С. В. Максимов, О. А. Инсаров, А. В. Павлинов

Противодействие коррупции

Учебное пособие

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.35

ББК 67.408

М17

Авторы:

Максимов С. В., доктор юридических наук, профессор, главный научный сотрудник Института проблем развития науки Российской академии наук;

Инсаров О. А., кандидат юридических наук, начальник Главного управления правовой статистики и информационных технологий Генеральной прокуратуры Российской Федерации;

Павлинов А. В., доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры уголовно- правовых дисциплин Университета прокуратуры Российской Федерации.

Рецензенты:

Цирин А. М., кандидат юридических наук, и. о. заведующего отделом методологии противодействия коррупции Института законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве Российской Федерации;

Илий С. К., кандидат юридических наук, доцент, заведующий отделом Научно-исследовательского института Университета прокуратуры Российской Федерации.

Учебное пособие посвящено правовым, организационным и информационным основам противодействия коррупции в Российской Федерации, раскрывает содержание антикоррупционного законодательства и антикоррупционной деятельности органов государственной власти.

Рассматриваются криминологическая характеристика коррупции, в том числе отдельных ее видов, причины и условия коррупции, современное состояние системы борьбы с коррупцией. Анализируется российское и зарубежное антикоррупционное законодательство, международное регулирование противодействия коррупции.

Исследуются компетенция субъектов противодействия коррупции, уголовно-правовая характеристика наиболее распространенных и опасных коррупционных преступлений, проблемы их квалификации, система антикоррупционных ограничений, запретов и обязанностей, установленных законодательством о противодействии коррупции при прохождении государственной службы, вопросы ответственности за несоблюдение соответствующих запретов и ограничений, невыполнение обязанностей по противодействию коррупции.

Значительное место в работе занимает рассмотрение вопросов антикоррупционного воспитания как одного из основных средств профилактики коррупции.

Содержащиеся в пособии разъяснения и рекомендации могут использоваться в учебной, методической, социальной и воспитательной работе.

Адресовано студентам, аспирантам и преподавателям юридических вузов, сотрудникам правоохранительных, контролирующих и иных органов государственной власти, муниципальных органов и их учреждений, судьям.

Международные акты, российское и зарубежное антикоррупционное законодательство приведены по состоянию на 1 ноября 2018 г.

УДК 343.35

ББК 67.408

© Максимов С. В., Инсаров О. А., Павлинов А. В., 2019

© Университет прокуратуры Российской Федерации, 2019

© Оформление. ООО «Проспект», 2019

© ООО «Проспект», 2019

ВВЕДЕНИЕ

Принятием 25 декабря 2008 г. Федерального закона «О противодействии коррупции»¹ (после 25-летней непрерывной дискуссии) российский законодатель признал противодействие коррупции (борьбу с ней) постоянной государственной функцией.

Вслед за этим важным событием в десятках федеральных законов и иных нормативных правовых актов была реализована значительная часть теоретических, в том числе модельных, разработок, выполненных ранее².

Созданная на сегодня в России система противодействия коррупции охватывает не только государственный аппарат, но и гражданское общество, включая бизнес, и по своим размерам превосходит почти все известные авторам зарубежные аналоги. Разумеется, из этого не следует, что эффективность этой системы удовлетворяет российское общество и государство. И действительные размеры коррупции, и действенность борьбы с ней не могут быть оценены сколько-нибудь точно.

За последние два десятилетия объем зарегистрированной коррупционной преступности практически не изменился. Если в 2000 г. число коррупционных преступлений (по 19 составам преступлений) составляло 29,7 тыс.³, то в 2017 г. в России было зарегистрировано 29,6 тыс. преступлений коррупционной направленности⁴. При этом нельзя не обратить внимания на то, что число тех видов преступлений, которые охватываются понятием «преступления коррупционной направленности», за это время увеличилось в 3 раза по сравнению с началом тысячелетия. Из этого следует по меньшей мере один важный вывод – дифференциация ответственности за коррупционные преступления (дробление общих составов) и криминализация новых форм коррупционного поведения не привела к улучшению выявляемости коррупционных преступлений. Причины этого заслуживают отдельного исследования.

Суммарное число административных коррупционных правонарушений в настоящее время официально не рассчитывается. Несмотря на наличие множества эмпирических подтверждений гиперлатентности коррупции (превышение незарегистрированной части коррупционных проявлений над зарегистрированной частью на несколько порядков), пока не создана система официального мониторинга коррупционного поведения физических и юридических лиц, подлежащих юридической ответственности, которая охватывает не только преступления и административные правонарушения, но и дисциплинарные проступки, а также гражданско-правовые деликты. Для осуществления такого мониторинга нужны не только хорошо структурированные статистические данные официальной правовой статистики, но и данные нестатистического наблюдения и анализа (опросы специалистов, общественного мнения, контент-анализ материалов СМИ, анализ обращений граждан). Таким образом, значительная часть важнейших антикоррупционных решений в настоящее время, к сожалению, принимается по-прежнему на интуитивном уровне. В частности, этот вывод вполне может быть отнесен и к такому важному направлению противодействия коррупции, как контроль за доходами и расходами чиновничества.

Нельзя не признать, что уровень контроля за доходами, а сегодня и за расходами лиц, замещающих государственные должности, государственных и муниципальных служащих, усилился настолько, что эти антикоррупционные ограничения стали восприниматься многими из них как важный фактор для выбора профессии, поступления на службу или оставления должности. Значительная часть тех, кто изначально не намеревался реагировать на эти антикоррупционные меры, стала отказываться от привычных подарков к всевозможным праздникам, прятать дорогие часы и даже совершать безрассудные поступки, переписывая свое недвижимое имущество на друзей или знакомых.

Среди запретов, традиционно устанавливаемых лишь для самих государственных служащих, появились ограничения, адресованные их супругам и несовершеннолетним детям (например, запрет открывать и иметь счета (вклады), хранить наличные денежные средства и ценности в иностранных банках, расположенных за пределами территории России)⁵.

Более того, нарушение этого запрета супругом государственного гражданского служащего в соответствии с п. 6 ст. 59² Федерального закона «О государственной гражданской службе» стало рассматриваться как основание для увольнения такого служащего в связи с утратой доверия. Тем самым в административном законодательстве новейшего времени впервые получил закрепление институт объективного вменения, т. е. безвинной ответственности физического лица за нарушение, допущенное другим лицом.

Еще недавно мало кто из специалистов мог бы с уверенностью прогнозировать, что российское государство решится на такие непопулярные среди значительной части чиновничества ограничения их прав ради избавления госаппарата от коррупции.

Невиновная ответственность физических лиц (за пределами гражданского права, которое традиционно допускает невиновную ответственность владельца источника повышенной опасности) в сфере публичного права сегодня мало где применяется. Исключение составляет законодательство стран, входящих в англосаксонскую правовую семью, а также отдельные сферы международного права (например, дисциплинарная ответственность спортсменов в связи с участием в международных спортивных соревнованиях, как это показала масштабная практика отстранения большого числа российских спортсменов от участия в летних Олимпийских играх 2016 г. в связи с подозрениями в потреблении запрещенного допинга другими российским спортсменами, участвовавшими в зимних Олимпийских играх 2014 г.)⁶. В целом невиновная уголовная, административная и дисциплинарная ответственность физического лица сегодня воспринимается большинством юристов как несправедливость.

Опыт нашей страны (как и многих других государств) показывает, что копирование чужого опыта в сфере борьбы с коррупцией практически лишено смысла, поскольку собственное тысячелетнее духовное, нравственное и правовое наследие России, ядро которого сохранилось несмотря на множество реформ и революций, объективно малочувствительно к интегрированию в неизменном виде юридико-технических решений, выращенных на чужой культурной почве. Российская правовая традиция, например, до сих пор отрицает частичную (неполную) вину, обещание дачи взятки в неопределенной форме (без конкретизации вида и размера предмета взятки) как самостоятельный состав преступления, провоцирование принятия взятки (т. е. формирование умысла на получение взятки сотрудником правоохранительного органа для проверки на «коррупционную податливость» без наличия данных об имевших место фактах подкупа или вымогательства взятки) как допустимое средство борьбы с коррупцией и многое другое из того, что давно и вполне эффективно (с формально правовой точки зрения) применяется в разных странах для борьбы с коррупцией. Причина этого не только в том, что эти конструкции не соответствуют принципам российской правовой системы, но и в том, что они нежизнеспособны в конкретно-исторических условиях. Например, внедрение в условиях системной коррупции института проверки на «коррупционную податливость» неизбежно приведет к тому, что сплоченные коррупционной дисциплиной преступные сообщества, создаваемые на различных уровнях государственного управления (как подтверждает практика МВД, ФСБ и СК России), прежде всего будут пытаться избавиться от последних «белых ворон».

Нельзя также не учитывать, что в национальных правовых оценках коррупции как нигде проявляется феномен двойных стандартов.

Еще недавно (до начала 2000-х гг.) законодатели многих европейских государств⁷ фактически одобряли практику взимания с представителей национального бизнеса налогов с вознаграждений, выплачиваемых иностранным чиновникам (в частности, российским) за «помощь» в победе на аукционных закупках для государственных нужд, в продвижении инвестиционных проектов, снижении таможенных пошлин или в создании режима общего благоприятствования, одновременно рассматривая те же действия по отношению к национальным чиновникам как преступления.

Двойные антикоррупционные стандарты, на наш взгляд, свойственны и профессиональному сознанию. С первого опубликования в 1997 г. Транспэранси Интернешнл (Transparency International)⁸ индекса восприятия коррупции (ИВК) (Corruption Perceptions Index, CPI) Россия традиционно оказывается в числе стран с наиболее высоким в восприятии респондентов уровнем коррупции⁹. При этом ИВК, рассчитываемый «на основе данных опросов, проведенных среди экспертов и в деловых кругах», и по сей день с различными оговорками, на наш взгляд, необоснованно толкуется как показатель уровня реальной коррумпированности власти. Нетрудно убедиться в том, что негативные оценки со стороны представителей бизнеса обычно вызывает не сама коррупция (в действительности многие из них считают коррупцию необходимым и даже полезным инструментом конкурентной борьбы), а коррупционное мошенничество, т. е. получение чиновником вознаграждения без выполнения обещаний и без возврата этого вознаграждения в случае неудачи. Типичная для части российского чиновничества практика коррупционного мошенничества, своеобразная «непорядочность» по отношению к коррумпаторам, по нашему мнению, на долгие годы предопределила восприятие бизнесом «беспредельности» коррупции в стране. Это предубеждение не преодолено даже значительно усилившейся в последние годы практикой преследования коррупционеров из средних и высших эшелонов власти и бизнеса. Во всем мире вербальная нетерпимость бизнеса (как, впрочем, и многих других социальных групп) к коррупции легко уживается с рутинной коррупционной практикой.

И зигзаги современной антикоррупционной политики, и парадоксы антикоррупционного сознания подтверждают, что мы все еще очень далеки от достижения эффективного контроля над коррупцией.

Тем не менее ни у правоприменителя, ни у ученого этот вывод не должен порождать чувства безысходности. Общество и государство, отказывающиеся от этой борьбы или имитирующие ее, обречены.

Решение проблемы повышения действенности антикоррупционных мер, к сожалению, не может быть обеспечено лишь правовыми или экономическими средствами. Россия, по нашему твердому убеждению, все еще обладает значительным духовным и нравственным потенциалом для ограничения этого зла. Государству и каждому из нас нужно лишь помочь реализовать этот потенциал.

Пользуясь случаем, авторы выражают искреннюю признательность рецензентам – кандидатам юридических наук А. М. Цирину и С. К. Илию за полезные замечания и рекомендации по улучшению этого пособия.

Глава первая.
ПОНЯТИЕ И ВИДЫ КОРРУПЦИИ, КОРРУПЦИОННАЯ ПРЕСТУПНОСТЬ

§ 1. Сравнительная характеристика коррупции (советский и постсоветский периоды российской истории)

Коррупция как негативное социальное явление – извечный спутник человеческой цивилизации. Коррупция имманентна любому обществу, любому государству, вне зависимости от принадлежности его к тому или иному типу политического устройства. Справедливости ради следует отметить, что в тоталитарных государствах, т. е. государствах, преуспевших в установлении всеобъемлющего контроля над гражданами, распространенность коррупции существенно ограничена крайне высоким уровнем концентрации государственной власти и собственности. Так, для сталинского периода истории СССР характерна незначительная распространенность взяточничества. В 1956 г. (уже после смерти И. В. Сталина) в СССР было зарегистрировано 456 случаев взяточничества (менее 3 фактов на 100 тыс. осужденных должностных лиц), несмотря на то, что по действовавшему в тот период УК РСФСР 1926 г. подлежал ответственности существенно более широкий (в сравнении с закрепленным в примечаниях к ст. 285 УК РФ 1996 г.) круг лиц – от кладовщика и кассира до высших должностных лиц государства¹⁰. Само понятие «коррупция» использовалось исключительно для описания реалий капиталистических стран.

