А. И. Рарог

Избранное

Сборник статей

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340(081.2)

ББК 67.0я44

Р23

Авторы:
Рарог А. И., доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ, почетный юрист города Москвы, профессор и научный консультант кафедры уголовного права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА).
Кузнецов А. П., доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ, заслуженный юрист РФ, профессор кафедры уголовного и уголовно-исполнительного права Нижегородской академии МВД России (автор предисловия).

Публикуются избранные научные статьи, написанные профессором А. И. Рарогом в советский и постсоветский период, в которых рассматриваются общетеоретические проблемы уголовно-правовой науки, представляющие интерес для юристов, научных работников, преподавателей, студентов и слушателей юридических вузов, а также для широкого круга современного читателя.

УДК 340(081.2)

ББК 67.0я44

© Рарог А. И., 2021

© ООО «Проспект», 2021

ПРОФЕССОР РАРОГ АЛЕКСЕЙ ИВАНОВИЧ —
УЧЕНЫЙ ЭПОХИ ПЕРЕМЕН
(ПРЕДИСЛОВИЕ)

История развития человечества знает много выдающихся, талантливых ученых, ставших символом самоотверженного служения науке и отчизне. Их жизнь, творческая деятельность оставляют заметный след в науке. К числу таких ученых следует отнести и доктора юридических наук, профессора, заслуженного деятеля науки Российской Федерации Алексея Ивановича Рарога.

Он родился 21 января 1937 года в городе Сочи в семье рабочих. Окончив среднюю школу с серебряной медалью, поступил в Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова на юридический факультет. В университете, когда он обучался, работали лучшие ученые, преподававшие юридические дисциплины: В. П. Мозолин, В. П. Грибанов (гражданское право); Д. Л. Златопольский, П. Т. Василенков (государственное право); Ю. М. Козлов (административное право); Н. Д. Дурманов, Г. А. Кригер, Ю. М. Ткачевский, А. Н. Трайнин (уголовное право); В. С. Андреев (трудовое право); П. Н. Галанза (история государства и права зарубежных стран); А. Г. Лашин (теория государства и права); В. В. Бесчеревных (финансовое право); С. С. Остроумов (судебная статистика); Н. С. Прозоров (история правовых и политических учений); М. П. Шаламов, Б. И. Шевченко (криминалистика). Они поразили его своей приверженностью юридической науке, привили ему любовь к юриспруденции. И он твердо решил, что после окончания университета будет заниматься практической деятельностью, которая позволит ему приобрести опыт для дальнейших научных исследований. Поэтому во время учебы уделял особое внимание изучению дисциплин криминального цикла (уголовное право, уголовно-процессуальное право, криминалистика).

После завершения обучения в 1959 году был направлен в Рязанскую область, где до 1963 г. работал следователем прокуратуры. В 1963 году поступил в аспирантуру на кафедру уголовного права Всесоюзного юридического заочного института, где под руководством профессора П. И. Гришаева подготовил и в 1967 году защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата юридических наук на тему: «Принципы уголовного права в ФРГ: критический анализ».

После защиты работает с 1966 по 1972 гг. в должности старшего преподавателя, а с 1972 по 1988 гг. в должности доцента, а затем профессора ВЮЗИ.

Его значимым вкладом следует признать подготовку научно-педагогических российских и зарубежных национальных кадров. Так, Министерство высшего и среднего специального образования СССР дважды направляло его для преподавательской работы в Народно-Демократическую Республику Йемен (1976–1977 гг., 1982–1985 гг.), где он, занимаясь педагогической деятельностью, заведовал кафедрой уголовно-правовых дисциплин Аденского университета. В указанное время им был написан учебник «Уголовный процесс НДРЙ» (Аден, 1984 год; на араб. яз.) и подготовлено большинство глав учебников «Уголовное право НДРЙ. Часть Особенная» (Аден, 1984 год, на араб. яз.) и «Уголовное право НДРЙ. Часть Общая» (Аден, 1985 год, на араб. яз.), а также монография «Вина в уголовном праве в НДРЙ и СССР» (Аден, 1985 год, на араб. яз.). Написанные А. И. Рарогом или с его преобладающим участием учебники получили высокую оценку и использовались в учебном процессе студентами Аденского университета вплоть до окончательной унификации законодательства на территории всего Йемена.

В 1988 году А. И. Рарог защитил диссертацию на соискание ученой степени доктора юридических наук на тему: «Теория вины в советском уголовном праве (общие и специальные вопросы)». В 1991 году ему присвоено звание профессора, с января 1998 по декабрь 2016 г. он заведовал кафедрой уголовного права Московской государственной юридической академии (до 1989 года — Всесоюзный юридический заочный институт, 1989–1994 гг. — Московский юридический институт, а затем Московский государственный юридический университет имени О. Е. Кутафина (МГЮА)).

Научный путь профессора А. И. Рарога — это путь поиска истины в уголовном праве. Природа наделила его удивительными способностями определять главное в науке и находить правильное решение. Будучи человеком яркого многогранного таланта, он много сделал в уголовно-правовой науке и продолжает без остатка использовать свои потенциальные возможности.

В процессе научной деятельности им опубликовано около 500 работ, в том числе 15 монографий и 20 учебников (в соавт.). Он является автором книг: «Общая теория вины (1980)», «Вина и квалификация преступления» (1982), «Вина в советском уголовном праве» (1987), «Проблемы субъективной стороны преступления» (1991), «Консультации по основам государства и права» (1996), «Квалификация преступления по субъективным признакам» (2002), «Проблемы квалификации преступлений по субъективным признакам» (2015); соавтором монографий «Настольная книга судьи по уголовным делам» (2006, 2009); «Учение о составе преступления в уголовном праве России и Китая» (2009); «Учение о наказании в уголовном праве России» (2011); «Уголовно-правовое воздействие» (2012); «Качество уголовного закона. Проблемы Общей части» (2016); «Качество уголовного закона. Проблемы Особенной части» (2017); «Фармацевтическое уголовное право России» (2019). Он является соавтором и ответственным редактором многих современных учебников по уголовному праву и комментариев к Уголовному кодексу Российской Федерации, ряд его статей помещены в Большую Российскую энциклопедию.

Научное признание А. И. Рарог как ученый-организатор получил, выступив инициатором проведения международных научных форумов. По его инициативе были установлены научные связи кафедры уголовного права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина с многими учебными заведениями ближнего и дальнего зарубежья, выразившиеся в проводимых ежегодных международных научно-практических конференциях «Уголовное право: стратегия развития в XXI веке».

На указанных форумах с участием представителей органов государственной власти, ученых, практических работников Российской Федерации, стран ближнего и дальнего зарубежья рассматриваются актуальные научные проблемы, где участники выступают с научными докладами, ведут дискуссии на актуальные проблемы законотворческой и правореализационной практики.

Так, ХVI международная научно-практическая конференция, проведенная в 2019 году, была посвящена четырем темам: «Уголовное право в условиях развития цифровых технологий», «Бизнес и уголовное право», «Современные подходы к реализации уголовной ответственности», «Медицинское уголовное право». Такой подход к подбору тематики позволил обсудить определенный круг научных вопросов, представляющих особую актуальность и практическую значимость.

На ХVII международная научно-практическая конференции, проведенной 23–24 января 2020 года, тематика определялась четырьмя блоками: «Уголовное право в эпоху больших вызовов», «Экономическое уголовное право и политика», «Наказания и иные меры уголовно-правового характера: состояние и перспективы», «Современные модели взаимодействия уголовно-правовой науки и правоприменения». В процессе организованных дискуссий удалось исследовать наиболее значимые в научном творчестве проблемы, имеющие немалое значение для дальнейшего развития уголовно-правовой науки.

Проводимые научные форумы стали возможными благодаря активной научной деятельности А. И. Рарога, они расширили сферу научного диалога ученых-специалистов в области уголовного права разных стран. Его исключительно высокий научный авторитет позволил качественно осуществить реализацию совместных научных проектов, стимулировал российских ученых на их участие.

Научная общественность высоко оценила ежегодно проводимые научные конференции «Уголовное право: стратегия развития в XXI веке». По мнению ученых, они являются не только российским научно-просветительским центром, но и международным центром, позволяющим устанавливать прочные контакты с международной научной общественностью, находить единые решения по различным жизненно востребованным проблемам в области применения уголовного законодательства.

Одной из сфер приложения научного таланта служит организация совместных научных мероприятий с кафедрой уголовного и экономического уголовного права Потсдамского университета. Традиционными стали российско-германские круглые столы по актуальным проблемам уголовной политики в сфере экономики зарубежного и европейского экономического уголовно права, законодательной техники, экономической преступности и коррупции, предупреждения совершения экономических преступлений, а также семинары по актуальным проблемам российско-германского уголовного права с привлечением студентов Московской государственной юридической академии и юридического факультета Потсдамского университета. В процессе проводимых семинаров участники на немецком языке выступают с научными сообщениями и докладами, ведут сравнительно-правовые научные дискуссии. В 2012 году юридический факультет Потсдамского университета за особые заслуги в развитии российско-германского сотрудничества в области юриспруденции, личный вклад в уголовно-правовую науку удостоил профессора А. И. Рарога звания почетного доктора Потсдамского университета.

Научно-педагогическую деятельность А. И. Рарога невозможно представить без его общественной деятельности. Несмотря на большую научную и учебную нагрузку, он постоянно поддерживает тесные связи с практикой, с законотворческой деятельностью. Еще в советское время принимал непосредственное участие в работе над проектом Основ уголовного законодательства Союза ССР и республик, затем готовил предложения при подготовке нового Уголовного кодекса Российской Федерации. В течение ряда лет Алексей Иванович привлекался в качестве эксперта Комитетами Государственной Думы РФ. В настоящее время является членом Научно-консультационного совета при Верховном Суде Российской Федерации.

Деловая репутация, непререкаемый авторитет, высокий профессионализм и принципиальность в оценке научного творчества служат основанием его деятельного и плодотворного участия в работе ряда редакционных коллегий ведущих рецензируемых, научно-практических и информационных изданий, выпускаемых в Российской Федерации, которые входят в перечень рекомендованных высшей аттестационной комиссией при Министерстве науки и высшего образования Российской Федерации для публикаций основных результатов диссертаций на соискание ученых степеней кандидата и доктора юридических наук. К их числу следует отнести: Lex Russica, Общество и право, Всероссийский криминологический журнал, Союз криминалистов и криминологов.

В изданных научных сочинениях профессор А. И. Рарог детально изучает возникающие в процессе применения уголовного законодательства проблемы. Используя нестандартные методологические приемы в оценке положений уголовно-правовой науки, уголовного законодательства, судебной практики, публицистической литературы, он выстроил целостную уголовно-правовую теорию субъективной стороны состава преступления, которая по многочисленным отзывам ученых-правоведов является сегодня доминирующей не только в отечественной, но и зарубежной доктрине уголовного права.

Диапазон научной творческой деятельности Алексея Ивановича не ограничиваются проблемами вины. Им также исследованы: система и виды наказания; освобождение от уголовной ответственности и от наказания; судейское усмотрение при применении уголовно-правовых норм и др.

Заметен его вклад и в теорию квалификации преступлений. Любая современная работа по этой проблеме обязательно содержит главу или параграф о принципах квалификации. Однако авторы почему-то не вспоминают о том, что первым (в опубликованной еще в 1991 году статье «Понятие и принципы квалификации преступлений») именно А. И. Рарог поставил вопрос о том, что квалификация как процесс познания юридической сущности совершенного деяния должна осуществляться согласно определенным принципам.

Идея издания сборника избранных научных статей автора не является новой, но к ней приходится постоянно возвращаться, когда речь идет об известных ученых, прославивших российскую юридическую науку. Востребованность в такого рода научных сочинениях не подвергается сомнению и объясняется тем, что они становятся более доступными для широкого круга читателей, позволяют получить определенные представления о творчестве, взглядах, идеях ученого, прикоснуться к его научной деятельности.

А. П. Кузнецов,
доктор юридических наук, профессор,
заслуженный деятель науки Российской Федерации

СТАТЬИ СОВЕТСКОГО ПЕРИОДА

КРИТИКА «ПРИНЦИПА ВИНЫ» В УГОЛОВНОМ ПРАВЕ ФРГ

Введение

В последние годы в Западной Германии наблюдается дальнейшее обострение всех противоречий, присущих империализму на третьем этапе общего кризиса капитализма. В этих условиях боннское государство не в состоянии противопоставить усиливающемуся сопротивлению масс реакционной политике правительства ничего иного, кроме дальнейшего усиления гнета народа и подавления всех демократических сил, в частности и методами правового насилия. Правящая клика поставила на повестку дня вопрос о коренной реформе уголовного права в соответствии с изменившимися интересами западногерманского империализма. В 1954 году министерством юстиции ФРГ была образована «большая уголовно-правовая комиссия», которой было поручено разработать проект нового уголовного кодекса. Работа комиссии завершилась созданием проекта уголовного кодекса, который после обсуждения и последующих изменений был опубликован в 1962 году.

В объяснительной записке к проекту уголовного кодекса, а также в западногерманской юридической литературе, посвященной предстоящей реформе, господствует утверждение, что уголовное право ФРГ основано на «принципе вины», который наряду с принципом «правовой ясности» (Rechtsklarheit») и принципом «правовой безопасности» (Rechtssicherheit») провозглашается руководящим началом подготавливаемого кодекса. Провозглашение принципа вины важнейшей догмой уголовного права связано с закрепленной в конституции ФРГ доктриной «правового государства» и является одним из оснований этой доктрины, в соответствии с которой ФРГ объявляется государством «всеобщей справедливости», где якобы все социальные вопросы разрешаются на основе правовых норм, а право обладает приматом перед государственной властью. Принцип вины, выдвинутый в свое время представителями классического направления в уголовном праве, несмотря на его классовую ограниченность и подчиненность общим интересам господствующего класса (подавление правовыми средствами сопротивления трудящихся масс), являлся по своей сущности прогрессивным. Его положительное значение состояло в том, что он в рамках буржуазной демократки мог, хотя и в определенных пределах, обеспечивать применение мер уголовной репрессии только к виновному. В настоящее время воспринятый уголовным правом ФРГ, этот принцип утратил свое первоначальное значение и используется в целях маскировки классовой направленности и реакционного характера западногерманского права. Боннскому государству требуется такая трактовка вины, которая помогала бы скрыть политическую сущность уголовного права ФРГ и, отражая наиболее реакционные положения в различных буржуазных уголовно-правовых теорий, позволила широко, осуществлять судебную репрессию против противников установленного режима. В настоящей статье предпринимается попытка показать демагогический характер рассуждений о «принципе вины» в уголовном праве ФРГ, доказать, что фактически принцип вины совершенно чужд западногерманской судебной практике и вскрыть полную научную несостоятельность трактовки «принципа вины» и ее реакционное социально-политическое содержание.

1. Оценочный характер вины в уголовном праве ФРГ

Формирование оценочного взгляда на вину

Одним из наиболее существенных отступлений западногерманского уголовного права от «классического» принципа вины является отказ от психологического ее понимания.

Представители «классического» направления в уголовном праве понимали под виной психическое отношение субъекта к совершаемым им действиям и их последствиям и видели в ней родовое понятие по отношению к умыслу и неосторожности. Господствующее же ныне в ФРГ «неоклассическое» направление под виной подразумевает не только умысел и неосторожность, но также и то, что лицо действовало вопреки долгу («pflichtwidrig») и поэтому может быть подвергнуто моральному осуждению, а деяние является достойным упрека, «упречным» («vorwerfbar»).

Идею оценочного понимания вины, правда в зародышевой форме, мы находим уже в работах Гельшнера, одного из представителей классического направления в немецком уголовном праве. Гельшнер наряду с формальной виной называл и вину материальную, составной частью которой он считал «особую нравственную вину», понимая под этим нравственную предосудительность деяния. B законченном виде мысль об оценочном понимании вины была развита Р. Франком в работе «О построении понятия вины». Им же для определения «сущности» вины было предложено слово «Vorwerfbarkeit», означающее «упречность» человеческого поведения. Наряду с этим качеством Р. Франк под виной понимал одновременно умысел и неосторожность как видовые понятия вины, а также вменяемость. Таким образом, Франк явился родоначальником двойственного оценочно-психологического понимания вины.

Дальнейшее развитие оценочной трактовки вины в немецкой правовой литературе шло двумя путями. Первый путь состоит в конкретизации оценочно-психологического понимания при постоянном уменьшении роли психологического момента. Второй — в исключении психологического момента (умысла и неосторожности) из понятия вины и в абсолютизации оценочного момента. Однако следует подчеркнуть, что сущность обеих концепций родственна, так как и та, и другая основное ядро вины видят в «упречности» деяния. Особенно наглядно это проявляется при сравнении определений вины, которые даются представителями как одного, так и другого направления. Так, один из виднейших идеологов оценочно-психологического толкования Э. Мецгер пишет, что вина «есть совокупность тех условий наказания, которые обосновывают персональную упречность деяния в адрес деятеля». При этом, к числу условий, обосновывающих «персональную упречность деяния», Мецгер относит умысел и неосторожность лишь наряду с вменяемостью и отсутствием оснований, исключающих вину. Подобно Мецгеру, при конструировании понятия вины выдвигают на первый план признак «упречности» и другие представители оценочно-психологической концепции.

Сторонники чисто-оценочного направления также в центр своих определений вины ставят «упречность» деяния. Так, Р. Маурах пишет: «Вина есть упречность порицаемого с точки зрения права действия или бездействия, короче: она — обоснованный упрек в адрес субъекта».

Безраздельно господствующее в уголовно-правовой литературе Западной Германии оценочное понимание вины воспринято также практикой высших судебных органов ФРГ. Так, Федеральный верховный суд определяет вину следующим образом: «Вина есть упречность. Суждением о вине преступнику делается упрек в том, что его поведение не было правомерным, что он побудил себя на правонарушение, хотя мог вести себя правомерно».

Оценочное понятие вины закреплено в проекте уголовного кодекса ФПГ 1962 года, который рассматривает наказание как моральное осуждение человеческого поведения, заслуживающего нравственного упрека.

Следовательно, оценочное понимание вины является безраздельно господствующим не только в уголовно-правовой науке ФРГ, но также и в судебной практике и в подготавливаемом законодательстве.

Субъективный характер оценки при установлении вины

Отход западногерманского уголовного права от психологического понимания вины и переход на позиции оценочного ее толкования имеет глубокие корни как идеологического, так и политического порядка.

Наука уголовного права в Германии развивалась под сильным влиянием идеалистической философии Канта и Гегеля. Кантовский агностицизм привел очень многих криминалистов к выводу о невозможности научного познания процессов, протекающих в психике преступника. Поэтому современные западногерманские, неокантианцы отказались от понимания вины как определенного факта объективной реальности, который может быть научно констатирован. Исходя из кантовского противопоставления сущего и должного, они рассматривают право как предписание должного» поведения, а нарушение права — как отступление от должного. Преступление как «недолжное» поведение устанавливается судом, поэтому суть вины, согласно неокантианскому учению, заключается в «упреке», который делает суд в адрес обвиняемого. Таким образом, вина из факта объективной действительности превращается в простую оценку. Оценочная концепция вины основывается на философии субъективного идеализма, так как выразившаяся в строго определенных фактах индивидуальная вина конкретного лица подменяется субъективным суждением судьи об отрицательной оценке, об «упречном» характере поведения этого лица.

Основываясь на субъективно-идеалистической философии, западногерманский юрист проф. Вельцель утверждает, что вина не является самостоятельной субстанцией, самостоятельным предметом, а представляет собой лишь какое-то неопределенное качество, о котором высказывает свое суждение суд. «Вина есть то, что делает деяние виновным».

Аналогичная мысль о том, что вина лишена предметной самостоятельности, содержится и в объяснительной записке к проекту уголовного кодекса ФРГ 1962 года: «Вина может быть установлена и взвешена, если говорить об этом в пределах возможностей человеческого познания. Речь идет здесь не о причинно-научной констатации, а о нравственной оценке события правовым обществом, из которой как раз и вытекает сущность судебного решения». Иными словами, западногерманский законодатель вслед за уголовно-правовой наукой отрицает за виной значение научной категории, отражающей явления реальной действительности, а понятие вины низводит до субъективного судейского суждения о нравственной оценке деяния. Несмотря на некоторые отличия разных оценочных концепций вины, «суть их остается одна и та же: за виной отрицается качество строго определенного явления внешнего мира, которое должно быть правильно отражено в сознании суда, вина порождается субъективной оценкой судом поведения лица».

