения всеобщего нуждается в универсальных понятиях, которые бы смогли отразить бесконечность мироздания. Поэтому философия создает свой собственный язык категорий — предельно широких понятий, обладающих статусом всеобщности и необходимости. Причина и следствие, необходимость и случайность, возможность и действительность, сущность и явление, содержание и форма, единичное и всеобщее — вот основные категориальные пары. Многообразие функций науки философия сворачивает в две основополагающие: мировоззренческую и методологическую функции.

Всем известно, что в переводе с древнегреческого философия есть не что иное, как любовь к мудрости, любомудрие. И, возможно, первым, кто употребил слово «философ», был Пифагор (вторая половина VI в. до н. э.). На вопрос, кто он такой, Пифагор отвечал: «Философ, что значит “любомудр”». И жадны философы не до славы и наживы, а «до единой только истины». Высокая оценка философии принадлежит Платону, который утверждал: «Пока в государствах не будут царствовать философы либо так называемые нынешние цари и владыки не станут благородно и основательно философствовать и это не сольется воедино — государственная власть и философия... до тех пор... государство не избавится от зол»²⁷. В поэтической интуиции Боэция философия является в образе Богини, держащей в правой руке книги, а в левой — скипетр. Это означает, что философия не только учит, но и мудро правит миром. В Новое время французский философ Рене Декарт настоятельно подчеркивал: «Каждый народ тем более гражданственен и образован, чем лучше в нем философствуют, поэтому нет для государства большего блага, как иметь истинных философов»²⁸. Английский философ Давид Юм, доказывал, что на основании отношения к философии можно ставить диагноз нации. Верным признаком ограниченности нации, по мнению мыслителя, можно считать положение, когда отсутствует вкус к философии, к этому благороднейшему из занятий. Для осмысления бытия и эпохи философия обращается к достижениям многих дисциплин: экономике, истории, психологии, наукам о культуре, а также физиологии, биологии, экологии, медицине, физике, математике и пр. Оперируя их содержанием и наследием, именно философия возлагает на себя задачу выработки целостной картины мира, объединяющей знания об обществе, культуре, истории и человеке.

Поскольку способы человеческого отношения к действительности многообразны, то наряду с философией и наукой существует обыденное знание и практики повседневности, которые демонстрируют погруженность в заботы жизненного мира и ограничивают целеполагание удовлетворением самых элементарных потребностей. Еще на ранних этапах человеческой истории обыденно-практическое знание доставляло самые элементарные сведения о природе и окружающей действительности. Его основой был практический опыт, имеющий, однако, разрозненный, несистематический характер и представляющий собой простой набор сведений. Часто обыденное знание определяют посредством указания на представления здравого смысла или неспециализированный повседневный опыт, который обеспечивает предварительное, ориентировочное понимание действительности. Люди, как правило, располагают большим объемом обыденного знания, являющимся исходным пластом всякого познания. Обыденное знание выражает и транслирует принятые и закрепившиеся стандарты поведения. В практике повседневности содержатся необходимые для жизни регулятивы и стереотипы. Они предстают как упрощенные, но эмоционально окрашенные устойчивые образования, которые оказывают «нормативное давление», распространяясь на групповые представления.

По мнению исследователей, обыденное знание — это некое «нетематическое знание, образующее жизненный мир, обладает исключительной стабильностью, поскольку оно в значительной степени иммунизировано против проблематизирующего давления случайного течения опыта»²⁹. Мир переживается «среднестатистическим индивидом» в терминах типического и включает в себя механизм подчинения ролевым ожиданиям. Считается, что успехи науки в большей степени зависят от удачной замены мира обыденного здравого смысла миром абстрактных символов, что для ученого чрезвычайно важно отказаться от обыденного языка и уметь пользоваться языком формул, теоретических конструктов, увязывая их в единую систему. Значимость повседневных моделей жизненного мира отражена фольклором, убедительно наставляющим «жить-поживать, да добра наживать», «из двух зол выбирать меньшее», сетующим, что «под лежачий камень вода не течет», «как аукнется, так и откликнется» и пр.

Согласно выводам ученых, и в частности Т. Лукмана, жизненный мир обладает «тотальностью самопонятностей», опирается на самоочевидное и воспринимается как общее. Не случайно в обыденном знании весьма распространен призыв: «Вы посмотрите…» или сетование: «Кто же так поступает?» Обыденное знание, направленное на самосохранение и обеспечение ранее запрограммированного результата, может быть метко охарактеризовано с использованием выражения «как всегда». Оно включает в себя и здравый смысл, и приметы, и назидания, и рецепты, и личный опыт, и традиции. Зачастую в сфере обыденного знания фиксируются верные наблюдения, однако делается это несистематично и бездоказательно. Особенностью обыденного знания является то, что оно используется человеком неосознанно и не требует предварительных доказательств. Иногда знание повседневного опыта даже перескакивает ступень артикуляции, просто молчаливо руководит действиями субъекта. Устойчивость, с одной стороны, и ситуативность, с другой, весьма точно характеризуют специфику обыденного знания. Его отличает принципиально бесписьменный характер. Те пословицы и поговорки, которыми располагает фольклор каждого этноса, лишь фиксируют его факт, но никак не прописывают теорию обыденного знания. Для практики повседневности характерно погружение в своеобразие локально-региональной этнической идентичности, где большое значение отводится местным традициям и обычаям³⁰. Пребывая по большей части в дорефлексивном, безрефлексивном или не сопряженным с высокой степенью рефлексии состоянии, обыденность не оставляет люфта для полета духа. Там действуют рутинные и типичные установки, жесткие регламентации, однозначная система оценок и предпочтений. Порицание или одобрение выполняют миссию подкрепления сложившихся стереотипов.

Для мыслящего человека характерен бунт против рутины и серой обыденщины. Однако наш современник вынужден существовать в режимах нескольких накладывающихся друг на друга практик, совмещая обыденное и профессиональное знание, житейское и высокое. При этом может происходить резкая смена качественных характеристик ценностной системы, генерироваться зоны дискомфорта и неудовлетворенности, расколотость собственного существования и своеобразный конфликт функций. Внешнее пространство, научные и деловые практики предполагают активную включенность в общественные и административные связи и отношения, практики повседневности ориентируют на совершенно иные нормы и образцы. Вместе с тем они обладают функцией «системного принуждения», отчетливо демонстрируя властные приоритеты. Заметим, что ученый, используя узкоспециализированный арсенал научных понятий и теорий в рамках конкретной сферы действительности, внедрен также и в сферу неспециализированного повседневного опыта.

Соотношение научного и обыденного противоречиво. Иногда аксиомы здравомыслия противоречат научным положениям, препятствуют развитию науки, вживаются в человеческое сознание так крепко, что становятся предрассудками, сдерживающими прогресс. Порой, напротив, наука длинным и трудным путем доказательств и опровержений приходит к формулировке тех положений, которые давно утвердили себя в среде обыденного знания. Ученый, оставаясь ученым, не перестает быть просто человеком. Но мыслящий человек — это открытая интеллектуальная система, способная к концентрации воли, разума, напряженной духовной работе, возникновению новых целей.

В современном мире на фоне стремительного научно-технического прогресса явно ощутимо разочарование, связанное с тем, что наука не повернулась к нуждам и потребностям человека, не осуществила принципиальный антропологический поворот. Поэтому побег в ниши обыденного знания является весьма типичным явлением в кризисные моменты истории. Современный человек понимает, что только сциентистского мироотношения, связанного с признанием науки в качестве эталона всех форм человеческих взаимодействий, недостаточно. Мир многообразен, он говорит с человеком на языке смыслов, красок, звуков и символов. Человек ответственен за выполнение своей великой миссии — быть человеком.

4. Наука, религия, искусство

Выдающемуся британскому логику XX в. Бертрану Расселу принадлежат слова: философия — Ничейная Земля между наукой и теологией. «Подобно теологии, она состоит в спекуляциях по поводу предметов, относительно которых точное знание оказывалось до сих пор недостижимым; но подобно науке, она взывает скорее к человеческому разуму, чем к авторитету, будь то авторитет традиции или откровения»³¹. Вывод Рассела можно дополнить, так как не только наука и религия сопровождают философию, являясь «ближайшими ее соседями». В настоящее время актуально понимание философии как интегрального знания об обществе, культуре и человеке, которое невозможно без опоры на историко-философскую традицию, без анализа совокупного потенциала искусства, всей истории человеческого духа.

Наука реализует достаточно строгую форму организованности. Формулируя теории, законы, формулы, она выносит за скобки личностное, эмоциональное отношение ученого к изучаемым явлениям и тем социальным последствиям, к которым может привести то или иное открытие. Ценностно-человеческий аспект отнесен на второй план. Ментальность, характер исповеданий и жизненных предпочтений ученого в свете поставленных научных задач особого значения не имеют. Однако существуют выводы, согласно которым чрезмерное развитие рациональных способностей ведет к сужению или даже атрофированию всех прочих каналов мировосприятия. И когда ученые ссылаются на интуицию, они тем самым манифестируют свое стремление вырваться за пределы жесткой рациональности и приблизиться к целостному постижению мира.

В настоящий период важными компонентами мироотношения признаны духовно-религиозные установки. Их специфика заключается в том, что религиозное знание базируется на вере, не нуждается в доказательстве и устремляется в сферу постижения сверхъестественного. В богословии картина мира строится со ссылкой на акт творения и Священное писание. И хотя всегда значимым остается вопрос о соотношении разума и веры в божественное, заметим, что в сфере религии логические законы неприменимы, власть научной рациональности невозможна.

Исторически религия (от лат. religare — «культ богов») выступила одной из наиболее ранних форм общественного сознания. Однако немецкий философ Людвиг Фейербах подразумевал под религией разветвленную систему связей и зависимостей, включающую в себя церковь, религиозные заведения, духовенство, религиозные заповеди, ритуалы, канонические нормы. К религиозным объектам относят не только понятие Бога, но и догму (миф, учение), обряд (ритуал), религиозную общину (церковь, культ, секту). Немецкий психолог и философ В. Вундт в труде «Миф и религия» утверждал, что религия налицо там, где есть вера в богов, мифология же предполагает веру в духов, демонов, души людей и животных.

При объяснении происхождения религии в попытках узреть ее земные корни делается упор на то, что религия коренилась в бессилии человека перед слепыми силами природы и социальными стихиями. Демокриту (460–371 до н. э.) приписывается зародившаяся в античности, но имеющая достаточное количество приверженцев и ныне психологическая теория религии, объясняющая ее происхождение страхом перед неизведанными стихийными силами. Это выражено в дошедшей до нас строфе римского поэта Стация: «Первых в мире богов создал страх».

К ней примыкала натуралистическая теория религии, согласно которой боги воспринимались как аллегории внешних природных явлений. Позже выделяется антропологическая теория религии, согласно которой в статусе богов представали обожествленные древние цари или герои. Они либо посмертно возводились в ранг богов, либо сами создавали культ собственной личности и объявляли себя богами. Политическая теория религии утверждала, что религия — это орудие управления, сознательное изобретение древних законодателей. Эту идею активно распространяли софисты. Именно о политической теории религии речь шла в рассуждениях Секста Эмпирика, когда он говорил о религии как о некоем договоре между правителями и жрецами, с одной стороны, и народом — с другой.

Для философии религии важно было осмысление теизма, понятого как совокупность представлений о Боге как бесконечной, вечной, несотворенной, суверенной личностной реальности, трансцендентной ко всему сущему и одновременно сохраняющей действенное присутствие в мире³². Иными словами, теизм (от греч. «Бог») — это тип религиозного мировоззрения, исходящий из признания абсолюта как божественной личности, трансцендентной миру и свободно творящей мир. Именно вездесущность Бога, его растворенность в природе и имманентность миру отличает пантеизм от теизма, в котором заключена идея активности божественного абсолюта как личности. Согласно деизму, Бог, сотворив мир, не принимает в нем какого-либо активного участия и не вмешивается в закономерное течение событий самих по себе.

В древних религиях выделяется такая особая форма, как политеизм, т. е. многобожие. Затем политеизм дополняется монолатрией, т. е. признанием и почитанием одного бога наряду с множеством богов. Уже здесь обнаруживается тенденция к монотеизму, оформившаяся в высших религиях как доминирующая. Однако монотеизм более постулативен, чем самодостаточен. Если с ним соотнести христианский догмат о троичности или же постоянное упоминание о дьяволе как падшем ангеле и антиподе единого Бога, монотеизм обнажает свои проблемы.