Вместе с тем вряд ли можно согласиться с распространенным в ранний постсоветский период мнением о том, что в СССР коррупция не исследовалась и с ней практически не боролись «несмотря на наличие достаточного количества уголовных дел откровенно коррупционной направленности»¹¹. Простой анализ показывает, что даже в период так называемого застоя и статистические, и реальные масштабы коррупции на несколько порядков были ниже современных.

Причины этого феномена не только в том, что в условиях реального социализма (со всеми его достоинствами и недостатками, в виде жесткого экономического планирования, уравниловки, привилегий, предоставляемых на период пребывания в должности, и т.п.) для подавляющего большинства чиновников отсутствовали (или почти отсутствовали) объективные возможности для незаконного обогащения, а у большей части населения не было лишнего рубля для подкупа, но и в том, что в массовом сознании излишнее имущество, тем более роскошь, воспринималось как зло. При этом преобладающая часть тех чиновников и иных служащих, которая жила «не по средствам», стыдилась своего богатства, вынужденно или по внутреннему убеждению.

В этой связи Советское государство обладало несомненно бóльшим арсеналом средств сдерживания коррупции в сравнении с современной Россией и подавляющим большинством современных государств.

Достижение того же качества синергии государственного и социального контроля над коррупцией в условиях капитализма (даже глубоко социализированного, обеспечивающего качественно более эффективное перераспределение «прибавочного продукта» ключевых собственников) нам представляется невозможным. Основная причина этого в том, что базовой идеей капитализма является культ прибыли (страсти обогащения), когда смысл жизненного успеха для всех и каждого сводится, по сути, к достижению наибольшего имущественного успеха.

В условиях, когда и успешность личности, и уровень процветания общества определяются преимущественно стоимостью принадлежащих им и создаваемых (или присваиваемых) ими материальных благ, никакими правовыми средствами (ограничением дискреционных полномочий, исключением из нормативных правовых актов оценочных понятий, детализацией ограничений и запретов, увеличением наказаний и даже вероятности их применения) существенно ограничить коррупцию, на наш взгляд, невозможно. Можно лишь добиться изменения ее форм, структуры, уровня латентности и опасности.

Из этого, однако, вовсе не следует, что тоталитарный капитализм, который в основном представлен полицейскими государствами, т. е. государствами, в которых полиция и другие властные институты всегда или почти всегда правы в споре с гражданином или компанией, не может достигать внушительных успехов в борьбе, прежде всего, с так называемой низовой коррупцией. Для таких государств, к которым нередко относят, в частности, Великобританию, Канаду, США, характерны не только развитая полицейская система, но и детальный административный контроль над поведением граждан (подданных) на основе широкой свободы усмотрения правоприменителя при решении вопроса о наличии или отсутствии признаков правонарушения. Так, с конца 1960-х гг. в США активно применяется поддержанное Верховным судом США право полицейского на задержание и обыск (stop and frisk) на основе так называемого разумного подозрения, основанного, например, на большом личном опыте сотрудника полиции. В рамках специальной программы «Stop-Question-and-Frisk program» и в соответствии с разд. 140.50 Уголовного-процессуального закона штата Нью-Йорк полиция штата в период с 2006 по 2012 г. ежегодно останавливала и обыскивала около 500 тыс. чел., до 90% из которых были признаны не нарушившими каких-либо правил¹².

Политический режим, господствовавший в СССР, нередко также именуемый тоталитарным, имел чрезвычайно развитую систему социального и государственного контроля за поведением граждан, одним из следствий которого был низкий уровень преступности, в частности убийств, который не достигнут в России и сегодня. Периоду «развитого социализма», господства коммунистической идеологии был свойственен всеобъемлющий партийный, государственный, медийный и общественный контроль.

Резко активизировавшийся после распада СССР переход от социализма к капитализму ни на начальном, ни на последующих этапах не сопровождался созданием новой системы государственного и общественного контроля над преступностью, который был бы эффективен на начальной стадии возврата к капиталистической модели социально-экономического развития. Ряд важных элементов такой системы (например, школьное воспитание) не восстановлен до настоящего времени.

С конца ХХ – начала ХХI в. в российском обществе возрождается культ наживы, уже не сдерживаемый некогда сильными традиционными конфессиями, укореняется практика использования властных полномочий для установления контроля, а затем присвоения некогда принадлежавших государству земли и имущественных комплексов, формируется олигархат, не ориентированный на защиту национальных интересов. Новая псевдоэлита, ориентированная на установление фактического контроля над государством для целей защиты собственных интересов в ущерб общенациональным, способствовала формированию неконкурентоспособной – долларозависимой, экспортно-сырьевой и «интеллектуально-сырьевой»¹³ экономики, что способствовало распределению большей части ресурсов для поддержки бизнеса через бюджетные механизмы, государственные и муниципальные закупки.

Данная модель экономики предопределила необходимость усиления контрольных функций государства, прежде всего в сфере расходования бюджетных средств, государственного и муниципального заказа, осуществления предпринимательской деятельности. Сформировалась громоздкая система контрольно-надзорных органов с объективно большим коррупциогенным потенциалом, который и сегодня предопределяет низкую эффективность госконтроля во многих сферах.

Осознание властью разрушительного влияния коррупции на экономику, общество и само государство, выразившееся в принятии в конце 2008 г. Федерального закона «О противодействии коррупции»¹⁴, предопределило потребность в качественном усилении функций антикоррупционного контроля и надзора во всех ветвях власти и институтах гражданского общества.

Сегодня Россия обладает, на наш взгляд, одним из наиболее развитых в сравнении с большинством других государств антикоррупционным законодательством и системой антикоррупционного контроля и надзора. Федеральное законодательство о противодействии коррупции помимо регламентации основ государственного и общественного контроля над коррупцией предусматривает достаточно детальное регулирование антикоррупционного мониторинга и антикоррупционной экспертизы нормативных правовых актов и их проектов, порядка декларирования доходов и расходов лиц, занимающих государственные должности, государственных и муниципальных служащих и части членов их семей, руководителей государственных и муниципальных учреждений, государственных корпораций и компаний, проведение конкурсных процедур по замещению вакантных должностей государственной и муниципальной службы, установление специальных квалификационных требований к лицам, претендующим на их замещение, и многое другое¹⁵. Особое место в системе государственного контроля над коррупцией занимает президентский контроль, который в силу ряда причин является сегодня наиболее эффективной формой антикоррупционного контроля.

Изучение этиологии современной системы борьбы с коррупцией в нашей стране показывает, что в значительной степени она формировалась не только под влиянием международной антикоррупционной кооперации в условиях глобального рынка, но и как ответная реакция на привнесение, а в некоторых случаях и насаждение коррупционных технологий взаимодействия власти и бизнеса, которые были «импортированы» нашей страной вместе с институтами политического, экономического и правового устройства западных демократий (престижные деловые клубы, подразделения для взаимодействия с органами власти, эксклюзивные мероприятия для чиновников, включение чиновников в органы управления крупнейших компаний, обезличенные карточные счета в банках, особые формы благотворительности по «рекомендации» властей и многое другое). Суть этого «импортного продукта» заключается в обеспечении внешней легитимности, внешней справедливости и такого же внешнего благочестия.

В новейшее время именно западные демократии первыми начали страдать от масштабной всепроникающей коррупции (которая закономерно ведет к монополизации рынка и политической власти узким кругом лиц) и первыми начали предлагать собственное видение форм борьбы с коррупцией¹⁶.

В этой связи нет ничего удивительного в том, что основным приоритетом такой борьбы стало создание и распространение этого видения в форме международных стандартов борьбы с коррупцией, прежде всего, на те страны, за рынки которых конкурировали крупнейшие транснациональные компании (одновременно являющиеся крупнейшими налогоплательщиками в большинстве западных демократий) и на которые могло быть оказано мягкое давление извне в силу их готовности к сотрудничеству.

Первым следствием восприятия международных стандартов борьбы с коррупцией является ограничение общедоступности коррупционных методов ведения бизнеса, наиболее диких, очевидных форм коррупции, снижение коррупционных барьеров, препятствующих развитию малого бизнеса, уменьшение распространенности отдельных форм низовой коррупции.

Впервые этот подход на международном уровне был реализован с принятием 21 ноября 1997 г. Организацией экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) Конвенции по борьбе с подкупом иностранных должностных лиц при осуществлении международных коммерческих сделок. Несмотря на то что России еще в 2010 г. было отказано во вступлении в эту организацию, наша страна в 2012 г. присоединилась к ней¹⁷.

Позднее (27 января 1999 г.) в г. Страсбурге Совет Европы принял Конвенцию об уголовной ответственности за коррупцию и, учитывая «беспокойство, связанное с устойчивым развитием», учредил 1 мая того же года Группу государств против коррупции (Group of States Against Corruption, GRECO) для осуществления мониторинга за соблюдением государствами – членами антикоррупционных норм Совета Европы. На сегодня в GRECO входят 48 европейских государств и США. Россия присоединилась к ней 1 февраля 2007 г.¹⁸ С этого времени государственные институты, законодательство и правоприменение нашей страны подвергаются систематическому антикоррупционному мониторингу, и Россия регулярно отчитывается об устранении выявленных недостатков. Как отмечено на официальном сайте организации, «GRECO полагается на модель взаимной оценки и давления со стороны коллег, а не на модель санкций»¹⁹.

§ 2. Определения понятия коррупции в науке и деловом обороте. Отличие коррупции от лоббизма

Одной из проблем противодействия коррупции на международном уровне является отсутствие единственного (универсального) определения понятия коррупции (термина коррупции). Введение такой дефиниции в международную практику способствовало бы не только созданию мировой системы мониторинга коррупции как сложного негативного социального феномена, но и унификации национальных систем предупреждения коррупции с учетом того, что коррупция может иметь форму не только преступления или административного правонарушения, но и гражданско-правового деликта, а также аморального поведения, не запрещенного законом. Отчасти этим фактом объясняется феномен, когда, несмотря на наличие в принятых на сегодня международных конвенциях ООН, ЕС и ОЭСР описательно-перечислительных определений понятия коррупции, ряд международных организаций предпочитает использовать собственное понимание коррупции, отраженное в компактных родовых определениях.

Так, Всемирный банк определяет коррупцию как «злоупотребление государственной властью ради личной выгоды»²⁰. Неправительственная организация «Трансперенси интернэшнл» предлагает понимать под коррупцией «злоупотребление доверенной властью для личной выгоды»²¹. Такое понимание весьма близко распространенному в научной литературе Старого и Нового Cвета пониманию коррупции, которое одним из первых предложил Р. Клитгард (Институт современных исследований, США): «коррупция – это монополия, плюс свобода действий, минус ответственность»²². Приведенные выше дефиниции понятия коррупции, на наш взгляд, трудно назвать всеобъемлющими, поскольку в них (включая определение, предложенное Р. Клитгардом) коррупция ограничивается исключительно публичным сектором и представляется как феномен саморазвращения власти, в котором нет места тем, кто подкупает представителей власти.

Сходное восприятие коррупции на протяжении длительного времени доминировало и в отечественной лексикографической литературе:

• «коррупция, ж. (латин. corruptio – порча) (публиц.) – подкуп, соблазнение, развращение взятками (должностных лиц)»²³;

• «коррупция – подкуп взятками, продажность должностных лиц, политических деятелей»²⁴;

• «коррупция – моральное разложение должностных лиц и политиков, выражающееся в незаконном обогащении, взяточничестве, хищении и срастании с мафиозными структурами»²⁵;

• «коррупция – это преступление, заключающееся в прямом использовании должностным лицом прав, предоставленных ему по должности, в целях личного обогащения. Коррупцией называют также подкуп должностных лиц, их продажность. Коррупция известна всем видам эксплуататорских государств, но особенно широкое распространение ее присуще империалистическому государству; она характерна для буржуазного государственного аппарата и парламента…»²⁶;

• «коррупция – прямое, беззастенчивое, хищническое использование служебного положения, прав и возможностей, связанных с ним, в целях личной наживы, продажность должностных лиц»²⁷;

• «коррупция [коррупция] ж. – подкуп, продажность должностных лиц, политических деятелей и т.п.»²⁸;

• «коррупция – разложение экономической и политической систем в государстве, выражающееся в продажности должностных лиц и общественных деятелей»²⁹.

Представленные определения понятия коррупции, так же как и приведенные выше, не охватывают различные формы коррумпирующего поведения³⁰.

Для понимания сущности коррупции важно отграничивать ее от лоббизма как легальной деятельности. Тем более что регламентация лоббизма была включена в Национальный план противодействия коррупции на 2014–2015 гг., которым Правительству РФ было поручено до 1 марта 2015 г. подготовить закон о лоббизме и определиться с ведомством, которое займется последовательным введением в практику института лоббизма и позаботится о кадровом усилении этого направления работы³¹. На протяжении длительного времени тысячи граждан и юридических лиц в нашей стране (в частности, ассоциации юристов и предпринимателей, их члены) открыто лоббируют, т. е. предлагают и продвигают в государственной власти частные общественные интересы в форме проектов нормативных актов, предложений об изменении функций органов власти, идей, имеющих юридическое значение. В этой связи под лоббированием обычно понимается влияние лиц, не наделенных властными полномочиями на принятие органами власти, их должностными лицами тех или иных решений, входящих в их компетенцию³².