Субъективизм оценочных суждений о вине заключается прежде всего в том, что законодатель, объявляя те или иные действия преступными, оценивает их только с точки зрения господствующего класса. В то же время точка зрения трудящихся, составляющих подавляющее большинство населения ФРГ, на преступный характер некоторых действий не находит отражения в западногерманском законодательстве. Так, проект нового уголовного кодекса не предусматривает ответственности предпринимателей за причинение производственных травм рабочим, занятым на их предприятиях. В то же время выступления трудящихся за свои права рассматриваются с точки зрения буржуазии как виновные и заслуживающие наказания.

Так, приговором Люненбургского особого трибунала от 10 августа 1962 г. В. Гернс, один из лидеров западногерманского рабочего движения, был приговорен к одному году тюремного заключения и трем годам лишения гражданских прав за организацию одночасовой забастовки протеста против реакционной реформы больничных касс.

Наглядным свидетельством классового субъективизма западногерманского законодателя в оценке действий как виновных и наказуемых является и тот факт, что проект уголовного кодекса ФРГ не предусматривает ответственности за пропаганду войны, реваншистских идей, за деятельность неофашистских организаций и целый ряд других антидемократических действий, являющихся, с точки зрения подавляющего большинства населения, преступными, и содержит значительное число каучуковых норм, позволяющих привлекать антимилитаристски настроенных граждан, высказывающихся за укрепление связей с ГДР, к ответственности по обвинению в «предательстве», в «государственной измене» и т.п.

Субъективный характер оценки при установлении вины проявляется также в широком судейском усмотрении, практикуемом в ФРГ.

Судья, решая вопрос о наличии вины или о степени ее тяжести, руководствуется своим буржуазным классовым сознанием, чуждым классовому сознанию трудящихся. Как справедливо отмечают юристы ГДР Г. Шварц и Г. Вебер, субъективизм судейского мнения о нравственной оценке деяния означает следующее: «что является виной (а вместе с тем и кто является виновным), в конечном счете, определяет воспитанный и выученный в реакционном классовом духе судья, который при этом не связан никакими причинно-научными критериями».

В настоящее время в системе западногерманского правосудия работает много лиц, занимавших видные посты в судебных и прокурорских органах гитлеровской Германии, в том числе в военно-полевых судах. Тот факт, что на их субъективное усмотрение передан вопрос о виновности привлекаемых к уголовной ответственности граждан, свидетельствует о крайне реакционном характере западногерманской юстиции.

Субъективизм судейских суждений о вине вынуждены признать даже некоторые буржуазные криминалисты. Так, стокгольмский профессор Герхард Симеон в своей статье . проекте уголовного кодекса ФРГ 1962 года как на отрицательный момент указывал на чрезмерно высокую роль судейского усмотрения, подчеркнув при этом, что в уголовном праве ФРГ «судья всегда важнее, чем законодатель и теоретик». Ряд приведенных Симеоном примеров из западногерманской судебной практики доказывает, что формальное провозглашение принципа вины руководящей догмой уголовного права ФРГ не мешает судам признавать виновными лиц, имеющих самое отдаленное и косвенное отношение к наступлению социально вредных последствий. В частности, Симеон приводит такой пример. Владелица кафе безуспешно пыталась удержать знакомого ей посетителя от дальнейшей выпивки. Однако тот, прежде чем удалось отнять у него бутылку, сам налил себе две порции спиртного. Владелица кафе предостерегала посетителя от езды на автомашине в нетрезвом состоянии и, хотя и безуспешно, пыталась отобрать у него ключ от автомобиля, стоявшего у кафе. Когда же посетитель, несмотря на это, поехал на своей машине, то наехал на пешехода, отчего последний скончался. По приговору федерального суда владелица кафе подлежит наказанию за неосторожное убийство, поскольку у нее имелась возможность обратиться за помощью к полиции. Данный пример свидетельствует о том, что понятие вины в судебной практике Западной Германии толкуется весьма произвольно и лишено всякого психологического содержания.

Из анализа целого ряда подобных примеров Симеон делает вывод, что для уголовного права ФРГ характерна «экстенсивная (то есть расширительная — А. Р.) интерпретация текста закона», что означает по существу господство широкого судейского усмотрения при решении вопроса б вине и наказании.

Господствующая в ФРГ оценочная трактовка вины связана с самым откровенным субъективизмом при ее установлении, то есть оценке деяния как «упречного» в нравственном отношении. Этот субъективизм находит наиболее полное выражение в неограниченном судейском усмотрении, которое попользуется как орудие монополистического капитализма в борьбе против трудящихся и прогрессивных сил Западной Германии.

«Признаки» вины. Их формальный характер.
Место умысла и неосторожности в учении о вине

Оценочные концепции вины, ‘Считающие «сущностью» этого понятия «упречность» человеческого поведения, лишили вину как уголовно-правовую категорию той определенности, которой она обладала (хотя бы формально) в психологической трактовке. Для того, чтобы понятие вины сохранило какую-то определенность, а «не стало синонимом произвольной судейской оценки, западногерманские ученые пытаются создать видимость конкретности этого понятия. С этой целью они делают попытки указать «признаки» вины, то есть ее составные части. Но поскольку эту задачу многие криминалисты, затрагивающие в своих работах вопрос о вине, пытаются решить по своему усмотрению, то в уголовно-правовой науке ФРГ возникло большое число различных точек зрения на содержание вины и было предложено много «признаков» или «элементов» вины. По признанию западногерманского криминалиста Р. Маураха, «понятие уголовно-правовой вины стало вместилищем гетерогенных (разноречивых — А. Р.) понятий и элементов. Психологические и нормативные, обобщающие и индивидуализирующие составные части пестрой смесью заполнили терпимую форму вины».

Однако при том множестве «элементов» вины, которые предлагаются различными юристами, единство в этом вопросе до сих пор не достигнуто, ибо невозможно придать конкретную определенность оценочному понятию вины.

Среди сторонников оценочно-психологического направления были высказаны следующие основные точки зрения на содержание вины:

а) «признаками» или «элементами» вины являются умысел или неосторожность и, хроме того, сознание противоправности.

б) к числу «признаков» вины помимо умысла и неосторожности относятся вменяемость и отсутствие оснований, исключающих вину;

в) «элементом» вины наряду с умыслом или неосторожностью является вменяемость субъекта.

Кроме того, согласно каждой из этих точек зрения, неотъемлемым «элементом» вины является признак «упречности» деяния, составляющий «сущность» вины.

Следует подчеркнуть, что все эти «признаки» или «элементы» носят формальный характер. Включение их в понятие вины объясняется стремлением заполнить это понятие любыми более или менее конкретными признаками.

Теоретически несостоятельным является и включение вменяемости в число «признаков» вины. Вменяемость есть субъективное качество человеческой личности. Оно означает отсутствие болезненных процессов в психике человека, его способность сознавать и контролировать свои действия. Эта способность существует у человека независимо от совершения им преступления и не может служить признаком самого преступного деяния. Попытка наделить понятие вменяемости иным содержанием и включить его в число «элементов» вины еще раз доказывает существование значительной путаницы в буржуазной науке уголовного нрава применительно к учению о составе преступления.

Включение вменяемости в число «признаков» вины имеет определенный политический смысл, ибо вменяемость, как и сама вина, превращается, таким образом, в оценочное суждение.

Некоторыми западногерманскими юристами прямо высказывается мысль, что установление вменяемости должно быть задачей суда, а не ученых. Принятие подобного предложения еще больше расширило бы рамки судебного произвола, давало суду возможность произвольно признавать лицо вменяемым, невменяемым или уменьшено вменяемым, а, следовательно, виновным, невиновным или уменьшено виновным и в соответствии с этим назначить наказание.

Не конкретизирует содержания вины и включение в число ее «элементов», признака сознания противоправности. Указание этого признака наряду с умыслом означает механический разрыв на отдельные части интеллектуального момента субъективной стороны преступления (в умысел включается сознание фактической стороны деяния, а в вину — сознание его противоправности), что свидетельствует о метафизическом методе анализа психической деятельности человека, совершившего преступление. Поэтому включение сознания противоправности в число «признаков» вины наряду с умыслов и неосторожностью в теоретическом отношении абсолютно несостоятельно.

Содержание самого признака сознания противоправности западногерманским уголовным правом толкуется весьма неопределенно. Этот признак не означает, что субъект должен сознавать противоречие совершаемых им действий каким- либо определенным правовым установлениям, его правовой обязанности.

Так, сознание противоправности в трактовке М. Э. Мейера означает понимание субъектом того, что деяние не «соответствует культуре нашего народа и нашего века». Подобно Мейеру, ряд других западногерманских криминалистов предлагает понимать под противоправностью противоречие деяния «правопорядку в целом», «культурным идеалам общества» и т.п. Эти критерии, пользующиеся безликими терминами «наш народ» и «наш век», совершенно игнорируют вопрос о классовой структуре буржуазного общества, о классовом характере культуры, в силу чего не обладают качеством конкретной определенности.

Социально-политический смысл этой в высшей степени неопределенной трактовки признака сознания противоправности заключается в том, чтобы звучными терминами завуалировать передачу на судейское усмотрение решения вопроса о противоправности деяния. Прием этот, как известно, не нов и очень напоминает гитлеровский закон 1936 года, посвященный основаниям применения наказания и устанавливающий, что «наказывается тот, кто совершает действие, которое закон объявляет наказуемым или которое заслуживает наказания по основной идее какого-либо уголовного закона и по здоровому народному чувству. Если к действию непосредственно неприменим никакой уголовный закон, то действие наказывается по тому уголовному закону, основная идея которого наиболее к нему подходит».

То обстоятельство, что уголовное право ФРГ возвращается к каучуковым формулировкам гитлеровского законодательства, свидетельствует о том, что в Западной Германии вновь создается атмосфера полного беззакония, царившая в годы нацизма, которая позволяет боннскому режиму творить расправу над всеми оппозиционными силами.

Не может служить цели конкретизации содержания уголовно-пра-вовой вины и включение в нее такого «признака», как отсутствие обстоятельств, исключающих вину. По существу, это представляет не указание на наличие определенного признака, а суждение об отсутствии определенных положительных обстоятельств. Подобно тому, как обстоятельства, исключающие состав преступления, не могут являться его признаком, обстоятельства, устраняющие вину, не могут служить признаком вины. Если же принять во внимание, что наука уголовного права и законодательство ФРГ формулируют эти обстоятельства таким образом, что значительное место предоставляется судейскому толкованию, то становится вполне понятным, что введение этого «признака» делает содержание вины еще более каучуковым.

Согласно теории, пока еще преобладающей в западногерманской науке уголовного права, составными частями вины являются также умысел и неосторожность. Однако взгляд на умысел и неосторожность как на две различные формы или два вида вины почти совершенно вытеснен со страниц западногерманской юридической литературы. В настоящее время теория уголовного нрава ФРГ отводит умыслу и неосторожности весьма скромную роль «признаков» вины, таких же по своему значению, как и прочие ее «элементы». Касаясь роли умысла и неосторожности, западногерманский профессор уголовного права В. Зауэр пишет: «Они сами по себе не заключают характера вины. Поэтому было бы бессмыслицей характеризовать умысел и неосторожность как формы или даже как виды вины; они являются лишь ее существенными составными частями».

Полную теоретическую безликость в этом вопросе проявляет и законодательство ФРГ. В объяснительной записке к проекту уголовного кодекса 1962 года подчеркивается, что сознательно оставляется открытым вопрос, являются ли умысел и неосторожность формами вины или составными частями действия, либо относятся к вине в качестве ее признаков. Это означает, что прежний взгляд на умысел и неосторожность как на формы вины в настоящее время законодателя ФРГ не устраивает, так как он ограничивает это понятие определенными рамками. Однако стать открыто на путь лишения вины конкретного содержания законодатель не решается, оставляя этот вопрос на разрешение науки уголовного права, служащей реакционным целям боннского государства.

В уголовно-правовой науке ФРГ умысел и неосторожность, рассматриваемые только как «признаки» вины, носят характер формально-юридических категорий. Зауэр, например, рассматривая умысел и неосторожность как предпосылки наказания, назвал их «законодательными признаками вины».

Формальный характер умысла и неосторожности как «элементов» вины особенно наглядно проявляется при анализе их интеллектуального момента. Наука уголовного права ФРГ момент предвидения при умысле связывает почти исключительно с составом преступления как формально-юридической категорией. Так, Зауэр пишет, что интеллектуальный момент умысла составляет «знание всех существенных фактов, которые объективно, то есть по приговору судьи, позволяют сделать заключение об их соответствии составу преступления»³. Большинство других криминалистов также связывают интеллектуальный момент умысла и неосторожности с сознанием или возможностью сознания фактической стороны деяния. Если некоторые ученые в отдельных своих работах пытаются включить в интеллектуальный момент умысла сознание значения его действий, то этому моменту придается сугубо формальный характер. Мецгер, например, придает оценочному моменту следующее значение: виновный должен так оценивать свое деяние, как оно впоследствии может быть оценено судьей с точки зрения закона. Из приведенных высказываний Зауэра и Мецгера видно, что общественное значение совершенного лицом деяния они отождествляют с субъективной его оценкой, даваемой судом. Это положение открывает широкий простор для судейского усмотрения и служит цели оправдания субъективизма и произвола в судебной практике.

Сознание противоправности большинством криминалистов ФРГ рассматривается в рамках умысла, но толкуется этот признак таким образом, что его социально-политическое содержание полностью выхолащивается. Так, например, Зауэр под противоправностью действий субъекта понимает противоречие его поведения социально-этическим взглядам всего правового общества». Основанное на утверждении о существовании в ФРГ какого-то единого «правового общества», объединяемого общей «правовой идеей», и игнорирующее классовую сущность социально-этических воззрений, это толкование противоправности является глубоко антинаучным и реакционным. (Согласно Зауэру, преступник должен сознавать, что его действиями нарушаются «обращенные ко всем согражданам, понятные среднему человеку («Durchschnittmensch» — А. Р.) и касающиеся его нормы», нарушаются этические нормы, живущие в народе нравственные взгляды, социально-этическая справедливость. Реакционный характер подобных формулировок состоит, главным образом, в том, что, во-первых, они пытаются скрыть классовый характер уголовного права, а во-вторых, применением понятия «средний человек» открывают простор для широкого объективного вменения, ибо критерии, характеризующие этого «среднего человека», могут постоянно меняться по желанию судьи в угоду правящей верхушки буржуазного общества.

Не менее каучуковый характер носит признак сознания противоправности в трактовке и других западногерманских юристов, толкующих противоправность как «нарушение норм общественной жизни», «несправедливость деяния», «нарушение, норм жизни культурного общества» и т.п.

Проект уголовного кодекса ФРГ 1962 года также рассматривает умысел и неосторожность лишь как формально-юридические категории. Содержащиеся в нем определения этих понятий вопрос о психическом отношении субъекта к преступным последствиям своих действий по существу подменяют сознанием противоправного характера этик действий. Тем, что оставляется в стороне вопрос о психическом отношении субъекта к преступным последствиям совершаемых действий, выхолащивается психическое содержание умысла и неосторожности, теряется основной критерий, по которому проводится различие между ними, и само различие приобретает формальный характер.

Таким образом, попытки западногерманской науки уголовного права определить содержание вины, трактуемой как оценочное понятие, являются абсолютно несостоятельными. При этом они носят глубоко реакционный характер, так как имеют цель завуалировать социально-политическое содержание этого важнейшего института уголовного права и его классовую сущность в империалистическом государстве.

Теория финального действия — одна из наиболее реакционных оценочных концепций вины

Одной из наиболее реакционных оценочных концепций вины является теория финального действия, созданная западногерманским профессором уголовного права Гансом Вельцелем. Первый набросок этой теории он сделал еще в 1938 году в статье «Studien zum System des Strafrechts», а затем несколько развил свою идею в учебнике общей части уголовного права 1940 года. После краха немецкого фашизма и фактического раскола страны на два государства в Западной Германии установился антидемократический режим, который для теоретического оправдания реакционных тенденций в уголовно-правовой политике нуждался в соответствующих уголовно-правовых теориях. Наиболее пригодным для этой цели оказалось учение о финальном действии. Поэтому, начиная с 1948 года, было написано немало трудов, развивающих эту теорию, получившую наиболее полное развитие в работах Вельцеля «Um die finale Handlungslehre» и «Das neue Bild des Strafrechtssystems».

Хотя теория финального действия не получила всеобщего признания, она имеет в ФРГ много сторонников (Буш, Низе, Маурах и др.), а отдельные ее положения стали руководящими догмами для западногерманской судебной практики.

Отправной точкой теории финального действия служит положение о том, что всякое человеческое действие является волевым.

Однако это, правильное в своей основе, положение утрируется представителями рассматриваемой теории, которые, переоценивая значение субъективного момента действия, видят его основной, решающий фактор в волевой направленности на достижение определенной цели, или как они пишут, в его «финальности». Выступая на словах против индетерминистских взглядов, Вельцель и его сторонники по существу сами скатываются на позиции индетерминизма. Вельцель обвиняет «обычный детерминизм» в «каузальмонизме», то есть в том, что он признает только одну форму детерминации, и предлагает новую форму, «всеобщую для актов познания». Он утверждает, что человек, будучи связанным законом причинности в своих действиях, является абсолютно свободным в своем мышлении, в принятии волевого решения. Противопоставляя причинности «финальность», Вельцель заявляет, что причинность слепа, а «финальность» зряча, что финальная воля способна изменить каузальный процесс: «На основе своих знаний причинности он (то есть человек — А. Р.) может так регулировать отдельные акты своей деятельности, чтобы направлять внешнее причинное явление на определенную цель и таким образом финально его передетерминировать».

Исходя из им же выдвинутого, хотя и не доказанного, положения о преобразующей причинность воле, Вельцель считает, что «финальная воля как фактор, объективно преобразующий реальное явление, относится к действию». Утверждая, что основным признаком действия является его «социально порицаемая финальность» (направленность воли на достижение определенной цели), сторонники этой теории отождествляют «финальность» с умыслом, и последний в качестве признака действия относят к внешней, объективной стороне деяния: «…учение о финальном действий причисляет умысел к действию и к составу преступления и строго отделяет его от вины». Далее Вельцель пишет, что поскольку вина является оценкой умысла, последний не может быть частью этой оценки, а является, наоборот, оцениваемым объектом, предметом оценки вины.

Теория финального действия объявляет умысел и неосторожность не формами вины и даже не ее элементами, а формами «финальности», которая и дает возможность возложить на субъекта ответственность за совершенное им деяние. Чтобы как-то обосновать с позиций этой теории ответственность за неосторожные действия, под финальностью предлагается понимать волевое отношение субъекта не только к цели, но и к выбору средств ее достижения и к «побочным последствиям», связанным с использованием этих средств. «Полагать, — пишет Вельцель, — будто понятие финального действия охватывает только преследуемые последствия и что только они являются волевыми, — значит слишком узко толковать это понятие… Все то, о чем известно субъекту и что он должен осуществить для достижения цели, относится к волеосуществлению». Такая трактовка содержания «финальное» делает это понятие весьма неопределенным. Но и эта неопределенность не в состоянии скрыть искусственного характера финальной конструкции неосторожного деяния. «Неосторожное преступление, — пишет Маурах, — представляет полноценное деяние, т.е. волевую деятельность, которая финально направлена на определенную цель… В то время как при умышленных преступлениях финальность действия направлена на результат, входящий в состав преступления, и тем самым становится «умыслом», финальность действий, заключенных в неосторожных преступлениях, связана хотя и с вполне определенными, но для уголовного нрава чаще всего безразличными, во всяком случае лежащими за пределами состава преступления последствиями».

Как видно из приведенного высказывания, при неосторожных преступлениях воля субъекта не направлена на достижение преступного результата и, следовательно, не является преступной. Поэтому попытка Маураха обосновать ответственность за неосторожные преступления противоречит основному положению теории финального действия, согласно которому уголовная ответственность обосновывается именно преступной «финальностью» человеческих действий. Это противоречие показывает полную научную несостоятельность подобной попытки обосновать уголовную ответственность за действия, «финально» направленные на достижение результата, лежащего вне состава преступления.

Несколько иначе пытается обосновать неосторожность с позиций «финальности» профессор Вельцель, Он характеризует неосторожность как недостаток управления своими действиями, вызвавшими «нефинальные преступные последствия», которых можно было бы избежать при соблюдении требующейся «минимальной меры финального управления»¹. Искусственный характер такой конструкции неосторожности заключается в том, что «финальность» при неосторожных действиях по своему содержанию отличается от «финальное» умышленных действий. Если при умышленных преступлениях подразумевается такое отношение к преступным последствиям, которое действительно существует, то при неосторожных преступлениях это «финальное отношение» к преступным последствиям фактически отсутствует и речь, собственно, идет об отсутствии «финальное», которая была бы социально порицаемой. Следовательно, «финальность» неосторожных действий касается последствий, которые с точки зрения уголовного права (во всяком случае, с точки зрения данного состава преступления) являются безразличными, поэтому эта «финальность» не может рассматриваться как социально порицаемая. Такая двузначность понятия «финальное» свидетельствует о шаткости теории финального действия и ее неспособности обосновать уголовную ответственность за неосторожность, а также за деликты, совершаемые путем бездействия.