В период Средневековья теология выступала в качестве официальной доктрины. Бог описывался как идея абсолютного Блага, абсолютной истины, как чистое бытие. Никакие независимые от теологии взгляды были недопустимы. Известное изречение: «Верую, ибо абсурдно» (Тертуллиан, 160-220) свидетельствовало об абсолютной несовместимости веры (религии) и философии (разума). Однако в рамках патристики (от лат. «патер» — отец) богословие вынуждено было пользоваться правилами логического мышления, что наталкивало религиозную мысль на противоречия, парадоксы, софизмы, несуразности. «Онтологические доказательства бытия бога», философские рассуждения об отношении божества к миру и человеку оказывались проблематичными, так как было непонятно, должно ли их решение опираться на схоластическую ученость и логическую аргументацию либо достаточно лишь духовного опыта верующего. В религии шла непрекращавшаяся борьба мнений относительно толкования отдельных догматов. Местные и Вселенские соборы принимали решения и контррешения, то и дело разносились анафемы в адрес инакомыслящих. Религиозный фанатизм достигал своего апогея и стал отличительной чертой, характеризующей психологический фон развития религии.

И хотя в Средневековье философия считалась «служанкой теологии», взаимоотношение философии и теологии истолковывалось неоднозначно. Ансельм Кентерберийский считал, что истины, добытые разумом, но противоречащие авторитету Священного писания, должны быть забыты или отвергнуты. Абеляр, напротив, утверждал, что сначала с помощью разума нужно исследовать религиозные истины, а затем судить, заслуживают они веры или нет. Ему принадлежит ставший знаменитым принцип: «понимать, чтобы верить». Вершиной схоластического богословия признан Фома Аквинский, который разграничивает область применения философии и теологии: по предмету (философия направлена на сущее, религия — на спасение); по источнику (философия происходит из разума, теология — из веры); по цели (философия стремится к знанию ради знания, теология — к знанию ради спасения). С точки зрения атеистических воззрений религия трактовалась как «превратное» мировоззрение, фиксирующее доминирование веры и активно эксплуатирующее апелляции к божественному откровению и власть церкви.

Вместе с тем образные и эмоциональные переживания, устремленные в сферу духовного, сближают религию и искусство. Искусство понимается как своеобразный тип художественного познания действительности, которое предстает как личностно-субъективное отображение мира на основе художественных образов. Оно обращено не к рассудочно-рациональному, а к чувственно-ассоциативному строю человеческого восприятия. Те многочисленные драмы и коллизии, лирические, комические ситуации, которые разыгрываются на протяжении всей многовековой истории человечества, находят свое отражение в сокровищнице мирового искусства. Однако заметим, что понятие «искусство», помимо того, что оно означает мастерство и умение того или иного субъекта, также используется для обозначения искуса, искушения, хитрости и обмана. Не случайно преувеличение — гиперболизация является весьма действенным приемом художественно-образного отражения действительности. Мир предстает как «музей воображения».

Искусство античной Греции опиралось на идею калокагатии (от греч. «калос» — прекрасный, «аготос» — доблестный). Прекрасное есть доблестное, а доблестное — прекрасно. Считалось, что просветленное очищение (катарсис), подлинное ощущение ценностей происходит в процессе переживания трагедии и драмы как выдающихся произведений искусства. Однако вопрос, откуда возникает идея прекрасного и что есть прекрасное, всегда вызывал споры. Платон связывает идеал красоты с тем интеллигибельным, умопостигаемым миром идей, который проникает в душу художника. Обращение к природе и поиск прекрасного в самой природе был характерен для реализма всех эпох. И если античный реализм рекомендовал наблюдать за природой, то в рамках социалистического реализма оформилась дискуссия так называемых природников и общественников. Первые доказывали, что эстетический идеал следует видеть исключительно в природных проявлениях, вторые — общественники — утверждали общественную суть идеала красоты и связывали его с проявлением общественных отношений.

Проводя различие между западным и восточным искусством, исследователи отмечают, что западное искусство в целом антропоцентрично, в то время как восточное космоцентрично. Если античный философ Протагор изрек: «Человек есть мера всех вещей», то для восточного миросозерцания именно природа предстает формой всех форм. Для искусства важно на только предметно-изобразительное воплощение идеала красоты, но и художественно-правдивое отношение к миру. Отсюда полярность в оценках и категориях художественного сознания: прекрасное — безобразное, трагическое — комическое, гармония — дисгармония, реальное — фантастическое и пр. Искусство выражает личностные смыслы как жизни отдельного человека, так и эпох и поколений. Смысложизненная составляющая искусства подается наглядно, зримо, образно и в живописи, и в литературе, драматургии, кинематографе, балете. Она постигается всем человеческим существом. Искусство уделяет внимание каждой отдельной жизненной истории и на ее примере выявляет типическое, индивидуальное, назидательное и исключительное. История развития искусств описывает многообразие его стилей и выразительных приемов. Искусство может быть и реалистичным, и предельно абстракционистским, оно включает в себя многообразие стилей и знаковые системы разнообразных видов. Исторические изменения, которые претерпевает искусство, находятся в зависимости от духа эпохи, от способностей и таланта творца — автора художественного произведения, его творческой манеры и стилистики, они подвержены преломлению сквозь призму мировосприятия того или иного этноса. Именно искусство с очевидностью показывает, насколько отражение действительности зависит от способа ее восприятия. Высвечивая как красоту человеческого духа, так и уродливые, низменные проявления человеческой природы, искусство предстает своеобразной энциклопедией человековедения. Изобразительное воплощение художественных образов несет в себе огромный мировоззренческий заряд и выполняет значимую воспитательную функцию.

Как отмечают исследователи, в компетенции искусства — вторжение в психику человека, влияние на него, ориентирование на те или иные ценности. Личностный, эмоциональный, художественно-образный характер отражения мира, своеобразная суггестия (внушение психологически значимой информации) — вот отличительные особенности искусства. Поэтому правомерно заключение, что, выступая как источник духовного обогащения личности на основании сопереживания судьбам героев и драматическим ситуациям, искусство обеспечивает надэмпирический способ трансляции человеческого опыта.

Искусство дарит людям особый вид удовольствия, который сродни свободному и бескорыстному чувству эстетического наслаждения. Прекрасное — это высший род чувственных впечатлений, это несокрытая истина. От Платона к Канту и далее к русским философам идет традиция наделять прекрасное и эстетическое законодательной силой. И, действительно, гармония мира должна отразиться гармонией уравнений. В этом плане эстетическое может претендовать на роль парадигмальной установки. В науке она отражается в том, что в реестре критериев научного исследования появляется критерий красоты. А находящаяся в центре науки научная картина мира указывает на стремление воспроизвести мироздание во всей его полноте и целостности.

Контрольные вопросы

1. Каковы основные черты традиционных и техногенных типов цивилизаций?

2. В чем состоят позитивные и негативные характеристики традиционных и техногенных обществ?

3. Какие функции выполняет наука, в чем их специфика?

4. В чем заключается мировоззренческое значение науки?

5. Каковы отличительные черты философии в сравнении с наукой?

6. В чем состоят особенности обыденного знания и повседневной практики?

7. Каково взаимодействие науки, религии и искусства?

8. В чем больше нуждается современный человек: в научных знаниях, религиозных установках, художественно-образном мировосприятии и почему? Обоснуйте свою позицию.

Темы рефератов, эссе

1. Можно ли обуздать технику: основные аргументы технологических оптимистов и технологических пессимистов.

2. Основные сценарии и будущее техногенной цивилизации.

3. Нейтральность науки или гнет идеологии и госзаказа?

4. Искусство как мир воображаемого и своеобразная энциклопедия человековедения.

Литература

1. Новая технократическая волна на Западе. М., Прогресс, 1986.

2. Бехманн Г., Горохов В. Г. Учет социальных аспектов технологических рисков как индикатор постнеклассической науки // Наука и социальная картина мира. М.: Альфа-М, 2014.

3. Грунвальд А. Техника и общество: западноевропейский опыт исследования социальных последствий научно-технического развития. М.: Логос, 2011.

4. Лешкевич Т. Г. Философия науки. М.: Инфра-М, 2016.

5. Мамчур Г. А., Овчинников Н. Ф., Огурцов А. П. Отечественная философия науки. Предварительные итоги. М., 1997.

Тема 6.
Научные революции и типы научной рациональности

В. С. Степин

План

1. Мировоззрение, философия и научная картина мира.

2. Феномен научных революций.

3. Научные революции и междисциплинарные взаимодействия.

4. От классической к постнеклассической науке.

1. Мировоззрение, философия и научная картина мира

С возникновением науки и постепенным возрастанием ее влияния на социальную жизнь мировоззренческие смыслы во многом начинают формироваться под воздействием научной картины мира. Последняя начинает выступать как компонент научного мировоззрения, которое во многом целенаправляет деятельность исследователя. Этот компонент фиксирует в мировоззрении лишь один блок — знания об устройстве мира, полученные на том или ином этапе исторического развития науки. И поскольку научная картина мира выступает лишь как компонент мировоззрения, то в этом смысле нет оснований говорить о совпадении мировоззрения и научной картины мира, но одновременно нельзя провести и жесткую линию демаркации между ними. Скорее, нужно вести речь о взаимосвязи мировоззрения и научной картины мира. Можно отметить, что выдающиеся естествоиспытатели, осмысливая историю науки, наталкивались на эту проблему. Например, В. И. Вернадский достаточно много внимания уделял анализу взаимосвязи картины мира и научного мировоззрения. Он подчеркивал, что научное мировоззрение, которое обязательно включает в качестве компонента общенаучную картину мира, а также ее философские основания, развивается в тесном взаимодействии со всеми сторонами духовной жизни общества.

Взаимное влияние научной картины мира и мировоззренческих структур, образующих фундамент техногенной культуры, весьма актуально, ибо оно позволяет конкретизировать проблему корреляции внутренних и внешних факторов научного развития. И что особенно важно, не только в отдельных науках, но и по отношению к науке в целом наряду со спокойными состояниями встречаются периоды интенсивной перестройки научного мировоззрения³³.

В самом мировоззрении можно выделить по меньшей мере несколько взаимосвязанных аспектов: аксиологический, эпистемологический, онтологический.

Научная картина мира может оказать существенное влияние на формирование онтологических компонентов мировоззрения. Разумеется, это относится только к особым типам культуры и цивилизационного развития. В традиционных цивилизациях наука не оказывала значительного влияния на доминирующие мировоззренческие структуры. Такое влияние свойственно только нетрадиционным обществам, вступившим на путь техногенного развития.

Научная картина мира взаимодействует с мировоззренческими структурами, образующими фундамент культуры, как непосредственно, так и опосредованно, через систему философских идей, которые предстают в качестве рациональной экспликации соответствующих мировоззренческих смыслов.

Тем самым проблема соотношения научной картины мира и мировоззрения трансформируется в проблему взаимосвязей научной, философской картины мира и базисных мировоззренческих образов культуры.

Фундаментальными категориями мировоззрения являются категории «мир» и «человек». Они задают целостный образ человеческого жизненного мира, картину этого мира. И если на ранних этапах эта картина носила антропоморфный, мифологический характер, то с возникновением философии мировоззрение обретает статус теоретичности.

Философия как раз и составляет теоретическое ядро мировоззрения. Осуществляя рефлексию над мировоззренческими универсалиями культуры, она выявляет их и выражает в логически-понятийной форме как философские категории. Оперируя с ними как с особыми идеальными объектами, философия способна сконструировать новые смыслы, а значит, и новые категориальные структуры.

В результате анализа соотношения философии и мировоззрения выявляются новые смыслы понятия «картина мира». Философское познание также стремится построить такую картину, эксплицируя и развивая смыслы универсалий культуры в форме философских категорий. Но реальные мировоззренческие структуры, представленные сеткой категорий культуры, и их философская экспликация не тождественны. Философия как теоретическое ядро мировоззрения не только схематизирует образы мира, представленные смыслами категорий культуры, но и постоянно изобретает новые, нестандартные представления, выходящие за рамки этих образов. В итоге происходит аналитическая дифференциация проблемы взаимосвязей мировоззрения, философских образов мира и научной картины мира.

Наука с самого начала своего становления и в своем развитии испытывает влияние философских принципов и положений. Их ценность и эвристическая значимость для развития научного знания признавалась и признается многими авторитетными учеными.

Научная картина мира всегда опирается на определенные философские принципы, но сами по себе они еще не дают научной картины мира, не заменяют ее. Эта картина формируется внутри науки путем обобщения и синтеза важнейших научных достижений; философские же принципы целенаправляют этот процесс синтеза и обосновывают полученные в нем результаты.

Научная картина мира может быть рассмотрена как форма теоретического знания, репрезентирующая предмет исследования соответственно определенному историческому этапу развития науки, форма, посредством которой интегрируются и систематизируются конкретные знания, полученные в различных областях научного поиска. Поскольку существуют различные уровни систематизации знания в научной картине мира, различают три основных ее типа. Соответственно, можно указать на три основных значения, в которых применяется понятие «научная картина мира» при характеристике процессов структуры и динамики науки.

Во-первых, оно обозначает особый горизонт систематизации знаний, полученных в различных науках. В этом значении говорят об общей научной картине мира, которая выступает как целостный образ мира, включающий представления и о природе, и об обществе.