В литературе можно встретить и иное понимание лоббизма – как контакта лоббиста (гражданина) с государственным должностным лицом, который осуществляется в интересах третьего лица в целях влияния на нормотворческое или правоприменительное, в том числе судебное, решение посредством проведения безвозмездных юридических консультаций через деятельность политических партий³³. Ключевым признаком данного определения понятия лоббизма является безвозмездность таких контактов для чиновника, т. е. отсутствие какого-либо прямого или косвенного вознаграждения или обещания такого вознаграждения за поддержку предложений лоббиста. Последнее превращает лоббистское влияние в ту или иную форму активной коррупции.

Все попытки законодательного регулирования лоббизма в нашей стране терпели фиаско. Более того, Генеральная прокуратура Российской Федерации в июне 2014 г. предлагала ввести уголовную ответственность за лоббизм. По состоянию на 2018 г. нормативные акты, специально регулирующие лоббизм, в России на федеральном уровне отсутствовали. Правовой основой лоббизма фактически являются нормы Конституции Российской Федерации: п. 1 ст. 30 («каждый имеет право на объединение, включая право создавать профессиональные союзы для защиты своих интересов. Свобода деятельности общественных объединений гарантируется»), п. 2 ст. 45 (право каждого гражданина защищать свои права и свободы всеми способами, не запрещенными законом), ст. 33 («граждане Российской Федерации имеют право обращаться лично, а также направлять индивидуальные и коллективные обращения в государственные органы и органы местного самоуправления»).

Численность российских лоббистов точно нельзя определить, так как в России (в отличие от США) нет системы их регистрации и обязательной отчетности. К крупным лоббистским организациям России исследователи относят Торгово-промышленную палату России, а также такие крупные общественные организации, как Российский союз промышленников и предпринимателей, Всероссийский союз страховщиков, Совет по внешней и оборонной политике, Федерацию независимых профсоюзов России.

Во многих странах, где лоббизм давно узаконен (в частности, в США и Великобритании), граница между лоббизмом и коррупцией настолько тонка, что ее не перейти почти невозможно. Так, по мнению некоторых европейских экспертов, принятая в США модель лоббирования так близка к коррупции, что России было бы опасно ее заимствовать. К крупнейшим лоббистам в США, в частности, относятся корпорации военно-промышленного комплекса. Упоминавшаяся «Локхид Мартин», по некоторым оценкам, потратила на подкуп федеральных чиновников и членов Конгресса в 2009 г. – 13,7 млн долл., в 2010 г. – 10 млн долл.³⁴

При этом нельзя утверждать, что лишь в США или Великобритании лоббирование представителями бизнеса этих стран своих частных интересов, если они совпадают с национальными интересами этих стран, практически никогда не рассматривается в качестве коррупции. Другое дело, что в таком понимании различий между коррупцией и лоббизмом нередко отказывают другим странам (в частности, России), объявляя нарушением международных антикоррупционных стандартов и даже терроризмом любые формы продвижения экономических интересов бизнеса третьих стран в своих парламентах и правительствах.

§ 3. Конвенционные и национальное определения понятия коррупции: сравнительный анализ

Сравнение определений понятия «коррупция» в международных правовых актах (конвенционных определений) и соответствующего определения, закрепленного в российском законодательстве (национального определения), позволяет не только лучше уяснить различия в подходах и, соответственно, меру их тождественности, но и уточнить пределы международного сотрудничества России в вопросах борьбы с коррупцией, в том числе ее трансграничными проявлениями.

Важным событием, способствовавшим продвижению к разработке всеобъемлющего определения родового понятия коррупции, стало принятие в 1999 г. Конвенции Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию (ратифицирована Россией 25 июля 2006 г.), в которой названы и определены 13 видов коррупционных преступлений, 10 из которых связаны с активным и пассивным подкупом в государственном и частном секторах³⁵.

Понимание коррупции не только как совокупности преступлений, обладающих признаками коррупции, но и как гражданско-правовых деликтов было привнесено в сферу международно-правового регулирования борьбы с коррупцией Конвенцией Совета Европы о гражданско-правовой ответственности за коррупцию 1999 г. В ст. 2 данной Конвенции была предпринята первая последовательная попытка сформулировать определение родового (для целей данной Конвенции) понятия коррупции как требования, предложения, предоставления или принятия, прямо или косвенно, взятки или другого недолжного преимущества, которое извращает надлежащее исполнение обязанностей получателем взятки или недолжного преимущества.

Новый шаг в понимании сложной многосубъектной природы коррупции, многообразия ее форм и многоуровневости (с правовой точки зрения) ее антисоциального содержания был сделан с принятием Конвенции ООН против коррупции (резолюция 58/4 Генеральной Ассамблеи ООН 31 октября) и подписанием 9–11 декабря 2003 г. в г. Мериде (Мексика)³⁶.

Активная работа над проектом данной Конвенции началась сразу же после принятия 15 ноября 2000 г. другой глобальной Конвенции – Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности³⁷. Несмотря на отсутствие в Конвенции ООН против коррупции компактного определения родового понятия коррупции, анализ ее главы III «Криминализация и правоохранительная деятельность» позволяет составить описательно-перечислительное определение рассматриваемого понятия путем включения в нее таких форм коррупции, как: 1) подкуп национальных публичных должностных лиц (ст. 15); 2) подкуп иностранных публичных должностных лиц и должностных лиц публичных международных организаций (ст. 16); 3) хищение, неправомерное присвоение или иное нецелевое использование имущества публичным должностным лицом (ст. 17); 4) злоупотребление влиянием в корыстных целях (ст. 18); 5) злоупотребление служебным положением (ст. 19); 6) незаконное обогащение (ст. 20); 7) подкуп в частном секторе (ст. 21); 8) хищение имущества в частном секторе (ст. 22); 9) отмывание доходов от преступлений (ст. 23). Несмотря на то что данное опредление понятия коррупции нельзя назвать всеобъемлющим, именно на его основе, на наш взгляд, вполне удовлетворительно может быть решена эта проблема.

Сегодня же, при выработке национальных стратегий и планов борьбы с коррупцией, государства (в том числе Россия) вынуждены формировать собственное понимание родовых признаков коррупции.

В принятом 25 декабря 2008 г. Федеральном законе «О противодействии коррупции» коррупция определена как злоупотребление служебным положением, дача взятки, получение взятки, злоупотребление полномочиями, коммерческий подкуп либо иное незаконное использование физическим лицом своего должностного положения вопреки законным интересам общества и государства в целях получения выгоды в виде денег, ценностей, иного имущества или услуг имущественного характера, иных имущественных прав для себя или для третьих лиц либо незаконное предоставление такой выгоды указанному лицу другими физическими лицами; а равно совершение указанных деяний, от имени или в интересах юридического лица³⁸.

Данное определение отличается от дефиниций, которые были закреплены в том или ином виде в ранее ратифицированных Россией Конвенции Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию, Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности, которую по праву можно считать и антикоррупционной³⁹, Конвенции ООН против коррупции.

Основные различия, по нашему мнению, заключаются в следующем.

1. Предметом подкупа государственных (публичных) должностных лиц и лиц, выполняющих управленческие функции в частном секторе, по смыслу ст. 2–11, 15, 16 и 21 Конвенции Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию и ст. 8 Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности может быть любое неправомерное преимущество, в том числе неимущественного характера.

2. Другое отличие предполагает возможность признания субъектом коррупции наряду с должностным лицом лица, «оказывающего публичную услугу» – ст. 8 Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности (например, нотариальные услуги, услуги юридической помощи, информационную помощь в целях обеспечения оказания государственных и муниципальных услуг).

3. Статья 10 той же Конвенции допускает возможность установления уголовной ответственности юридических лиц за коррупцию, которая в настоящее время не предусмотрена УК РФ⁴⁰.

На наш взгляд, содержащееся в Федеральном законе «О противодействии коррупции» определение понятия «коррупция» необходимо уточнить с учетом не только положений ратифицированных Россией антикоррупционных конвенций, но и норм, закрепеленных в статьях Особенной части УК РФ, предусматривающих отвественность за коррупционные преступления. В частности, следует учитыть значительное расширение российским законодателем перечня коррупционных преступлений в последние годы. На 1 октября 2018 г. им были криминализованы 55 видов коррупционных общественно опасных деяний, из которых 5 видов – в 2017–2018 гг.: 1) незаконные выдача и получение избирательного бюллетеня, бюллетеня для голосования на референдуме (ст. 142²); 2) злоупотребление должностными полномочиями при выполнении государственного оборонного заказа (ст. 285⁴), 3) злоупотребление полномочиями при выполнении государственного оборонного заказа (ст. 201¹), 4) злоупотребления в сфере закупок товаров, работ, услуг для обеспечения государственных или муниципальных нужд (ст. 200⁴); 5) подкуп работника контрактной службы, контрактного управляющего, члена комиссии по осуществлению закупок (ст. 200⁵)⁴¹.

Как показывает анализ, законодатели отдельных бывших республик СССР сегодня применяют и иные модели имплементации международных антикоррупционных стандартов. Так, в ст.368-4 УК Республики Украины украинский законодатель принял решение объединить нормы об ответственности за подкуп в коммерческом и некоммерческом секторах и одновременно: 1) с одной стороны, ограничить круг специальных субъектов коммерческого подкупа в виде лиц, выполняющих управленческие функции в коммерческих и иных организациях (в сравнении с кругом субъектов преступления, предусмотренного ст. 204 УК РФ), лишь лицами, предоставляющими публичные услуги; а с другой – расширить круг подкупаемых, включив него аудиторов, нотариусов, оценщиков, других лиц, которые не являются государственными служащими, должностными лицами местного самоуправления, но осуществляют профессиональную деятельность, связанную с предоставлением публичных услуг, в том числе услуг эксперта, арбитражного управляющего, независимого посредника, члена трудового арбитража, третейского судьи.

Отметим и разницу в предмете преступления. Предметом преступления, предусмотренного ст. 368-4 УК Украины, выступают, согласно примечанию к ст. 364-1, также и нематериальные активы. Эта идея давно и неоднократно предлагалась российскими экспертами.

В отличие от п. 1 примечания к ст. 201 УК РФ, где дается легальное определение специального субъекта ряда составов данной главы – управленцев коммерческой организации, в примечании к ст. 364-1 УК Украины раскрывается не менее важное для понимания содержания схожих составов преступлений понятие «неправомерная выгода».

Очевидно, что процесс разработки единого (универсального) определения понятия коррупции на сегодня не завершен ни на уровне доктринального, ни на уровне легального толкования⁴². Расхождения теоретических воззрений на понимание сущности и разнообразие проявлений коррупции остаются.

Авторы не могут согласиться с позицией отдельных исследователей о необходимости отнесения к коррупционным проявлениям вымогательства в местах лишения свободы среди осужденных (внутритюремный рэкет)⁴³. Вымогательство среди осужденных, основанное на власти тюремных авторитетов, нельзя сравнивать с распространенным вымогательством взяток у осужденных представителями администрации исправительных учреждений, которое нередко осуществляется в виде промысла (взятки как основной или существенный дополнительный источник дохода). Вымогательство среди осужденных не наносит вреда авторитету государственной власти и государственной службы (разве что косвенно) и, соответственно, коррупцией не является. Как и поборы-подношения технического персонала (дворников, уборщиц, швейцаров, горничных), если только они не совершаются с согласия должностных лиц исправительных учреждений. Действия «воров в законе» или «смотрящих за зонами», собирающих дань (в отсутствие сговора с должностными лицами уголовно-исполнительной системы) в нарушение неписаных традиций воровского мира (например, в случае присвоения средств «общака») могут подрывать авторитет только воровской, т. е. незаконной власти. Интересы такой власти, разумеется, не подлежат уголовно-правовой охране. Как и любой иной власти, присвоившей полномочия государственной или муниципальной власти в нарушение Конституции Российской Федерации.

19 апреля 2016 г. Конституционный Суд РФ впервые разрешил не исполнять решение ЕСПЧ, связанное с предоставлением лицам, осужденным за преступления и отбывающим наказания в условиях лишения свободы, избирательных прав, т. е. прав на формирование органов власти⁴⁴.

В этой связи авторы не могут разделить оценки тех исследователей, которые считают, что «анализ основополагающих международных документов по противодействию коррупции дает основание относить деятельность лидеров организованных объединений, осужденных в местах лишения свободы, к коррупционной»⁴⁵.

Равно как и утверждение о том, что «положения отечественного закона отражают основные характеристики коррупции в понимании международных документов и ее основные признаки – корыстную заинтересованность и использование в этих целях служебного положения»⁴⁶, поскольку согласно международным актам корысть (стремление к незаконному обогащению) не рассматривается как обязательный признак всех коррупционных правонарушений.