Необходимо подчеркнуть, что, отождествляя умысел с финальностью, теория финального действия ограничивает его лишь волевым (или, как пишут представители этой теории — волюнтативным) моментом, а интеллектуальный момент сводит исключительно к знанию фактических обстоятельств дела, волевое отношение субъекта к которым составляет сущность умысла. Таким образом, теория финального действия разрывает интеллектуальный момент деяния; сознание, фактических обстоятельств включается в умысел (или неосторожность), а сознание противоправности (или возможность этого сознания) относится к вине, благодаря чему выхолащивается психологическое содержание умысла и неосторожности.

Вынесение умысла и неосторожности за рамки вины делает последнюю понятием весьма неопределенным, а теорию финального действия — антинаучной и реакционной. Содержание вины в этом случае выглядит еще более расплывчатым, чем в оценочно-психологической трактовке. Определяя содержание вины, Маурах пишет: «Составными частями суждения об упреке в вине по теории финального действия являются вменяемость, возможность сознания противоправности и возможность правомерного поведения».

Поскольку о научной несостоятельности включения вменяемости в число «признаков» вины уже говорилось выше, здесь можно ограничиться анализом неопределенного характера остальных «элементов» вины, называемых представителями теории финального действия. Ранее упоминалось также о неопределенном характере признака противоправности деяния в западногерманской науке уголовного права. Все эти замечания с полным правом могут быть отнесены к теории финального действия. Кроме того, необходимо отметить, что данная теория для констатации вины считает достаточной лишь возможность сознания противоправности, не требуя наличия действительного сознания противоправности деяния. Так, например, Маурах пишет: «Так как она сама (то есть вина — А. Р.) является лишь оценкой, а не психологическим процессом, то нельзя, следовательно, требовать также наличия сознания противоправности в «актуальной» форме; напротив, достаточно возможности сознания противоправности, «потенциального» сознания противоправности, чтобы возложить на умышленно действующее лицо ответственность за его умысел». При этом, если представители «финальной» теории допускают умысел с «потенциальным» сознанием противоправности лишь в отдельных случаях, то для неосторожности они такое «потенциальное» сознание считают общим правилом. Естественно, что для установления одной лишь возможности сознавать противоправность деяния нет никаких других критериев, кроме судейского усмотрения, поэтому данное положение «финальной» теории открывает еще одну лазейку для судейского субъективизма и оправдания судебного произвола. Субъективизм суждения о противоправности деяния вынужден признать даже создатель данной теории профессор Вельцель, который пишет, что «противоправность устанавливается самостоятельным судейским суждением об отрицательной правовой оценке действия».

Субъективизм теории финального действия заключается, в частности, в том, что в вопросе установления -противоправности она руководствуется теорией «социально-адекватной опасности». Эта теория, идеи которой еще раньше были высказаны Экснером, Вебером, Наглером. воспринята теорией финального действия в качестве составной части этого учения. Суть этой теории заключается в том, что не признаются противоправными действия, направленные, в конечном счете, на достижение социально полезной цели, хотя и повлекшие социально вредные последствия или вызвавшие реальную опасность их наступления. Понятие «социальной адекватности» весьма неопределенно расшифровывается как «совокупность тех усилий, которые в рамках исторически сложившегося социально-этического порядка представляют движущую силу общественной жизни».

Если определенные действия, сопряженные с опасными последствиями, соответствуют этому «социально-этическому порядку», то они как «социально-адекватные» признаются правомерными, а опасные последствия — оправданными конечной целью этих действий. «При этом чем более социально значима цель, тем больше право допускает причинение правовому благу опасности действиями, необходимыми для достижения этой цели». Следует подчеркнуть, что речь здесь идет не о таких институтах, как необходимая оборона и крайняя необходимость, предназначенные для защиты правового блага путем причинения известного вреда. Как «социально-адекватные» рассматриваются такие действия, которые содержат потенциальную опасность в силу своей сущности, определяемой их конечной целью. Например, «социально-адекватной» признается опасность, сопряженная с работой железнодорожного транспорта или заключающаяся в действиях хирурга, оперирующего больного. Вредность этой теории заключается в том, что понятие «социальной адекватности» трактуется современным западногерманским уголовным правом настолько широко, что это граничит с полным произволом. Объявляя «дозволенный риск» опасных предприятий и производств частным случаем «социальной адекватности», она признает правомерной всякую опасность, связанную с деятельностью этих предприятий и производств. Тем самым вопрос об уголовной ответственности предпринимателей за причинение вреда жизни и здоровью рабочих, занятых на опасных производствах, передается на субъективное усмотрение судей, которые в соответствии со своим классовым сознанием решают, могут ли быть как «социально-адекватные» оправданы «социально значимой целью» данного предприятия наступившие в результате его деятельности вредные последствия, в частности, многочисленные случаи производственного травматизма и профессиональных заболеваний.

Итак, признак сознания противоправности деяния как «элемент» вины не имеет конкретных критериев, а устанавливается субъективным судейским усмотрением. Это позволяет буржуазному суду не только объявить противоправным любое неугодное боннскому режиму действие, но и признать, что лицо, его совершившее, имело возможность сознавать противоправность своего поведения, а поэтому должно быть признано виновным.

Не более конкретным является и такой, называемый «финальной» теорией, «элемент» вины, как возможность правомерного поведения («Zumutbarkeit»). При этом речь идет не об общей способности субъекта сознавать значение своих действий и определять их в соответствии со здравым смыслом и предъявляемыми со стороны общества требованиями, то есть не о вменяемости в ее трактовке западногерманским уголовным правом, а о конкретной возможности субъекта определять свое волевое решение. Эту конкретную возможность Вельцель называет важнейшим элементом «упречности», по отношению к которому интеллектуальный момент является подчиненным.

Критерий конкретной возможности правомерного поведения имел бы определенное положительное значение при последовательном применении на практике, так как он означал бы индивидуальный подход к каждому конкретному делу и способствовал бы правильному решению вопроса о вине. Но требование устанавливать возможность определенного лица в конкретной ситуации сознавать значение своих действий и надлежащим образом определять их остается лишь демагогической сентенцией теоретиков. На практике вопрос о противоправном характере действий решается с помощью таких критериев, как «нарушение требований, предъявляемых к каждому среднему человеку», «нарушение обязанности проявлять необходимую в обиходе внимательности» и т.п. Конечно, при помощи подобных критериев не может быть установлена с научной достоверностью конкретная возможность правомерного поведения у определенного лица.

Анализ предлагаемых «финальной» теорией «признаков» вины позволяет сделать вывод, что это понятие имеет крайне неопределенное содержание, а «элементы» вины не имеют научных критериев и почти полностью зависят от субъективного судейского усмотрения.

Одним из наиболее реакционных положений теории финального действия является то, что последствия преступного деяния не признаются признаком преступления. И Вельцель, и Маурах подчеркивают, что преступные последствия являются не составной частью деяния, а признаком состава преступления как формально-юридической категории.

Согласно этой точке зрения, преступлением может быть объявлено любое волеосуществление, даже не вызвавшее предусмотренных в законе преступных последствий. Особенно ярко проявляется реакционная сущность этого положения при попытке обосновать с позиций «финальной» теории ответственность за неосторожные действия. С одной стороны, как утверждает Маурах, преступление считается совершенным с момента окончания проявления преступной воли. С другой же стороны, результат не есть признак преступления. При неосторожных деяниях нет собственно преступной воли, поскольку воля направлена «финально» на достижение непреступного результата. Если, согласившись с представителями теории финального действия, исключить последствий из числа признаков преступления, то понятие неосторожного преступления утратит всякую конкретность. В этом случае можно объявить неумышленным преступлением любое деяние, неугодное боннскому режиму, даже если оно не содержит преступной воли и не причинило предусмотренного законом преступного результата. Совершенно очевидно, что принятие подобной конструкции означало бы даже не нарушение буржуазией законности, а полный отказ от этой законности.

Составной и наиболее реакционной частью теории финального действия является учение «об ошибке в запрете», которое закономерно вытекает из оценочной концепции вины, отстаиваемой «финалистами». Корень разработанного Вельцелем учения «об ошибке в запрете» заключается в длительном споре между сторонниками учения о финальном действии, стоящими на позициях «теории вины», и сторонниками оценочно-психологической концепции вины, представляющими «теорию умысла». Предметом спора является вопрос о том, входит ли сознание противоправности деяния в умысел или в вину вне умысла. В опубликованной в 1948 году статье Вельцель выдвинул следующие положения «об ошибке в запрете»: 1) вместо классического деления ошибок на фактические и юридические следует подразделять их на ошибки в составе преступления («Tatbestandsirrtum») и ошибки относительно противоправности деяния, или ошибки в запрете («Verbotsirrtum»); 2) сознание противоправности деяния (знание о существовании запрета действия) есть элемент вины (упречное), а не умысла. При отсутствии этого сознания деяние остается умышленным, если субъектом сознавались фактические признаки состава преступления. Недостаточное сознание противоправности касается только содержания вины (меры упречности); 3) если ошибка относительно противоправности деяния при проявлении требующейся от субъекта внимательности была для него неизбежной, то вина и наказание для него исключаются; 4) если ошибка в запрете при проявлении требующейся внимательности не была неизбежной, то вина и наказание смягчаются в соответствии со степенью оправданности ошибки. Ошибка, которой можно было избежать, является основанием для смягчения вины в рамках умышленного состава преступления и, следовательно, должна приниматься во внимание, прежде всего, как смягчающее обстоятельство.

Предложение Вельцеля ввести подобную классификацию ошибок еще раз свидетельствует о стремлении заменить общепринятые и более точные понятия новыми терминами и его неспособности дать науке что-либо действительно новое по существу этого вопроса.

Реакционная сущность вельцелевского учения «об ошибке в запрете» заключается, прежде всего, в том, что оно позволяет наказывать за умышленное преступление и тех лиц, которые не сознавали противоправности своих действий. Это дает возможность привлекать к уголовной ответственности лиц, совершивших без сознания противоправности действия, неосторожное совершение которых по закону ненаказуемо, следовательно, произвольно расширять рамки применения уголовного наказания.

Реакционный характер этого учения заключается также в том, что вопрос о возможности избежания ошибки решается исключительно субъективным мнением буржуазного суда в интересах осуществления реакционной политики боннского государства. Как подчеркнул Н. С. Алексеев, «для учения о незнании запрета не имеет значения, считал ли виновник сам свое действие дозволенным или не считал. Решающим является: может ли, по мнению оценивающего суда, виновный ссылаться на незнание запрета». Сторонники теории финального действия всячески пытаются скрыть реакционный характер отстаиваемых положений. Так, например, Вельцель утверждает, что его теория, значительно расширив пределы наказания за умышленные преступления в случаях виновного незнания запрета, тем самым дает возможность в каждом отдельном случае обеспечивать применение справедливого наказания, соответствующего любой степени вины. Однако эти демагогические рассуждения никого не могут ввести в заблуждение, ибо очевидно, что за ними скрывается возможность выносить наказание невиновному лицу, стоит лишь суду признать, что заблуждение этого лица относительно противоправности деяния не является «извинительным» и «неизбежным».

Несмотря на свой антинаучный и откровенно реакционный характер (а точнее — благодаря ему), учение «об ошибке в запрете» в настоящее время официально признано в судебной практике ФРГ. Судебная палата по уголовным делам Федерального суда в своем руководящем постановлении от 18 марта 1952 г. рекомендовало всем судам ФРГ в своей деятельности руководствоваться учением «об ошибке в запрете». На основании этого учения западногерманские суды признают действовавшими в состоянии «ошибки в запрете» как представителей различных неофашистских организаций, пропагандирующих реваншистские идеи, так и лиц, выступающих с требованиями мира и демократии. Но если первые признаются действовавшими в состоянии «извинительной ошибки в запрете» и поэтому чаще всего освобождаются от ответственности, то последние как «виновники по убеждению» признаются действовавшими в состоянии «виновной, ошибки в запрете» и поэтому привлекаются к уголовной ответственности и подвергаются наказанию. В этом наиболее ярко проявляется политическая целенаправленность реакционного учения «об ошибке в запрете». Как подчеркнул видный криминалист ГДР Ион Лекшас, «это учение было создано фашистскими идеологами Западной Германии в качестве специального орудия в борьбе против патриотов и борцов за мир».

Не ограничиваясь постоянным практическим применением «учения об ошибке в запрете», фашиствующие идеологи западногерманской буржуазии стремятся придать ему характер законодательного положения. Параграф 21 проекта Уголовного кодекса ФРГ 1962 года гласит: «Кто при совершении деяния ошибочно полагает, что не совершает правонарушения, тот действует без вины, сели ошибка не может быть поставлена ему в упрек. Если же она может быть поставлена в упрек, то наказание… может быть снижено».

Это одно из наиболее реакционных положений проекта уголовного кодекса ФРГ свидетельствует о том, что хотя теория финального действия и не заняла господствующего положения в уголовно-правовой науке Западной Германии, но влияние ее на теорию, судебную практику и уголовное законодательство довольно значительно.

Такое влияние объясняется, главным образом, тем, что теория «финального» действия является удобным средством для теоретического оправдания усиления уголовной репрессии против всех лиц, противостоящих реакционному боннскому режиму, а также и тем, что «финальная» теория и отдельные наиболее реакционные ее. положения широко пропагандируются в западногерманской юридической печати, с готовностью предоставившей свою трибуну фашиствующим буржуазным идеологам, которые на все лады расхваливают эту «теорию». Тем настоятельнее становится задача социалистической уголовно-правовой науки разоблачить антинаучную сущность и реакционное социально-политическое содержание этой теории, основанной на идеалистической философии индетерминизма, на противопоставлении причинности и свободы воли. Теория «финального действия» отрицает детерминированность психических процессов, приходит, в конечном счете, к утверждению полной свободы воли, якобы подчиняющей себе причинность. Сама же причинность рассматривается «финальной» теорией не как объективная закономерная связь, а как продукт мышления оценивающего судьи. Теория финального действия, являясь разновидностью субъективно-идеалистического, волюнтаристского течения в уголовно-правовой науке, насквозь антидиалектична и использует метафизические методы анализа уголовно-правовых принципов и институтов. Теория «финального» действия, отвечая политическим целям наиболее злобных западногерманских «бешеных», является одной из реакционнейших оценочных концепций вины в уголовном праве современных буржуазных государств.

2. Эклектический характер «принципа вины» в западногерманском уголовном праве

Развитие уголовно-правовой идеологии в Германии с конца XIX века проходило в борьбе между классической и социологической школами. Эта непрекращающаяся борьба сопровождалась идейными и теоретическими компромиссами обеих школ по различным вопросам, в результате чего после ‘первой мировой войны родилось «неоклассическое» направление в уголовном праве, которое в настоящее время пользуется преобладающим влиянием в Западной Германии. Родившись в результате компромиссных уступок различных школ, «неоклассическое» направление не может быть не эклектичным, вследствие чего и проект Уголовного кодекса ФРГ 1962 года, знаменующий победу «неоклассиков», носит яркий отпечаток эклектизма.

О компромиссном характере борьбы различных течений в немецком уголовном праве западногерманский профессор Ганс-Генрих Ешек заявил следующее: «Как ободряющий для реформы знак я хотел бы расценить сближение уголовно-политических точек зрения в Германии…»

Совершенно естественно, что продолжающиеся и в настоящее время компромиссы различных теоретических направлений еще более усугубляют эклектический характер догм, официально признанных в уголовном праве ФРГ. Поскольку эти компромиссы заключались по поводу самых различных теоретических положений, все большее число институтов западногерманского уголовного права наполнялось эклектическим содержанием.

Одним из наиболее широко дискутировавшихся вопросов в полемике между представителями классической и социологической школ была проблема вины в уголовном праве. Поэтому «принцип вины», который, по словам государственного секретаря земли Северный Рейн — Вестфалия Крилле, является альфой и омегой проекта уголовного кодекса ФРГ 1962 года, носит ярко выраженный эклектический характер, вмещая самые разноречивые идеи и положения.

Помимо того, что, в отличие от классической трактовки, само понятие вины толкуется не как психический процесс, а как оценка противоправного деяния, а умысел и неосторожность — как формально-юридические категории, «принцип вины» в изложении западногерманских криминалистов характеризуется также целым рядом частных признаков эклектизма.

Отказ от требования пропорциональности
между виной и наказанием

Преобладающее число представителей классического ‘направления в уголовном праве Германии в вопросе наказания исходили из «абсолютной» теории, или теории «справедливого наказания». Сторонники этой теории, выдвинутой еще Кантом и Гегелем, утверждали, что единственным основанием наказания является преступление, от тяжести которого зависит и его размер. Сущность наказания «абсолютная» теория видела в справедливом возмездии («Vergeltung») за совершенное преступление, а его цель — в искуплении («Sühne») вины преступника, его порочной воли.

При всей своей классовой ограниченности теория «справедливого наказания» имела заслугой то, что она требовала, чтобы назначаемая мера наказания соответствовала тяжести совершенного преступления, степени вины преступника.

В процессе усиления германского империализма и фашизации политического режима, сопровождавшегося наступлением на формальные демократические права и свободы, требование пропорциональности между наказанием и виной пришло в противоречие с интересами правящего режима и было им растоптано. В настоящее время это требование также демонстративно отброшено фашиствующими идеологами ФРГ. Ревностно соблюдая интересы своих хозяев, западногерманские суды, сурово карающие противников господствующего режима, назначают смехотворно мягкие наказания представителем имущих классов.

Примером может служить осуждение за демократическую деятельность к двум годам тюремного заключения видного деятеля рабочего движения Западной Германии, издателя и журналиста Карла Шаброда, который еще при нацизме просидел за свои убеждения 12 лет в концлагере. Парадоксальным контрастом к этому выглядит приговор закончившегося в начала февраля 1965 года суда во Франкфурте-на-Майне, которым бывший заместитель Эйхмана в Венгрии Крумей, обвинявшийся в убийстве 300 тысяч венгерских граждан, был осужден всего лишь к пяти годам тюремного заключения, а бывший «юридический советник» Эйхмана Хунше был оправдан.

За период с 1945 года по 1964 год боннские суды оправдали 3872 фашистских преступников, то есть примерно каждого четвертого из числа преданных суду. Что же касается осужденных, то, по подсчетам прокурора города Мангейма Барбары Юст-Далман, нацистские преступники наказываются в ФРГ в среднем десятью минутами лишения свободы за каждое совершенное убийство.

Западногерманское «правосудие» не ограничивается тем, что по существу оставляет безнаказанными бывших нацистских и военных преступников. Оно склонно считать, что их вина уже полностью погашалась давностью лет и не должна больше влечь наказания. На этом основании бундестаг ФРГ объявил о своем решении (противоречащем нормам международного права и конституции ФРГ) прекратить с 1 января 1970 года всякое преследование нацистских преступников за истечением срока давности. Это чудовищное решение, вызвавшее справедливое возмущение всей мировой общественности, свидетельствует о необыкновенно свободной интерпретации «принципа вины» боннским правосудием, в частности, о полном отказе от требования соразмерности между виной и наказанием.

В полном соответствии со сложившейся в Западной Германии практикой проект Уголовного кодекса ФРГ 1962 года отказался от требования пропорциональности между виной и наказанием. Если в первоначальном варианте, представленном бундестагу к первому чтению, § 2 проекта еще содержал это требование, то впоследствии оно было изъято. Отказ от принципа соразмерности вины и наказания обосновывается тем, что вина якобы не является твердой, постоянной величиной, соответствующей количественной мере наказания, что принятие этого принципа затруднило бы достижение цели искупления вины. Подобные аргументы не выдерживают никакой критики. Отказ от этого принципа отвечает реакционным задачам западногерманского уголовного законодательства, преследует цель оправдать практику судебного произвола, полицейского террора и политической реакции, а также высоких мер наказания противникам боннского режима.