Во-вторых, термин «научная картина мира» применяется для обозначения системы представлений о природе, складывающихся в результате синтеза достижений естественнонаучных дисциплин. Аналогичным образом это понятие может обозначать совокупность знаний, полученных в гуманитарных и общественных науках.

В-третьих, этим понятием обозначается горизонт систематизации знаний в отдельной науке, фиксируя целостное видение предмета данной науки, которое складывается на определенном этапе ее истории и меняется при переходе от одного этапа к другому.

Соответственно указанным значениям понятие «научная картина мира» расщепляется на ряд взаимосвязанных понятий, каждое из которых обозначает особый тип научной картины мира как особый уровень систематизации научных знаний. Это понятия общенаучной, естественно-научной, социальной и, наконец, локальной (специальной) научной картины мира.

Каждый из этих типов научной картины мира на разных этапах функционирования науки испытывал воздействие мировоззренческих структур и вместе с тем вносил свой вклад в их формирование и развитие.

Мировоззрение может оказывать влияние на развитие научной картины мира как непосредственно, так и опосредованно, через философию, которая подвергает рефлексии мировоззренческие категории. Взаимосвязь мировоззрения, философии и научной картины мира фиксирует инфраструктуру системы развивающегося знания, которая определяет стратегию исследований и включение его результатов в культуру. В то же время научная картина мира принадлежит и к внутренней структуре науки, репрезентированной взаимосвязями между эмпирическим и теоретическим знанием.

2. Феномен научных революций

В динамике научного знания особую роль играют этапы развития, связанные с перестройкой исследовательских стратегий, задаваемых основаниями науки. Эти этапы получили название научных революций.

Основания науки обеспечивают рост знания до тех пор, пока общие черты системной организации изучаемых объектов учтены в картине мира, а методы освоения этих объектов соответствуют сложившимся идеалам и нормам исследования.

Но по мере развития науки она периодически сталкивается с принципиально новыми типами объектов, требующими иного видения реальности по сравнению с тем, которое предполагает сложившаяся картина мира. Новые объекты требуют, как правило, и изменения схемы метода познавательной деятельности, представленной системой идеалов и норм исследования. В такой ситуации рост научного знания предполагает перестройку оснований науки. Последняя может осуществляться в двух разновидностях:

а) как революция, связанная с трансформацией специальной картины мира без существенных изменений идеалов и норм исследования;

б) как революция, в период которой вместе с картиной мира радикально меняются идеалы и нормы науки.

В истории науки можно обнаружить образцы обеих ситуаций интенсивного роста знаний. Примером первой из них может служить переход от механической к электродинамической картине мира, осуществленный в физике последней четверти XIX столетия в связи с построением классической теории электромагнитного поля. Примером второй ситуации может служить история квантово-релятивистской физики, характеризующаяся перестройкой классических идеалов объяснения, описания, обоснования и организации знаний.

Философско-методологический анализ является необходимым условием перестройки научной картины мира в эпохи научных революций. Он выполняет две взаимосвязанные функции: критическую и конструктивно-эвристическую. Первая предполагает рассмотрение фундаментальных понятий и представлений науки. Но роль философско-методологического анализа в период перестройки оснований науки не ограничивается только критическими функциями. Этот анализ выполняет также конструктивно-эвристическую функцию, помогая выработать новые основания исследования. Новая картина мира не может быть получена из нового эмпирического материала чисто индуктивным путем. Сам этот материал организуется и объясняется в соответствии с некоторыми способами его видения, а этот способ задает картина мира. Поэтому эмпирический материал может лишь обнаружить несоответствие старого видения новой реальности, но сам по себе он еще не указывает, как нужно изменить это видение. Формирование новой картины мира требует особых идей, которые позволяют перегруппировать элементы старых представлений о реальности, элиминировать часть из них, включить новые элементы с тем, чтобы разрешить имеющиеся парадоксы и ассимилировать накопленные факты. Такие идеи формируются в сфере философско-методологического анализа познавательных ситуаций науки и играют роль весьма общей эвристики, обеспечивающей интенсивное развитие исследований.

Таким образом, перестройка оснований науки не является актом внезапной смены парадигмы, как считает, например, Т. Кун, а представляет собой процесс, который начинается задолго до непосредственного преобразования норм исследования и научной картины мира. Начальной фазой этого процесса является философское осмысление тенденций научного развития, рефлексия над основаниями культуры и движение в поле собственно философских проблем, позволяющее философии наметить контуры будущих идеалов научного познания и выработать категориальные структуры, закладывающие фундамент для построения новых научных картин мира.

Все эти предпосылки и эскизы будущих оснований научного поиска конкретизируются и дорабатываются затем в процессе методологического анализа проблемных ситуаций науки. В ходе этого анализа уточняется обоснование новых идеалов науки и формируются соответствующие им нормативы, которые целенаправляют построение ядра новой теории и новой научной картины мира.

Рефлексия над уже построенной теорией, как правило, приводит к уточнению и развитию методологических установок, к более адекватному осмыслению новых идеалов и норм, запечатленных в соответствующих теоретических образцах. Поэтому перестройка оснований науки включает не только начальную, но и завершающую стадию становления новой фундаментальной теории, предполагая многократные переходы из сферы специально-научного в сферу философско-методологического анализа.

3. Научные революции и междисциплинарные взаимодействия

Научные революции возможны не только как результат внутридисциплинарного развития, когда в сферу исследования включаются новые типы объектов, освоение которых требует изменения оснований научной дисциплины. Они возможны также благодаря междисциплинарным взаимодействиям, основанным на «парадигмальных прививках» — переносе представлений специальной научной картины мира, а также идеалов и норм исследования из одной научной дисциплины в другую. Такие трансплантации способны вызвать преобразования оснований науки без обнаружения парадоксов и кризисных ситуаций, связанных с ее внутренним развитием. Новая картина исследуемой реальности (дисциплинарная онтология) и новые нормы исследования, возникающие в результате «парадигмальных прививок», открывают иное, чем прежде, поле научных проблем, стимулируют открытие явлений и законов, которые до «парадигмальной прививки» вообще не попадали в сферу научного поиска.

В принципе этот путь научных революций не был описан с достаточной глубиной ни Т. Куном, ни другими исследователями в западной философии науки. Между тем он является ключевым для понимания процессов возникновения и развития многих научных дисциплин. Более того, вне учета особенностей этого пути, основанного на парадигмальных трансплантациях, нельзя понять той великой научной революции, которая была связана с формированием дисциплинарно организованной науки.

Большинство наук, которые мы сегодня рассматриваем в качестве классических дисциплин, — биология, химия, технические и социальные науки — имеют корни в глубокой древности. Историческое развитие знания накапливало факты об отдельных особенностях исследуемых в них объектах. Но систематизация фактов и их объяснение длительное время осуществлялись посредством натурфилософских схем.

После того как возникла первая теоретически оформленная область научного знания — физика, а механическая картина мира приобрела статус универсальной научной онтологии, начался особый этап истории наук. В большинстве из них предпринимались попытки применить для объяснения фактов принципы и идеи механической картины мира.

Механическая картина мира, хотя она и сформировалась в рамках физического исследования, в эту историческую эпоху функционировала и как естественно-научная, и как общенаучная картина мира. Обоснованная философскими установками механистического материализма, она задавала ориентиры не только для физиков, но и для ученых, работающих в других областях научного познания. Неудивительно, что стратегии исследований в этих областях формировались под непосредственным воздействием идей механической картины мира.

Функционирование механической картины мира как исследовательской программы прослеживается не только на материале взаимодействия химии и физики. Аналогичный механизм развития научных знаний может быть обнаружен и при анализе отношений между физикой и биологией на этапе становления дисциплинарной науки XVIII в.

На первый взгляд, биология не имела столь тесных контактов с физикой, как химия. Тем не менее механическая картина мира в ряде ситуаций оказывала довольно сильное влияние и на стратегию биологических исследований. Показательны в этом отношении исследования Ламарка, одного из основоположников идеи биологической эволюции.

Пытаясь найти естественные причины развития организмов, Ламарк во многом руководствовался принципами объяснения, заимствованными из механики. Он опирался на сложившийся в XVIII столетии вариант механической картины мира, включавшей идею «невесомых флюидов» как носителей различных типов сил, и полагал, что именно невесомые флюиды являются источником органических движений и изменения в архитектонике живых существ.

Функционирование механической картины мира в качестве общенаучной исследовательской программы проявилось не только при изучении различных процессов природы, но и по отношению к знаниям о человеке и обществе, которые пыталась сформировать наука XVIII столетия. Конечно, рассмотрение социальных объектов в качестве простых механических систем представляло собой огромное упрощение. Эти объекты принадлежат к классу сложных развивающихся систем, с включенным в них человеком и его сознанием. Они требуют особых методов исследования. Однако чтобы выработать такие методы, наука должна была пройти длительный путь развития. В XVIII в. для этого еще не было объективных предпосылок. Научный подход в эту эпоху отождествлялся с теми его образцами, которые реализовались в механике, а поэтому естественным казалось построение науки о человеке и обществе в качестве своего рода социальной механики на основе применения принципов механической картины мира.

К концу XVIII — началу XIX в. стала складываться новая ситуация, приведшая к становлению дисциплинарного естествознания, в рамках которого научная картина мира приобретала особые характеристики и функциональные признаки. Это была революция в науке, связанная с перестройкой ее оснований, появлением новых форм ее институциональной организации и ее новых функций в динамике социальной жизни.

В историческом развитии социальных наук обнаруживаются сходные особенности формирования дисциплинарного знания, связанные с учетом специфики исследуемого объекта. Механическая парадигма, распространенная на область социального познания, была модифицирована, причем в процессе такой модификации обозначился разрыв с принципами механицизма. Здесь важнейшую роль опять-таки сыграли новые «парадигмальные прививки» в область социальных наук из биологии (по мере развития в ней идей эволюции), а затем, уже в нашем столетии, из теории систем, кибернетики и теории информации.

Первые шаги к конституированию социальных наук в особую сферу дисциплинарного знания были сопряжены с модернизацией образов, заимствованных из механической картины мира. Уже О. Конт, признанный одним из основоположников социологии, включал в создаваемую им картину социальной реальности представление о ее историческом развитии, которое полагал фундаментальной характеристикой общества. Далее в его концепции общество начинает рассматриваться не как механизм, а как особый организм, все части которого образуют целостность. В этом пункте отчетливо прослеживается влияние на контовскую социологическую концепцию биологических представлений.

Дальнейшее развитие этих идей было связано с разработкой Г. Спенсером общей теории эволюции и представлений о развитии общества как особой фазе эволюции мира. Спенсер не просто переносит на область социальных наук идеи биологической эволюции, а пытается выделить некоторые общие принципы эволюции и их специфические конкретизации применительно к биологическим и социальным объектам³⁴. Идея общества как целостного организма, согласно Спенсеру, должна учитывать, что люди как элементы общества обладают сознанием, которое как бы разлито по всему социальному агрегату, а не локализовано в некотором одном центре.

Дальнейшие шаги, связанные с перестройкой первичных парадигмальных образов, перенесенных из естествознания в социальные науки, были связаны с дискуссиями относительно методологии социального познания. Эти дискуссии продолжаются и в наше время, и в центре их стоит сформулированный В. Дильтеем тезис о принципиальном отличии наук о духе и наук о природе. В. Дильтей, В. Виндельбанд и Р. Риккерт определяли это отличие через противопоставление понимания и объяснения, индивидуализации и генерализации идеографического метода, ориентированного на описание уникальных исторических событий, и номотетического метода, ставящего целью нахождение обобщающих законов. Обозначились два крайних полюса в трактовке методов социально-гуманитарных наук: первый полагал их идентичность естествознанию, второй — их резкое противопоставление. Но реальная научная практика развивалась в пространстве между этими полюсами. В этом развитии выявлялись общие для естествознания и социально-гуманитарных наук черты идеала научности и их спецификации применительно к особенностям изучаемых явлений.

В принципе идея, согласно которой только в действиях людей исследователь имеет дело с включенными в нее ментальностями, а при изучении природы он сталкивается с неживыми и бездуховными объектами, — это мировоззренческая установка техногенной культуры. В иных культурных традициях, например в традиционалистских культурах, которые признают идею перевоплощения душ, познание природы и познание человека не столь резко различаются, как в культуре техногенной цивилизации.

На уровне отдельных эмпирически фиксируемых событий и общественные, и природные явления индивидуально неповторимы. Но наука не сводится только к эмпирическим констатациям неповторимых событий. Если речь идет об исторических процессах, то цели науки состоят в обнаружении тенденций, логики их развития, законосообразных связей, которые позволили бы воссоздать картину исторического процесса по тем «точкам-событиям», которые обнаруживает историческое описание. Такое воссоздание исторических процессов представляет собой историческую реконструкцию. Каждая такая реконструкция лишь внешне предстает как чисто идеографическое знание. На деле же в ней идеографические и номотетические элементы соединяются особым образом, что выявляет определенную логику исторического процесса, но не отделенную от самой ткани его индивидуальности, а как бы вплавленную в нее. Исторические реконструкции можно рассматривать как особый тип теоретического знания об уникальных, данных в единственном экземпляре, исторических процессах.