§ 4. Виды коррупционных нарушений и ответственности за коррупционные правонарушения

Анализ международных антикоррупционных актов и национального антикоррупционного законодательства позволяет сделать вывод о значительном разнообразии форм коррупции, обусловленных наличием или отсутствием признаков подкупа, статусом коррумпируемого и коррумпирующего лиц, отнесением коррупции к государственному, муниципальному или негосударственному сектору, масштабом проявления (федеральным, региональным, локальным, объектовым) коррупции, наличием или отсутствием у коррупционных правонарушений транснационального характера.

Все коррупционные нарушения могут быть разделены на два вида: 1) коррупционные нарушения в форме исключительно этических отклонений (аморальных проступков) – поведения, не влекущего юридической ответственности, и 2) коррупционные нарушения в форме правонарушений – поведения, влекущего юридическую ответственность.

Примером этических нарушений может служить совершение публичным лицом действий, которые хотя и не запрещены законом или иным нормативным правовым актом, но создают впечатление о возможной коррумпированности (судья в перерыве судебного заседания обедает с представителем одной из сторон рассматриваемого им дела; чиновник соглашается воспользоваться машиной лица, в интересах которого будет совершать юридически значимые действия; руководитель принимает на работу знакомых, свойственников, дальних родственников; и т.п.).

Коррупционные правонарушения разделяются на четыре основных вида: 1) гражданско-правовые деликты; 2) дисциплинарные проступки; 3) административные правонарушения; 4) преступления.

Определения понятий «коррупционный гражданско-правовой деликт», «коррупционное дисциплинарное правонарушение», «коррупционное административное правонарушение», «коррупционное преступление», как и перечни соответствующих видов коррупционных правонарушений, законодательно не закреплены⁴⁷, и некоторые иные законодательно не закреплены, что является актуальной проблемой.

Гражданско-правовые коррупционные деликты – это обладающие признаками коррупции и не являющиеся преступлениями, административно-правовыми правонарушениями и дисциплинарными проступками нарушения правил дарения (гл. 32 ГК РФ), а также нарушения порядка предоставления услуг (гл. 39 ГК РФ)⁴⁸.

Дисциплинарные коррупционные проступки – это обладающие признаками коррупции и не являющиеся преступлениями и административными правонарушениями служебные проступки, за которые установлена дисциплинарная ответственность.

К дисциплинарным коррупционным проступкам, в частности, относится нарушение государственным гражданским служащим запретов, установленных антикоррупционным законодательством (ст. 17 Федерального закона «О государственной гражданской службе Российской Федерации»⁴⁹), в частности: а) получать в связи с исполнением должностных обязанностей вознаграждение; б) использовать в целях, не связанных с исполнением должностных обязанностей, средства материально-технического и иного обеспечения, другое государственное имущество, а также передавать их другим лицам, и др.

Административные коррупционные правонарушения – это обладающие признаками коррупции и не являющиеся преступлениями и дисциплинарными проступками правонарушения, за которые установлена административная ответственность.

К административным коррупционным правонарушениям следует отнести такие предусмотренные КоАП РФ⁵⁰ правонарушения (в случае, если они не содержат признаков преступлений), как:

• подкуп избирателей, участников референдума, либо осуществление в период избирательной кампании, кампании референдума благотворительной деятельности с нарушением законодательства о выборах и референдумах (ст. 5.16 КоАП);

• непредоставление или неопубликование отчета, сведений о поступлении и расходовании средств, выделенных на подготовку и проведение выборов, референдума (ст. 5.17 КоАП);

• незаконное использование денежных средств при финансировании избирательной кампании кандидата, избирательного объединения, деятельности инициативной группы по проведению референдума, иной группы участников референдума (ст. 5.18 КоАП);

• незаконное финансирование избирательной кампании, кампании референдума, оказание запрещенной законом материальной поддержки, связанной с проведением выборов, референдума, выполнение работ, оказание услуг, реализация товаров бесплатно или по необоснованно заниженным (завышенным) расценкам (ст. 5.20 КоАП);

• использование преимуществ должностного или служебного положения в период избирательной кампании, кампании референдума (ст. 5.45 КоАП);

• незаконное вознаграждение от имени юридического лица (ст. 19.28 КоАП РФ); и др.⁵¹

Коррупционная сущность свойственна и административному правонарушению, предусмотренному ст. 5.16 КоАП: подкупаемые избиратели должны опосредованно действовать в интересах третьей стороны – голосовать за конкретных публичных лиц и их представителей.

§ 5. Статистическое наблюдение преступлений коррупционной направленности

Как уже отмечалось, следует отличать разработанное в теории уголовного права понятие «коррупционное преступление» и перечень коррупционных преступлений и нормативно определенное понятие «преступление коррупционной направленности» и перечень таких преступлений⁵². По состоянию на 25 декабря 2018 г. 81 состав преступлений на основании Перечня № 23 указания Генпрокуратуры России № 853/11, МВД России № 5 от 25 декабря 2018 г. «О введении в действие перечней статей Уголовного кодекса Российской Федерации, используемых при формировании статистической отчетности» отнесен к преступлениям коррупционной направленности⁵³.

В п. 1 названного выше перечня № 23 перечислены признаки преступлений коррупционной направленности, к которым отнесены следующие обязательные требования:

1) наличие надлежащего субъекта уголовно наказуемого деяния, относящегося а) к одной из категорий должностных лиц, указанных в примечаниях к ст. 285 УК РФ⁵⁴, или б) к одной из категорий лиц, выполняющих управленческие функции в коммерческой или иной организации, действующих от имени и в интересах юридического лица, а также в некоммерческой организации, не являющейся государственным органом, органом местного самоуправления, государственным или муниципальным учреждением, указанным в примечаниях к ст. 201 УК РФ;

2) наличие связи «деяния со служебным положением субъекта, отступлением от его прямых прав и обязанностей»⁵⁵;

3) наличие у субъекта корыстного мотива (деяние связано с получением им имущественных прав и выгод для себя или для третьих лиц);

4) совершение преступления только с прямым умыслом.

В том же пункте рассматриваемого перечня № 23 сделана оговорка о том, что «исключением являются преступления, хотя и не отвечающие указанным требованиям, но относящиеся к коррупционным в соответствии с ратифицированными Российской Федерацией международно-правовыми актами и национальным законодательством⁵⁶, а также связанные с подготовкой условий для получения должностным лицом, государственным служащим и муниципальным служащим, а также лицом, выполняющим управленческие функции в коммерческой или иной организации, выгоды в виде денег, ценностей, иного имущества или услуги имущественного характера, иных имущественных прав либо незаконного представления такой выгоды».

Из этой оговорки следует, что понятие «коррупционное преступление» шире по объему понятия «преступление коррупционной направленности». Таким образом, указанный ниже перечень нельзя считать исчерпывающим перечнем коррупционных преступлений со всеми вытекающими из этого вывода следствиями для организации статистического учета коррупционной преступности.

В п. 2 перечня № 23 дан не только конкретный перечень преступлений коррупционной направленности и норм об ответственности за их совершение, закрепленных в статьях Особенной части УК РФ, но и приведена классификация таких преступлений. Согласно рассматриваемому указанию, выделены 3 группы⁵⁷ преступлений коррупционной направленности.

I. Преступления, относящиеся к преступлениям коррупционной направленности без дополнительных условий, ответственность за которые предусмотрена: ст. 141.1, 184, п. «б» ч. 3 ст. 188, ст. 200.5, 201.1, 204, 204.1, 204.2, п. «а» ч. 2 ст. 226.1, п. «б» ч. 2 ст. 229.1, ст. 289, 290, 291, 291.1, 291.2 УК РФ.

II. Преступления, относящиеся к перечню при наличии определенных условий:

а) преступления, относящиеся к перечню при наличии в статистической карточке основного преступления отметки о его коррупционной направленности: ст. 174, 174.1, 175, ч. 3 ст. 210 УК РФ;

б) преступления, относящиеся к перечню в соответствии с международными актами при наличии в статистической карточке основного преступления отметки о его коррупционной направленности: ст. 294, 295, 296, 302, 307, 309 УК РФ;

в) преступления, относящиеся к перечню при наличии в статистической карточке отметки о совершении преступления с корыстным мотивом: п. «а» и «б» ч. 2 ст. 141, ч. 2 ст. 142, ст. 170, 200.4, 201, 202, ч. 2 и 21 ст. 258.1, ст. 285, 285.1, 285.2, 285.3, 285.4, ч. 1 и 2 и п. «в» ч. 3 ст. 286, ст. 292, ч. 3 ст. 299, ч. 2 и 4 ст. 303, ст. 305 УК РФ;

г) преступления, относящиеся к перечню при наличии в статистической карточке отметки о совершении преступления должностным лицом, государственным служащим и муниципальным служащим, а также лицом, выполняющим управленческие функции в коммерческой или иной организации: ч. 4 ст. 188, п. «в» ч. 3 ст. 226, ч. 3 ст. 226.1, ч. 2 ст. 228.2, п. «в» ч. 2 ст. 229, ч. 3 и 4 ст. 229.1 УК РФ;

д) преступления, относящиеся к перечню при наличии в статистической карточке отметки о совершении преступления должностным лицом, государственным служащим и муниципальным служащим, а также лицом, выполняющим управленческие функции в коммерческой или иной организации, и с корыстным мотивом: ч. 3 и 4 ст. 183, п. «б» ч. 4 ст. 228.1, п. «б» ч. 2 ст. 228.4, ч. 3 ст. 256, ч. 2 ст. 258, ч. 3 и 31 ст. 258.1, п. «в» ч. 2 и ч. 3 ст. 260, ч. 1 и 3 ст. 303, ст. 322.1, 322.2, 322.3 УК РФ;

д1) преступления, отнесение которых к перечню зависит от даты возбуждения уголовного дела при наличии в статистической карточке отметки о совершении преступления должностным лицом, государственным служащим и муниципальным служащим, а также лицом, выполняющим управленческие функции в коммерческой или иной организации, и с корыстным мотивом: п. «б» ч. 3 ст. 228.1 УК РФ;

е) преступления, относящиеся к перечню при наличии в статистической карточке отметок о коррупционной направленности преступления, о совершении преступления должностным лицом, государственным служащим и муниципальным служащим, а также лицом, выполняющим управленческие функции в коммерческой или иной организации, с использованием своего служебного положения: ч. 3, 4, 5, 6 и 7 ст. 159, ч. 3 и 4 ст. 159.1, ч. 3 и 4 ст. 159.2, ч. 3 и 4 ст. 159.3, ст. 159.4 (данная статья утратила силу в соответствии с Федеральным законом от 3 июля 2016 г. № 325-ФЗ)⁵⁸, ч. 3 и 4 ст. 159.5, ч. 3 и 4 ст. 159.6, ч. 3 и 4 ст. 160, ч. 3 и 4 ст. 229 УК РФ;

ж) преступления, относящиеся к перечню при наличии в статистической карточке отметки о совершении преступления должностным лицом, государственным служащим и муниципальным служащим, а также лицом, выполняющим управленческие функции в коммерческой или иной организации, с использованием своего служебного положения и с корыстным мотивом: ч. 5 ст. 2281 УК РФ.

III. Преступления, которые могут способствовать совершению преступлений коррупционной направленности, относящиеся к перечню при наличии в статистической карточке сведений о совершении преступления, связанного с подготовкой, в том числе мнимой, условий для получения должностным лицом, государственным служащим и муниципальным служащим, а также лицом, выполняющим управленческие функции в коммерческой или иной организации, выгоды в виде денег, ценностей, иного имущества либо незаконного представления такой выгоды: ст. 159, 159.1, 159.2, 159.3, 159.4 (данная статья утратила силу в соответствии с Федеральным законом от 3 июля 2016 г. № 325-ФЗ), 159.5, 159.6 (за исключением случаев, указанных в п. 3.6 Перечня № 23), ст. 169, 178, 179 УК РФ.

Вопросы для самоконтроля

1. В чем причина того, что реальные масштабы коррупции современной России на несколько порядков выше коррупции советского периода?

2. В чем заключается основное отличие коррупции от лоббизма?

3. Какие международно-правовые акты можно выделить в сфере противодействия коррупции?

4. Каким инструментарием располагает Конвенция ООН против коррупции?

5. Что представляет собой коррупция с доктринальных и отечественных законодательных позиций, каковы ее формы?

6. Чем регламентируется дефиниция «преступления коррупционной направленности» и каково ее содержание?

Источники

1. Конституция Российской Федерации от 12 декабря 1993 г. // РГ. 1993. 25 дек.

2. Конвенция Организации Объединенных Наций против коррупции от 31 октября 2003 г. // СПС «КонсультантПлюс».

3. Конвенция Организации Объединенных Наций против транснациональной организованной преступности от 15 ноября 2000 г. // СПС «КонсультантПлюс».

4. Конвенция Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию (ЕТС № 173), совершенная в Страсбурге 27 января 1999 г. // СПС «Консультант Плюс».