Учение о «типах» преступников

В современной западногерманской науке уголовного права эклектически сочетаются положение «классической» школы о том, что всякая вина есть вина конкретного деяния (следовательно, наказание может быть назначено лишь за совершение определенного преступления), и «социологическая» идея «опасного состояния личности». Эта идея исходит из предположения, будто существуют определенные категории людей, социальная опасность которых заключается не столько в факте совершения ими того или иного преступления, сколько в их «образе жизни», «образе мыслей», направленности «тенденций характера», в особенностях психического склада личности. По мнению представителей «социологической» школы, эти лица представляют опасность не только в случаях совершения ими конкретного преступления, но и в случаях, когда они никакого правонарушения не совершили. По существу, эти взгляды являются лишь интерпретацией идеи «антропологической» школы о «потенциальном» преступнике, применение репрессивных мер к которому обосновывается не его виной, а «опасным состоянием».

Несмотря на свой явно антинаучный и реакционный характер, эти идеи были в различных вариациях восприняты подавляющим большинством представителей «неоклассического» направления в уголовном праве ФРГ.

В западногерманской уголовно-правовой науке выделяются «нормативный» и «криминологический» типы преступников.

Под «нормативным» типом понимается отдельная категория преступников в зависимости от характера совершенного преступления, описанного в уголовно-правовой норме. Таким образом, нормы уголовного права рассматриваются не как описание составов конкретных преступлений (кража, убийство и т.д.), а как поименоваиие различных типов преступников (вор, убийца и т.д.). Реакционный характер этого положения состоит в том, что на место, уголовного права, в центре внимания -которого находится деяние, ставится «уголовное право деятеля», наказывающее не за преступление, совершенное субъектом, а субъекта по поводу -совершенного им преступления.

Под «криминологическим» типом преступника понимается категория лиц, совершающих преступления в силу своего криминального существа. В рамках «криминологического» типа выделяются «случайный» (Gelegenheitsverbrecher»), или «острый», тип преступника и «опасный привычный преступник» («gefährlicher Gewohnheitsverbrecher»).

Если основная цель наказания по отношению к «случайному» преступнику усматривается в «справедливом возмездии» за совершенное деяние и в «искуплении» вины, то основной целью наказания, выносимого «опасному привычному преступнику», является «социологическая» идея превенции, прежде всего специальной (так называемое «обезвреживание неисправимых»), В последнем случае совершение лицом конкретного преступления приобретает значение уже не основания, а только повода для осуждения и назначения наказания.

«Привычный преступник» — это не только теоретическое, но и законодательное понятие в уголовном праве ФРГ. В ранг законодательной категории оно впервые было возведено фашистским законом о привычном преступнике от 24 ноября 1933 г., включенным затем в действующий до сего времени уголовный кодекс в виде § 20-а. Согласно этому закону, «привычным преступником» признается лицо, совершившее не меньше трех умышленных преступлений. Однако реакционные суды ФРГ нередко признают «привычным преступником» и лиц, совершивших лишь одно преступление, если оно; с точки зрения господствующей клики, обладает определенной для буржуазного общества опасностью. В отношении лица, признанного «опасным привычным преступником», уже только на этом основании допускается значительное усиление наказания, что является показателем эклектического смешения «классической» идеи возмездия и «социологической» идеи устрашения и специальной превенции. Даже такой реакционный юрист, как Маурах, был вынужден признать, что «закон о привычном преступнике является вообще мало удачной комбинацией требований современного (то есть «социологического» — А.Р.) и классического направлений в уголовном праве».

В теории уголовного права ФРГ в качестве преступного типа иногда называют «профессионального» преступника («Berufsverbrecher»), но по существу это разновидность «опасного привычного преступника», и к нему относятся все положения и критические замечания, высказанные в адрес типа «опасного привычного преступника».

Несмотря на свою антинаучность и явно реакционный характер, учение о типах преступников, нашло отражение и в проекте уголовного кодекса ФРГ 1962 года. Так, § 85 проекта называет потенциальным преступником, или преступником по наклонностям («Hangtäter»), каждого, кто совершил не менее трех умышленных преступлений, из которых хотя бы одно по достижении двадцатипятилетнего возраста, и за что подвергался каторге, тюремному заключению на срок не ниже шести месяцев или наказанию для несовершеннолетних. В отношении такого преступника помимо «возмездного» наказания предусматривается дополнительная мера репрессии. Это еще раз свидетельствует об эклектическом характере проекта Уголовного кодекса ФРГ, отступающего от классического принципа вины в сторону наиболее, реакционных положений «социологического» и даже «антропологического» направлений.

«Меры исправления и безопасности» в уголовном праве ФРГ

Наиболее ярким проявлением теоретического эклектизма западногерманской трактовки принципа вины является двойственный характер системы мер уголовной репрессии, представляющий весьма существенную уступку «классического» направления «социологическому праву деятеля». Наряду с наказанием уголовное право ФРГ предусматривает также «меры исправления и безопасности». Идеологической основой применения этих «мер», являются антропологические теории «потенциального преступника» и «опасного состояния личности». Один из наиболее верных прислужников реакционных слоев западногерманской буржуазии профессор Вельцель утверждает, что наказание не выполняет своей функции справедливого возмездия по отношению к лицам, находящимся в «опасном состоянии». При этом состоянии, по мнению Вельцеля, «наказание должно быть дополнено мерами безопасности, основанием которых является не вина, а опасность». Аналогичную мысль высказывает и профессор Маурах, утверждая, что «различные но своей сущности, вина и опасность влекут также принципиально разные правовые последствия».

Если вина, как мы видели, трактуется западногерманским уголовным правом как субъективистское оценочное понятие, то категория «опасности», вообще не расшифровывается. Маурах, например, был вынужден признать, что «суждение об опасности является прямым прогнозом», то есть, во-первых, касается опасности субъекта не в момент вынесения суждения, а в будущем, и, во-вторых, это суждение выносится произвольно судьей, не связанным в этом вопросе никакими, даже формальными, критериями.

Западногерманские криминалисты утверждают, что, имея различные основания для своего применения, наказание и «меры исправления и безопасности» якобы коренным образом отличаются по своему содержанию. Например, Маурах пишет: «Наказание по своей сущности является репрессией и поэтому обременяет виновного соответственно тяжести его вины. Для устранения же опасности принципиально предназначены предупредительные «меры», которые в качестве таковых понимаются не как необходимое зло, а как целевые меры, не как компенсация зла, а только как превенция и поэтому в пределах возможного действуют в соответствии с требованиями профилактики» .

Эти рассуждения Маураха, разумеется, не могут скрыть тот факт, что «предупредительные» меры, как и наказание, по своей сущности являются уголовной репрессией и только в качестве таковой могут выполнять в буржуазном обществе функцию превенции. Утверждения, будто «меры» не должны рассматриваться как зло по отношению к подвергнутому им лицу, носят явно демагогический характер, ибо порядок их назначения и исполнения, а также характер причиняемых ими лишений наглядно свидетельствует о том, что они носят репрессивный характер, который не дает абсолютно никаких оснований воспринимать эти «предупредительные меры» как некое благо. Попытку провести разграничение между наказанием и «мерами исправления и безопасности» по их сущности и конечным целям предпринял и Зауэр. Но у него, как и у Маураха, эта попытка лишь подтвердила полную несостоятельность утверждений о том, что «меры» обладают неким самостоятельным содержанием, отличным от наказания. Все эти попытки завуалировать репрессивный характер «мер исправления и безопасности» заранее обречены на провал. Даже некоторые отнюдь не прогрессивные западногерманские юристы, вынуждены признать, что дополнение уголовного права «мерами» выглядит как злоупотребление одними и теми же (репрессивными) средствами и что это суживает понимание наказания, так как некоторые функции наказания переходят к «мерам».

Дополнение уголовного права «мерами исправления и безопасности» основано на метафизическом разрыве и противопоставлении вины и социальной опасности лица, совершившего преступление, и необходимо влечет метафизическое расчленение органически связанных между собой различных функций мер уголовной репрессии.

Антинаучная по своей теоретической сущности двойственность системы мер уголовной репрессии имеет вполне определенные политические цели. Она расширяет сферу уголовного принуждения и служит цели усиления карательной политики боннского государства, которое не в состоянии использовать иные, более гуманные средства в борьбе с постоянно растущей преступностью в капиталистическом обществе. Недаром система «мер» рассматривается как «уголовно-политическое ядро» всей реформы уголовного права ФРГ. Именно в них особенно отчетливо выступает варварский, а подчас прямо средневековый характер проекта».

Подготавливаемый Уголовный кодекс ФРГ не только воспроизводит унаследованную от немецкого фашизма систему «мер исправления и безопасности», но в значительной мере развивает и расширяет ее. Большинство предусмотренных проектом «мер» сопряжено с лишением свободы. Таковы заключение в порядке обеспечения безопасности, помещение в лечебное, попечительское или исправительное заведение, в изолятор для алкоголиков и наркоманов, в работный дом, а также предупредительное заключение. Согласно § 89 проекта, срок их отбываний «длится столько, сколько этого требует цель меры». Особенно наглядно свидетельствует о влиянии на проект идеи «антропологической» школы о специальном предупреждении такая откровенно реакционная мера, как заключение в порядке обеспечения безопасности, широко применявшаяся нацистскими судами гитлеровской Германии. Эта «мера», мало чем отличаясь от наказания в виде тюремного заключения, является еще более жестокой из-за неопределенности ее срока. Проект Уголовного кодекса устанавливает максимальный срок ее продолжительности (10 лет) только для первого случая применения этой «меры», причем тут же делается оговорка, что суд может также установить первое заключение я порядке обеспечения безопасности бессрочным, если этого требует защита общества».

Суд, назначающий ту или иную «меру», не обязан устанавливать срок ее действия. Вопрос о необходимости продолжения «меры» или о целесообразности освобождения от нее осужденного передается на рассмотрение судов по исполнению наказаний.

Такой порядок назначения и исполнения «мер» делает положение подвергнутого им лица абсолютно неопределенным и бесправным, позволяет судам лишать свободы политических и идеологических противников правящего режима.

Наряду с возможностью назначения на неопределенный срок «мер исправления и безопасности» проект Уголовного кодекса ФРГ 1962 года предусматривает возможность применения «мер» в тех случаях, когда отсутствует вина субъекта и, следовательно, нет основания для применения наказания. Так, § 82 предусматривает право суда поместить в заведение исправительного характера лицо, которое совершило правонарушение в состоянии, исключающем вину, «если общая оценка субъекта и его деяния дают основания опасаться совершения им вследствие его состояния противоправных деяний повышенной опасности, в силу чего он является опасным для общества или отдельного лица». Согласно § 103 проекта суду предоставлено право помещать в заведение исправительного характера или в работный дом, а также применять «меры», не сопряженные с лишением свободы, к лицам, в отношении которых уголовное преследование не может быть возбуждено (например, при отсутствии жалобы по делам частного обвинения или ходатайства управомоченных на это лиц по делам, по которым такое ходатайство обязательно для возбуждения дела).

В указанных положениях проекта находит воплощение идея превентивного заключения, стоящая на вооружении «социологических» и «антропологических» теорий в уголовном праве, которая широко применялась в гитлеровской Германии.

Анализ западногерманской системы мер уголовной репрессии, в которой наряду с наказанием уживается унаследованная от фашистского уголовного права и усовершенствованная в духе современного неофашизма система «мер исправления и безопасности», позволяет сделать вывод о том, что уголовное право ФРГ пропитано духом эклектизма. Провозглашенный формально принцип вины фактически предается забвению благодаря восприятию западногерманским уголовным правом наиболее реакционных положений «социологического» и «антропологического» направлений, несовместимых с принципом вины. Возможность применения «мер» без вины и на неопределенный срок служит цели усиления уголовной репрессии, острие которой обращено против политических и идеологических противников реакционного боннского режима, прогрессивно настроенных граждан ФРГ, антифашистских демократических организаций.

Эклектизм западногерманского уголовного права, в частности, в толковании вины, имеет глубокие идеологические и политические корни. Идеологическая непоследовательность и теоретическая беспринципность различных уголовно-правовых теорий, имевших и имеющих хождение в Западной Германии, объясняется тем, что ни одна из них не имела подлинно научной философской базы, которую способен дать лишь диалектический и исторический материализм. Политические корни эклектизма западногерманского уголовного права, и, в частности, в трактовке принципа вины наукой уголовного нрава ФРГ заключаются в том, что правовая наука ФРГ находится на службе немецкой буржуазии и ее развитие происходит в соответствии с изменением интересов этого класса. При наличии незначительных частных различий уголовно-правовых «школ» сущность их одна: все они выражают правовые взгляды правящих классов. Одна у них и конечная цель: дать теоретическое обоснование применению уголовной репрессии против лиц, в той или иной форме выступающих против установленного в интересах господствующих классов правопорядка. Общность сущности и целей разных «школ» объясняет те теоретические компромиссы, в частности, в вопросе вины, которые постоянно заключаются этими «школами» и которые не могли не придать уголовному праву ФРГ ярко выраженного эклектического характера.

Вина есть понятие социально-политическое и иным быть не может. Этот факт тщетно пытаются скрыть представители западногерманской науки уголовного права, отстаивающие оценочную концепцию вины. Но никакие рассуждения о том, что уголовное право ФРГ направляется «идеей справедливости», не могут скрыть того, что принцип вины в уголовном праве несовместим с оценочной трактовкой этой категории.

Социально-политическое значение господствующих в ФРГ оценочных концепций вины состоит в том, что они, являясь продуктом загнивания буржуазной законности и распада буржуазной правовой идеологии, стали средством теоретического оправдания отказа от соблюдения буржуазно-демократических прав и свобод. Оценочные теории вины способствуют усилению уголовной репрессии в отношении прогрессивных сил, выступающих против неофашистских тенденций, против проявлений реваншизма в империалистическом боннском государстве. «Уголовным правом, основанным на принципе вины, антикоммунизм объявляется по закону идеологической основой уголовного права»¹.

Труды Всесоюзного юридического
заочного института. Том V. Москва.
1966 г. С. 64–98.

О ВИДАХ УМЫСЛА В ОСОБО ОПАСНЫХ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ПРЕСТУПЛЕНИЯХ

Советский государственный и общественный строй является важнейшим из всех объектов, перечисленных в статье 7 Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик, посягательство на который признается преступным и строго карается по советскому уголовному праву. Посягательство на этот объект при наличии определенных субъективных признаков считается наиболее тяжким и относится к категории особо опасных государственных преступлений.

1. В системе советского уголовного законодательства нормы об особо опасных государственных преступлениях всегда занимали важное место.

В первые годы после победы Великой Октябрьской социалистической революции преступные посягательства на основы советского общественного и государственного строя представляли собой одну из форм классовой борьбы, которую свергнутые эксплуататорские классы вели против социалистического строя, за реставрацию капитализма. Острота классовой борьбы обусловливала и важность уголовно-правовых средств, с помощью которых подавлялось отчаянное сопротивление свергнутых эксплуататоров, поддерживаемых не только международным капиталом, но и частью мелкобуржуазных слоев населения России. В соответствии с задачами защиты социалистических завоеваний от контрреволюции в советском уголовном законодательстве появилось и совершенствовалось в дальнейшем общее понятие контрреволюционного преступления, а также разрабатывались отдельные составы этих преступлений.

В настоящее время резко сократилось количество преступлений против основ советского общественного и государственного строя, они составляют ничтожный процент от общего числа совершаемых в стране преступлений. Однако главное изменение заключается не в количественной стороне. В корне изменилось социальное содержание этих преступлений. Ныне они уже не представляют и в условиях окончательной победы социализма не могут представлять попыток к ликвидации социалистического строя и реставрации капиталистических отношений. Преступления этой категории направлены на причинение ущерба отдельным сторонам советского общественного и государственного строя либо условиям его нормального существования и развития. Они перестали быть средством классовой борьбы сил внутренней контрреволюции и превратились в одну из форм враждебной деятельности империалистических государств и их агентуры. Лица, совершающие подобные преступления, руководствуются не политическими, антисоветскими мотивами, а в основном корыстными, карьеристскими и другими эгоистическими побуждениями, либо страхом и т.д. Изменение социального содержания преступлений, именовавшихся ранее контрреволюционными, обусловило и перемену терминологии в их обозначении. В Законе об уголовной ответственности за государственные преступления, принятом 25 декабря 1958 г., они названы особо опасными государственными преступлениями, что более точно отражает их изменившееся социально-политическое содержание.

Уменьшение количества и изменение социального содержания особо опасных государственных преступлений нисколько не означает, что можно ослабить борьбу с ними. Международные события за последние годы показывают, что США, Англия, ФРГ и ряд других империалистических государств не только не ослабляют, а наоборот, значительно усиливают подрывные действия против стран социалистического лагеря. Ассигнуя огромные средства на проведение шпионской, вредительской, диверсионной и иной подрывной деятельности против социалистических стран, империалисты используют все средства для оживления антисоциалистических тенденций, для активизации деятельности враждебных социализму сил. Поощрение антикоммунистической печати, солидарность с западногерманскими реваншистами, благосклонное отношение к неонацистам ФРГ, прямая финансовая и иная помощь силам контрреволюции в ЧССР во время событий 1968 года, все эти и многие другие факты свидетельствуют о неослабевающей активности международного империализма в проведении враждебной деятельности против стран социалистического лагеря.

В этих условиях очевидна необходимость дальнейшего совершенствования советского законодательства об уголовной ответственности за особо опасные государственные преступления, а также разработки теоретических вопросов применения этого законодательства. В числе большого круга вопросов, связанных с теорией и практикой борьбы с особо опасными государственными преступлениями, немаловажное значение имеет вопрос о содержании субъективной стороны этих преступлений, в частности — о видах умысла при их совершении.

2. В советской юридической литературе нет разногласий относительно характера умысла при совершении террористического акта (ст. 3 и 4 Закона об уголовной ответственности за государственные преступления), диверсии (ст. 5), вредительства (ст. 6), антисоветской агитации и пропаганды (ст. 7). Общепризнано, что эти деяния совершаются только с прямым умыслом, поскольку законодатель в числе обязательных признаков субъективной стороны этих преступлений указывает на специальную цель. Такого указания на цель деяния не содержится лишь в статьях 1, 2, 8 и 9 Закона 1958 года. Но несмотря на это, почти все советские юристы считают, что пропаганда войны (ст. 8) и организационная деятельность, направленная к совершению особо опасных государственных преступлений (ст. 9), могут совершаться только с прямым умыслом². Этот вывод вытекает из самой сущности названных преступлений, так как их содержанием являются именно целенаправленные действия.

Среди советских криминалистов наблюдаются серьезные разногласия по вопросу о характере умысла при измене Родине и шпионаже. Большинство ученых считает, что эти преступления могут совершаться только с прямым умыслом³. Другая группа советских юристов допускает, что измена Родине и шпионаж могут совершаться как с прямым, так и с косвенным умыслом. Это точка зрения имела много сторонников до принятия Закона 1958 года⁴, но и в последующие годы она находит поддержку со стороны некоторых юристов⁵. В юридической литературе встречается и дифференцированный подход к определению вида умысла при измене Родине. Так, Б. А. Куринов, считая, что измена Родине в форме перехода на сторону врага, бегства за границу, оказания иностранному государству помощи в проведении враждебной деятельности против СССР и заговора с целью захвата власти может совершаться только с прямым умыслом, допускает в отношении иных форм измены Родине и косвенный умысел⁶. Авторы Комментария к УК РСФСР признают возможность совершения с косвенным умыслом измены Родине только в таких формах, как бегство за границу и отказ возвратиться из-за границы, считая, что измена в остальных формах (в том числе и в форме шпионажа) совершается, как правило, с прямым умыслом⁷.

Сторонники допущения косвенного умысла при измене Родине и шпионаже, обосновывая свою точку зрения, пользуются главным образом следующими доводами.

1. Законодатель, подчеркивая умышленный характер измены Родине, не определяет вида умысла, поэтому, исходя из законодательной расшифровки понятия умысла в ст. 8 Основ уголовного законодательства, следует понимать, что в законе подразумеваются оба вида умысла, то есть и прямой, и косвенный.

2. «В рассматриваемых преступлениях вина в форме прямого умысла может выражаться лишь в тех случаях, когда в законе подчеркнута специальная цель деяния»⁸. Поскольку в статьях закона об измене Родине и шпионаже такого указания на цель не содержится, следует признать, что совершение этих деяний возможно и с косвенным умыслом.

3. При измене Родине и шпионаже виновный, действуя из корыстных, карьеристских побуждений, из страха и т.д., может не желать причинения вреда интересам СССР, а лишь сознательно его допускать, то есть действовать с косвенным умыслом.

4. Вывод о наличии всегда только прямого умысла у изменника или шпиона является необоснованным потому, что эти преступления обычно совершаются не из идейных, а из корыстных или иных низменных побуждений, то есть лицо вовсе не обязательно добивается причинения вреда внешней безопасности СССР. Иными словами, утверждение о наличии только прямого умысла при измене Родине и шпионаже противоречит содержанию мотивов этих преступлений.