В принципе один и тот же фрагмент истории может быть представлен в различных реконструкциях. Тогда каждая из них выступает в качестве своего рода теоретической модели, претендующей на описание, понимание и объяснение исторической реальности. Они соперничают друг с другом, что также не является экстраординарной ситуацией для науки. Каждая новая историческая реконструкция стремится ассимилировать все большее разнообразие накапливаемых фактов и предсказать новые. Предсказание как ретросказание (обнаружение неизвестных фактов прошлого) в исторических исследованиях играет столь же важную роль, как и в любых других видах теоретического познания.

Разумеется, существует специфика исторических реконструкций в естественных и социально-гуманитарных науках. Когда исследователь реконструирует те или иные фрагменты духовной истории, он сталкивается с необходимостью понять соответствующий тип культурной традиции, который может быть радикально иным, чем его собственная культура. В этом случае на передний план выходят процедуры понимания, движения по герменевтическому кругу, когда понимание многократно переходит от части к целому, а затем от целого к части, постигая особенности иной культурной традиции³⁵.

Вместе с тем сами акты понимания и процедуры построения исторических реконструкций в гуманитарных науках (как, впрочем, и в естествознании) обусловлены принятой исследователем дисциплинарной онтологией, специальной научной картиной мира, которая вводит схему-образ изучаемой предметной области. Дискуссии относительно идеалов и норм исследования в «науках о духе» во многом касаются способов построения такой картины и ее философского обоснования. Общими принципами, относительно которых явно или неявно уже достигнут консенсус в этих дискуссиях, выступают три фундаментальных положения, а именно: любые представления об обществе и человеке должны учитывать историческое развитие, целостность социальной жизни и включенность сознания в социальные процессы. Указанные принципы очерчивают границы, в которых осуществляется построение картин социальной реальности.

После формирования дисциплинарно организованной науки каждая дисциплина обретает свои специфические основания и свой импульс внутреннего развития. Но науки не становятся абсолютно автономными. Они взаимодействуют между собой, и обмен парадигмальными принципами выступает важной чертой такого взаимодействия. Поэтому революции, связанные с «парадигмальными прививками», меняющие стратегию развития дисциплин, прослеживаются и на этом этапе достаточно отчетливо.

В ХХ в. значительно усилился обмен парадигмальными установками не только между различными естественно-научными дисциплинами, но также между ними и социально-гуманитарными науками.

Идеи открытости и процессуальности сложных системных объектов нашли свою дальнейшую разработку в 60–80-х гг. прошлого столетия. Эти разработки системной теории часто именуют концепциями кибернетики второго порядка. Здесь особое внимание уделялось взаимодействиям открытой системы и среды и операциям, которые обеспечивают воспроизводство системы.

Все эти обменные процессы парадигмальными установками, понятиями и методами между различными науками предполагают, что должно существовать некоторое обобщенное видение предметных областей каждой из наук, видение, которое позволяет сравнивать различные картины исследуемой реальности, находить в них общие блоки и идентифицировать их, рассматривая как одну и ту же реальность.

Р. Фейнман в своих лекциях по физике писал, что если бы в результате мировой катастрофы научные знания оказались бы уничтоженными и к грядущим поколениям перешла бы только одна фраза, несущая наибольшую информацию об исчезнувшей науке, то это была бы фраза «все тела состоят из атомов»³⁶.

Однако для использования этого принципа в биологии нужно принять еще одно представление — рассмотреть биологические организмы как особый вид тел (как живое вещество). Это представление также принадлежит общенаучной картине мира.

Но если бы какой-либо исследователь выдвинул гипотезу, что посредством представлений об атомах и их строении, развитых в физике, можно объяснить, например, феномены духовной жизни человека — смыслы художественных текстов, смыслы религиозных и этических принципов, — то эта гипотеза не нашла бы опоры в современной научной картине мира, поскольку духовные феномены она не включает в класс тел и не считает веществом.

Таким образом, общая научная картина мира может быть рассмотрена как такая форма знания, которая регулирует постановку фундаментальных научных проблем и целенаправляет трансляцию представлений и принципов из одной науки в другую. Иначе говоря, она функционирует как глобальная исследовательская программа науки, на основе которой формируются ее более конкретные, дисциплинарные исследовательские программы.

4. От классической к постнеклассической науке

В развитии науки можно выделить такие периоды, когда преобразовывались все компоненты ее оснований. Смена научных картин мира сопровождалась коренным изменением нормативных структур исследования, а также философских оснований науки. Эти периоды правомерно рассматривать как глобальные революции, которые могут приводить к изменению типа научной рациональности.

В истории естествознания можно обнаружить четыре такие революции. Первой из них была революция XVII в., ознаменовавшая собой становление классического естествознания.

Его возникновение было неразрывно связано с формированием особой системы идеалов и норм исследования, в которых, с одной стороны, выражались установки классической науки, а с другой — осуществлялась их конкретизация с учетом доминанты механики в системе научного знания данной эпохи.

Существенные перемены в этой целостной и относительно устойчивой системе оснований естествознания произошли в конце XVIII — первой половине XIX в. Их можно расценить как вторую глобальную научную революцию, определившую переход к новому состоянию естествознания — дисциплинарно организованной науке.

В это время механическая картина мира утрачивает статус общенаучной. В биологии, химии и других областях знания формируются специфические картины реальности, нередуцируемые к механической.

Одновременно происходит дифференциация дисциплинарных идеалов и норм исследования. Например, в биологии и геологии возникают идеалы эволюционного объяснения, в то время как физика продолжает строить свои знания, абстрагируясь от идеи развития. Но и в ней, с разработкой теории поля, начинают постепенно размываться ранее доминировавшие нормы механического объяснения.

Первая и вторая глобальные революции в естествознании протекали как формирование и развитие классической науки и ее стиля мышления.

Третья глобальная научная революция была связана с преобразованием этого стиля и становлением нового, неклассического естествознания. Она охватывает период с конца XIX до середины XX столетия. В эту эпоху происходит своеобразная цепная реакция революционных перемен в различных областях знания: в физике (открытие делимости атома, становление релятивистской и квантовой теории), в космологии (концепция нестационарной Вселенной), в химии (квантовая химия), в биологии (становление генетики). Возникают кибернетика и теория систем, сыгравшие важнейшую роль в развитии современной научной картины мира.

В процессе всех этих революционных преобразований формировались идеалы и нормы новой, неклассической науки. Они характеризовались отказом от прямолинейного онтологизма и пониманием относительной истинности теорий и картины природы, выработанной на том или ином этапе развития естествознания. В противовес идеалу единственно истинной теории, «фотографирующей» исследуемые объекты, допускается истинность нескольких отличающихся друг от друга конкретных теоретических описаний одной и той же реальности, поскольку в каждом из них может содержаться момент объективно-истинного знания. Осмысливаются корреляции между онтологическими постулатами науки и характеристиками метода, посредством которого осваивается объект. В связи с этим принимаются такие типы объяснения и описания, которые в явном виде содержат ссылки на средства и операции познавательной деятельности.

Становление оснований дисциплинарного естествознания конца XVIII — первой половины XIX в. происходило на фоне резко усиливающейся производительной роли науки, превращения научных знаний в особый продукт, имеющий товарную цену и приносящий прибыль при его производственном потреблении. В этот период начинает формироваться система прикладных и инженерно-технических наук как посредника между фундаментальными знаниями и производством. Различные сферы научной деятельности специализируются, складываются соответствующие этой специализации научные сообщества.

Переход от классического к неклассическому естествознанию был подготовлен изменением структур духовного производства в европейской культуре второй половины XIX — начала XX в., кризисом мировоззренческих установок классического рационализма, формированием в различных сферах духовной культуры нового понимания рациональности, когда сознание, постигающее действительность, постоянно наталкивается на ситуации своей погруженности в саму эту действительность, ощущая свою зависимость от социальных обстоятельств, которые во многом определяют установки познания, его ценностные и целевые ориентации.

В конце XX — начале XXI в. происходят новые радикальные изменения в основаниях науки. Эти изменения можно охарактеризовать как четвертую глобальную научную революцию, в ходе которой рождается новая, постнеклассическая наука.

Интенсивное применение научных знаний практически во всех сферах социальной жизни, революция в средствах хранения и получения знаний меняют характер научной деятельности. Наряду с дисциплинарными исследованиями на передний план все более выдвигаются междисциплинарные и проблемно ориентированные формы исследовательской деятельности. Если классическая наука была ориентирована на постижение все более сужающегося, изолированного фрагмента действительности, выступавшего в качестве предмета той или иной научной дисциплины, то специфику науки конца XX — начала XXI в. определяют комплексные исследовательские программы, в которых принимают участие специалисты различных областей знания. Организация таких исследований во многом зависит от определения приоритетных направлений, их финансирования, подготовки кадров и др. В самом же процессе определения научно-исследовательских приоритетов наряду с собственно познавательными целями все большую роль начинают играть цели экономического и социально-политического характера.

Реализация комплексных программ порождает особую ситуацию сращивания в единой системе деятельности теоретических и экспериментальных исследований, прикладных и фундаментальных знаний, интенсификации прямых и обратных связей между ними. В результате усиливаются процессы взаимодействия принципов и представлений картин реальности, формирующихся в различных науках. Все чаще изменения этих картин протекают не столько под влиянием внутридисциплинарных факторов, сколько путем «парадигмальной прививки» идей, транслируемых из других наук. В этом процессе постепенно стираются жесткие разграничительные линии между картинами реальности, определяющими видение предмета той или иной науки. Они становятся взаимозависимыми и предстают в качестве фрагментов целостной общенаучной картины мира.

На ее развитие оказывают влияние не только достижения фундаментальных наук, но и результаты междисциплинарных прикладных исследований.

В междисциплинарных исследованиях наука, как правило, сталкивается с такими сложными системными объектами, которые в отдельных дисциплинах зачастую изучаются лишь фрагментарно, поэтому эффекты их системности могут быть вообще не обнаружены при узкодисциплинарном подходе, а выявляются только при синтезе фундаментальных и прикладных задач в проблемно ориентированном поиске.

Объектами современных междисциплинарных исследований все чаще становятся сложные системы, характеризующиеся открытостью и саморазвитием. Такого типа объекты постепенно начинают определять и характер предметных областей основных фундаментальных наук, детерминируя облик современной, постнеклассической науки.

Ориентация современной науки на исследование сложных исторически развивающихся систем существенно перестраивает идеалы и нормы исследовательской деятельности. Историчность системного комплексного объекта и вариабельность его поведения предполагают широкое применение особых способов описания и предсказания его состояний — построение сценариев возможных линий развития системы в точках бифуркации. С идеалом строения теории как аксиоматически-дедуктивной системы все больше конкурируют теоретические описания, основанные на применении метода аппроксимации, теоретические схемы, использующие компьютерные программы, и т. д. В естествознание начинает все шире внедряться идеал исторической реконструкции, которая выступает особым типом теоретического знания, ранее применявшимся преимущественно в гуманитарных науках (истории, археологии, историческом языкознании и т. д.).

Стадии исторического развития науки, каждую из которых открывает глобальная научная революция, можно охарактеризовать также и как становление трех исторических типов научной рациональности, возникших в истории техногенной цивилизации. Это классическая рациональность (соответствующая классической науке в двух ее состояниях — дисциплинарном и дисциплинарно организованном); неклассическая рациональность (соответствующая неклассической науке) и постнеклассическая рациональность. Между ними как этапами развития науки существуют своеобразные перекрытия, причем появление каждого нового типа рациональности не отбрасывало предшествующего, а только ограничивало сферу его действия, определяя его применимость лишь к определенным типам проблем и задач.

Каждый этап характеризуется особым состоянием научной деятельности, направленной на постоянный рост объективно-истинного знания.

Классический тип научной рациональности, центрируя внимание на объекте, стремится при теоретическом объяснении и описании элиминировать все, что относится к субъекту, средствам и операциям его деятельности. Такая элиминация рассматривается как необходимое условие получения объективно-истинного знания о мире. Цели и ценности науки, определяющие стратегии исследования и способы фрагментации мира, на этом этапе, как и на всех остальных, детерминированы доминирующими в культуре мировоззренческими установками и ценностными ориентациями. Но классическая наука не осмысливает этих детерминаций.

Неклассический тип научной рациональности учитывает связи между знаниями об объекте и характером средств и операций деятельности. Экспликация этих связей рассматривается в качестве условий объективно-истинного описания и объяснения мира. Но связи между внутринаучными и социальными ценностями и целями по-прежнему не являются предметом научной рефлексии, хотя имплицитно они определяют характер знаний (определяют, что именно и каким способом мы выделяем и осмысляем в мире).