5. Конвенция Совета Европы о гражданско-правовой ответственности за коррупцию 1999 г. (ЕТС № 174), совершенная в Страсбурге 4 ноября 1999 г. // https://www.coe.int/ru/web/conventions/full-list/-/conventions/rms/090000168007f58d.

6. Уголовный кодекс Российской Федерации от 13 июня 1996 г. № 63-ФЗ // СЗ РФ. 1995. № 25. Ст. 2954.

7. Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях от 30 декабря 2001 г. № 195-ФЗ // РГ. 2001. 31 дек.

8. Гражданский кодекс Российской Федерации (часть вторая) от 26 января 1996 г. № 14-ФЗ // СЗ РФ. 1996. № 5. Ст. 410.

9. Федеральный закон от 25 декабря 2008 г. № 273-ФЗ «О противодействии коррупции» // РГ. 2008. 30 дек.

10. Федеральный закон от 27 июля 2004 г. № 79-ФЗ «О государственной гражданской службе Российской Федерации» // РГ. 2004. 31 июля.

11. Указание Генеральной прокуратуры Российской Федерации №853/11 и МВД России № 5 от 25 декабря 2018 г. «О введении в действие перечней статей Уголовного кодекса Российской Федерации, используемых при формировании статистической отчетности» // СПС «КонсультантПлюс».

Глава вторая.
КРИМИНОЛОГИЧЕСКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА КОРРУПЦИИ

§ 1. Состояние, динамика, тенденции современной коррупционной преступности

В основу анализа состояния преступности коррупционной направленности поставлены, прежде всего, статистические показатели форм федерального статистического наблюдения № 1-КОРР и 4-ЕГС, ведомственной отчетности – формы К и 11-Стат (613).

В 2017 г. в России было зарегистрировано 29 634 преступления коррупционной направленности⁵⁹, из которых на долю преступлений, связанных со взяточничеством, приходилось 12 111 (в том числе на получение взятки – 3188, дачу взятки – 2272, посредничество во взяточничестве – 810 и мелкое взяточничество – 5841)⁶⁰. Основную часть коррупционных преступлений (85–87%) в России составляют взятки, хищения путем мошенничества либо присвоения вверенного имущества и служебные подлоги. В 2017 г. данный показатель достиг 89,8%.

В настоящее время динамика коррупционной преступности в России нестабильна (рис. 2). Так, в 2011 г. было выявлено 40,4 тыс. преступлений коррупционной направленности. В 2012 г. их число резко возросло и составило 49,5 тыс. случаев. В 2013–2014 гг. наблюдалась прямо противоположная тенденция: показатели подобных преступлений значительно снижались соответственно до 42,5 тыс. и до 32,2 тыс. фактов (–24,5% к 2013 г.). В 2015–2016 гг. их количество стабилизировалось на показателе 32 тыс. преступлений, а средний уровень коррупционной преступности стабилизировался на уровне 1,4–1,7% от всех зарегистрированных преступлений. При этом количество лиц, привлеченных к уголовной ответственности в 2011–2012 гг., было в 3,5–4,5 раза, а в 2013–2015 гг. в 2,5–2–1,8 раза меньше, чем самих деяний. В 2016–2017 гг. этот разрыв снова стал увеличиваться и достиг соответственно 2,5–2,8 кратного увеличения (в 2017 г. за 29,6 тыс. преступлений коррупционной направленности привлечены к ответственности 10,5 тыс. лиц).

Рис. 1. Структура преступлений коррупционной направленности (Россия, 2017 г.)

Анализ семилетней динамики преступности коррупционной направленности (2011–2017 гг.) позволяет сделать вывод о наметившейся с 2013 г. общей тенденции снижения числа регистрируемых преступлений рассматриваемого вида и лиц, их совершающих. Следует отметить, что сокращались не только абсолютные показатели рассматриваемых преступлений, но и относительные. Так, удельный вес данных преступлений сократился с 2,2% в 2012 г. до 1,9% в 2013 г., 1,5% в 2014 г. и 1,4% в 2017 г.

Сопоставление числа зарегистрированных за последнее десятилетие фактов получения взятки (ст. 290 УК РФ) и числа выявленных должностных лиц, их совершивших, также приводит к выводу о том, что взяткополучатели выявляются лишь по каждому второму-третьему факту регистрации получения взятки. Осуждаются взяткополучатели лишь по каждому 4-му делу. Чем значительнее разрыв между числом зарегистрированных фактов соответствующих преступлений и числом выявленных и осужденных за их совершение взяткополучателей в сторону уменьшения последнего, тем больше оснований для вывода о наличии серьезных недостатков в работе правоохранительных органов по выявлению и пресечению взяточничества.

Рис. 2. Динамика зарегистрированной преступности коррупционной направленности (Россия, 2011–2017 гг.)

Особое внимание следует уделять анализу соотношения числа лиц, выявленных в связи с совершением преступлений, ответственность за которые предусмотрена ст. 290 УК РФ (получение взятки) и числом осужденных за них лиц.

Как показывает анализ данных уголовной статистики и результатов криминологических исследований, разница между этими показателями (как и между числом выявленных преступлений и числом осужденных за них лиц по другим составам преступлений коррупционной направленности) может быть весьма значительной: с 2005 по 2017 г. этот разрыв существенно уменьшился.

Полуторакратные-двукратные темпы роста числа наиболее опасных зарегистрированных проявлений коррупции в начале 2000-х, сменились 5–8% ежегодным приростом в 2005–2009 гг. К сожалению, на фоне роста объемов антикоррупционного законодательства, интенсификации правоприменительной практики ожидавшегося последовательного и долгосрочного снижения показателей базовых составов коррупции не происходит. Наблюдается разнонаправленная динамика отдельных проявлений публичной коррупции. За непродолжительным снижением регистрируемого с 2009 г. отдельных проявлений коррупции следует их резкий рост (например, дача взятки); определенная волатильность после 2008 г. характерна и для динамики статистических показателей получения взятки (табл. 1).

Таблица 1

Динамика наиболее распространенных видов зарегистрированных преступлений коррупционной направленности (Россия, 2005–2017 гг.)

Сравнение приведенных выше показателей позволяет заключить, что за 13 лет число зарегистрированных случаев: злоупотребления должностными полномочиями (ст. 285 УК РФ) сократилось более чем в 8 раз (с 6941 до 837); получения взятки (ст. 290 УК РФ) – почти в два раза (с 5720 до 3188); дачи взятки (ст. 291 УК РФ) – почти в два раза (с 4101 до 2272). Одновекторной динамикой отличается и зарегистрированное число некоторых иных видов распространенных преступлений коррупционной направленности: число зарегистрированных фактов злоупотребления полномочиями (ст. 201 УК РФ) сократилось с 1265 (в 2012 г.) до 215 (в 2017 г.), а число зарегистрированных фактов коммерческого подкупа (ст. 204 УК РФ) с 1212 (2012 г.) до 840 (2017 г.)⁶¹.

Справедливости ради следует отметить, что значительное влияние на фиксируемую динамику взяточничества оказала позиция законодателя, установившего Федеральным законом от 3 июля 2016 г. № 324-ФЗ уголовную ответственность за мелкое взяточничество (ст. 291.2 УК РФ). В 2017 г. почти половину от преступлений данной категории (предусмотренных ст. 290, 291, 291.1, 291.2 УК РФ) составляют случаи мелкого взяточничества, которые прежде оценивались бы как получение-дача взятки.

Средняя сумма взятки в г. Москве в 2014 г. оказалась рекордной по сравнению с другими регионами – более 300 тыс. руб., по России это значение составляло более 130 тыс. руб. Тенденция к существенному росту средней суммы взятки сохраняется: в 2016 г. по стране она составила 424 тыс. руб. В отдельных регионах и округах, в частности в СКФО, средний размер взятки достиг 81 тыс. руб. Так, в Республике Ингушетия в 2016 г. был выявлен лишь 1 факт получения взятки на сумму 3 тыс. руб. В ДФО в анализируемый период данный показатель составил 3 млн 150 тыс. руб., что оказалось немного ниже показателя для г. Москвы – 3 млн 300 тыс. руб. В Чукотском АО в 2016 г. не было зарегистрировано данных преступлений вовсе, а в Магаданской области их было выявлено 12 (при этом средняя сумма взятки составила 13 тыс. руб.). Средняя сумма коммерческого подкупа по стране в 2016 г. составила более 520 тыс. руб.⁶²

Согласно тому же Сводному отчету о результатах работы правоохранительных органов по борьбе с преступлениями коррупционной направленности за 2016 г., суммарный размер причиненного данным видом преступлений материального ущерба составил 78,4 млрд руб. Добровольно был возмещен материальный ущерб на сумму 2,5 млрд руб., что составляет 3,2% от величины причиненного.

Увеличение риска быть привлеченным к ответственности за коррупционное преступление в 2005–2010 гг. (см. табл. 1) и снижение его в последующее пятилетие на фоне роста среднего размера взятки и предмета коммерческого подкупа указывает на то, что суммарная общественная опасность коррупции не снижается, а, напротив, возрастает⁶³. В зависимости от потенциала экономического развития и ресурсов отдельных регионов различаются не только возможности для осуществления коррупционной деятельности, но и возможности антикоррупционных программ. Само по себе экономическое благополучие субъекта РФ не является достаточной предпосылкой для снижения уровня коррупции. В число регионов, лидирующих по уровню распространенности коррупции, достигающей уровня угроз экономической и даже национальной безопасности, продуцирующей массовые протестные настроения, митинги, согласно Национальному плану противодействия коррупции на 2012–2013 гг. (ч. 3 п. «а») входят г. Москва и Северо-Кавказский федеральный округ⁶⁴. Данный вывод основывается преимущественно на данных официальной статистики. Так, на протяжении многих лет на г. Москву и Московскую область приходится около 1/3 всех регистрируемых в Центральном федеральном округе преступлений коррупционной направленности, а на Республику Дагестан (РД) – 1/4 преступлений того же вида, зарегистрированных в СКФО. Несмотря на то что борьба с коррупцией в РД являлась одним из приоритетных направлений деятельности органов внутренних дел, реализуются планы республиканского МВД по противодействию коррупции, а число зарегистрированных фактов взяточничества снижается, результаты противодействия коррупции не соответствуют ее масштабам. По данным криминологических исследований, более 35% уголовных дел о взяточничестве относится к получению взятки в незначительном размере. Преобладающую долю публичной, уголовно-наказуемой коррупции в Дагестане по-прежнему составляют малозначительные преступления.

В 2017 г. в России зафиксировано 1109 фактов, связанных со взяточничеством, совершенных в крупном и особо крупном размере (менее 10% от его общего количества). Практически не выявляется причастность организованных групп к преступлениям, связанным со взяточничеством. В среднем в стране только 2% от числа привлеченных к уголовной ответственности за взяточничество лиц осуждается за получение взятки в размере более 1 млн руб. (особо крупный размер – п. 1 примечаний к ст. 290 УК РФ).

Однако не только официальная статистика зарегистрированных преступлений и вынесенных обвинительных приговоров с различными мерами наказания может стать лакмусовой бумажкой, отражающей криминальную ситуацию в сфере государственной безопасности. Согласно п. «д» и «м» ч. 2 Национального плана противодействия коррупции на 2012–2013 гг. «создание эффективной системы обратной связи, позволяющей государству корректировать проводимую антикоррупционную политику на основе информации о ее результативности, полученной от населения и институтов гражданского общества, и обеспечение проведения среди всех социальных слоев населения в различных регионах страны социологических исследований… позволили бы оценить уровень коррупции в Российской Федерации и эффективность принимаемых антикоррупционных мер»⁶⁵.

При том что за прошедшее десятилетие показатели базовых проявлений коррупции остались практически неизменными, половина опрошенных ВЦИОМ респондентов в марте 2015 г. увидела процессы усиления борьбы с коррупцией в России. В то же время 56% считает коррупцию неискоренимой до конца, 23% заявило, что во взяточничестве погрязло все общество⁶⁶.

Мнение о том, что показатели официальной статистики – лишь верхушка айсберга, как правило, низовой коррупции, ранее высказывали и эксперты. Опираясь на разработанную в фонде ИНДЕМ типологию коррупции на основе критериев ее масштаба и укорененности, Г. А. Сатаров предложил выделять два типа коррупции: 1) укорененную системную коррупцию; 2) развитую рыночную коррупцию. Для второго типа (развитая рыночная коррупция) характерны: а) основанное на коррупции взаимодействие предпринимателей и чиновников; б) развитая политическая коррупция; в) низкий уровень бытовой коррупции. По мнению Г. А. Сатарова, Россия (2007 г.) была ближе к первому типу коррупции, которую часто еще именуют институциональной. Для него характерны повсеместность, коррупционные сети, низкий риск выявления и наказания за коррупционные преступления, слияние власти и бизнеса⁶⁷.