Приведенные доводы отнюдь не разбивают позиции сторонников только прямого умысла.

С первым из приведенных аргументов нельзя согласиться потому, что он вытекает из неверной посылки, будто законодатель подразумевает оба вида умысла, если иное прямо не оговорено в законе.

Во-первых, диспозиции целого ряда норм уголовного права не содержат указания на вид умысла, и тем не менее, эти преступления могут совершаться только с прямым умыслом. Например, в статье 206 УК РСФСР указывается на умышленный характер хулиганских действий, но вид умысла не определяется. Однако подавляющее большинство советских криминалистов считает, что это преступление совершается только с прямым умыслом.

Во-вторых, некоторые преступления по своему характеру могут быть совершены только с прямым умыслом, хотя законодатель не только не говорит о прямом умысле, но даже не указывает вообще на умышленный характер деяния. Например, воспрепятствование осуществлению избирательного права (ст. 132 УК РСФСР), получение и дача взятки (ст. 173, 174 УК), побег из места заключения или из-под стражи (ст. 188 УК) и целый ряд других преступлений предполагают только прямой умысел, хотя об умышленной вине в законе вообще не говорится.

Наконец, в ст. 2 Закона об уголовной ответственности за государственные преступления ничего не сказано о форме вины при шпионаже. Однако умышленный характер этого преступления очевиден, и ни один юрист не пытается доказывать возможность шпионажа по неосторожности на том основании, что, согласно ст. 3 Основ, вина может быть не только умышленная, но и неосторожная, а раз закон не указывает на умысел, то следует допускать обе формы вины.

Не убедителен и второй довод в пользу косвенного умысла.

Прежде всего, неверно, что прямой умысел предполагается лишь в тех случаях, когда в законе подчеркнута специальная цель деяния. Например, в ч. 1 ст. 158 УК РСФСР говорится об изготовлении спиртных напитков или аппаратов для их выработки именно без цели сбыта, однако прямой умысел в этом преступлении очевиден и никем не оспаривается.

На прямой умысел может указывать не только специальная цель, но также введенный в диспозицию признак заведомости или указание на определенные мотивы. А в некоторых случаях, как уже говорилось, прямой умысел может вытекать из характера совершаемых действий и не связывается с признаками цели и мотива.

Третий довод основан на смешении вопроса о видах умысла с вопросом о цели деяния. Сторонники допущения косвенного умысла доказывают, что причинение вреда внешней безопасности СССР может не быть задачей, то есть по существу целью виновного. Однако отсутствие у него подобной цели совсем не исключает прямого умысла. Этот вопрос связан с конструкцией составов измены Родине и шпионажа и будет подробно рассмотрен в последнем разделе статьи.

И, наконец, о последнем из упомянутых аргументов в пользу косвенного умысла.

Делать вывод о характере умысла из побуждений, которыми руководствуется изменник или шпион, значит необоснованно расширять понятие умысла, включая в него мотив в качестве составной части. Мотив является самостоятельным признаком субъективной стороны преступления и не входит в содержание вины, хотя тесно с нею связан. Антисоветские либо корыстные или другие мотивы придают определенную окраску вине субъекта, влияют на степень общественной опасности преступления, но не определяют вида умысла, с которым совершено деяние.

Таковы в схематичном виде контраргументы против доводов в пользу косвенного умысла при измене Родине и шпионаже. Но опровергнуть аргументы одной точки зрения еще не означает доказать правильность противоположной позиции. Поэтому необходимо высказать некоторые соображения позитивного характера в пользу допущения только прямого умысла в рассматриваемых преступлениях.

3. Определенный интерес представляет выявление основных направлений, по которым шло развитие понятия контрреволюционного (особо опасного государственного) преступления и понятия измены Родине в истории советского уголовного законодательства.

Уже в первых нормативных актах, принятых Советской властью для борьбы с контрреволюцией, подчеркивается, что контрреволюционными преступлениями считаются те деяния, которые или прямо направлены на свержение новой строя, или преследуют такую цель.

Постановление СНК РСФСР от 30 июля 1918 г. «О набатном звоне»⁹ объявляло контрреволюционным преступлением «созыв населения набатным звоном, тревожными гудками, рассылкой гонцов и тому подобными способами с контрреволюционными целями».

Указания на специальную цель деяния содержались и в циркуляре Кассационного отдела ВЦИК от 6 октября 1918 г.¹⁰, где описывались составы основных контрреволюционных преступлении.

Согласно циркуляру, шпионами объявлялись те, «кто в той или иной форме изобличается в оглашении, передаче военных тайн, стратегических планов, сведений о военных силах или вооружении представителям иностранных держав или контрреволюционным организациям, или вообще войдет с таковыми в сношения с целью (разрядка моя. — А. Р.) вызвать иностранное, враждебное интересам Советской Республики, вмешательство».

Объявляя контрреволюционным преступлением политическое хулиганство, циркуляр относил к нему действия тех, «кто исключительно с целью (разрядка моя. — А. Р.) внести дезорганизацию в распоряжения Советской власти или оскорбить нравственное чувство или политические убеждения окружающих, учинит бесчинство».

Целенаправленный характер деяния подчеркивался и в определении понятия контрреволюционного преступления, которое давалось в ст. 57 Уголовного кодекса РСФСР 1922 года:

«Контрреволюционным признается всякое действие, направленное (разрядка моя. — А. Р.) на свержение завоеванной пролетарской революцией власти рабоче-крестьянских Советов и существующего на основании Конституции РСФСР Рабоче-Крестьянского Правительства, а также в направлении помощи той части международной буржуазии, которая не признает равноправия приходящей на смену капитализма коммунистической системы собственности и стремится к ее свержению путем интервенции или блокады, шпионажа, финансирования прессы и т.п. средствами»¹¹.

Важной вехой в истории советского уголовного законодательства явилось изменение первоначальной редакции ст. 57 УК РСФСР, внесенное на второй сессии ВЦИК X созыва 10 июля 1923 г. В новой редакции ст. 57 УК гласила: «Контрреволюционным признается всякое действие, направленное к свержению, подрыву или ослаблению власти Рабоче-Крестьянских Советов и существующего на основании Конституции РСФСР Рабоче-Крестьянского Правительства, а также в направлении помощи той части международной буржуазии, которая не признает равноправия приходящей на смену капитализма коммунистической системы собственности и стремится к ее свержению путем интервенции или блокады, шпионажа, финансирования прессы и т.п. Контрреволюционными признается также и такое действие, которое, не будучи непосредственно направлено на достижение вышеуказанных целей тем не менее, заведомо для совершившего деяние, содержит в себе покушение на основные политические или хозяйственные завоевания пролетарской революции»¹².

С принятием нового УК РСФСР данное определение было воспроизведено в ст. 58 УК 1926 года.

Как видно из приведенного определения, УК РСФСР относил к контрреволюционным преступлениям, во-первых, действия, непосредственно направленные к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти, то есть совершенные прямо с контрреволюционной целью, а во-вторых, действия, совершенные без контрреволюционной цели, но заведомо для виновного объективно опасные для основных политических или хозяйственных завоеваний революции. Из текста ст. 57 УК 1922 года вытекает только то, что контрреволюционными преступлениями признавались посягательства на основы советского общественного и государственного строя, совершенные как с контрреволюционной целью, так и с другими целями, но в последнем случае требовалось, чтобы виновный сознавал объективную опасность для Советской власти совершаемых им действий. Однако в теории уголовного права и в судебной практике был сделан вывод о том, что вторая половина статьи 57 УК подразумевает действия, совершенные с косвенным умыслом.

После образования Союза ССР принятие уголовных законов о государственных преступлениях было отнесено к компетенции Союза. В соответствии с этим 25 февраля 1927 г. ЦИК СССР принял общесоюзное «Положение о преступлениях государственных»¹³. Общее понятие контрреволюционного преступления определялось в ст. 1 Положения, которая гласила:

«Контрреволюционным признается всякое действие, направленное к свержению, подрыву или ослаблению власти рабоче-крестьянских Советов и избранных ими, на основании Конституции Союза ССР и конституций союзных республик, рабоче-крестьянских правительств союза ССР, союзных и автономных республик, или к подрыву или ослаблению внешней безопасности Союза ССР и основных хозяйственных, политических и национальных завоеваний пролетарской революции.

В силу международной солидарности интересов всех трудящихся такие же действия признаются контрреволюционными и тогда, когда они направлены на всякое другое государство трудящихся, хотя бы и не входящее в Союз ССР».

Таким образом, еще раз подчеркивался целенаправленный характер контрреволюционных действий, что по существу означает признание контрреволюционной цели (цель свержения, подрыва или ослабления Советской власти, цель подрыва или ослабления внешней безопасности и основных политических, хозяйственных и национальных завоеваний). С принятием Положения 1927 года утратило силу указание УК РСФСР о том, что действия, непосредственно не направленные на достижение антисоветских целей, могут признаваться контрреволюционными. Но, несмотря на это, Верховный Суд СССР в своем руководящем постановлении XVIII Пленума от . января 1928 г. «О прямом и косвенном умысле при контрреволюционном преступлении» дал судам разъяснение, что «под контрреволюционными действиями следует понимать:

а) действия, упомянутые в указанных статьях (имелись в виду статьи 1, 2, 3, 7 и 9 Положения о преступлениях государственных), в том случае, когда совершивший их действовал с прямо поставленной контрреволюционной целью, т.е. предвидел общественно опасный характер последствий своих действий и желал этих последствий;

б) те же действия, когда совершивший их, хотя и не ставил прямо контрреволюционной цели, однако сознательно допускал их или должен был предвидеть общественно опасный характер последствий своих действий»¹⁴.

Это разъяснение Верховного Суда значительно расширило сферу применения мер уголовной репрессии за контрреволюционные преступления и повлекло в дальнейшем немало отрицательных последствий. Между тем весьма трудно согласиться с правомерностью данного разъяснения.

Во-первых, оно противоречит закону. В статьях 2 (вооруженное восстание), 3 (сношения в контрреволюционных целях с иностранным государством), 7 (вредительство) и 9 (диверсия) Положения о преступлениях государственных прямо указано на контрреволюционную цель как на обязательный признак описанных преступлений. Следовательно, Верховный Суд, расширив рамки применения перечисленных статей, превысил предоставленные ему права.

Во-вторых, в этом разъяснении говорится об отношении субъекта к последствиям своих действий, хотя в статье 1 Положения наступление конкретных последствий не предусматривалось.

В-третьих, согласно этому разъяснению контрреволюционными признавались даже такие действия, при совершении которых лицо не предвидело, а лишь должно было предвидеть «общественно опасный характер последствий» своих действий. Такая трактовка содержания вины субъекта допускала по существу совершение контрреволюционных преступлений по неосторожности, что прямо противоречило указанию закона о том, что контрреволюционным признается лишь действие, направленное на осуществление перечисленных целей (ст. 1 Положения).

8 июня 1934 г. был принят закон об уголовной ответственности за измену Родине¹⁵, который в виде четырех статей вошел в УК РСФСР (статьи 581а, 581б, 581в и 581г). В Законе 1934 года измена Родине определялась как «действия, совершенные гражданами Союза ССР в ущерб военной мощи Союза ССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории». Хотя в этом определении и не указывалось на умышленный характер изменнических действий (шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу), умысел при их совершении очевиден.

В целях обеспечения социалистической законности в борьбе с посягательствами на советский общественный и государственный строй и в соответствии с буквой и духом советского закона Пленум Верховного Суда СССР постановлением от 31 декабря 1938 г. отменил постановление XVIII Пленума от 2 января 1928 г. и указал, что для применения статей 58⁷, 58⁹ и 58¹⁴ необходимо установить не только наличие прямого умысла, но и контрреволюционной цели.

В дальнейшем судебная практика в основном шла по пути привлечения к уголовной ответственности за измену Родине лишь тех лиц, которые действовали е прямым умыслом на причинение ущерба внешней безопасности СССР. Имевшие место в 30–40-е годы факты необоснованного привлечения к ответственности за измену Родине и шпионаж лиц, действовавших без прямого умысла и даже причинивших ущерб интересам СССР по неосторожности, а то и вообще без вины, представляли собой нарушение социалистической законности и не были основаны на действующих законах.

17 сентября 1955 г. Президиум Верховного Совета СССР принял Указ «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.»¹⁶. В соответствии с этим указом были амнистированы советские граждане, которые «в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. по малодушию или несознательности оказались вовлеченными в сотрудничество с оккупантами».

Некоторые юристы пытаются истолковать Указ таким образом, что будто бы «измена Родине в форме сотрудничества с врагом может быть совершена не только с прямым умыслом, но и с косвенным»¹⁷.

Этот вывод не является обоснованным. Дело в том, что термин «несознательность», употребленный в Указе от 17 сентября 1955 г., характеризует недостаточно высокую степень политической сознательности граждан, ставших па путь сотрудничества с немецкими оккупантами, но ни в коей мере не служит раскрытию психического отношения этих лиц к совершаемым преступным действиям. При ином толковании этого термина пришлось бы сделать вывод об отсутствии интеллектуального момента умысла, а следовательно, об отсутствии вообще вины в этой форме.

На второй сессии Верховного Совета СССР пятого созыва 25 декабря 1958 г. был принят новый общесоюзный Закон об уголовной ответственности за государственные преступления¹⁸. Представляя собой значительный шаг вперед по пути развития и совершенствования советского уголовного законодательства, Закон 1958 года наряду с другими изменениями дал более четкую характеристику субъективной стороны измены Родине, указав на ее умышленный характер (ст. 1), шпионажа (ст. 2), а также других преступлений.

Краткий обзор основных законодательных актов, посвященных борьбе с преступными посягательствами на основы советского общественного и государственного строя, позволяет сделать следующий вывод: основной тенденцией в обрисовке субъективной стороны контрреволюционных (именуемых ныне особо опасными государственными) преступлений является подчеркивание целенаправленного характера деяния, указание на антисоветскую цель — цель свержения, подрыва или ослабления Советской власти.

4. Одним из наиболее веских аргументов сторонников признания косвенного умысла при измене Родине и шпионаже является ссылка на то, что антисоветская цель не является обязательным признаком субъективной стороны этих составов, поскольку она не названа в законе.

Выше уже говорилось о том, что прямой умысел в ряде преступлений может предполагаться и без наличия в этих составах специальной цели. Кроме того, специальная цель может быть обязательным признаком состава даже в том случае, если в диспозиции нормы на нее прямо не указывается.

В диспозиции ст. 88 УК РСФСР ничего не сказано о специальной цели деяния, однако никем не оспаривается то обстоятельство, что цель наживы является обязательным субъективным признаком спекуляции валютными ценностями или ценными бумагами. Безусловно, обязательна корыстная цель при краже, грабеже, мошенничестве, вымогательстве, злостном уклонении от уплаты алиментов, хотя в законодательной формулировке этих составов о цели не говорится.

На этом основании и исходя из природы действий, совершаемых при измене Родине и шпионаже, ряд советских юристов приходит к выводу, что «цель — не только конструктивный элемент большинства составов особо опасных государственных преступлений, но и основной признак, с помощью которого было выработано само понятие этих преступлений»¹⁹. Например, Б. А. Викторов считает, что «особое свойство субъективной стороны особо опасных государственных преступлений характеризуется специальной целью подрыва или ослабления Советского государства, причинения ущерба внешней безопасности СССР не по большинству таких преступлений, а по всем без исключения»²⁰. Обязательным признаком измены Родине и шпионажа антисоветскую цель считают С. А. Домахин²¹, В. И. Курляндский, П. С. Дмитриев²² и ряд других ученых.

Основаны ли на действующем законе утверждения о том, что антисоветская цель является обязательным признаком всех особо опасных государственных преступлений, а следовательно, и конструктивным признаком общего понятия особо опасного государственного преступления? Позволяет ли сделать такой вывод толкование текста статей 1 и 2 Закона об уголовной ответственности за государственные преступления?

Статья 1 Закона 1958 года прямо говорит, что измена Родине в форме заговора совершается «с целью захвата власти». Специальная цель здесь является обязательным признаком, и разногласий это не вызывает.

Обязательна ли специальная цель при других формах измены Родине?

Об измене Родине законодатель говорит как о «деянии умышленно совершенном гражданином СССР в ущерб государственной независимости, территориальной неприкосновенности или военной мощи СССР». Сочетание слова «умышленно» со словами «в ущерб» означает, что лицо сознает не только фактический характер своих действий, но и их объективную направленность на причинение ущерба внешней безопасности СССР. Иными словами, изменник желает совершить (и поэтому совершает) целенаправленные действия, то есть сознательно направляет свои действия на причинение ущерба интересам СССР.

Направленность действия равносильна постановке определенной цели. Так решается данный вопрос и законодателем и судебной практикой. Например, в первой половине статьи 57 УК РСФСР в редакции 1923 года говорится о действиях, направленных к свержению, подрыву, ослаблению и т.д. А во втором предложении этой же статьи речь идет о действиях, которые, «не будучи прямо направлены на достижение вышеуказанных целей» и т.д. То есть законодатель направленность действий понимает точно так же, как и совершение действий с определенной целью.

О том, что направленность действий равносильна постановке цели, свидетельствует и практика Верховного Суда СССР. Так, в постановлении Пленума от 3 июля 1963 г. «О некоторых вопросах, возникших в судебной практике но делам об умышленном убийстве» разъясняется, что признак особой жестокости должен соответствовать обстоятельствам, «свидетельствующим о том, что виновный действовал с умыслом, направленным на совершение преступления с особой жестокостью»²³.

Анализ этого разъяснения показывает, что квалификация по п. «г» ст. 102 УК РСФСР возможна лишь в том случае, если виновный имел цель в процессе убийства причинить своей жертве «особые мучения или страдания путем пытки, истязания, нанесения большого количества ран, применения мучительно действующего яда и пр.»²⁴.

Таким образом, и судебная практика рассматривает направленность действий и цель действий как равноценные понятия.

Приведенные доводы позволяют утверждать, что цель причинения ущерба внешней безопасности СССР является обязательным признаком субъективной стороны измены Родине.

Иначе толкуют субъективную сторону этого преступления сторонники признания косвенного умысла. Например, Г.3. Анашкин считает, будто «для признания того, что измена Родине совершена с прямым умыслом, необходимо установить, что изменник не просто желал получить преступным путем деньги либо иные материальные блага и т.п., а стремился своими действиями причинить ущерб внешней безопасности СССР»²⁵.

Это утверждение отнюдь не бесспорно. Дело в том, что умыслом изменника охватывается не только тот результат, к которому он стремится («получить деньги либо иные материальные блага»), но и те средства, с помощью которых он осуществляет свои преступные намерения. Субъект не просто желает получить деньги, а стремится получить их именно путем совершения действий, вредных для внешней безопасности СССР. В этих случаях причинение ущерба интересам нашей страны не является для виновного самоцелью. Его конечная цель заключается в извлечении наживы. Причинение же вреда государственной независимости, территориальной неприкосновенности и военной мощи СССР является средством достижения конечной цели, то есть целью промежуточной.

На судебных процессах по делу шахтинской вредительской организации (1928 г.), по делу «Промпартии» (1930 г.) и по другим делам было установлено, что вредительская деятельность членов этих контрреволюционных организаций щедро оплачивалась заграничными белоэмигрантскими группами и иностранными государствами. Но из этого вовсе не следует, что вредители не желали причинения вреда интересам Советского Союза. Действуя с корыстными мотивами, они, тем не менее, имели прямой, а не косвенный умысел, направленный на причинение ущерба экономической мощи СССР, то есть действовали с контрреволюционной целью.

Из корыстных, а не антисоветских побуждений могут быть совершены вредительские или диверсионные акты. Но это не дает никаких оснований для утверждения, что в этих случаях преступление совершается с косвенным умыслом. И диверсия и вредительство, совершаемые за деньги, предполагают только прямой умысел и цель ослабления Советского государства, которая является средством получения денег.

Законодательное определение шпионажа также позволяет сделать вывод, что данный состав предполагает только прямой умысел.

В законе говорится о похищении или собирании сведений составляющих государственную или военную тайну, с целью передачи иностранному государству, иностранной организации или их агентуре. Указание на цель доведения таких сведений до иностранного государства свидетельствует о том, что шпионские действия (похищение и собирание) совершаются только с прямым умыслом. Передача же представляет собой реализацию этой цели, поэтому, разумеется, что она не может совершаться с косвенным умыслом. Применительно к иным сведениям шпионаж возможен только при двух условиях. Во-первых, если их передача или собирание осуществляется по заданию иностранной разведки, во-вторых, если эти сведения собираются или передаются «для использования их в ущерб интересам СССР». Естественно, что выполнять задание можно только желая его выполнить, то есть лишь с прямым умыслом. К тому же в законе прямо указывается на цель собирания и передачи этих сведений — для использования в ущерб интересам СССР.