Постнеклассический тип научной рациональности расширяет поле рефлексии над деятельностью. Он учитывает соотнесенность получаемых знаний об объекте не только с особенностью средств и операций деятельности, но и с ценностно-целевыми структурами. Причем эксплицируется связь внутринаучных целей с вненаучными, социальными ценностями и целями.

Каждый новый тип научной рациональности характеризуется особыми, свойственными ему основаниями науки, которые позволяют выделить в мире и исследовать соответствующие типы системных объектов (простые, сложные, саморазвивающиеся системы). При этом возникновение нового типа рациональности и нового образа науки не следует понимать упрощенно в том смысле, что каждый новый этап приводит к полному исчезновению представлений и методологических установок предшествующего этапа. Напротив, между ними существует преемственность. Неклассическая наука вовсе не уничтожила классическую рациональность, а только ограничила сферу ее действия. При решении ряда задач неклассические представления о мире и познании оказывались избыточными, и исследователь мог ориентироваться на традиционно классические образцы (например, при решении ряда задач небесной механики не требовалось привлекать нормы квантово-релятивистского описания, а достаточно было ограничиться классическими нормативами исследования). Точно так же становление постнеклассической науки не приводит к уничтожению всех представлений и познавательных установок неклассического и классического исследований. Они будут использоваться в некоторых познавательных ситуациях, но только утратят статус доминирующих и определяющих облик науки.

Когда современная наука на переднем крае своего поиска поставила в центр исследований уникальные, исторически развивающиеся системы, в которые в качестве особого компонента включен сам человек, то требование экспликации ценностей в этой ситуации не только не противоречит традиционной установке на получение объективно-истинных знаний о мире, но и выступает предпосылкой реализации этой установки. Есть все основания полагать, что по мере развития современной науки эти процессы будут усиливаться. Техногенная цивилизация ныне вступает в полосу особого типа прогресса, когда гуманистические ориентиры становятся исходными в определении стратегий научного поиска.

Контрольные вопросы

1. Какова роль философии в построении научной картины мира?

2. Какие основные значения заключает в себе понятие «научная картина мира»?

3. В чем смысл понятия «научная революция»?

4. Что дает введение философско-методологического анализа в период перестройки оснований науки?

5. Какая роль отводится междисциплинарным взаимодействиям в условиях научной революции?

6. Что означает «изменение типа научной рациональности»?

7. Каковы основные стадии исторического развития науки?

Темы рефератов

1. Мировоззрение и философские основания научной картины мира.

2. Объективные причины свершения научных революций.

3. Междисциплинарное взаимодействие как необходимое условие научной революции.

4. Фазовые переходы от классической к постнеклассической науке.

Список литературы

1. Фейнман Р., Лейтон Р., Сэндс М. Фейнмановские лекции по физике. Т. 1, 2. М., 1976.

2. Степин В. С. История и философия науки: учебник для аспирантов и соискателей ученой степени кандидата наук. М.: Академический проект; Трикста, 2011.

3. Степин В. С. Философия и методология науки. М.: Академический проект; Альма Матер, 2015.

4. Тоффлер О. Наука и изменение // Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. М., 1986.

5. Луман Н. Введение в системную теорию. М., 2007.

Тема 7.
Наука в условиях глобализации и перспективы научно-технического прогресса

А. Н. Чумаков

План

1. Наука и техника — ключевой фактор общественного развития.

2. Наука как непосредственная производительная сила.

3. Информационно-технологическая революция.

4. Социальные последствия и перспективы научно-технического прогресса.

1. Наука и техника — ключевой фактор общественного развития

Современная наука так тесно связана с техникой, непосредственно зависит от нее, и в то же время сама настолько сильно влияет на ее развитие, что говорить о науке отдельно от техники (равно как и наоборот) можно весьма условно. И в самом деле, масштабные процессы поступательного развития человечества правомерно связывают с научно-технической революцией (НТР), которая стала важнейшей отличительной чертой ХХ в. Переход к XXI в. ознаменовался еще более внушительной революцией — информационно-технологической. На самом же деле и НТР, и информационно-технологическая революция — это только видимая часть айсберга, имя которому — научно-технический прогресс (НТП). Корни его хотя и уходят в глубину веков, но объективной реальностью он становится с XVII–XVIII вв., когда наука и техника в своем развитии вышли на такой уровень развития и взаимоотношений, что уже ни наука, ни техника не могли развиваться в отрыве друг от друга³⁷. С тех пор эта взаимозависимость только крепла и возрастала, что и легло в основу последующего ускорения развития как науки, так и техники.

В свою очередь, научно-технический прогресс оказался тесно связанным с процессами глобализации, начало которым было положено Великими географическими открытиями. На совпадение тенденций развития и взаимообусловленность между глобализацией и научно-техническим прогрессом следует обратить особое внимание, поскольку интенсивность и характер протекания глобальных процессов в решающей степени обусловлены достижениями науки и техники, тогда как сами они получают мощный импульс от глобализации. При этом если наука и техника являются, прежде всего, результатом целенаправленной творческой деятельности человека, то глобализация — это объективный процесс универсализации, становления единых для всей планеты Земля структур, связей и отношений в различных сферах общественной жизни.

На рубеже ХХ и XXI вв. человечество вступило в эпоху многоаспектной глобализации, которая к этому времени охватила практически все сферы общественной жизни и кардинально повлияла на развитие науки и техники. Они фактически полностью вышли за рамки национальных границ и стали планетарным явлением. Сегодня уже трудно представить себе какую-то область научного знания, которая успешно развивалась бы без широких международных контактов, конференций, всемирных конгрессов, научных публикаций в ведущих мировых журналах, авторитетных издательствах и т. п. При этом к изначальным процессам дифференциации научного знания, лежащим в основе образования все новых и новых наук, глобализация добавила прямо противоположные процессы — интеграции науки, которая потребовалась для изучения сложнейших комплексных проблем, непосильных для каждой научной дисциплины в отдельности. Примерами интеграции современной науки являются такие сферы научного знания, как глобалистика, глобальная экология, геофизика, геохимия, астрофизика, биохимия и др. Также обстоит дело и с всевозможной техникой (любых модификаций и размеров), легко преодолевающей национальные и иные границы благодаря мировой торговле, в которой теперь участвуют все страны и народы. Теперь не имеет значения, где производится та или иная техника (это определяется прежде всего экономической целесообразностью), а единственным серьезным ограничением для распространения все новых технологий, технических систем, машин и механизмов в планетарном масштабе становится лишь их неконкурентоспособность.

Таким образом, научно-технический прогресс стал сегодня неотъемлемой частью культурно-цивилизационного развития общества, являясь его важнейшей характеристикой. При этом важно подчеркнуть, что оценочные суждения в отношении НТП и глобализации могут быть лишь условными. В одних случаях — при определенных исторических обстоятельствах, в конкретных экономических и социально-политических условиях, они могут восприниматься позитивно, в других случаях — отрицательно. Так, например, с XVIII до середины ХХ в. преобладало в основном позитивное отношение к прогрессивному развитию науки и техники, что не исключало и критических настроений, которые значительно усилились с активным обсуждением глобальных проблем во второй половине ХХ столетия.

В этой связи выделяется два подхода к оценке НТП: один выражает позицию «технооптимизма», другой — «технопессимизма». Начало такому разделению положил знаменитый спор Руссо и Вольтера по поводу того, больше пользы или вреда от научных и технических достижений с точки зрения их влияния на развитие общества, морали и нравственности. С тех пор обе эти позиции, противоборствуя, сосуществуют до настоящего времени. Технооптимисты, сторонниками которого кроме Вольтера тогда были Ф. Бекон, Кондорсе, Ламетри, Сен-Симон, Ф. Бон и др., полагали, что научные знания и технические достижения являются решающим фактором общественного прогресса и определяют характер и направленность социального развития. Ярким выразителем противоположных, пессимистических взглядов на научно-технический прогресс был Ж.-Ж. Руссо, по мнению которого образованность и ученость больше вредят нравственности, чем способствуют ей. Призывая вернуться «назад к природе», он утверждал, что чем ближе человек к естественной среде, где нет ни науки, ни техники, тем он чище и добродетельнее.

В условиях, когда все возраставшее техногенное воздействие человека на природу положило начало новым тенденциям в мировом развитии, проблемы взаимодействия природы и общества, а также перспективы такого взаимодействия в научном плане достаточно глубоко были вскрыты в 1930–40-е гг. П. Тейяром де Шарденом, Л. Мэмфордом, М. Хайдеггером, К. Ясперсом, В. И. Вернадским и др. Они отмечали, что техника порабощает человека и разрушает не только природу, но и ставит под угрозу гибели всю цивилизацию. Так, В. И. Вернадский, анализируя беспрецедентные масштабы и различные формы проявления активности человека, пришел к выводу, что на современном этапе «человечество, взятое в целом, становится мощной геологической силой»³⁸. Он дал научное обоснование качественным изменениям во взаимодействии природы и общества, рассматривая при этом общество как единство живой и неживой природы, когда человек доминирует в качестве активного субъекта. Достижение такого состояния во взаимодействии общества и природы, при котором разумная деятельность человека становится определяющим фактором, он определил понятием «ноосфера». По существу, сходные идеи высказывал тогда и известный французский философ, теолог П. Тейяр де Шарден. Пытаясь обосновать уникальность человека в качестве составной части биосферы, он развивал концепцию гармонизации отношений человека с природой, призывая при этом во имя объединения всего человечества к отказу от эгоистических устремлений.

Итак, в первой половине ХХ в. среди философов и ученых все больше зрело понимание того, что наступает новая эпоха — эпоха планетарных явлений и что в этих новых условиях люди смогут противостоять природной и социальной стихии благодаря не столько мощи технического прогресса, сколько силе духа и разума. Однако к началу 60-х гг. ХХ в. такие настроения были оттеснены на второй план новой, еще более сильной волной технократических и прогрессистских настроений, причиной появления которых стал промышленный подъем, охвативший в послевоенные годы практически все экономически развитые страны мира. В общественном сознании утверждались технократические настроения, создававшие иллюзию возможности решить любые земные и даже космические проблемы с помощью науки и техники. Этому в значительной степени способствовали и первые успехи в освоении космоса, и все новые достижения в области ядерных, космических, биомедицинских исследований. Эти позиции нашли отражение в соответствующих теориях, где теоретико-познавательные и технические возможности человека оказывались безграничными, а целью общественного развития объявлялось «общество потребления».

В 1957 г. известный экономист и социолог Дж. Гелбрейт опубликовал книгу «Общество изобилия», основные идеи которой он развил несколько позже в другой своей работе «Новое индустриальное общество». В его произведениях давалась высокая и исключительно позитивная оценка научно-техническим достижениям человека, обращалось внимание на глубокую трансформацию экономических и социальных структур общества под влиянием этих достижений. Еще более детальное обоснование теория «индустриального общества» получила в работах французского философа Р. Арона, в частности, в его лекциях, прочитанных в 1956–1959 гг. в Сорбонне, а также в нашумевшей в свое время книге американского политолога У. Ростоу «Стадии экономического роста. Некоммунистический манифест», опубликованной в 1960 г. По мнению этих ученых, под влиянием НТР традиционное аграрное общество сменяется промышленно развитым индустриальным обществом, где на первый план выходит массовое рыночное производство. Главными критериями прогрессивности такого общества являются достигнутый уровень развития промышленности и степень использования технических нововведений.

Появление и широкое использование во второй половине ХХ в. компьютеров, развитие информатики и современных средств связи вызвало к жизни новые теории «постиндустриального» (Д. Белл, Г. Кан), «информационного» (Ж. Фурастье, А. Турен), «технотронного» (З. Бжезинский, Ж.-Ж. Серван-Шрайбер), «сверхиндустриального», «компьютерного» (А. Тоффлер) и т. п. общества. В них основным критерием общественного прогресса выступали уже не технические достижения, точнее не столько они, сколько развитие науки и образования, которым отводилась ведущая роль. Важнейшим критерием прогресса стало считаться внедрение новых технологий на базе компьютерной техники. Так, видный американский философ и социолог Д. Белл, определяя контуры будущего общественного устройства, еще до появления Интернета говорил: «Я стою на том, что информация и теоретическое знание суть стратегические ресурсы постиндустриального общества. Кроме того, в своей новой роли они представляют собой поворотные пункты современной истории»³⁹. В качестве первого такого поворотного пункта он выделял изменение самого характера науки, которая как «всеобщее знание» в современном обществе стала основной производительной силой. Второй поворотный пункт обусловлен появлением новых технологий, которые в отличие от технологий времен промышленной революции мобильны и легко поддаются перепрофилированию. «Современная технология открывает множество альтернативных путей для достижения уникальных и вместе с тем разнообразных результатов, при этом неимоверно возрастает производство материальных благ. Таковы перспективы, вопрос лишь в том, как их реализовать»⁴⁰, отмечал Д. Белл, отстаивая и развивая технократические взгляды.