Государственная власть в последние годы прилагает значительные усилия, направленные на борьбу с коррупцией, однако острота проблемы остается. Вместо ожидаемого снижения уровня коррупции сохраняются разнонаправленные тенденции. Следует учитывать, что неточности в формулировании целей предупреждения и пресечения коррупции, некорректность показателей эффективности антикоррупционной деятельности может приводить к росту не только регистрируемой коррупционной преступности, но и реальной коррупции⁶⁸. В чем причина этого?

Во-первых, оценка эффективности антикоррупционной деятельности правоохранительных органов по числу выявленных и зарегистрированных преступлений коррупционной направленности стимулирует соревнование за достижение наивысших формальных (а не сущностных) показателей интенсивности уголовного преследования. По оценке руководителей правоохранительных ведомств, разработанные МВД России, ФСБ России, Генеральной прокуратурой РФ меры позволили остановить тенденции снижения числа выявленных преступлений коррупционной направленности и числа лиц, подвергнутых преследованию за коррупционные преступления, наметившиеся в середине 2010 г. Установка на рост выявляемости преступлений коррупционной направленности и иных формальных показателей эффективности борьбы с коррупцией может провоцировать снижение качества предварительного расследования, что ведет к развалу уголовных дел в суде, оправдательным и вынужденно мягким приговорам, а также к снижению эффективности профилактики коррупционных преступлений (выгоднее выявлять коррупционные преступления, пресекать их, а не предупреждать и надлежащим образом расследовать).

Во-вторых, наряду с реальной борьбой с коррупцией распространена и имитация такой борьбы, бездействие в отношении «неприкасаемых» коррупционеров. Это явление в значительной мере обусловлено тем, что на оценку эффективности работы органов власти и конкретных должностных лиц существенное влияние оказывает освещение их работы в СМИ («открытость»), что нередко провоцирует избыточную PR-активность (при этом нередко «вся сила уходит в гудок», а итогом работы становится приостановление предварительного следствия и вынужденное прекращение уголовного преследования или оправдательный приговор). Наряду с имитацией борьбы с коррупцией существует и имитация самой коррупции, или информкоррупция, которая проявляется как существенно искаженное отражение реальной коррупции в СМИ. Это искаженный образ коррупции может по объему как превосходить реальную коррупцию (реальную коррупционную преступность), так и быть меньше ее. Поэтому важно иметь реально работающий механизм ответственности за отсутствие должного реагирования не только на публикации в СМИ, являющиеся поводом для возбуждения уголовного дела, но и на публикации, содержащие заведомо ложные сведения о якобы имевших место коррупционных преступлениях, обвинения в совершении коррупционных преступлений без указания на конкретный источник информации.

В-третьих, противодействие коррупции генерирует прямо противоположный процесс ее дальнейшего развития, в связи с тем что не преодолена имманентность коррупции современным социально-экономическим отношениям, остаются объективные противоречия в развитии государства и общества (о чем подробно отмечалось в первом параграфе первой главы). Тенденция, если на нее взглянуть с позиций естествознания, по сути, иллюстрирует открытый еще М. В. Ломоносовым закон сохранения материи и движения.

Результаты экспертного мониторинга коррупционной преступности (т. е. исследований, связанных со сбором, анализом, оценкой информации об уголовно-наказуемой коррупции, а также с составлением на основе этой информации соответствующих прогнозов), к сожалению, обычно не поддаются сравнению не только из-за различий в перечне видов преступлений, которые эксперты включают в объем коррупционной преступности (эта проблема усложняется фактическим пересечением (частичным совпадением) преступлений коррупционной направленности и преступлений экономической направленности, которые подлежат официальному статистическому учету), но и из-за существенных различий в методике получения информации о латентной части коррупционной преступности. Так, по оценкам Б. Н. Топорнина, во взяточничестве удается изобличить не более одного процента виновных должностных лиц, а, по данным А. А. Аслаханова, этот показатель близок к 0,002%⁶⁹. Методики этих расчетов не представляется возможным оценить и сравнить, поскольку точные данные о них не опубликованы, равно как невозможно и сопоставить с методикой расчетов Г. А. Сатарова, полагающего, что вероятность «попасть за решетку» (за взяточничество) после возбуждения уголовного дела не превосходит 0,08%⁷⁰.

§ 2. Коррупция в правоохранительных, контролирующих и судебных органах

Одной из проблем борьбы с коррупцией в правоохранительных, контролирующих и судебных органах власти является законодательная неопределенность системы таких органов, частичное совпадение правоохранительных и контролирующих (контрольно-надзорных) органов. Так, помимо Генеральной прокуратуры РФ к правоохранительным органам нередко относят еще 7 органов власти, уполномоченных на осуществление функций дознания и предварительного следствия. При этом нужно иметь в виду, что, например, Генеральная прокуратура РФ одновременно является и правоохранительным, и контролирующим (надзорным) органом. МВД России наряду с основной задачей защиты личности, общества, государства от противоправных посягательств выполняет, например, и функции контроля в сфере оборота наркотических средств. Росгвардия, осуществляющая, в частности, функции по охране общественного порядка, одновременно выполняет функции государственного контроля в сфере оборота оружия, частной охранной деятельности, ведомственной охраны. Общее число только федеральных органов государственной власти, осуществляющих контрольные (контрольно-надзорные) функции, на сегодня превышает 80, из которых около 28 составляют органы власти, которые не осуществляют иных внешних функций, кроме контроля и надзора⁷¹.

Некоторые специалисты отмечают весьма высокий (от 50 до 90%) уровень латентности коррупции в правоохранительных органах⁷². При этом мелкая коррупция, по их мнению, существует не только в правоохранительной, но и в судебной системе (нередки взятки в размере от 5–10 тыс. руб.)⁷³. Среди всех лиц, выявленных в связи с совершением коррупционных преступлений, около 10% составляют сотрудники правоохранительных ведомств (из них, как правило, более половины составляют сотрудники органов внутренних дел, главным образом в силу большой штатной численности МВД России)⁷⁴.

По оценке Минэкономразвития и фонда «Общественное мнение», общая сумма взяток, полученных в 2010 г. от граждан сотрудниками милиции, выросла по сравнению с 2005 г. почти в 13 раз – с 1,27 млрд руб. до 16,2 млрд руб. Одним из следствий роста риска наступления ответственности за совершение коррупционного преступления, на наш взгляд, можно считать значительное увеличение среднего размера взятки⁷⁵.

В 2016 г. из числа лиц, занимавших должности в правоохранительных органах и совершивших преступления коррупционной направленности, было выявлено: в органах ФСБ России – 18; в органах прокуратуры – 20; в органах СК России – 23; в органах госнаркоконтроля – 41⁷⁶, в МВД России – 1010 (более 60% от общего числа должностных лиц правоохранительных органов, выявленных в связи совершением коррупционных преступлений). Значительное распространение коррупция получила в других органах, осуществляющих правоприменительные и контрольно-надзорные функции. Так, в 2016 г. в таможенных органах было зарегистрировано 79 преступлений коррупционной направленности, в органах службы судебных приставов – 222, в органах и учреждениях уголовно-исполнительной системы – 276. В судебных органах России в 2016, 2017 г. выявлялось всего 9–12 коррупционных преступлений⁷⁷. Таким образом, доля сотрудников правоохранительных и контролирующих органов, совершивших преступления коррупционной направленности в 2016 г., составила 14% от общего числа выявленных лиц, совершивших преступления данного вида (1779 против 12916)⁷⁸.

Фактов злоупотреблений должностными полномочиями (ст. 285 УК РФ) в 2016 году было зарегистрировано: среди лиц, занимающих должности в органах прокуратуры, – 1; в органах СК России– 0; МВД России – 63; ФСБ России – 2. По ст. 290 УК РФ в 2016 г. подвергались уголовному преследованию 9 сотрудников органов прокуратуры; 13 сотрудников органов СК России; 470 сотрудников органов внутренних дел; 1 сотрудник органов ФСБ России; 14 сотрудников органов госнаркоконтроля. В число наиболее распространенных видов преступлений коррупционной направленности, совершаемых сотрудниками правоохранительных органов, входит мошенничество (в том числе коррупционное мошенничество, или лжевзяточничество). В 2016 г. за мошенничество привлекались к уголовной ответственности в органах прокуратуры – 6 чел., в органах СК России – 6 чел., в органах МВД России – 218 чел., в органах ФСБ России – 8, в органах госнаркоконтроля – 9 чел.⁷⁹

Следует отметить, что коррупция среди сотрудников ФСИН России часто сопряжена с незаконным оборотом наркотиков. Судебные приставы чаще всего привлекаются к уголовной ответственности за служебный подлог (ст. 292 УК РФ). Среди выявленных преступлений коррупционной направленности, совершаемых сотрудниками правоохранительных органов, также преобладают превышения должностных полномочий (ст. 286 УК РФ).

В анализируемый период сопоставимое число преступлений коррупционной направленности выявлено среди лиц, занимающих должности в органах исполнительной власти на уровне: РФ – 263, субъектов РФ – 242, органов местного самоуправления – 694. Обращает на себя внимание, что более половины подобных деяний приходится на местный уровень. Та же самая коррупционная картина складывается в органах законодательной власти: на уровне РФ – 12; на уровне субъекта РФ – 9; в органах местного самоуправления – в 3,5 раза больше (71). Среди преступлений коррупционной направленности в органах исполнительной власти, как и в правоохранительной системе, превалирует получение взяток: на уровне РФ – 95; на уровне субъектов РФ – 111; в органах местного самоуправления – 109. Аналогично, как и в органах правопорядка, на втором месте по распространенности в органах исполнительной власти – мошенничество (ст. 159): на уровне РФ – 59, на уровне субъектов РФ – 42; в органах местного самоуправления – 187. На третьем месте – присвоение или растрата, злоупотребление должностными полномочиями⁸⁰.

Наибольший вклад в выявление преступлений коррупционной направленности стабильно приходится на органы внутренних дел: в 2016 г. – 25544, в 2017 г. – 22619 случаев. Вместе с тем количество выявленных преступлений следственными органами Следственного комитета Российской Федерации из года в год возрастает: 2014 г. – 668, 2015 г. – 933, 2016 г. – 1063, и лишь в 2017 г. эта тенденция прервалась, количество выявленных преступлений сократилось до 868. Аналогичная картина наблюдается в таможенных органах: 2014 г. – 18, 2015 г. – 75, 2016 г. – 88, 2017 г. – 64 коррупционных преступления. Органами и учреждениями уголовно-исполнительной системы соответственно было выявлено: в 2014 г. – 197, в 2015 г. – 211, в 2016 г. – 452, в 2017 г. – 431 деяние. Органами службы судебных приставов зарегистрировано в 2014 г. – 198, в 2015 г. – 205, в 2016 г. – 168, в 2017 г. – 116 фактов коррупционных преступлений. Исключительно по нарастающей выявлялись преступления коррупционной направленности органами федеральной службы безопасности: 2014 г. – 1298, 2015 г. – 1834, 2016 г. – 2391, 2017 г. – 2452 деяния.

Приводимые данные подтверждают, что до 80% преступлений коррупционной направленности выявляются органами внутренних дел, 7–8% – органами федеральной службы безопасности, около 3–4% – органами прокуратуры.

Согласно результатам некоторых опросов общественного мнения, наиболее пораженными коррупцией являются органы внутренних дел и органы местного самоуправления. По данным опроса, проведенного ВЦИОМ в марте 2015 г., так о местных чиновниках думают 34% опрошенных. На наличие коррупции на федеральном уровне государственной власти указывают 17% респондентов. Наиболее коррумпированными сферами и институтами, по мнению россиян, выступают ГИБДД – 25%, полиция – 22% и судебная система – 18%⁸¹.

Вместе с тем следует подчеркнуть, что официальная статистика сегодня не приспособлена к учету системной коррупции в правоохранительных и иных органах государственной власти.

Согласно ведомственной статистической отчетности по форме 11-Стат (613), общее количество нарушений при отнесении преступлений к числу коррупционных за 2014 г. сократилось на 32,2% (с 5881 до 3987), за 2015 г. осталось практически на том же уровне (3997). В 2016 г. вместе с увеличением преступлений коррупционной направленности увеличилось и количество выявленных нарушений – 4893. В 2017 г. выявленные нарушения сократились соотносимо с уменьшением регистрации преступных деяний в данной сфере (4533). Вместе с тем прокурорами продолжает ежегодно сниматься с учета почти 3 тыс. преступлений, необоснованно отнесенных к категории коррупционной направленности, тогда как количество нарушений, связанных с неотражением коррупционной направленности уголовно наказуемых деяний, год из года увеличивается (2013 г. – 772, 2014 г. – 993, 2015 г. – 1231, 2016 г. – 2058, 2017 г. – 1959).

Как показали проверки, проведенные прокурорами субъектов Российской Федерации и приравненными к ним прокурорами специализированных прокуратур во исполнение подп. «д» п. 4 перечня поручений Президента Российской Федерации от 16 февраля 2016 г. № Пр-299 о мониторинге и сверке данных государственной и ведомственной статистический отчетности о выявлении, расследовании преступлений коррупционной направленности, привлечении к ответственности за их совершение, только за первое полугодие 2016 г. установлено 1450 нарушений, допущенных при учете преступлений коррупционной направленности и исказивших статистические показатели в форме федеральной статистической отчетности № 1-КОРР.