Таким образом, анализ законодательного определения измены Родине и шпионажа убеждает в том, что эти преступления могут совершаться только с прямым умыслом и с целью причинения ущерба внешней безопасности СССР.

Некоторые юристы пользуются термином «антисоветский умысел», считая его основным признаком особо опасных государственных преступлений, отличающим их от иных государственных и других преступлений²⁶.

Не касаясь вопроса о правомерности применения этого термина, рассмотрим, возможен ли косвенный «антисоветский умысел».

Что же такое «антисоветский умысел» и чем он отличается от неантисоветского? По каким признакам можно определить «антисоветский умысел» и отграничить особо опасные государственные преступления от прочих преступлений, сходных по внешним признакам с первыми?

Очевидно, термином «антисоветский умысел» характеризуется не столько юридическая структура вины, сколько ее социально-политическое содержание. Антисоветский означает враждебный Советской власти. Следовательно, характеристика умысла как антисоветского придает ему мотивационную окраску, указывает на враждебные советскому общественному и государственному строю побуждения, толкающие субъекта на преступление. Но вряд ли можно представить себе совершение с косвенным умыслом действий, вытекающих из враждебного отношения к Советской власти. Такие действия могут быть только желаемыми, то есть совершаться лишь с прямым умыслом.

В редакционной статье «Бюллетеня Верховного Суда СССР», посвященной Закону 1958 года, также был употреблен термин «антисоветский умысел». В статье говорилось, что описание в законе террористического акта предполагает «необходимость наличия антисоветского умысла с целью подрыва или ослабления Советской власти»²⁷. То обстоятельство, что понятие антисоветского умысла прямо связывалось со специальной целью, указывает на возможность только прямого умысла, характеризуемого как «антисоветский».

Следовательно, «антисоветский умысел» как конструктивный элемент особо опасных государственных преступлений может быть лишь прямым, но никак не косвенным.

5. Юристы, признающие возможность измены Родине и шпионажа с косвенным умыслом, в обоснование своей точки зрения ссылаются на задачи усиления охраны внешней безопасности страны. При этом высказывается опасение, будто «принятие практической точки зрения, что измена Родине и шпионаж могут быть совершены только с прямым умыслом» неосновательно сузит рамки борьбы с этими преступлениями и «оставит безнаказанными общественно опасные деяния, совершенные умышленно в ущерб внешней безопасности СССР в тех случаях, когда лицо, совершая преступление, сознательно допускало возможность причинения ущерба СССР, но относилось к последствиям своих действий безразлично»²⁸.

Подобные опасения не являются обоснованными, ибо сторонники противоположной точки зрения исключают не возможность ответственности за измену Родине и шпионаж при косвенном умысле, а отрицают возможность совершения изменнических или шпионских действий с косвенным умыслом. Утверждение о наличии в ряде случаев не прямого, а косвенного умысла у изменника основано на неточном толковании прямого умысла.

Аналогичную ошибку ранее уже допустил ученый ГДР Ион Лекшас, обосновывая свое утверждение о возможности кражи с косвенным умыслом²⁹. Лекшас приводит такой пример. Лицо утеряло ценную для него книгу. Увидев затем точно такую же книгу, оно забирает ее, одинаково допуская, что это может быть или его утерянная книга, или иная, принадлежащая другому лицу. Говоря о сознательном допущении второго варианта, автор усматривает здесь косвенный умысел. Ошибка заключается в смешении двух различных по своей социальной и юридической сущности вариантов поведения — непреступного и преступного. Во втором случае лицо желает причинить ущерб собственнику книги и, следовательно, действует с прямым умыслом.

Таким образом, противники косвенного умысла при измене Родине и шпионаже отнюдь не отрицают необходимости привлечения к уголовной ответственности лиц, посягающих на внешнюю безопасность СССР не из враждебных, а из иных побуждений, но лишь усматривают, и вполне обоснованно, прямой умысел в действиях этих лиц.

Скорее наоборот, именно допущение косвенного умысла в этих преступлениях означало бы сужение рамок борьбы с особо опасными государственными преступлениями. Действительно, принятие такой точки зрения оставило бы безнаказанными изменнические и шпионские действия, которые были пресечены на стадиях приготовления и покушения.

Совершенно правы П. Дмитриев и М. Карпушин, которые считают, что, «если, например, виновный будет задержан при попытке незаконно выехать в капиталистическое государство, то его действия могут квалифицироваться как покушение на измену Родине в форме бегства за границу лишь в том случае, если будет доказано наличие у него умысла на причинение ущерба внешней безопасности СССР. Практически нужно будет доказать, что в его планы входило (неважно, в качестве основного или дополнительного варианта) проведение враждебной деятельности против СССР (просьба о политическом убежище, обращение к империалистическому государству, выступления с антисоветскими заявлениями и т.п.)»³⁰.

Итак, только признание прямого умысла единственно возможной разновидностью вины в состоянии обосновать уголовную ответственность за неоконченные изменнические и шпионские действия, то есть за покушение на измену Родине и шпионаж или приготовление к ним.

6. И, наконец, последнее, представляющееся весьма убедительным, соображение в пользу только прямого умысла при измене Родине, шпионаже, а также пропаганде войны.

Содержание волевого момента умысла при измене Родине и шпионаже большинством советских юристов раскрывается применительно к так называемым материальным составам. Так, Г.3. Анашкин пишет:

«Применительно к измене Родине и шпионаже умысел виновного должен охватывать нанесение ущерба государственной независимости, территориальной неприкосновенности или военной мощи СССР. Необходимо, чтобы воля виновного проявлялась в том, что он желает либо сознательно допускает наступление вредных последствий, указанных в ст. 64 и 65 УК РСФСР.

Если субъект желает подрыва или ослабления внешней безопасности СССР, налицо прямой умысел. Если он не желает а, безразлично относясь к последствиям, сознательно допускает наступление этих последствий — налицо косвенный умысел»³¹.

Аналогично раскрывают содержание умысла изменника и шпиона и другие сторонники допущения косвенного умысла³². Однако и противники этой точки зрения доказывают свою правоту с помощью рассуждений, применимых только к материальным составам. Их суждения сводятся к доказыванию того, что при измене Родине и шпионаже виновный всегда желает наступления последствий в виде причинения ущерба внешней безопасности СССР либо в качестве главной цели, либо в качестве средства для достижения основной цели (например, корыстной), что, сознавая объективную направленность своих действий, субъект не может не желать последствий этих действий³³. Иногда доказывается, что при посягательстве на внешнюю безопасность СССР виновный предвидит неизбежность наступления ущерба интересам нашей страны, поэтому всегда действует только с прямым умыслом³⁴.

«Между тем, — как правильно отмечает проф. Б. С. Утевский, — советское уголовное право знает составы преступлений, при которых вопрос об отношении субъекта к последствиям деяния вовсе не встает. Это так называемые формальные преступления…»³⁵

Деление составов преступлений на материальные и формальные признается большинством юристов Советского Союза и других социалистических стран. Лишь отдельные юристы возражали против такого деления³⁶. Некоторые криминалисты выражают свое неудовлетворение терминологией (материальные и формальные), но не отрицают необходимости различения этих групп преступлений по существу³⁷.

Формальные составы преступлений характеризуются тем, что их объективная сторона исчерпывается лишь одним обязательным признаком —действием или бездействием, описанным в законе. Последствия в этих преступлениях лежат за пределами состава. Этим они и отличаются от составов материальных, в которых общественно опасные последствия, будучи прямо указаны в диспозиции уголовно-правовой нормы, являются наряду с причинной связью обязательным признаком объективной стороны преступления.

Разграничение составов на материальные и формальные обусловлено реально существующими различиями в их объективных признаках и имеет большое практическое значение (например, для установления момента окончания преступления, для отграничения оконченного деяния от неоконченного и т.д.). Из всех составов преступлений, описанных в УК РСФСР, около 60% сконструированы по типу формальных, и игнорировать это обстоятельство невозможно.

Исходя из объективно существующего различия между материальными и формальными составами, целесообразно выявить некоторые закономерности, присущие всем без исключения формальным составам. Это поможет в общей форме решить вопрос о содержании умысла при измене Родине и шпионаже, так как составы этих преступлений являются формальными. В диспозициях статей 1 и 2 Закона об уголовной ответственности за государственные преступления говорится лишь о направленности действий на причинение ущерба внешней безопасности СССР, но для состава оконченного преступления совсем не требуется реального наступления такого ущерба в конкретной форме. Поэтому и для раскрытия содержания умысла непригодна та схема, которая применяется для анализа субъективной стороны преступлений, включающих преступный результат в число обязательных признаков объективной стороны.

Каково же содержание умысла в формальных преступлениях?

В содержание умысла включается психическое отношение только к тем общественно опасным последствиям, которые являются обязательными признаками объективной стороны данного состава преступления. Отношение же к признакам, лежащим за рамками состава, не составляет содержания умысла³⁸. По этому поводу совершенно правильно пишет проф. А. А. Пионтковский: «Когда речь идет о так называемых формальных преступлениях, то умышленный характер совершенного деяния предполагает, прежде всего, наличие предвидения (сознания) фактических черт совершаемого действия и бездействия, которые относятся к объективным признакам состава данного преступления³⁹.

Рассмотрим характер психического отношения лица, совершающего формальное преступление, к своему действию (или бездействию). Интеллектуальный момент умысла предполагает сознание общественно опасного характера совершаемого, то есть сознание фактического содержания и социального значения совершаемого. А каково содержание волевого момента?

Поскольку речь идет об отношении воли именно к совершаемому действию, то «действие всегда желанно, если только оно не совершено под влиянием непреодолимой силы или физического принуждения»⁴⁰. Исходя из того, что совершить действие невозможно без желания действовать, проф. В. Д. Меньшагин справедливо замечает: «Поскольку косвенный умысел характеризуется безразличным отношением к общественно опасным последствиям, постольку нельзя говорить о косвенном умысле при таких преступлениях, где само деяние (действие или бездействие) образуют оконченный состав преступления и где в состав не включается наступление определенных общественно опасных последствий. Виновный в этих случаях, сознавая совершаемое им действие или бездействие, тем самым желает совершить его, т.е. действует с прямым умыслом»⁴¹.

Точка зрения о невозможности совершения формальных преступлений с косвенным умыслом выражена в некоторых учебниках⁴², комментариях к УК⁴³ и в ряде других источников.

Некоторые юристы допускают возможность совершения формальных преступлений с косвенным умыслом (обычно — не в виде общего правила, а применительно к конкретным составам, в частности хулиганству)⁴⁴.

Своеобразна по своему характеру и по аргументации точка зрения, высказанная Б. С. Никифоровым.

В принципе он считает вполне возможным совершение формальных преступлений с косвенным умыслом. Этот вывод он обосновывает весьма оригинальными соображениями.

Б. С. Никифоров предлагает в объективной стороне деяния разграничивать «фактические» и «социальные» элементы и ставить вопрос о психическом отношении субъекта к тем и другим раздельно. Кроме того, в объективной стороне он выделяет «квалифицирующие сопутствующие обстоятельства» и квалифицирующие последствия. «К своему действию в его фактическом качестве, — пишет Б. С. Никифоров, — по-разному обычно относиться нельзя: совершающий соответствующее действие субъект знает, что он совершает это действие, и желает его совершить…

Иное дело социальный характер действия. Оценивать социальный характер действия и относиться к нему лицо может по-разному; оно может сознавать или быть обязанным сознавать его характер, желать совершить действие того или иного характера, или сознательно допускать, что совершаемое действие имеет такой характер, и т.д. Иными словами, в случаях этого рода и социальный характер действия, и соответственно отношение субъекта к его социальным элементам — законности или незаконности действия, его опасности для тех или иных интересов и т.п. приобретает первостепенное знамение»⁴⁵.

Рассматривая структуру умысла (то есть психическое отношение субъекта к различным «элементам» объективной стороны деяния), автор подвергает анализу пять различных составов. Причем три из них — формальные (незаконный обыск, незаконное лишение свободы, совершенное способом, опасным для жизни или здоровья, и контрабанда наркотических веществ), а два — материальные (незаконное производство аборта, повлекшее тяжкие последствия, и нарушение правил безопасности движения транспорта, повлекшее причинение телесных повреждений).

Относительно формальных преступлений автор утверждает, что здесь «прямой или косвенный умысел может иметь место в отношении любого элемента структуры», а в формальных преступлениях — по отношению к «фактическим» или «социальным» элементам объективной стороны. Отталкиваясь от этого утверждения, Б. С. Никифоров приходит к выводу о возможности совершения формальных преступлений с косвенным умыслом. Этот вывод он подкрепляет еще и доказательством того, что косвенный умысел в приведенных формальных составах возможен и в отношении последствий, хотя такая точка зрения противоречит позиции большинства криминалистов и руководящим указаниям высших судебных органов СССР и РСФСР.

Возможно, оригинальное предложение Б. С. Никифорова рассматривать структуру умысла имеет определенное теоретическое значение и приемлемо для уяснения степени вины, но оно не может служить ключом для определения вида умысла и неосторожности. Принятие этого предложения привело бы на практике к необходимости устанавливать формы и виды вины по отношению к самым различным «элементам», а их множественность весьма затруднила бы, а в ряде случаев сделала бы невозможным сделать окончательный вывод о том, какая же форма вины характеризует совершенное деяние.

Видимо, для определения формы и вида вины необходимы твердые критерии. Уязвимость позиции Б. С. Никифорова заключается в том, что он эти критерии выводит не из требований закона, а из собственной конструкции. Так, разрывая «фактические» и «социальные» элементы деяния он утверждает что «при совершении формальных преступлений речь идет об отношении виновного не к действию («… сознавая совершаемое им действие…»), а к его социальному характеру или, что одно и то же, к определяющим этот его характер обстоятельствам»⁴⁶. Поэтому, считает Б. С. Никифоров, виновный сознавая общественно опасный характер своего действия, может «в одном случае желать, а в другом сознательно допускать этот его характер»⁴⁷.

В этих утверждениях не учитываются два обстоятельства.

Во-первых, общественно опасный характер деяния определяется не каким-то «сопутствующим обстоятельством», а объективными свойствами самого действия. Совершенно верно утверждение Б. С. Никифорова (хотя и не согласующееся с его же конструкцией), что «общественная опасность преступления — ее наличие и характер — объективная категория»⁴⁸ и поэтому не зависит от формы умысла. Если само действие, независимо от сопутствующих обстоятельств (например, последствий), признается законодателем общественно опасным (незаконное производство аборта), то форма вины определяется психическим отношением именно к этому общественно опасному действию, а не просто к фактическому действию изолированно от такого его качества. Поэтому незаконное производство аборта является умышленным преступлением. Если же в результате этого преступления наступили тяжкие последствия, то деяние не перестает быть умышленным, хотя вина в отношении последствий выступает в форме неосторожности. И наоборот, если законодатель само действие не считает общественно опасным до степени преступного, а признает за ним такое качество лишь в сочетании с общественно опасными последствиями (нарушение правил движения и эксплуатации автотранспорта, повлекшее причинение телесных повреждений), то неосторожная вина по отношению к последствиям делает все деяние неосторожным, хотя само нарушение может быть умышленным. Иными словами, для определения формы вины устанавливается отношение субъекта не к действиям, безразличным для уголовного права, а именно к общественно опасным действиям.

Второй момент, не учтенный в конструкции Б. С. Никифорова, заключается в следующем. Законодатель строго различает содержание волевого и интеллектуального моментов умысла. Общественно опасный характер деяния составляет предмет исключительно сознания, а не воли субъекта. Являлись объективной категорией, он может либо сознаваться, либо не сознаваться субъектом, но будучи в наличии, он не зависит от воли субъекта. Воля субъекта может быть направлена либо на наступление общественно опасных последствий (при совершении материальных преступлений), либо на совершение или несовершение действий, являющихся объективно общественно опасными (в преступлениях формальных). Поскольку же человек, никем не принуждаемый, совершает только желаемые действия, то при сознании их общественно опасного характера умысел на совершение этих действий может быть только прямым. В этом и состоит содержание умысла в формальных преступлениях.

Общее правило, согласно которому формальные преступления могут совершаться лишь с прямым умыслом, полностью применимо к таким конкретным преступлениям, как измена Родине и шпионаж, составы которых сконструированы по типу формальных.

Все рассмотренные соображения позволяют признать более правильной точку зрения тех советских юристов, которые считают прямой умысел единственно возможной разновидностью вины при совершении особо опасных государственных преступлений.

Ученые записки ВЮЗИ. Выпуск XIX.
Москва, ВЮЗИ, 1971. С. 159–182.

КЛАССИФИКАЦИЯ ВИДОВ ХИЩЕНИЯ ПО РАЗМЕРАМ ПОХИЩЕННОГО

После вступления в действие УК союзных республик 1959–1961 гг. вопросу о видах хищения в зависимости от размеров похищенного уделяется серьезное внимание как советскими учеными, так и практическими работниками органов юстиции. Но единообразного разрешения он до сих пор не получил. Это объясняется не только наличием нескольких точек зрения в теории уголовного права и разноречивостью судебной практики, но и конкретными задачами борьбы с хищениями государственного и общественного имущества.

Настоящая статья преследует цель систематизировать в общих чертах основные точки зрения, высказанные в юридической литературе по рассматриваемому вопросу, проследить некоторые тенденции в практике применения правовых норм об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества и высказать некоторые соображения по данному вопросу.

1. Как известно, в основу квалификации хищений государственного и общественного имущества по различным статьям главы второй УК РСФСР и соответствующих глав других союзных республик законодателем положен способ хищения, то есть признак, по которому различаются отдельные формы хищения.

Наряду со способом хищения для квалификации преступления имеет значение и размер похищенного имущества. Величина материального ущерба, причиненного в результате посягательства на социалистическую собственность, служит основным критерием для определения степени общественной опасности совершенного хищения в пределах одной и той же формы. Об этом свидетельствует простое сопоставление норм, устанавливающих ответственность за хищение, совершенное в различных формах. Сравнение санкций простых составов различных форм хищения (за исключением хищения в форме разбоя) показывает, что законодатель для всех форм хищения государственного и общественного имущества устанавливает примерно равные наказания и, следовательно, примерно одинаково оценивает степень общественной опасности этих преступлений. Об этом же свидетельствует сравнение санкций квалифицированных составов данных преступлений или составов с особо отягчающими признаками. Сравнение же простого состава любой формы хищения с составом того же преступления, квалифицированного по признаку крупного размера похищенного, показывает, что степень их общественной опасности оценивается законодателем совершенно по-разному, и это проявляется в установлении весьма различных по суровости санкций.

В некоторых случаях значение размера похищенного возрастает настолько, что остальные критерии, в том числе и форма хищения, почти утрачивают свое значение критерия определения общественной опасности совершенного хищения. Это имеет место в случаях, предусмотренных ст. 96, 93¹ и 93² УК РСФСР, когда форма хищения не оказывает практического влияния ни на квалификацию, ни на определение степени общественной опасности деяния, и его квалификация и степень общественной опасности определяются размером похищенного.

Размер хищения обусловливает характер правовых последствий совершенного хищения. Вопрос о том, совершено ли хищение в мелком либо незначительном, значительном либо крупном или особо крупном размере, имеет непосредственное значение для таких правовых последствий, как возможность признания лица особо опасным рецидивистом, сроки погашения судимости, сроки, по истечении которых возможны условно-досрочное освобождение, замена наказания более мягким и т.д.

Размер похищенного имеет большое значение для решения вопроса об уголовной ответственности и определения конкретной меры наказания виновному.

Из приведенных соображений о значении размера похищенного для применения законодательства о хищении государственного и общественного имущества закономерно следует вывод о недопустимости недооценки установления и конкретизации этого признака по каждому конкретному делу, в отношении каждого лица, привлеченного к уголовной ответственности. Это обусловливает практическую значимость классификации видов хищения в зависимости от их размеров.

2. Законодатель не дает конкретных критериев, которыми надлежит пользоваться при разграничении отдельных видов хищения. Установление границ этих видов непосредственно в законе привело бы на практике к чисто механическому применению соответствующих норм, к игнорированию характера каждого конкретного деяния и особенностей похищенного имущества. Но, с другой стороны, недопустимо и произвольное толкование понятия размеров хищения судебно-следственными органами, поскольку это означало бы, в сущности, отсутствие устойчивых масштабов при определении размеров хищения и полный разнобой в практике применения уголовного законодательства о хищении государственного и общественного имущества. Поэтому советской уголовно-правовой наукой и судебной практикой вырабатываются определенные критерии, с помощью которых различаются отдельные виды хищения в зависимости от их размеров.