С начала 70-х гг. ХХ в., когда помимо экологических трудностей все более остро стали обнаруживать себя и другие глобальные проблемы (демографические, сырьевые, энергетические, продовольственные и т. п.), технопессимистские настроения возродились с новой силой. С этого времени наметился новый поворот в сторону негативного отношения к науке и технике. Многие известные ученые и философы, такие как Г. Маркузе, Т. Роззак, П. Гудмен и др., активно выступили против научно-технического прогресса, обвинив своих предшественников в бездушном сциентизме, абсолютизации роли науки в жизни общества. Появившиеся на этой волне новые идеи обосновывали общество «антипотребления» и были направлены на то, чтобы убедить среднего человека довольствоваться малым. В появлении глобальных проблем современности главные обвинения были выдвинуты против современной технологии. Под сомнение были поставлены не только достижения науки, но и сама идея прогресса в целом; снова появились руссоистские призывы «назад к природе», предлагалось заморозить, остановить экономическое развитие на достигнутом (нулевом) уровне, и т. п. Такому взгляду на мир в значительной степени способствовало появление первых докладов Римскому клубу, в которых критически анализировались негативные последствия научно-технического прогресса и оспаривались модели общественного развития, ориентированные на безграничный рост промышленного производства.

Активное обсуждение процессов глобализации, развернувшееся с середины 1990-х гг., несколько оживило интерес к технооптимистским концепциям. Однако резкие выступления антиглобалистов и еще в большей степени серия техногенных катастроф (чернобыльская трагедия, аварии нефтеналивных танкеров, гибель атомных подводных лодок и т. п.), а также террористические акты в США осенью 2001 г. снова заметно снизили число их сторонников, и чаша весов в общественном сознании снова стала склоняться в сторону критического отношения к научно-техническому прогрессу, хотя оптимистические оценки его также встречаются, в особенности, когда дело касается информационных и других новейших технологий.

Суммируя, можно сказать, что научно-технический прогресс, как к нему ни относись, является не только важнейшей характеристикой культурно-цивилизационного состояния общества, но и основной движущей силой его развития. Наука и техника при этом могут выступать и как созидательная, и как разрушительная сила, в зависимости от того, как человек распоряжается их возможностями. Их не стоит недооценивать, как не стоит и абсолютизировать. Они не олицетворяют ни доброе, ни злое начало, а лишь являются в значительной степени стержнем общественного развития, в котором отражаются и наиболее значимые достижения людей, и условия их существования, а в конечном счете, и отношения человека с миром.

2. Наука как непосредственная производительная сила

ХХ век ознаменовался двумя качественными, принципиально новыми этапами в развитии научно-технического прогресса. Начало первого из них, получившего название научно-технической революции (НТР), относится к 1930–1940 годам и характеризуется тем, что с этого времени наука стала непосредственной производительной силой, а производство в развитых странах — наукоемким. Второй, именуемый информационно-технологической революцией (информационным взрывом), человечество переживает в настоящее время.

Понятие научно-технической революции получило широкое распространение благодаря работам Д. Белла, Г. Кана, Т. Куна, Н. И. Дряхлова, Э. А. Араб-Оглы, Г. С. Гудожника и других ученых, исследовавших экономические и социально-политические трансформации, произошедшие под влиянием научных и технических достижений в первой половине ХХ столетия. Революционные изменения выражались в том, что буквально на глазах живущего поколения стали изменяться условия труда и жизни людей, их отношение с окружающей средой, что вызвало повышенный интерес к фундаментальным изменениям в сфере науки и техники, которые стали предметом особого внимания и специальных исследований.

Так, именно тогда понятие «революция» впервые было употреблено по отношению к науке в известной работе Т. Куна «Структура научных революций», где он рассуждал о научной революции как о смене парадигм, понимая под парадигмами «признанные всеми научные достижения, которые в течение определенного времени дают научному сообществу модель постановки проблем и их решений»⁴¹. Наиболее яркими примерами таких революций в науке являются идеи Коперника, Ньютона, Лавуазье, Эйнштейна, когда научное сообщество отказывалось от той или иной освященной веками научной теории в пользу другой теории, несовместимой с прежней. Научные революции такого типа, являясь необходимой и характерной особенностью прогрессивного, поступательного развития научного знания, происходили и впредь будут периодически происходить, пока будет существовать наука. При этом они порождают не только новые идеи и подходы к пониманию окружающего нас мира, но и новые науки, научные направления и не существовавшие прежде области знания.

Начало научно-технической революции ознаменовалось резким увеличением ассигнования фундаментальной и прикладной науки; быстрыми темпами росло количество научно-исследовательских институтов, лабораторий, конструкторских бюро и т. п., что послужило дополнительным импульсом к бурному развитию технической сферы и различных отраслей экономики. В результате тесной интеграции науки и техники стало возможным осуществление сложнейших комплексных и масштабных научно-технических исследований и программ, что позволило теоретически и технически решить такие фундаментальные задачи, как расщепление атомного ядра и овладение ядерной энергией. Благодаря революционным преобразованиям в науке и технике люди смогли сделать также сложнейшие расчеты при помощи вычислительных машин, создать ракетную технику, разработать новейшие технологии и, в конечном счете, выйти в космос, исследовать его объекты и явления.

Благодаря научно-технической революции на смену машинам и механизмам, управление которыми до этого осуществлял непосредственно человек, пришли автоматы и автоматизированные системы; сложилась новая целостная система «наука — техника — производство», где ключевая роль от техники, которую та играла на предыдущем этапе, перешла к науке. Именно с этого времени наука стала непосредственной производительной силой. Это выразилось в том, что материальные и финансовые вложения, осуществляемые непосредственно в науку, причем не только прикладную, но и теоретическую и даже гуманитарную, стали давать такую же ощутимую, зримую и достаточно быструю отдачу, как и вложения в разработку новых технологий, машин и механизмом или в добывающую и перерабатывающую промышленность. Хорошей иллюстрацией к сказанному являются, например, социологические, психологические, политологические исследования и вырабатываемые на их основе рекомендации, на основании которых с тех пор принимаются эффективные стратегические и кадровые решения, осуществляется социальная политика на предприятиях. Материальные затраты на развитие этих, казалось бы, далеких от производства гуманитарных сфер знания стали многократно окупаться за счет более рациональной организации труда и повышения его производительности, более эффективного управления и менеджмента.

Итак, в рамках научно-технической революции произошло качественное преобразование науки, техники и производства в их совокупности и неразрывном единстве, а общий эффект этих преобразований не замедлил сказаться и на них самих. Так, относительно науки суть перемен выразилась не столько в самих по себе научных революциях в ряде областей научного знания и даже не в изменении количественных параметров научного знания и его роста, а в «изменении самого характера науки, в выходе системы научных знаний за рамки обыденного человеческого опыта и как следствие — в потере частью научных знаний непосредственной наглядности»⁴². Это имело те последствия, что человек получил возможность овладеть такими силами природы, которыми прежде не мог овладеть в принципе. В технике эти перемены выразились в передаче ей функций мышления, что привело к появлению технических устройств, специально предназначенных для выполнения логических операций. Наконец, фундаментальные преобразования в сфере материального производства выразились в том, что человек получил возможность выйти частично или даже полностью из технологического процесса, переложив на «умную технику» свои функции в виде рутинных операций, обработки информации и даже принятия стандартных, запрограммированных решений.

3. Информационно-технологическая революция

На современном этапе научно-техническая революция обрела новые черты — она переросла в революцию информационную, технологическую. Первые упоминания о ней появились во второй половине ХХ в. в работах Д. Белла, Ж.-Ж. Серван-Шрайбера, Т. Умесао, Ф. Махлупа и др. Их исследования проходили на фоне появления и внедрения тогда еще только в отдельные сферы общественной жизни вычислительных машин и стали результатом первоначальных попыток осмыслить перемены в экономике и социальной сфере под влиянием набиравших в то время силу телекоммуникационных и информационных процессов. Основы же этих технологических процессов были заложены наукой и активно формировались на протяжении двух предыдущих десятилетий. Как отмечает крупнейший специалист по данной проблеме, один из соавторов термина «информационной революции» Д. Белл, «начиная с 40-х годов шло бурное развитие новых областей научного знания, связанных с проблемами… информационной теории, кибернетики, теории принятия решений, теории игр, теории стохастических процессов»⁴³.

В 1981 г. был создан первый персональный компьютер массового пользования. Эту дату можно считать формальной точкой отсчета третьего (современного) этапа научно-технического прогресса, когда научно-техническая революция переросла в информационно-технологическую (ее еще называют также компьютерной, электронной), отличительной особенностью которой является то, что информация стала одним из важнейших ресурсов общественного развития. «В отличие от любой иной революции, ядро трансформации, которую мы переживаем теперь, связано с технологиями обработки информации и коммуникации. Для этой революции информационная технология является тем же, чем новые источники энергии были для индустриальных революций»⁴⁴. Ускоренное развитие современных технологий и наукоемких производств, объединяемых общим названием хайтек (high-tech — высокие технологии), нередко сопровождается теперь тем, что порой целые производства, казалось бы, успешно функционирующие на основе установившихся и эффективных технологий, оказываются на грани банкротства, так как не успевают вовремя отреагировать на еще более совершенные новации. Так произошло, например, с развитой индустрией изготовления виниловых дисков, которая потерпела фиаско после изобретения менее материалоемких компакт-дисков, или с процветавшей компанией «Полароид», проигравшей в конкурентной борьбе тем, кто своевременно перешел на изготовление цифровых видеокамер и фотоаппаратов.

Одним из первых, кто стал писать о надвигающейся компьютерной революции еще до того, как она случилась, был известный французский журналист, бывший главный редактор еженедельника «Экспресс» Жан-Жак Серван-Шрайбер. Его книга «Американский вызов», опубликованная в Париже в 1967 г., была посвящена новому технологическому прорыву, на пороге которого тогда уже стояли США, значительно опережая в этом отношении другие страны. Книга стала своеобразным футурологическим манифестом, провозглашавшим наступление принципиально новой эры — компьютерной революции. В ней автор указывал, что наиболее важной и решающей в будущем станет электроника, так как между процессом управления без электронно-вычислительных машин (ЭВМ) и процессом управления с помощью ЭВМ нет ничего общего, и добавлял: «В войне, идущей в промышленности, битва ЭВМ — самая главная. И наиболее трудная… ЭВМ — это оружие будущего»⁴⁵. А главным фактором прогресса, по его мнению, должна была стать система образования и предоставленные в ее распоряжение технические нововведения. Разница между странами, отмечал Серван-Шрайбер, отныне будет определяться ценностью их технического капитала, но еще в большей степени ценностью «человеческого капитала», причем второй фактор будет все больше превалировать над первым. «Воображение, вдохновение, интуиция, творческие идеи, являющиеся свойствами разума, получат отныне таких партнеров, как память и способность к подсчетам, присущих ЭВМ. Это новое сотрудничество обеспечит небывалое развитие интеллекта и создаст совсем другой мир»⁴⁶.

С начала 1980-х годов появляется серия специальных исследований и громких публикаций, предвещавших наступление информационной революции. Среди них новая книга Ж.-Ж. Серван-Шрайбера «Всемирный вызов», книга Э. Тоффлера «Третья волна», двенадцатый доклад Римскому клубу «Микроэлектроника и общество: на радость или на горе», работа У. Дайзарда «Наступление информационного века», книга Т. Стоуньера «Информационное богатство: профиль постиндустриальной экономики», серия работ Д. Бела, и в особенности его книга «Социальные рамки информационного общества», а также публикации Р. Айриса, А. Турена и др. Усилиями этих авторов в значительной степени было сформировано представление о начинавшейся тогда информационно-технологической революции. Так, в частности, Д. Белл утверждал, что «в ближайшие десятилетия решающее значение для экономической и социальной жизни, а также для трудовой деятельности человека и получения знания приобретет становление нового социального уклада, зиждущегося на телекоммуникациях»⁴⁷. Отмечая принципиальное изменение роли науки в современном обществе и указывая одним из первых на тот факт, что она стала «основной производительной силой», Д. Белл подчеркивал: «Я стою на том, что информация и теоретическое знание суть стратегические ресурсы постиндустриального общества. Кроме того, в своей новой роли они представляют собой поворотные пункты современной истории»⁴⁸.