Большинство нарушений, влияющих на достоверность статистических сведений, связано с отражением в документах первичного учета, предусмотренных Инструкцией о порядке заполнения и представления учетных документов, утвержденной приказом Генеральной прокуратуры РФ, МВД России, МЧС России, Минюста России, ФСБ России, Минэкономразвития России и ФСКН России от 29 декабря 2005 г. № 39/1070/1021/253/780/353/399 «О едином учете преступлений», сведений о коррупционной направленности преступления или о наличии корыстного мотива, о должностном положении лица, совершившего преступление, сумме причиненного и возмещенного ущерба, изъятого и арестованного имущества при отсутствии для этого оснований или с не отражением их при наличии оснований.

Сокращение количества нарушений при учете преступлений коррупционной направленности должным образом положительно отразилось на показателях преступности данного вида.

В первую очередь, они стабилизировались благодаря сокращению уровня искусственного дробления единых продолжаемых коррупционных преступлений на самостоятельные, юридически тождественные составы⁸².

По оценке отдельных исследователей, основной причиной большого разрыва между количеством раскрытых преступлений коррупционной направленности и числом лиц, выявленных в связи с совершением таких преступлений, может быть также широкое распространение практики необоснованного учета дополнительных эпизодов коррупционных преступлений. Анализ докладных записок прокуроров субъектов Российской Федерации показывает, что нередко показатели формируются за счет многоэпизодных и малозначительных фактов коррупции. Как и для коррупционных преступлений в целом, значительную долю зарегистрированных преступлений, предусмотренных ст. 290 УК РФ, образуют дополнительные эпизоды получения взятки (около 16% в 2013 г. из всего числа получения взятки)⁸³.

В Москве также распространена негативная практика формирования статистики борьбы с коррупцией на основании многоэпизодных дел. Так, нередко оперативные сотрудники органов внутренних дел фиксируют получение одним и тем же сотрудником ГИБДД взяток у пяти-шести водителей, на основании чего затем следователи возбуждают 5–6 однотипных уголовных дел по ст. 290 УК РФ, у которых один и тот же субъект и объект (интересы государственной власти) преступного посягательства.

В настоящее время в прокуратуре г. Москвы создано управление правовой статистики, которое борется с фиктивной статистикой других правоохранительных ведомств. Только за 2014 г. прокуроры выявили более 50 тыс. нарушений (включая необоснованную многоэпизодность) при формировании отчетности правоохранительных органов столицы о борьбе с преступлениями коррупционной направленности, из которых 49 тыс. приходилось на ГУ МВД России по г. Москве.

По данным исследования, проведенного коллективом сотрудников Академии Генеральной прокуратуры Российской Федерации, сумма ежемесячных данных о числе зарегистрированных преступлений коррупционной направленности и общий годовой объем таких преступлений не совпадают. Цифра последних значительно меньше. Так, по результатам 2013 г. 6,5% рассматриваемых преступлений сняты с учета. Эта ситуация, как было указано выше, отчасти объясняется результатами прокурорского надзора за процессуальной деятельностью органов следствия и дознания по делам о преступлениях коррупционной направленности. Так, в результате вмешательства прокуроров снимаются с учета дополнительные эпизоды коррупционных преступлений, которые ранее необоснованно были зарегистрированы как отдельные преступления⁸⁴.

После вмешательства прокуратуры количество зарегистрированных коррупционных преступлений в г. Москве снизилось с более чем 2 тыс. в 2013 г. до 1,2 тыс. в 2014 г., однако число самих подозреваемых и обвиняемых по соответствующим уголовным делам увеличилось почти на 10%. При этом соотношение числа привлеченных к ответственности должностных лиц за получение взятки к числу взяткодателей не является год от года постоянным.

В свою очередь, изменение структуры коррупционной преступности, производное от изменения судебной практики квалификации взяточничества, повлекло за собой увеличение регистрации данных преступных деяний в 2013–2016 годах. Так, постановлением пленума Верховного Суда РФ от 9 июля 2013 г. № 24 «О судебной практике по делам о взяточничестве и об иных коррупционных преступлениях» разъяснены вопросы уголовно-правовой оценки фактов взяточничества и коммерческого подкупа. В результате количество зарегистрированных взяток возросло почти в полтора раза (с 10 157 в 2012 г. до 14 548 в 2016 г.).

§ 3. Коррупция в сферах здравоохранения и образования

Росту эффективности мер предупреждения коррупции в сфере образования и здравоохранения препятствуют:

• высокий уровень корпоративной (профессиональной) солидарности в преподавательской и медицинской среде;

• невозможность или ограниченность возможностей для простой замены получаемых услуг (пациенту крайне трудно или практически невозможно поменять врача или лечебное учреждение и точно так же трудно найти замену единственной школе по месту жительства или вузу, в который уже поступил);

• существенная зависимость получателя услуги от лица, предоставляющего ее (качество образовательных и медицинских услуг трудно измерить, а сами показатели этого качества носят оценочный характер);

• взаимная заинтересованность коррумпирующего и коррумпируемого лиц;

• массовое одобрение или по меньшей мере оправдание коррумпирующего поведения (активного подкупа), если оно приводит к ожидаемому результату;

• традиционность мелких подарков и символических знаков внимания, воспринимавшихся в качестве обязательных в советских условиях (свыше 70 лет) бесплатного (оплачиваемого из государственного бюджета) образования и медицинской помощи;

• неразличимость искренней благодарности пациента врачу (учащегося или родственников педагогу) за честное исполнение своего долга от угодничества, от благодарности с условием ответного повышенного внимания, заботы, снисходительности, создания «режима наибольшего благоприятствования».

Приведем примеры типичных коррупционных схем в сфере бюджетного финансирования учреждений профессионального образования и здравоохранения.

Так, фонд зарплаты одного из структурных подразделений численностью 7 чел. ведущего московского государственного медицинского вуза составил в 2017 г. 15 млн руб., т. е. около 200 тыс. руб. в среднем на сотрудника при сметной зарплате 11 тыс. руб. в месяц. При этом Минздравом России ежегодно выделялось вузу финансирование в размере 24 млн руб. на выполнение госзадания (в 2013 г. – дополнительно 60 млн руб.).

Другой пример. Одному из центральных научно-исследовательских институтов здравоохранения в 2017 г. было выделено 53 млн руб. на проведение исследований, которые дублировались, представляя, в сущности, единое исследование, или отчасти не относились к профилю института.

При реализации национального проекта «Здоровье» как специальной программы повышения качества медицинской помощи в стране, стартовавшего 1 января 2006 г., был допущен ряд нарушений, имеющих коррупционные признаки, в том числе при закупке и распределении по регионам специальных автомобилей неотложной медицинской помощи, дорогостоящей сложной медицинской техники без программного обеспечения и в отсутствие специалистов, умеющих эксплуатировать и обслуживать эту технику (в частности, по данным Контрольного управления Президента РФ, томографы в этот период закупались по завышенным в несколько раз ценам, прибыль посредников по поставкам одного томографа доходила до 55 млн руб. Отдельные томографы, имевшие рыночную цену 16 млн руб., закупались по цене 90 млн руб. По итогам конкурсов на закупку 170 томографов на сумму 7,5 млрд руб., было возбуждено 17 уголовных дел)⁸⁵.

Значительную угрозу для национальной безопасности составляет коррупция в вузах, число которых после распада СССР увеличилось в несколько раз, по некоторым направлениям подготовки – в десятки раз. Если в СССР с населением численностью свыше 280 млн чел. было 600 вузов, то в современной России – на 146 млн чел. 1100 вузов (с филиалами – 3000). Во всех вузах СССР было 42 юрфака, в вузах России сегодня почти в 30 раз больше – 1156. Платное высшее образование не решило проблемы коррупции (в частности, мотивации к коррупции). Зарплаты преподавателей большинства вузов остаются на уровне, плохо сопоставимом с размером платы за обучение, который отражает объективную готовность студентов (их родителей) нести дополнительные расходы, связанные с платным обучением. Так, по данным сайта проекта «Зарплата учителей меняется…», реализуемого межрегиональным профсоюзом педагогических работников с целью отражения реального состояния дел в области оплаты труда преподавателей для ряда московских государственных вузов, имеющих платный набор студентов, средний размер их заработной платы не превышает 30 тыс. руб. в месяц⁸⁶. При этом плата за обучение в ведущих московских вузах в 2019 г. превышала 250 тыс. руб.⁸⁷

Результаты проведенных авторами и другими исследователями в 2011–2013 гг. опросов учащихся вузов Центрального и Уральского федеральных округов показали, что более 25% респондентов непосредственно сталкивалось с проявлениями коррупции и периодически обращалось к взятке как к способу решения своих проблем⁸⁸. Вряд ли есть какие-либо серьезные основания полагать, что, оказавшись в статусе правоприменителя, бывший студент забудет о полученных навыках или в его работе будет меньше коррупционных соблазнов, чем во время учебы.

Значительная часть выпускников юридических вузов сегодня, к сожалению, приходит на государственную службу с намерением не только «отбить» затраты на обучение в вузе, но и как можно быстрее удовлетворить все свои материальные запросы и обеспечить безбедную старость.

Результаты проведенных опросов позволяют выделить следующие мотивы для использования подкупа в средних общеобразовательных учреждениях (школах) и средних профессиональных образовательных организациях:

• обеспечение общего благоприятного отношения к учащемуся;

• выставление нужной (более высокой) оценки (в том числе за участие в олимпиадах и конкурсах);

• перевод учащегося в «престижный» класс (группу);

• сокрытие правонарушений и аморальных проступков ученика.

То же исследование позволяет выделить и основные формы подкупа, используемого в тех же категориях образовательных организаций:

• имитация спонсорской помощи школе, училищу, техникуму, лицею;

• избыточный ремонт, закупка дорогостоящей бытовой техники, не относящейся к обеспечению учебного процесса, необоснованно высокий уровень оплаты преподавателя, сопровождающего учащихся в поездке за рубеж;

• оплата не вызванных необходимостью услуг репетитора, в качестве которого приглашается нужный учитель, классный руководитель или заместитель директора школы⁸⁹.

§ 4. Деловая и бытовая коррупция

Деловая коррупция – это совокупность форм коррупционного поведения, участниками которых (одним из участников) являются лица, осуществляющие предпринимательскую деятельность, включая индивидуальных предпринимателей, лиц, выполняющих управленческие функции в коммерческих организациях, сами коммерческие и иные организации (которые, как уже отмечалось, могут сегодня нести административную ответственность за коррупционные правонарушения).

Деловая коррупция имеет место тогда, когда один из субъектов коррупционных отношений обязательно является представителем бизнеса, предпринимателем, а другой стороной альтернативно могут выступать представитель власти, чиновник либо сотрудник бизнес-структуры или гражданин.

Под бытовой коррупцией для целей данного параграфа понимается наиболее массовая форма коррупционного поведения граждан и чиновничества, связанная с повседневной практикой реализации своих действительных или предполагаемых прав и интересов (в том числе незаконных) с использованием инструментов мелкого взяточничества и мелкого подкупа. Иногда бытовая коррупция не вполне корректно, на наш взгляд, отождествляется с низовой коррупцией, которая в действительности является родовым понятием.

По данным исследования, проведенного фондом ИНДЕМ в 1999–2001 гг., ежегодные выплаты предпринимателями незаконных вознаграждений чиновникам составляют 33,5 млрд долл. США⁹⁰.

При этом нельзя не отметить, что методика данного исследования не раскрыта в полном объеме, что позволяло бы оценить ее воспроизводимость и сравнить с методиками аналогичных исследований, в частности с методикой исследования, проведенного неправительственной организацией «Глобал Файненшенл Интегрити», согласно которому наша страна, Россия, в 2002–2006 гг. теряла в среднем до 35 млрд долл. в год из-за незаконного перевода средств, полученных опять же незаконным путем (в том числе в результате коррупционных действий) в зарубежные офшорные зоны.