Все представители советской науки уголовного права единодушно признают стоимость похищенного имущества, то есть размер причиненного ущерба в денежном выражении, важнейшим показателем для отнесения хищений к тому или иному виду при классификации хищения по размерам похищенного. Этой же точки зрения придерживается и судебная практика⁴⁹.

Известно, что стоимость имущества может определяться по государственным розничным, рыночным и другим ценам. Какими же ценами следует руководствоваться при исчислении денежного размера при хищении государственного или общественного имущества? Этот вопрос, имеющий немаловажное практическое значение, решается советскими юристами неоднообразно.

Большинство авторов, высказывающихся в юридической печати по этому вопросу, полагают, что «оценка стоимости похищенного имущества всегда должна производиться по розничным государственным ценам»⁵⁰.

Определенные основания для вывода о том, что исчисление денежного размера похищенного должно производиться на базе государственных розничных цен, дает и судебная практика. Такое указание, например, содержится в постановлении Президиума Верховного Суда РСФСР от 8 сентября 1962 г. по делу Ванюшина и Руднева⁵¹, на которое ссылаются многие сторонники признания государственных розничных цен единственным масштабом исчисления денежного размера похищенного. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР в своем определении по делу Соломонова также указала, что «при определении размера хищения следует исходить не из отпускной стоимости, а из стоимости похищенных товаров по государственным розничным ценам»⁵².

Однако эти указания Верховного Суда РСФСР не дают достаточных оснований для категорического вывода о том, что государственные розничные цены являются единственными для определения стоимости похищенного. Дело в том, что упомянутые решения выносились по конкретным делам и касались конкретного предмета хищения. В первом случае (в деле Ванюшина и Руднева) речь шла о таком предмете хищения, как рыба, которая не является специфически сельскохозяйственной продукцией, цены на нее примерно одинаковы как в сфере государственной, так и в сфере кооперативной торговли и почти не подвержены рыночным колебаниям. Поэтому Верховный Суд РСФСР правильно отослал к государственным розничным ценам как масштабу определения стоимости похищенного. Во втором случае (по делу Соломонова) речь шла о правильности или неправильности вывода суда первой инстанции относительно размера хищения. Судебная коллегия, рассмотрев лишь два конкретных возможных по данному делу решения, указала на правильность одного и ошибочность второго, что, впрочем, отнюдь не исключает правильности применения иных масштабов цен по другим конкретным делам.

Государственные розничные цены как масштаб исчисления стоимости похищенного применимы далеко не всегда.

Денежный размер похищенного, являясь мерилом степени общественной опасности хищения, должен отражать объективные колебания цен на похищенное имущество, а следовательно, и изменения в степени и характере общественной опасности деяния. Совершенно очевидно, что хищение колхозного сена в начале сенокоса, когда еще не вполне известно, какое количество кормов будет заготовлено, и хищение того же сена зимой, в условиях бескормицы, когда расхищение кормов явно может привести к падежу скота, характеризуется различной степенью общественной опасности. Если руководствоваться стабильными государственными розничными ценами на сено, которые не отражают колебания рыночных цен, то денежный размер похищенного (при условии равенства количества) в обоих случаях был бы одинаковым, что стирало бы различие в степени общественной опасности преступлений. Поэтому Верховный Суд РСФСР рекомендует (например, по тому же делу Ванюшина и Руднева) даже при хищении государственного имущества учитывать «высокую рыночную стоимость» похищенного. В отношении же колхозного имущества, являющегося специфически сельскохозяйственной продукцией, при определении стоимости похищенного необходимо руководствоваться среднерыночными ценами, поскольку они свое-временно отражают колебания в оценке действительной ценности этого имущества⁵³.

Неприменимость государственных розничных цен для исчисления стоимости похищенного выявляется не только при хищении сельскохозяйственной продукции, но и при хищении имущества, не поступающего в розничную торговлю.

Вторым критерием оценки размеров хищения является размер похищенного. На это неоднократно указывалось высшими судебными органами. Так, в руководящем постановлении Пленума Верховного Суда РСФСР от 7 сентября 1961 г. «О судебной практике по делам о хищении социалистической собственности» разъясняется: «При рассмотрении дел о мелких хищениях суды должны учитывать не только стоимость похищенного, но и размер . а также направленность умысла виновного на мелкое или значительное хищение»⁵⁴. Верховный Суд СССР не только подтвердил необходимость учета размера похищенного в натуральном виде для оценки размера хищения, но и детализировал понятие этого размера. В постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 31 марта 1962 г. «О судебной практике по делам о хищениях государственного и общественного имущества» говорится о том, что вопрос о размере хищения «подлежит разрешению в каждом отдельном случае с учетом не только стоимости, но и размера похищенного в натуральном виде (веса, количества предметов и т.д.)⁵⁵.

Большинство советских юристов признают правильным и необходимым учитывать натуральный размер похищенного. Однако отдельные практические работники считают, что в судебной практике «преувеличивается значение натуральных размеров похищенного имущества для квалификации хищений»⁵⁶. Так, А. Аргасцев и Э. Борисов, рассмотрев отдельные уголовные дела, свидетельствующие о непоследовательности Ивановского областного суда в практике применения законодательства о хищении государственного и общественного имущества, приходят к выводу, что применение критерия натурального размера похищенного затрудняет квалификацию этих преступлений, и предлагают «вообще отказаться от учета натуральных размеров похищенного имущества при квалификации мелких и небольших хищений»⁵⁷. Это мнение представляется недостаточно убедительным.

Рассмотренные этими авторами противоречия в судебной практике свидетельствуют о том, что суды неверно оценивают размеры хищения, пользуются различными критериями избирательно, изолировав их один от другого и, недостаточно уяснив значение натуральных размеров похищенного, по-разному используют этот критерий при решении одного и того же вопроса по отдельным делам. Но из этого может следовать вывод не об устранении рассмотренного признака из числа критериев оценки размера хищения, а, напротив, о необходимости более гибкого и умелого его использования, причем обязательно в совокупности с другими критериями. Полная разработка и глубокое уяснение вопроса о значении определения натуральных размеров похищенного имущества позволят использовать такие показатели, как вес, объем, количество для более точной характеристики степени общественной опасности, а следовательно, и для квалификации хищения по его размеру.

Не является бесспорным и вопрос о целесообразности использования для оценки размера хищения такого признака, как народнохозяйственное значение похищенного имущества.

По данному вопросу в руководящей судебной практике конкретных указаний не содержится. На этом, в частности, основании некоторые юристы утверждают, что, помимо стоимости похищенного и его натуральных размеров, «никакие иные критерии (высокая рыночная стоимость, дефицитность похищенных материалов, величина ущерба для организации, в которой совершено хищение, и т.п.) не должны существенно влиять на определение вида хищения и могут учитываться лишь при назначении наказания»⁵⁸.

Такое утверждение не вытекает из практических задач борьбы с хищениями государственного и общественного имущества, не согласуется с судебной практикой по конкретным делам. В постановлении Президиума Верховного Суда РСФСР по делу Ванюшина и Руднева подчеркивается, что при решении вопроса о признании хищения совершенным в крупном размере обязательно учитывается особая важность похищенного имущества для народного хозяйства⁵⁹. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР в своем определении от 30 июля 1966 г. по делу Чуркина прямо указала: «В случаях, когда объем похищенного и значимость его для народного хозяйства (подчеркнуто нами. — А. Р.) являются существенными, суды могут хищение на сумму менее 50 руб. квалифицировать по ст. 89 УК»⁶⁰.

В ряде судебных решений по конкретным делам подчеркивается, что при оценке размера хищения необходимо наряду с другими показателями учитывать и характер похищенного. Это указание можно понять лишь в том случае, когда на определение вида хищения по размеру оказывает влияние повышенная ценность объекта, поставленного под охрану уголовного закона. В рамках же преступного посягательства на один и тот же объект (социалистическую собственность) особую важность приобретает предмет хищения. Но влияние предмета хищения на оценку размера хищения может быть обусловлено повышенной значимостью похищенного имущества, его особым значением для народного хозяйства. Подчеркивая влияние предмета хищения на определение размера похищенного, А. Аргасцев и Э. Борисов отмечают: «Важное народнохозяйственное значение похищенного имущества может существенно повысить общественную опасность конкретного хищения, поскольку преступление в этих случаях причиняет экономике большой вред»⁶¹.

С изложенной точкой зрения нельзя не согласиться. Особая народнохозяйственная важность некоторых видов государственного или общественного имущества даже при небольших размерах и относительно невысокой стоимости похищенного настолько повышает степень общественной опасности преступления, что это может отразиться на его квалификации, способствовать отнесению хищения к более опасному по размеру виду, чем это определяется взятой отвлеченно стоимостью похищенного⁶².

Таким образом, основными критериями, с помощью которых производится оценка размера хищения, являются: стоимость похищенного в денежном выражении, его размеры в натуральном виде и его народнохозяйственное значение.

Однако важно не только уяснить содержание отдельных критериев оценки хищения, но и установить их соотношение, выяснить роль каждого из них для квалификации хищения по размерам.

Представляется бесспорным, что наибольший удельный вес среди других критериев имеет признак стоимости похищенного имущества, поскольку именно он непосредственно определяет степень общественной опасности деяния. Но это ни в коей мере не означает, что «натуральные размеры похищенного имущества являются вспомогательным критерием, который должен использоваться наряду со стоимостью в затруднительных для квалификации случаях»⁶³. Такое мнение следует признать ошибочным. Лишь совокупность органически связанных признаков — количественных (стоимость и натуральные размеры) и качественных (характер) дает полную характеристику степени общественной опасности хищения по его размеру. В этой совокупности, как и в любом диалектическом единстве, центр тяжести в определенных конкретных условиях места, времени и обстановки может перемещаться с одного критерия на другой.

Хищение двух автомашин цемента по стоимости похищенного может быть отнесено к мелкому. Но, поскольку натуральные размеры похищенного свидетельствуют о сравнительно высокой степени общественной опасности деяния, при оценке размера хищения центр тяжести перемещается с денежного размера на натуральный, и по этому признаку хищение должно быть признано значительным.

В ряде случаев предметом хищения может быть имущество, не поступающее в розничную торговлю и не имеющее поэтому государственных розничных цен. Денежный размер похищенного имущества, исчисленный на основании балансовой стоимости, не отражал бы действительной степени общественной опасности преступления. Поэтому при хищении такого имущества (например, запасных частей к сельскохозяйственным машинам из склада) основным критерием для оценки размера хищения становится не стоимость и не натуральные размеры похищенного, а его народнохозяйственное значение.

Перемещение центра тяжести со стоимости на народнохозяйственное значение похищенного зачастую наблюдается при хищении дефицитных материалов на производстве, семенного зерна во время сева, кормов для общественного скота во время зимовки и т.д.

Таким образом, при оценке размера хищения следует пользоваться одновременно всеми перечисленными критериями, причем ни один из них не имеет перед другими заранее установленного преимущества, все они взаимно дополняют и углубляют друг друга.

3. Уголовные кодексы союзных республик 1959–1961 гг. различают в зависимости от размера похищенного три самостоятельных вида хищения. Два из них прямо названы законодателем: мелкое хищение (ст. 96 УК РСФСР) и хищение в крупных размерах (ч. 3 ст. 89, ч. 3 ст. 90, ч. 3 ст. 91, ч. 3 ст. 92, ч. 3 ст. 93). Третий вид хищения, преду-смотренный ч. 1 ст. 89, ч. 1 ст. 90, ч. 1 ст. 91, ч. 1 ст. 92, ч. 1 ст. 93 УК РСФСР, в судебной практике и юридической литературе получил наименование хищения в значительных размерах. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 5 мая 1961 г. «Об усилении борьбы с особо опасными преступлениями»⁶⁴ был установлен четвертый вид хищения — хищения в особо крупных размерах.

Рассматривая вопрос о классификации видов хищения по размерам, советские юристы ограничиваются анализом четырех перечисленных видов⁶⁵. Представляется, что эту классификацию нельзя признать полной.

16 января 1965 г. Президиум Верховного Совета РСФСР принял Указ «Об усилении материальной ответственности за хищение государственного и общественного имущества», которым УК РСФСР был дополнен ст. 93². Эта статья устанавливала уголовную ответственность за хищение государственного и общественного имущества, совершенное в небольших размерах. Тем самым был установлен новый самостоятельный вид хищения, который при определенных условиях (совершение хищения впервые и отсутствие необходимости в применении наказания, предусмотренного санкциями ст. 89, 92 и 93 УК РСФСР) влечет квалификацию по специальной статье Уголовного кодекса.

Хищение в небольших размерах не является мелким, скорее по стоимости похищенного оно относится к значительному. Однако оно не является и значительным, так как требует иной квалификации и влечет иные правовые последствия, чем значительное хищение (наказывается штрафом в размере трехкратной стоимости похищенного, имеет меньший срок погашения судимости, не подпадает под действие ч. 3 ст. 53 УК РСФСР, не может служить основанием для признания особо опасным рецидивистом). Это, а также наличие выработанных практикой границ для понятия небольших размеров, свидетельствует о том, что хищение в небольших размерах представляет самостоятельный вид хищения государственного и общественного имущества.

Следовательно, по своим размерам хищение государственного и общественного имущества может быть классифицировано не по четырем, а по пяти самостоятельным видам: 1) мелкое, 2) в небольших размерах, 3) значительное, 4) крупное и 5) особо крупное.

Прежде чем перейти к рассмотрению отдельных видов хищения, следует подчеркнуть, что границы между отдельными видами носят относительный, изменчивый, условный характер. Законодателем они не устанавливаются.

Согласно действующему законодательству (ст. 96 УК РСФСР) мелким может быть признано хищение, совершенное в форме кражи, мошенничества, присвоения, растраты или злоупотребления служебным положением. Хищение в форме грабежа или разбоя свидетельствует о высокой степени общественной опасности деяния и независимо от размера похищенного не может расцениваться как мелкое.

Максимальная граница мелкого хищения, установленная судебной практикой, составляет 50 руб. При стоимости похищенного ниже этой суммы, хищение, как правило, признается мелким. Однако вопрос о признании хищения мелким не может решаться только на основании стоимости похищенного. В руководящей судебной практике неоднократно указывалось, что при рассмотрении дел о мелких хищениях суды должны учитывать не только стоимость похищенного, но и другие критерии (натуральные размеры, важность для народного хозяйства, направленность умысла и пр.). Так, в п. 16 постановления Пленума Верховного Суда СССР от 31 марта 1962 г. «О судебной практике по делам о хищении государственного и общественного имущества» говорится: «При рассмотрении дел о мелких хищениях государственного или общественного имущества судам следует иметь в виду, что вопрос о том, является ли хищение мелким, подлежит разрешению в каждом отдельном случае с учетом не только стоимости, но и размера похищенного в натуральном виде (веса, количества предметов и т.д.)»⁶⁶.

Это указание ни в коем случае не следует понимать таким образом, что «натуральные размеры похищенного имущества являются лишь вспомогательным критерием» и что поэтому «хищение даже значительного по натуральным размерам имущества (например, машины дров, нескольких тюков сена, стога соломы и т.д.) не может дать оснований для признания его совершенным в значительных размерах, если стоимость этого имущества (главный критерий) являлась сравнительно небольшой»⁶⁷. Практика в большинстве случаев идет по иному пути. Например, А. И. Санталов, ссылаясь на практику судов Молдавской ССР, пишет: «При квалификации хищений в колхозах и совхозах зерна, подсолнечника, кормов суды, как правило, исходят из размеров похищенного в натуральном виде (вес, объем, количество), а не из денежной стоимости похищенного»⁶⁸.

Значение денежного размера похищенного резко снижается и при хищении строительных материалов, при котором центр тяжести перемещается на такие критерии, как натуральные размеры и народнохозяйственная значимость похищенного. Так в определении по делу Алешечкина, Альферьева и Бургасова от 15 октября 1962 г. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР «Хищение строительных материалов на 44 руб. неправильно квалифицировано по ст. 96 УК РСФСР»⁶⁹. С учетом народнохозяйственного значения и натуральных размеров похищенных стройматериалов деяние должно квалифицироваться как хищение в значительных размерах.

Квалификация мелких хищений государственного и общественного имущества определяется не только стоимостью, натуральными размерами и характером похищенного, но и направленностью умысла виновного, на что было указано в руководящем постановлении Пленума Верховного Суда РСФСР от 7 сентября 1961 г.⁷⁰ Эта мысль совершенно отчетливо выражена и в постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 31 марта 1962 г. «О судебной практике по делам о хищении государственного и общественного имущества»: «В тех случаях, когда совершено мелкое хищение, но материалами дела доказано, что умысел виновного был направлен на хищение в значительном размере и не был осуществлен по не зависящим от виновного обстоятельствам, преступление подлежит квалификации как покушение на хищение в значительном размере»⁷¹.

В связи с тем, что состав хищения, совершенного впервые и в небольших размерах, введен сравнительно недавно и практика его применения небогата, твердых критериев, характеризующих данный вид хищения, еще не выработано. Под хищением в небольших размерах принято понимать хищение имущества, стоимость которого колеблется от 50 до 100 руб. Границы эти носят относительно условный характер и могут изменяться с учетом натуральных размеров и народнохозяйственного значения похищенного имущества. Еще большую роль при отнесении хищения к данному виду играют юридические признаки, указанные в диспозиции ст. 93² УК РСФСР. Такими признаками являются: совершение хищения впервые и отсутствие необходимости применять меры наказания, предусмотренные ст. 89, 92 и 93 УК РСФСР с учетом обстоятельств дела и личности виновного.

Хищение в пределах от 100 до 2500 руб., как правило, признается значительным. В тех случаях, когда народнохозяйственное значение похищенного имущества не играет решающей роли, а натуральные размеры не очень велики, суды при определении вида хищения руководствуются указанными денежными размерами похищенного имущества. Так, действия Божедая, присвоившего 2255 руб. государственных денежных средств, Президиум Верховного Суда РСФСР постановлением от 16 января 1963 г. переквалифицировал с ч. 3 на ч. 2 ст. 92 УК РСФСР и указал, что хищение государственного и общественного имущества на сумму, не превышающую 2500 руб., следует квалифицировать как значительное, а не как крупное⁷².

По ч. 2 ст. 123 УК Молдавской ССР (хищение государственного и общественного имущества в значительном размере) Верховным Судом республики были квалифицированы действия кассира колхоза, которая в течение года присвоила 2352 руб. колхозных средств. Было признано крупным хищение 2580 руб., совершенное в течение девяти месяцев из кооперативного магазина⁷³.

Хищение, по сумме превышающее 2500 руб., признается совершенным в крупных размерах. Но в некоторых случаях хищение может быть признано крупным и тогда, когда стоимость похищенного имущества несколько не достигает указанной суммы. Это может иметь место при больших натуральных размерах похищенного. В подтверждение можно сослаться на постановление Президиума Верховного Суда РСФСР от 8 сентября 1962 г., которым действия Ванюшина и Руднева, похитивших 3335 кг. рыбы на сумму 2400 р. 88 к. (то есть не достигшую 2500 руб.), были признаны хищением в крупном размере, исходя из количества и объема похищенного. В этом же постановлении было указано, что к крупному относится и хищение имущества, представляющего особую важность для народного хозяйства, если даже стоимость похищенного несколько ниже 2500 руб.

Если в ст. 89–91 УК РСФСР в качестве особо квалифицирующего признака предусмотрены крупные размеры, то в ч. 3 ст. 92 и в ч. 3 ст. 93 УК РСФСР говорится о причинении крупного ущерба государству или общественной организации. Возникает вопрос, различное или одинаковое содержание имеют эти понятия.

В советской юридической литературе по этому вопросу были высказаны различные точки зрения. Одни юристы считают, что «понятия «хищение, причинившее крупный ущерб» и «хищение в крупных размерах» употреблены законодателем в одном и том же смысле, они идентичны по содержанию»⁷⁴.

Сторонники другой точки зрения предлагают указание ч. 3 ст. 92 и ч. 3 ст. 93 УК РСФСР на крупный ущерб понимать таким образом, «что при оценке степени ущерба от хищения… следует учитывать как реальный размер похищенного, так и иной ущерб, нанесенный преступлением»⁷⁵. Г. А. Кригер также считает, что «указание в данном случае не на крупный размер хищения, как это имеет место при большинстве других форм хищения, а не причинение крупного ущерба государству или общественной организации подчеркивает особое значение при квалификации по ч. 3 ст. 92 УК не только суммы похищенного, но и тех последствий, которые наступили в результате хищения»⁷⁶.