Эти же процессы были в центре внимания и другого известного американского футуролога Э. Тоффлера, который в своей очередной книге «Третья волна», опубликованной в 1980 г., выдвинул идею о трех типах цивилизации в истории человечества, которые он назвал волнами, сменяющими одна другую. Первая такая волна, сельскохозяйственная, уступила место промышленной, на смену которой идет новая — «третья волна», которая несет с собой подлинно новый образ жизни, основанный на информационных технологиях, где главная роль отводится компьютеру, а вместо привычных офисов рабочим местом все больше становится «электронный коттедж». «Компьютер войдет в каждый дом и станет такой же непременной его принадлежностью, как туалет, — отмечал Тоффлер. — Заняв прочное место в банках, магазинах, правительственных учреждениях, жилых домах и на производстве, компьютеры перестроят не только бизнес, но и структуру семьи, изменят саму суть производственного процесса»⁴⁹. «Третья волна» несет с собой новое ощущение времени. Если «вторая волна» задавала жизни темп, диктовавшийся ритмом машины, то «третья волна» отвергает эту механическую синхронизацию, так как компьютер начинает перестраивать и распорядок дня, и даже представление людей о времени⁵⁰, писал Тоффлер в то время, когда все это еще не приняло массового характера и не было столь очевидным.

Аналогичные идеи развивали и авторы двенадцатого доклада Римскому клубу «Микроэлектроника и общество: на радость или на горе», выполненного в 1982 году под руководством Г. Фридрихса и А. Шаффа. Авторы доклада подчеркивали, что через миниатюризацию, автоматизацию, компьютеризацию и роботизацию микроэлектроника принципиально преобразит наш мир, позволит решить, казалось бы, непреодолимые проблемы, в том числе и глобального характера. «В действительности проникновение микроэлектроники в экономику и общество уже сейчас достаточно существенно, хотя и не всегда столь очевидно широкой публике»⁵¹, — писали они, называя грядущие перемены то «новой революцией в экономике и обществе», то «второй промышленной революцией», то «микроэлектронной революцией».

Появление всемирной сети Интернет окончательно сформировало глобальное информационное пространство, что сопряжено не только с положительными, но и негативными последствиями в сфере общественной жизни. Так, например, политика в новых условиях в значительной степени стала строиться на распределении информационных потоков, получая, таким образом, огромные возможности для манипулирования общественным сознанием. Противоборство различных политических сил или экономических конкурентов нередко выливаются в «информационные войны»; вторжение в частную жизнь становится все более изощренным и обычным явлением; сама информация буквально обрушивается, давит на человека уже в такой мере, что остро встает вопрос об «информационном загрязнении», «информационной безопасности общества». Еще более серьезную опасность для отдельного человека и общества в целом представляет использование информационных ресурсов и новейших технологий в корыстных, антигуманных и преступных целях. Достаточно сослаться на хакерские атаки, компьютерный терроризм, финансовые махинации и банковские ограбления с помощью несанкционированного проникновения в информационные базы данных, взламывания серверов и т. п. И дело не только в том, что качество и направленность информации могут заведомо и далеко не с лучшими намерениями искажаться, использоваться во вред, а в том, что информация теперь — власть, реальная сила, что достаточно точно отражает ставшее в последнее время крылатым выражение — «кто владеет информацией, тот владеет миром». Итак, современная наука, информация и связанные с ними высокие технологии, а также соответствующее им образование определяют теперь (в качестве важнейших критериев) степень цивилизационного развития любого общества и его включенности в глобальное пространство.

4. Социальные последствия и перспективы научно-технического прогресса

Современный этап научно-технического прогресса, принявший форму информационно-технологической революции, с одной стороны, способствует единению человечества, а с другой, ведет к его дифференциации. От информатизации и развития основанных на ней высоких технологий выигрывают в первую очередь политические и экономические элиты, а также развитые страны, которые ведут активную борьбу за открывающиеся новые возможности и не упускают случая сполна использовать преимущества, которые вытекают из их заведомо выгодных позиций.

Как отмечает известный американский экономист Дж. Сакс, развитие науки, техники и новых форм производства практически полностью осуществляется усилиями около 15% населения планеты, которое в основной своей массе проживает в высокоразвитых странах. В то же время почти половина жителей Земли не создает новых технологий, но в состоянии использовать готовые результаты научно-технических достижений, адаптируя их по-своему. И, наконец, оставшиеся более 2 млрд человек, т. е. треть мирового населения, вообще не могут не только изобретать, но даже и использовать чужие изобретения, оказываясь, таким образом, отрезанными от остального мира и брошенными на произвол судьбы⁵². Такое положение дел является бедствием само по себе и к тому же имеет еще множество негативных последствий.

Наглядно и наиболее ярко это проявляется, например, в области экологии и ряда других глобальных проблем. Так, в частности, проблемы образования, здравоохранения, роста народонаселения, остающиеся острейшими для всего человечества в целом, не столь актуальны в странах, где информационная революция и развивающиеся быстрыми темпами высокие технологии уже привели к серьезным переменам в сфере труда, досуга и быта людей, сделав их более комфортными и привлекательными для значительной части населения. Также в то время, как общая экологическая ситуация на планете неизменно ухудшается, в развитых странах она стабилизировалась или даже несколько улучшилась. Здесь нет случайностей, а информационно-технологическая революция в данном случае играет весьма важную роль. Она ведет к еще большей дифференциации бедных и богатых обществ, становясь неотъемлемой частью различных сфер человеческой жизни (политической, социальной, экономической) только тогда, когда они уже достаточно развиты.

Вполне очевидно, что при таком неравенстве доходов возможность извлекать выгоду из информационно-технологической революции и дальше сможет только явное меньшинство жителей Земли. Их положение и жизненный уровень, по всей вероятности, будут и дальше подниматься, так как внедрение высоких технологий, удельный вес которых в экономике промышленно развитых стран неизменно увеличивается, ведет к снижению антропогенной нагрузки на природу. Это достигается в основном за счет новых научных разработок, внедрения дорогостоящих замкнутых производственных циклов и минимизации выбросов в окружающую среду, направления средств на экологическое образование и просвещение. Такие меры предпринимаются, прежде всего, в промышленно развитых странах и в плане позитивных перемен заметно влияют на жизнь примерно лишь одного миллиарда человек, именуемого «золотым». Для большинства же из оставшихся шести с половиной миллиардов жителей планеты социально-экономическая ситуация не только не улучшается, но и сохраняет тенденцию к ухудшению, что имеет вполне конкретные причины.

В современных условиях процессы глобализации пошли несоизмеримо быстрее, а мир стал стремительно структурироваться как единое целое, прежде всего в области коммуникаций и мировой торговли. Это, в свою очередь, еще больше усилило специализацию отдельных стран и даже целых регионов в мировом разделении труда. Так в процентном отношении доля населения высокоразвитых стран, занятых в сфере обслуживания, в области науки, образования, искусства, а также легкой, обрабатывающей и электронной промышленности, т. е. в экологически чистых производствах, несоизмеримо выше, чем в странах отсталых и даже развивающихся. Под влиянием более жестких природоохранных законов, которые уже приняты в большинстве развитых стран Запада, экологически вредные производства, например, химической, металлургической, добывающей промышленности, все больше перемещаются в слаборазвитые страны. В предельно короткие сроки они нарушают складывавшийся там веками патриархальный уклад жизни и создают, таким образом, серьезные диспропорции в отношениях природы и общества.

Информационно-технологическая революция принципиально изменила также и направление мировых финансовых потоков, что никак не способствует улучшению глобальной экологической ситуации. Если в условиях промышленной революции развитые государства в поисках более дешевой рабочей силы активно вывозили капитал в отсталые страны, развивая там добывающую и обрабатывающую промышленность и создавая таким образом рабочие места для неквалифицированного и малограмотного населения, то теперь капитал направляется в развитые страны, так как высокие технологии требуют образованных, высококвалифицированных специалистов, высокой культуры производства, развитой инфраструктуры. Эти же страны становятся и основными потребителями своей наукоемкой, высокотехнологичной продукции, все меньше нуждаясь в тех, кто беден и неплатежеспособен. В итоге наиболее образованная и талантливая часть населения, в основном молодежь, уезжает из слаборазвитых стран в развитые, где получает лучшие условия для жизни и работы. Этот процесс «утечки мозгов» является характерной особенностью информационной революции, когда развитые страны аккумулируют у себя интеллектуальный потенциал со всего мира, что практически не оставляет аутсайдерам возможности преодолеть свое отставание, а тем более выйти на уровень устойчивого развития.

Еще одним следствием современного этапа развития научно-технического прогресса являются колоссально возросшие возможности манипулирования индивидуальным и общественным сознанием. Сама по себе такая манипуляция не является чем-то новым, но в условиях глобализации и информационной революции она становится не только качественно иной, но и возможной уже по отношению ко всему населению мира. Новое ее качество проявляется в том, что современные средства массовой информации, глобальная сеть Интернет, наконец массовая культура позволяют изменять общественное сознание. Такие технологии получили название хайхьюм (high-hume, по смыслу — «высокое воздействие на человека») и в последние годы активно используются в рекламных целях, избирательных кампаниях, при освещении тех или иных политически значимых событий, а также в информационных и идеологических войнах.

Поскольку на научно-технический прогресс нередко возлагаются надежды в плане преодоления в перспективе социальных, экономических, экологических и других проблем, то важно подчеркнуть, что сам по себе НТП таких задач не решит. Он может дать положительный эффект частного порядка — в той или иной сфере общественной жизни, а также для отдельных стран и даже регионов, однако в мировом масштабе ни социальную, ни экологическую, ни какую другую ситуацию изменить посредством НТП не представляется возможным. Информация, новейшие технологии в конечном счете оказываются такими же нейтральными, как и наука или техника, — они не несут в себе ни положительного, ни отрицательного содержания и приобретают его лишь в зависимости от того, как, при каких обстоятельствах и в каких целях они используются. Наука, информация и связанные с ними высокие технологии могут, таким образом, быть направлены и на благо, и во вред человеку, что сполна проявляется в современном мире.

Очевидно, что ждать еще более высокого уровня развития научно-технического прогресса в надежде на преодоление только с его помощью экологических, социальных и других проблем не приходится. Даже с учетом того, что на смену информационно-технологической революции придет другая, где вместо информации и высоких технологий на первый план в качестве определяющего фактора поступательного развития общества выдвинутся инновации, а на смену информационному придет инновационное общество, все равно во всех отношениях точкой отсчета и критерием совершенства останется человек. Прогресс должен быть прежде всего в развитии самого общества, на уровне ответственности, сознания, морали и, в конечном счете, поведения людей.

Далее мы вступаем в область возможного будущего, и, опираясь на итоги и тенденции общественного развития, можно делать лишь предположения относительно следующих этапов, которые, по всей вероятности, наступят в обозримой перспективе. Один из таких этапов будет связан, по-видимому, с биотехнологической революцией, за которой, если человечество избежит коллапсов и продолжит движение по пути дальнейшего поступательного развития, должны будут последовать социотехнологическая и, быть может, антропо- или гомотехническая революции. Точность названия здесь не имеет принципиального значения, но что важно подчеркнуть, так это то, что слово «наука», будучи менее точно определенным понятием по сравнению с термином «техника», пожалуй, уступит ему место в названиях будущих этапов, как это уже и произошло на третьем этапе, где в качестве определяющих слов выступают информация и технологии. Такое предположение вытекает еще и из того, что «техника» — предельно конкретное понятие, воспринимаемое даже на уровне осязания, и до какого бы уровня в своем развитии ни поднялось общество, техника всегда будет удивлять нас своим все более высоким совершенством, а наука — все новыми и, как это часто бывает, неожиданными открытиями.

Контрольные вопросы

1. Каковы особенности развития науки и техники в условиях глобализации?

2. Каково содержание понятий «технооптимизм», «технопессимизм»?

3. Что является отличительной чертой научно-технической революции?

4. В чем заключается непосредственная производительная сила науки?

5. Каким образом проявляется информационно-технологическая революция?

6. Как изменилась роль информации в глобальном мире?

7. Какие социальные последствия порождает научно-технический прогресс?

8. Что можно сказать о перспективах развития науки и техники?

Темы рефератов

1. Влияние науки и техники на глобализацию.

2. Особенности развития науки в ХХ в.

3. Социальные аспекты информационной революции.

4. Перспективы развития научно-технического прогресса.

Список литературы

1. Чумаков А. Н. Глобализация. Контуры целостного мира: монография. 3-е изд., перераб. и доп. М.: Проспект, 2017.

2. Наука и социальная картина мира. К 80-летию академика B. C. Степина / под ред. В. И. Аршинова, И. Т. Касавина. М.: Альфа-М, 2014.

3. Кастельс М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура. М.: ГУ ВШЭ, 2000.

4. Порус В. Н. Рациональность. Наука. Культура. М., 2002.

5. Неизбежность нелинейного мира. К 100-летию со дня рождения В. С. Готта. М.: Гуманитарий, 2012.

Тема 8.
Этика науки

А. А. Гусейнов

План

1. Два основных запрета в деятельности ученого.

2. Место науки в системе ценностей человека.

3. Почему разошлись добродетель ученого и его добротность.

4. Особая область прикладной этики.