Согласно другому исследованию, в 2006 г. общий объем незаконно полученных с помощью коррупции денежных средств оценивался в 240 млрд долл. США, что было сопоставимо с параметрами федерального бюджета того же года, а в 2008 г. – в 480 млрд долл. США, что в 1,5 раза превышает размер федерального бюджета⁹¹. Отсутствие детального описания методики данных расчетов также не позволяет оценить обоснованность этих оценок и сравнить их с ранее приведенными данными. По оценкам Счетной палаты Российской Федерации, относящимся к 2013 г., при помощи коррупции в системе государственных закупок ежегодно из федерального бюджета незаконного изымается до 1 трлн руб.⁹² По данным ФАС России, лишь в сфере строительства в 2016 г. при проведении 140 аукционов в 50 субъектах РФ были выявлены признаки картелей (картельных соглашений), которые, как правило, не могут быть заключены без участия должностных лиц – представителей госзаказчика (муниципального заказчика), на сумму около 7 млрд руб.⁹³

По мнению правительственной рабочей группы по пресечению незаконных финансовых операций, со ссылкой на Центральный Банк РФ и Росфинмониторинг, из 84 млрд долл., или около 2,5 трлн руб., чистого оттока капитала в 2011 г., с признаками взяточничества и отмывания средств за рубеж выведено около 1 трлн руб. МВД России называет сумму около 5 трлн руб., или почти 10% ВВП, которую потеряла страна в 2009–2011 гг. в результате вывода капитала из страны, отмывания денег, «обналички» и т.п.⁹⁴ В 2008 г. Генеральный прокурор РФ заявил, что, по приблизительным подсчетам, бюджет теряет 120 млрд долл. в год из-за коррумпированных чиновников. Согласно данным платежного баланса Банка России, в 2014 г. чистый отток капитала из страны вырос в 2,5 раза, составив 151,5 млрд долл., или 1/7 часть федерального бюджета⁹⁵. Ключевыми причинами бегства капитала стали коррупционные доходы, составившие значительную его долю. Мировой банк оценивает объем коррупционных услуг в мире в 1 трлн долл. В России, по данным фонда ИНДЕМ, этот объем равен 316 млрд долл. Таким образом, делают вывод эксперты, едва ли не треть мировой коррупции сосредоточена в России⁹⁶.

Динамику деловой коррупции отражают следующие цифры: с 2001 по 2005 г. абсолютный размер взятки вырос более чем в 13 раз, объем рынка деловой коррупции вырос в девять раз, при том что интенсивность коррупции несколько снизилась, а коррупционный охват не изменился. Почти 1/3 своего дохода предприниматели тратят на взятки, что, по мнению М. Левина и Г. Сатарова, неправдоподобно. Их недоумение подкрепляется тем обстоятельством, что оценки практик деловой коррупции являются оценками снизу – реальный объем коррупции выше. Метод социологических опросов характеризуется ограниченностью: в него не попадает криминальный и сверхкрупный бизнес, к тому же крупные взяточники чаще уклоняются от ответа. Доля крупных взяток в общем массиве деловой коррупции выросла с 5 до 25%⁹⁷.

Данные об объемах и практике бытовой и бизнес-коррупции за последние годы можно найти на сайте Минэкономразвития России. Данным ведомством на протяжении 2010–2013 гг. осуществлялась организация социологических исследований, оценивающих уровень бытовой и деловой коррупции в стране.

Результаты исследования в 2010 г. свидетельствовали о высокой степени институционализации бытовой коррупции, то есть степени внедрения коррупционных практик в бытовую жизнь граждан. Практически половина дававших взятку (49%) еще до вступления в контакт с представителем власти знала, что решение их проблемы предполагает неформальное вознаграждение. Был выявлен рост «удельного веса» вымогательства в коррупционных схемах⁹⁸. Уровень бытовой коррупции в России в 2013 г. составил, согласно динамическому индексу, 93% от уровня 2010 г., нормированный средний размер неформального платежа увеличился с 28,7 до 29,6%, а ее нормированный объем рынка сократился с 0,42 до 0,41% ВВП. Исследование бытовой коррупции показало, что вероятность попадания гражданина в коррупционную ситуацию при обращении в органы государственной власти и органы местного самоуправления снизилась за данный период с 29 до 24%.

Что касается исследования деловой коррупции, то оно показало, что значение показателя вовлеченности в коррупционные отношения (доля предприятий, хотя бы изредка сталкивающихся с коррупцией, от общего числа предприятий в Российской Федерации) за время, прошедшее после предыдущего исследования, снизилось с 63 до 53%. Одновременно снизилось значение доли годового объема продаж предприятия на неформальные платежи, которое в 2013 г. составило 3,1% по сравнению с 4,4% в 2011 г. Также отмечается падение доли неформальных платежей к ВВП страны – с 5,9 до 3,1%. Уровень деловой коррупции в России в 2013 г. составил 91% от уровня 2011 г.⁹⁹

Общий объем выявленной Минэкономразвития России коррупции в бизнесе составил 1,93 трлн руб.¹⁰⁰ При этом в сумму заявленного объема бизнес-коррупции не вошла политическая коррупция (для ее выявления вообще нет методик: коррупция в избирательном праве, при назначении на должность и т. д.). В эти почти 2 трлн руб. не вошла и бытовая коррупция.

К сожалению, следует отметить, что с 2014 года Минэкономразвития прекратило проведение на постоянной основе мониторинга деловой и бытовой коррупции в России.

§ 5. Факторы (причины и условия) и последствия коррупционной преступности

Наиболее точно отражающими природу коррупции, ее адекватных современному состоянию российской действительности причин являются теория аномии, теория обучения и дифференциальной ассоциации. Они близки к истине и в объяснении причин формирования личности современного преступника-взяткополучателя. Главные из них – морально-нравственного, этического порядка. Само по себе общество преступно, потому что в его культурных ценностях есть элементы, порождающие преступность. В соответствии с некоторыми из них строится жизнь многих людей. Например, как и на Западе, теперь в России высоко ценятся динамизм, индивидуализм, конкуренция и личный успех (он чаще всего проявляется в материальном достатке). Чрезмерная приверженность к таким ценностям, превращение их в доминирующие, в сочетании с некоторыми структурными характеристиками общества могут создать определенные стимулы, толкающие индивидов на преступление. Вспомним о том, что руководство страны на официальном уровне, в начале 2000-х гг., на наш взгляд, ошибочно подчеркивало нужность конкуренции и товаров, и людей¹⁰¹. Данный тезис сталкивался с реально существующим неравенством, и не только стартовых возможностей россиян. Апологеты либерализма ставили конкуренцию во главу угла общественно-экономического развития. Время расставляет все на свои места, и все чаще эксперты уже говорят о «ненапряженной конкуренции» либо о конкуренции как предтече гражданской войны.

Происходит самое настоящее конструирование не столько самой девиантности, сколько предпосылок для нее, культивирование почвы для проявлений коррупции. В советскую эпоху такого комплекса детерминант просто не могло быть. И если ранее – это лишь с большой поправкой можно признать – по идеологическим причинам не такие уж значительные проявления взяточничества как феномены не были проблематизированы¹⁰², то в настоящее время коррупцию, достигающую по своим масштабам угрозу национальной безопасности, пытаются притушить ссылками на советское прошлое и наличие таковой во всем мире.

Сегодня прежние моральные ценности утрачены, а некоторые уничтожены (моральный кодекс строителя коммунизма) как пропагандистские клише, более того, произошла деидеологизация на государственном уровне, а на уровне неофициальном в России появились, прививаются частнособственнические, эгоистические, корыстные устремления, которые усиливаются, умножаются негативными процессами, идущими в мире. Академик Е. Велихов считает главной катастрофой, которую переживает ныне человечество, катастрофу духовную. Происходит атака на разум. И идет она через идею быстрого обогащения, дешевых денег. Через внушение позиции, что вообще можно жить только деньгами, за деньги и ради денег.

Экономические причины и условия. Бедность часто упоминается как причина коррупции, когда в результате низких зарплат в секторе государственной и муниципальной службы служащие пытаются увеличить свой доход, требуя взятки или получая незаконные вознаграждения.

Представляется, что профилактическая модель, связанная с увеличением размеров заработных плат госслужащих, потерпела банкротство. В России на протяжении значительного времени (более трех-пяти лет) фиксируется стабильное многократное возрастание денежного содержания государственных и муниципальных служащих. При этом вне поля зрения остается наметившийся перекос, разрыв в 10–15 раз в материальном стимулировании госслужащих отдельных категорий (от руководителя до специалиста). Например, в Министерстве здравоохранения РФ руководящий состав получает жалование более 250 тыс. руб. в месяц, а рядовые работники, особенно на местах, – в десятки раз меньше. Губернатор соседней с Москвой области получает из бюджета 450 тыс. руб., средняя же зарплата регионального чиновника в 10 раз меньше. Показатели средних зарплат по региону в целом еще ниже. Существует и система дополнительных выплат (премий, бонусов), достигающая у крупных чиновников 80%. При этом эксперты упоминают и подчеркивают тенденцию роста в разрыве зарплат топ-менеджеров крупных коммерческих предприятий и работников рабочих профессий. Не случайно вводятся законодательные ограничения размера компенсаций при увольнении (так называемых золотых парашютов) для топ-менеджеров госкомпании и госкорпораций тремя среднемесячными зарплатами. Если изначально можно было предположить, что доля проявлений реальной коррупции представителей среднего и высшего звена управления снизится в связи с возрастанием рисков потерять высокооплачиваемое кресло и снижением возможности населения, в первую очередь предпринимателей, конкурировать с современным государством в материальном стимулировании государственных и даже муниципальных служащих, то оказалось – превзойти указанные выше риски и компенсировать ненасытные аппетиты государственных служащих могут представители крупного бизнеса, осуществляющие проекты, сумма откатов которых превышает годовые доходы чиновников.

К тому же рост зарплат госслужащих не останавливает коррупцию, когда она широко распространена в той или иной стране. Увеличение зарплат в отсутствие сильной системы мониторинга и контроля, а также реальной угрозы неизбежности уголовных и других правовых санкций за нарушения неспособно справиться с коррупцией.

Особенно это характерно для России. Анализ отечественной судебной практики за взяточничество на протяжении 2003–2013 гг. демонстрирует:

• самый высокий коэффициент оправдательных приговоров, который приходится на дела данной категории;

• высокий процент назначения условного наказания в виде лишения свободы – 67% за получение взятки без отягчающих обстоятельств, до 25% – при особо отягчающих обстоятельствах;

• запредельный процент (около 80–90%) вынесенных приговоров с назначенным наказанием ниже низшего предела (по правилам ст. 64 УК РФ).

Стало распространенной практикой судебных органов ряда регионов с учетом исключительных обстоятельств, согласно ч. 1 ст. 64 УК РФ, назначать наказание за получение взятки ниже низшего предела, не применяя дополнительный вид наказания – штраф, предусмотренный в качестве обязательного. При этом одни и те же обстоятельства порой не признаются, а чаще все-таки признаются исключительными, существенно уменьшающими степень общественной опасности преступления, и выступают в качестве оснований для назначения наказания более мягкого, чем предусмотрено за данное преступление. Нередко в приговорах отсутствует даже ссылка на ст. 64 УК РФ как обоснование к неназначению штрафа за взяточничество. Использование ст. 64 УК РФ позволяет выносить приговоры, в которых ни о какой кратности штрафа размерам взяток речь не идет, а незаконные вознаграждения и суммы назначенных судом штрафов являются однопорядковыми и сопоставимыми. Судебная практика насчитывает единичные решения, указывающие на необходимость применения конфискации имущества.

Чрезвычайно негативную роль в культивировании коррупции играет психологическое явление информкоррупции.

Уровень восприятия коррупции – не показательная оценка с точки зрения объективности измерения, соответствия ее величины существующему явлению. Она не просто субъективна, на нее может влиять психологический, эмоциональный фактор личности, уровень правовой грамотности. Многие события, оцениваемые индивидуумами и в массе своей представленные «Трансперенси Интернэшнл» как факты коррупции в стране, с правовых позиций таковыми никак не являются. Вот одна из немногочисленных причин трудно определяемого разрыва между уровнем реальной коррупции и восприятием ее населением, в том числе опосредованным, т. е. не через познание путем личного столкновения с ее проявлениями, а навязанное извне (СМИ, неправительственными общественными организациями, окружающими). Никак не желая преуменьшить истинные масштабы распространенности коррупции, степень разложения ею общества (она едва обратимая), все же подчеркнем, что разнополюсными критериями и величинами являются не только уровень восприятия коррупции населением и уровень реальной коррупции (каков он на самом деле с достаточной приблизительностью – не знает никто), но и уровень регистрируемой преступности данного вида. Утверждать лишь можно одно: соотношение здесь последовательно резко нисходящее по убывающей.

К сожалению, в настоящее время СМИ закладывается вместо системы духовных ценностей система антиценностей. Просвещению, культуре, этике, пропаганде знаний, изучению религиозных учений уделяется крайне мало внимания. Справиться же с разгулом безнравственности, культом денег в электронных и печатных СМИ, на радио, предложив альтернативу в виде настоящих человеческих ценностей, государству по силам. Причем, если отрицательные примеры, ретранслируемые СМИ, могут стать стереотипом поведения даже в случае их спонтанной, одноразовой, нецеленаправленной демонстрации, то образцы правопослушного, морального поведения могут закладываться в сознании молодежи только в случае многократного повторения, систематического воздействия. Вообще, психологи, особенно практикующие, знают, что каждый человек как биосоциальное существо вовсе не является кладезем добродетелей и по своей природе эгоистичен, асоциален, стремится получать удовольствие, в том числе удовлетворять свои материальные потребности. Обобщая эти характеристики, специалисты признают, что каждый отдельный человек является врагом культуры, потому что, независимо от того,