1. Два основных запрета в деятельности ученого

Этика науки, или научная этика, охватывает нравственный аспект деятельности ученого. Ее содержание прежде всего определяется спецификой самой научной деятельности, ее общественным назначением, которое состоит в том, чтобы производить знания.

Наука как общественно организованная, упорядоченная сфера познавательной деятельности предъявляет к занятым в ней людям особые требования. Наука рассматривает мир объективно, так, как он существует сам по себе, независимо от наших субъективных желаний и представлений; ее назначение состоит в том, чтобы наши знания о мире были истинными, т. е. такими, которые, становясь нашим субъективным достоянием, тем не менее по своему содержанию не зависят от нас, ни от отдельного человека, ни от человечества. От ученых, которые являются живым мотором, двигателем науки, требуется, чтобы то, что составляет назначение науки, ее основную цель и общественно ценную функцию, стало их личной, субъективной страстью и жизненной установкой. Ученый — это человек, который движим инстинктом исследователя и специально настроен на истину; подобно тому, как, например, музыканту режут ухо фальшивые ноты, так ученому претят пустые, бездоказательные, непроверяемые утверждения.

Ученый отличается от других специалистов, а также от обычных людей («людей с улицы»), в том числе и от самого себя в обыденном качестве, когда он действует вне собственно научного поиска (вне лаборатории), прежде всего двумя основными качествами: 1) осознанием безусловной ценности истины как критерия знания и 2) первостепенной установкой на приумножение сферы истинного знания⁵³. Разумеется, признание ценности знания и стремление к его расширению являются моментами всякого, в том числе обыденного, сознания и свойственны не только ученым, но для ученых эти требования имеют критически важное значение, выходят на первый план и становятся организующим началом их жизнедеятельности в качестве ученых. Когда историк сообщает о неизвестном факте из прошлого, он его тщательно проверяет и документирует, когда он же вечером в качестве дедушки рассказывает внуку о своей молодости, то ему достаточно довериться своей памяти. Когда физик использует в своих опытах достижения работающего рядом коллеги, он считает долгом сослаться на это, когда же он в кулуарах пересказывает услышанный от того же коллеги новый анекдот, то совсем не чувствует себя обязанным указывать на то, от кого он его услышал.

Осознание безусловной ценности истины реализуется в категорическом запрете на ее фальсификацию — на отступление от истины, ее искажение, сокрытие, имитацию и т. д., под каким бы предлогом и оправданием это ни делалось. Для ученого ценность истины выше всех других ценностей. Аристотель, формулируя свое понимание высшего блага и отступая в этом вопросе от позиции своего учителя Платона, заметил, что «долг — ради спасения истины отказаться от дорогого и близкого, особенно если мы философы. Ведь хотя то и другое дорого, долг благочестия — истину чтить выше»⁵⁴. Это суждение со временем получило широкое признание и отлилось в афоризм: «Платон мне друг, но истина дороже». Показателен еще один пример из истории философии. Эразм Роттердамский высказал в споре с Мартином Лютером мысль, что даже если свободы воли и не существует, то ради общественного спокойствия следует придерживаться этой гипотезы. Лютер был взбешен такой позицией и ответил, что истинами такого рода нельзя манипулировать, даже если бы они могли повергнуть мир в хаос. Истина превыше всего именно для философа, ученого и в рамках его научной деятельности. Для Ахиллеса, например, в описанной Гомером ситуации Троянской войны превыше всего оказались честь и дружба. Существует много житейских, профессиональных, общественных ситуаций, когда приверженность истине вовсе не стоит на первом месте. Фольклорный образ рассеянного ученого, выходящего на улицу в ночной пижаме и допускающего много других житейских несуразностей, является карикатурой на его всепоглощающую увлеченность наукой.

Ученый не просто высоко ценит истину, он стремится внести свой личный вклад в ее углубление. Ориентация на новое знание закрепляется в категорическом запрете на плагиат. Плагиат считается в научной среде и в самосознании науки абсолютно недопустимым грехом, автоматически лишающим человека права называться ученым. Мир науки постоянно сотрясают явные и даже предъявляемые задним числом сообщения о плагиате. Одним из вопиющих случаев такого рода в последнее время стал случай ведущего генного инженера из Южной Кореи Хван Ву Сука, объявившего об успешном клонировании стволовых клеток человека, что вселяло надежду на создание лекарств против не поддающихся до настоящего времени лечению болезней Альцгеймера, Паркинсона и др. Научная комиссия, проверявшая это сенсационное сообщение, установила, что данные о стволовых клетках сфальсифицированы, признав одновременно достоверным другое достижение того же специалиста, клонировавшего впервые собаку. Ван Ву Сук был лишен звание профессора, он покинул университет, его имя исключили из научных рейтингов, он подвергся тюремному заключению. Отношение к плагиату является индикатором того, насколько человек, занимающийся наукой, соответствует канону ученого и насколько адекватной является атмосфера научного сообщества. Вопросы об авторстве, о правомерных и неправомерных заимствованиях, о культуре ссылок на предшественников и ряд других связанных с авторством аспектов являются одними из болезненных и постоянно обсуждаемых вопросов в научной среде, что свидетельствует как о сложности данной темы, так и о стремлении оградить науку от заразы плагиата. О важности запрета на плагиат свидетельствует также необычайная острота вопроса о приоритете в научной среде. Известен спор между двумя великими математиками Ньютоном и Лейбницем и их последователями по вопросу о том, кто из них первым открыл дифференциальное и интегральное исчисление; он растянулся почти на три столетия, и только в наше время (к середине прошлого века) историки математики пришли в заключению, что открытие это было сделано каждым независимо друг от друга. В XVII в. существовали свои механизмы фиксации научного открытия: сообщения о полученных результатах помещали в надежное место запечатанными в конвертах, сообщали в письмах другим ученым, шифровали в анаграммах. С появлением научной периодики и систематических научных форумов публичное объявление об открытии стало более упорядоченным, что, однако, не сняло остроты проблемы и связанных с этим злоупотреблений. Более того, борьба с плагиатом вышла за внутренние рамки научного сообщества и стала злободневной общественной проблемой; плагиат в науке — сегодня уже индикатор не только научной добросовестности, но и человеческой честности.

Запреты на фальсификацию научных данных и на плагиат суть базовые принципы деятельности, вытекающие из природы самой науки и характеризующие доброкачественность ученого, его добротность. Следует различать понятия ученого и хорошего (подлинного, настоящего) ученого. В первом случае речь идет о научном работнике — социологическом понятии, описывающем функциональную (социально-ролевую) принадлежность индивида, того, кто профессионально занят в сфере науки, обладает соответствующей официально удостоверенной квалификацией, занимает соответствующую должность и т. д. Во втором случае понятие ученого является нормативным, имеет идеально-типическую природу, задает канон для установления того, насколько ученый в социологическом (функциональном) смысле слова соответствует своему предназначению. Добротность ученого приобретает нравственный (этический) смысл и выступает как его человеческая добродетель. В этом смысле ученый — не только факт, это еще и долг. Соответствие деятельности ученого своему вытекающему из природы науки предназначению выступает как его добросовестность. Базовые запреты, очерчивающие пространство науки и ограждающие ее от враждебных, чужеродных влияний, получают этическую санкцию и выступают одновременно как нравственные обязанности: запрет на фальсификацию есть конкретизация (материализация) применительно к науке заповеди «не лги», а запрет на плагиат — заповеди «не кради».

2. Место науки в системе ценностей человека

Чтобы нормы совершенной деятельности в науке приобрели статус нравственного долга, а добротность ученого выступала одновременно как его добродетель, для этого необходимо саму науку рассматривать в качестве ценности, связать ее с представлением о высшем благе.

Сама по себе наука — ценностно нейтральная территория. Научный взгляд на мир есть намеренно беспристрастный, сугубо объективный взгляд, свободный от каких-либо исходящих от субъекта (ученого) наслоений, кроме самой этой установки понять его таким, каков он на самом деле. Беспристрастность — отличительная черта ученого. Ее выделили еще стоики в качестве характерного признака философского отношения к миру: философ, по их мнению, тем выделяется среди прочих людей, что он свободен от страстей и его не может смутить ничего из того, что должно было бы привести в ужас нормального человека, даже в ситуации вселенского пожара, ведущего к гибели мира, — если случится нечто подобное, философ сохранит внутреннюю невозмутимость, позволяющие ему понять необходимость такого катастрофического хода событий. То, что стоики считали характерным для философа, относится ко всякому ученому, является свидетельством его профессионализма. Для Макса Вебера это является уже социологической истиной, которой он посвящает свою ставшую классической работу «Наука как профессия и призвание». В стенах аудитории, в которых, как известно, рассказывается о том, что происходит в стенах лаборатории, считает М. Вебер, «не имеет значения никакая добродетель, кроме одной: простой интеллектуальной честности». Однако беспристрастность сама является «страстью» в том отношении, что она вырабатывается и культивируется в качестве сознательной целеустремленной субъективной позиции человека, избравшего науку в качестве своего жизненного предназначения. Быть беспристрастным — очень трудное дело, требующее больших ограничений и даже жертвенности. Беспристрастность ученого означает, что его единственной страстью становится наука, ради которой он пренебрегает и в случае необходимости готов пожертвовать всеми другими страстями. Ее оправдание может заключаться и в течение длительного времени заключалось в том, что сама наука рассматривается общественным сознанием в качестве высочайшей ценности, а работа в науке — в качестве миссии, служения.

В истории европейской культуры были два образа науки, прямо связанные с человеческими представлениями о счастье. Первый был свойственен античности и рассматривал научно-созерцательную деятельность как высшую форму счастья. Второй получил господство в Новое время и видел в научно-технической деятельности основной путь к счастью.

Античные философы констатировали, что все люди стремятся к счастью, считая именно счастье тем высшим (совершенным, самодостаточным, последним в ряду целей) благом в жизни, ради которого существует все остальное, к чему они вообще стремятся. Однако само счастье они понимают по-разному. Различия в понимании счастья трояки: одни видят его в удовольствиях, другие — в деятельном, граждански активном отношении к жизни, третьи — в созерцательной деятельности. Пифагорейцы, впервые, как считается, обозначившие эти различия, уподобляли их различиям в поведении людей на олимпийских играх, одни из которых приходят туда, чтобы что-нибудь купить или продать, другие — для того, чтобы принять участие в состязаниях, третьи — для того, чтобы наблюдать за играми. Высшей формой счастья в этом ряду считалось философско-созерцательное, или теоретическое, отношение к жизни, которое было тождественно научно-беспристрастному отношению к ней, поскольку науки в ту эпоху выступали еще как части философии. Философская научно-созерцательная деятельность считалась высшей, так как это была деятельность ума — высшей и божественной части человеческой души — и так как она, как говорил Аристотель, «помимо себя самой не ставит никаких целей» и ей в наибольшей степени свойственно «все остальное, что признают за блаженным»⁵⁵.

С появлением современной науки в Новое время, основанной на точных наблюдениях и эксперименте, сложился ее общественный образ как силы, способной преобразовать мир и преобразовать его таким образом, чтобы люди не в потустороннем царстве, а здесь, на земле, могли реализовать свои мечты о счастье. Наука заняла в новоевропейской цивилизации место, аналогичное тому, которое занимала религия в Средние века. Ученые, как те, которые примиряли свою научную деятельность с верой в Бога, полагая, что, изучая природу, они раскрывают божественный замысел, так и те, которые видели в окружающем мире последнюю объективную реальность, рассматривали науку как призванную понять то, как в действительности устроен мир, и на основе этого знания переоборудовать, улучшить его во благо человека. Тем самым деятельность ученого рассматривалась в качестве миссии, реализующей миропреобразующее назначение науки. Научная деятельность рассматривалась не только как профессия, род деятельности, но и как призвание. Примеры героического служения истине, когда из-за нее шли на костер, как это было в случае Дж. Бруно, сожженного в Риме по приговору папской инквизиции на площади, где сегодня стоит памятник этому мученику науки, являются яркими свидетельствами благоговейного отношения к науке как призванию. Новое место науки в системе общественных ценностей хорошо иллюстрирует фигура одного из ее родоначальников — Френсиса Бэкона. Бэкон написал научно-философский трактат «Новый Органон», в котором он обосновывает новый метод опытного естествознания. И он же написал философско-художественное произведение «Новая Атлантида», в котором изображает счастливое существование людей в условиях технически преобразованного мира. У Бэкона, как и у всякого нормального человека, было две руки, но эти два произведения он писал одной и той же рукой. Заметим: духовно-освободительные проекты русского космизма, как, например, воскрешение предков Н. Ф. Федорова или обживание планет К. Э. Циолковского, хотя и несли на себе следы времени и национальной ментальности, тем не менее по сути своей были выражением того же убеждения и настроения, которые двигали Ф. Бэконом и другими основоположниками философии и науки Нового времени.

Таким