Такая же трактовка понятия крупного ущерба дается в учебниках по Особенной части советского уголовного права⁷⁷.

Первая точка зрения неприемлема по следующим соображениям.

Одним из принципов законодательной техники является однозначность терминов. Это означает, что употребляемый законодателем термин должен всегда иметь один и тот же смысл, а различные по содержанию понятия не могут обозначаться одним и тем же законодательным термином. Исходя из этого принципа, в различные законодательные термины («крупные размеры» и «крупный ущерб») нельзя вкладывать одно и то же содержание.

Кроме того, данная точка зрения не согласуется с терминологией, используемой законодателем при конструировании норм о похищении личного имущества граждан.

В качестве особо квалифицирующего признака при похищении личного имущества законодатель предусматривает причинение «значительного ущерба потерпевшему». Если это понятие отождествлять с понятием значительного размера, то окажется, что значительное хищение личного имущества влечет наказание (по ч. 3 ст. 144, ч. 3 ст. 145 и ч. 3 ст. 147 УК РСФСР), существенно превышающее наказание за значительное хищение государственного и общественного имущества (ч. 1 ст. 89, ч. 1 ст. 90 и ч. 1 ст. 93 УК РСФСР). Практическая неприемлемость такого положения доказывает, что значительный ущерб и значительный размер — понятия не идентичные.

Если же допустить, что «причинение значительного ущерба потерпевшему» при похищении личного имущества граждан равнозначно «причинению крупного ущерба потерпевшему», то вызывает серьезное сомнение то обстоятельство, что к хищению личного имущества применимы критерии, характеризующие крупный размер хищения государственного или общественного имущества. В самом деле, похищение личного имущества в исключительных случаях может достигать суммы от 2500 до 10 тыс. руб. Вряд ли эти суммовые пределы можно применять для характеристики хищения личного имущества как признак крупного хищения. Поэтому вопрос о причинении значительного ущерба потерпевшему может быть решен не только исходя из денежной стоимости похищенного, но и с учетом его хозяйственного, бытового назначения, а также имущественного положения потерпевшего.

Приведенные соображения подтверждают точку зрения, согласно которой крупный ущерб и крупный размер — это понятия не идентичные. Следовательно, при исчислении ущерба и признании его крупным необходимо учитывать не только стоимость и размеры похищенного, но и иные последствия, которые повлекли хищение (например, расстройство хозяйственной деятельности социалистического предприятия, длительные простои или недоиспользование производственных мощностей и т.п.).

Хищение на сумму свыше 10 тыс. руб. судебная практика относит к особо крупному. Это наиболее опасный вид хищения государственного и общественного имущества, при котором форма хищения утрачивает свое значение, а размер похищенного приобретает решающее значение для квалификации и оценки степени общественной опасности преступления. Но если стоимость похищенного несколько не достигает этой суммы, вопрос об отнесении хищения к крупному или особо крупному решается с учетом других критериев — натуральных размеров и народнохозяйственного значения похищенного имущества. Сочетание всех критериев в отдельных случаях позволяет признать особо крупным хищением и хищение на сумму несколько меньшую, чем 10 тыс. руб.

Например, действия заведующего продовольственным складом военторга X., который на протяжении 1955–1963 гг. систематически расхищал зернопродукты и всего похитил около 17 тонн риса и других круп на сумму 9354 руб., были квалифицированы по ч. 3 ст. 123 Молдавской ССР как хищение в крупном размере⁷⁸. Такую квалификацию вряд ли можно признать обоснованной. Значительная продолжительность совершения преступных действий, большой вес и объем похищенного, а также его значимость свидетельствуют об исключительно высокой общественной опасности виновного, которому лишь разоблачение помешало причинить еще более значительный ущерб социалистической собственности, позволяют отнести в данном случае хищение на сумму 9354 руб. к особо крупному. Поэтому данное преступление правильнее было бы квалифицировать по ст. 123¹ УК Молдавской ССР как хищение в особо крупном размере.

Особо крупный размер не является каким-то исключительным видом хищения. В этом случае также применимы другие критерии оценки размера, кроме стоимости похищенного. И если хищение, не превышающее денежных размеров, характерных для мелкого хищения, может быть признано значительным, то вполне естественно, что при особой важности и особо крупных натуральных размерах похищенного имущества хищение может быть квалифицировано как особо крупное, даже если оно не превышает суммы в 10 тыс. руб. Поэтому похищение нескольких вагонов строительных материалов (леса, шифера, кровельного железа и т.п.) при стоимости похищенного в 9 тыс. руб. должно рассматриваться, как хищение в особо крупных размерах, поскольку в нем проявляется исключительная общественная опасность виновных.

Подводя итоги рассмотренного вопроса о размерах хищения, следует сделать два вывода: во-первых, размер хищения должен оцениваться не только по денежной стоимости похищенного, но и с учетом его характера, народнохозяйственного значения и размера в натуральном виде (количество, вес, объем и т.д.); во-вторых, пределы, установленные практикой для разграничения различных по размерам видов хищения, не являются абсолютными и могут изменяться исходя из оценки всей совокупности критериев, используемых для определения размеров хищения.

4. К вопросу о размерах хищения имеет непосредственное отношение неоднократность хищения государственного или общественного имущества.

Относительно неоднократных мелких хищений в постановления Пленума Верховного Суда СССР от 31 марта 1962 г. содержится следующее указание: «Неоднократные мелкие хищения государственного или общественного имущества, совершенные из одного и того же источника или при иных обстоятельствах, свидетельствующих о едином умысле виновного, в случае, когда общий размер похищенного превышает пределы, характерные для мелкого хищения, должны рассматриваться как единое продолжаемое преступление и квалифицироваться как кража, присвоение или иная форма хищения в значительном или крупном размере по соответствующим статьям УК союзных республик»⁷⁹.

Несмотря на четкость этого указания, некоторые юристы дают ему толкование, не вытекающее из текста постановления. Так, А. И. Санталов утверждает, что понятие продолжаемого преступления «не применяется к случаям… неоднократных мелких хищений, когда общий размер похищенного мелкий»⁸⁰. Он предлагает неоднократные мелкие хищения, даже если они представляют ряд тождественных действий, направленных к общей цели, квалифицировать как повторное мелкое хищение, если общий размер похищенного является мелким.

С таким предложением согласиться нельзя. Во-первых, п. 2 постановления Пленума Верховного Суда СССР от 4 марта 1929 г. (в редакции постановления Пленума от 14 марта 1963 г. № 1) «Об условиях применения давности и амнистии к длящимся и продолжаемым преступлениям», в котором дается определение понятий продолжаемого и длящегося преступлений, не содержит никаких ограничений, позволяющих сделать вывод о неприменимости понятия продолжаемого преступления к мелкому хищению⁸¹. Во-вторых, из смысла п. 19 постановления Пленума Верховного Суда СССР от 31 марта 1962 г. вытекает, что единое продолжаемое преступление не может быть квалифицировано как повторное.

Следовательно, единое продолжаемое хищение, не превысившее пределов, характерных для мелкого хищения, содержит простой состав мелкого хищения, а не квалифицированный по признаку повторности.

Несколько сложнее вопрос о размере похищенного при совершении нескольких хищений, каждое из которых является значительным. При этом возможны два варианта: либо общий размер хищения остается значительным, либо он превысил пределы значительного хищения.

Если хищение по стоимости похищенного в несколько приемов имущества не может быть отнесено к крупному, то согласно п. 19 постановления Пленума Верховного Суда СССР от 31 марта 1962 г. оно должно квалифицироваться по признаку повторности, за исключением случаев, когда совершенное деяние представляет единое продолжаемое преступление. При совершении всех хищений в одной и той же форме деяния должны быть квалифицированы по части второй статьи УК, предусматривающей хищение в этой форме (ч. 2 ст. 89 — при краже, ч. 2 ст. 93 — при мошенничестве и т.д.). Если же хищения совершались в различных формах, то каждое, кроме совершенного впервые, квалифицируется самостоятельно по признаку повторности (например, действия лица, совершившего кражу, затем грабеж, а затем мошенничество, квалифицируются по ч. 1 ст. 89, ч. 2 ст. 90 и ч. 2 ст. 93 УК РСФСР).

В п. 19 постановления Пленума Верховного Суда СССР от 31 марта 1962 г. говорится, что хищение государственного и общественного имущества квалифицируется во всех случаях как повторное, если ранее лицо совершило преступления, указанные в примечании к ст. 89 УК РСФСР, и если деяния не составляют единого продолжаемого преступления. Из этого, на первый взгляд, следует, будто квалификация хищения как крупного вообще не может иметь места, если имущество похищалось в несколько приемов. Такой вывод был бы, однако, ошибочным. Указанный пункт постановления говорит о повторности хищения государственного и общественного имущества и не связывает этого признака с размером хищении. Поэтому указание на применение признака повторности во всех случаях отнюдь не имеет в виду хищения с особо отягчающими обстоятельствами, каковыми является, в частности, крупный размер хищения.

Очевидно, что если несколько хищений, совершенных в одной и той же форме, дают в общей сложности крупный размер, то квалифицироваться они должны не по признаку повторности, а по признаку крупного размера. На этой позиции стоит Г. В. Тимейко, который считает, что при наличии одновременно двух различных по тяжести квалифицирующих признаков — повторности хищения и крупного размера похищенного — «квалифицирующее значение принадлежит более тяжкому признаку»⁸². А. И. Санталов также считает, что «хищение как крупное квалифицируется во всех случаях, когда крупный размер похищаемого явился следствием одного, либо нескольких хищений, совершенных одним и тем же способом»⁸³. Так же был решен этот вопрос и Верховным Судом РСФСР, разъяснившим, что «действия лиц, совершивших несколько хищений государственного или общественного имущества, причинившие в общей сложности ущерб в крупном размере, следует квалифицировать не как повторное хищение, а как хищение в крупном размере»⁸⁴.

Не вытекает из смысла закона и не отвечает задачам практики применения законодательства о хищении государственного и общественного имущества позиция тех авторов, которые допускают квалификацию нескольких значительных хищений как крупного лишь тогда, когда «все действия виновного составляли единое продолжаемое преступление, т.е. охватывались единым умыслом виновного»⁸⁵.

Относительно рассмотрения нескольких хищений как одного, совершенного в особо крупном размере, четкое указание содержится в п. 17 постановления Пленума Верховного Суда СССР от 31 марта 1962 г.: «Поскольку Указ Президиума Верховного Совета СССР от 5 мая 1961 г. и уголовные кодексы союзных республик предусматривают повышенную ответственность за хищение государственного и общественного имущества в особо крупном размере независимо от форм и способов его совершения, такая ответственность должна наступать и в тех случаях, когда особо крупный размер похищенного явился результатом нескольких хищений, совершенных в различных формах»⁸⁶.

Представляется, что это указание Верховного Суда СССР надо понимать следующим образом. Поскольку ст. 93¹ УК РСФСР не связывает ответственность ни с какими иными, кроме размера, признаками, то хищение квалифицируется как особо крупное независимо от различия форм, способов, источников хищения, отсутствия единого намерения и т.д.⁸⁷ Следует, однако, иметь в виду, что при установлении общего размера похищенного в последний могут включаться лишь суммы ранее совершенных отдельных хищений, за которые виновный еще не был судим или по которым не истекли сроки давности привлечения к уголовной ответственности или давности исполнения обвинительного приговора.

5. Несомненный интерес представляет вопрос о квалификации хищения государственного или общественного имущества, совершенного в соучастии.

При групповом хищении ответственность каждого участника определяется общими принципами, присущими институту соучастия в советском уголовном праве.

Поскольку результат, наступивший вследствие совершенного в соучастии преступления, является общим и единым для всех соучастников, ответственность участников группового хищения определяется не индивидуальной долей каждого, а общей стоимостью похищенного в соучастии имущества.

Однако при квалификации действий участников группового хищения не может быть нарушен принцип, согласно которому каждый соучастник несет ответственность за совершенное деяние только в пределах сговора. Поэтому конкретное лицо не может нести ответственность за те акты хищения, которые совершены другими соучастниками без его участия и ведома.

Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР в определении по делу Афанасьева, Красноперова, Шитова и Горбунова специально подчеркнула, что «при квалификации преступления по делам о хищении государственного и общественного имущества, совершенного группой лиц, следует исходить из размера и стоимости похищенного с участием каждого конкретного лица»⁸⁸.

Этого правила рекомендует строго придерживаться и Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда СССР, которая в определении по делу Мусякова и других указала, что при расследовании дел о групповом хищении суд должен указать в приговоре, в каких эпизодах хищения и в чем конкретно выразилось участие каждого лица⁸⁹.

В соответствии с этими указаниями никто не может быть привлечен к ответственности за хищение государственного и общественного имущества в крупном или особо крупном размере, если стоимость похищенного с его участием имущества такого размера не достигает, хотя бы по сумме похищенного всеми участниками размер этот и был превышен.

Труды Всесоюзного юридического
заочного института. Т. XXVI. Москва. 1972. С. 73–89.

ПОНЯТИЕ И СУЩНОСТЬ ВИНЫ В СОВЕТСКОМ УГОЛОВНОМ ПРАВЕ

В советской юридической литературе уже неоднократно высказывалось мнение, что вопросы ответственности, вины и причинной связи являются общетеоретическими вопросами, имеющими большое значение для различных отраслей советского права. Поэтому проблема вины подвергалась серьезным исследованиям учеными, представляющими различные отрасли советской юридической науки. А. Е. Лунев считает вину необходимым условием всякой ответственности в советском праве⁹⁰. Аналогичная точка зрения применительно к трудовому праву была высказана Н. Г. Александровым⁹¹, А. М. Хвостовым⁹² и другими авторами. Немалый вклад в разработку проблемы вины внесли советские цивилисты. По мнению О. С. Иоффе, совершенно необходимо общетеоретическое «определение понятия вины, в равной мере применимое и в гражданском и в уголовном праве»⁹³. Такого же мнения придерживается и А. М. Хвостов, по словам которого, «вина как психическое отношение правонарушителя к своим противоправным действиям и их результатам является общим понятием как для гражданского, так и для других отраслей советского права, в том числе и для советского трудового права⁹⁴. Правда, не все советские цивилисты признают вину необходимым условием уголовной ответственности, поскольку гражданское законодательство, допускает, хотя и в виде исключения, возложение обязанности возместить ущерб и без вины причинителя. Но в последние годы и среди цивилистов все большее признание получает принцип гражданско-правовой ответственности только при наличии вины. Сторонники универсального характера принципа виновной ответственности приводят весьма веские аргументы в доказательство того, что «обязанность владельца источника повышенной опасности по возмещению случайно причиненного вреда не является ответственностью, а имеет иную правовую природу»⁹⁵. Дальнейшая теоретическая разработка проблем вины приобретает особое значение в свете конституционного закрепления принципа социалистической законности, исключающего привлечение ко всякой юридической ответственности без вины. И в первую очередь задача углубления учения о вине стоит перед наукой советского уголовного права, поскольку малейшее отклонение от принципа вины в применении уголовного законодательства способно повлечь тяжкие нарушения социалистической законности. Еще дореволюционный русский юрист Г. С. Фельдштейн подметил, что «учение о виновности и его большая или меньшая глубина есть как бы барометр уголовного права. Оно лучший показатель его культурного уровня»⁹⁶. Это совершенно справедливое высказывание в полной мере можно отнести к советскому уголовному праву.

Советские ученые-криминалисты уделяли и продолжают уделять очень большое внимание проблемам вины в уголовном праве. Однако рассматриваемая категория — едва ли не самая сложная в уголовно-правовой науке, поэтому многие ее стороны освещены все еще недостаточно. Представляется, что не до конца выяснена юридическая сущность вины (соотношение . составом преступления, зависимость ее содержания от конструкции диспозиции уголовно-правовой нормы, место оценочного момента в вине и т.д.), а также ее прикладное значение (квалифицирующее, пенологическое, криминологическое и пр.). Обсуждение некоторых из названных вопросов и составляет содержание статьи, которая в соответствии с предметом исследования подразделяется на три раздела.

I. Юридическая сущность вины

Исследование юридической сущности вины предполагает решение, по меньшей мере, трех вопросов: о соотношении вины и состава преступления, о психологическом содержании вины и о соотношении нормативных и оценочных моментов вины. Первые два вопроса связаны между собой столь тесно, что наиболее целесообразным является их не последовательное, а параллельное исследование.

В советской уголовно-правовой литературе высказаны три основные точки зрения о соотношении вины и состава преступления.

На позиции отождествления вины с субъективной стороной преступления стоит сравнительно небольшое число советских ученых. Эта позиция наиболее строго выдержана и наиболее глубоко аргументирована в работах П. С. Дагеля, который считает, что «вина представляет собой внутреннюю, субъективную сторону преступления, психическое отношение субъекта к своему общественно опасному деянию и его последствию, выраженное в преступлении»⁹⁷. По его мнению, «точка зрения, согласно которой субъективная сторона преступления не исчерпывается виной, а включает в себя наряду с виной мотив и цель преступления, основана… на смешении субъективной стороны преступления (вины) и признаков состава преступления, характеризующих эту субъективную сторону (умысел, неосторожность, мотив, цель, аффект, заведомость и др. . а также на смешение понятий содержания и формы вины»⁹⁸.

Однако несмотря на кажущуюся основательность, позиция П. С. Дагеля не выглядит достаточно убедительной в теоретическом отношении и приемлемой — в практическом.

Во-первых, вина в трактовке П. С. Дагеля представляет собой довольно неконкретное понятие как в плане ее юридической характеристики, т.е. совокупности характеризующих ее признаков состава, так и в плане ее психологического содержания. П. С. Дагель оставляет без ответа вопрос, что имеется в виду под словами «и др.», «и т.д.», «и некоторые другие», которыми замыкаются предлагаемые им перечни «признаков состава, характеризующих вину», и психических элементов, составляющих содержание вины. Как справедливо отмечалось в литературе, включение мотива, цели и эмоций в вину вносит путаницу в решение вопроса о форме вины и лишает их значения самостоятельных признаков субъективной стороны, хотя законодатель нередко им это значение придает.

Во-вторых, рассматриваемая концепция страдает отсутствием внутренней логики.

Говоря о признаках состава преступления, характеризующих вину, П. С. Дагель называет умысел, неосторожность, мотив, цель и т.д. Здесь он, следовательно, рассматривает мотив и цель как явления одного порядка с умыслом и неосторожностью, ставит их на один уровень. Но как только он переходит к содержанию вины, под которым понимает содержание именно умысла и неосторожности, то мотив и цель оказываются в одном порядке не с умыслом и неосторожностью, а с сознанием и волей⁹⁹.

Если в одном случае автор рассматривает мотив и цель как признаки характеризующие вину наряду с умыслом и неосторожностью, то в другом случае они, по его мнению, «являются элементами самого психического отношения субъекта, элементами самого умысла»¹⁰⁰.

В-третьих, вызывает сомнение философское основание концепции П. С. Дагеля, который, предостерегая от смешения понятий формы и содержания вины, сам впадает в противоположную крайность — непозволительно отрывает форму от содержания. По его мнению, форма вины определяется соотношением лишь таких психических элементов, как сознание и воля, а «остальные психологические элементы… на форму вины не влияют, хоть и входят в содержание вины¹⁰¹». «Форма вины, следовательно, у´же, чем ее содержание»¹⁰², — считает П. С. Дагель. Получается парадоксальная ситуация: с одной стороны, форма не вмещает всего содержания, слишком тесна для него, а с другой стороны, обнаруживается «бесформенное» содержание, существующее где-то (кстати, где?) вне формы.

В-четвертых, концепция П. С. Дагеля небезупречна и с точки зрения психологии. Несмотря на то, что под виной П. С. Дагель понимает психическое отношение субъекта к своему общественно опасному деянию и его последствиям, он вводит в ее содержание такие психологические категории (мотив, цель, аффект, заведомость, эмоции), которые не являются элементами психического отношения виновного к преступному деянию. Заведомость — это не самостоятельный элемент психической деятельности человека, а способ указания на то, что данное лицо осознавало те или иные обстоятельства. Аффект — тоже не элемент психического отношения, а определенное психологическое состояние субъекта, которое, кстати, имеет весьма ограниченное юридическое значение (только в рамках ст. 104 и 110 УК РСФСР). Не являются элементом психического отношения и эмоции. Как особые психические переживания, они могут иметь место до или после совершения преступления и в этом качестве иметь либо не иметь определенное юридическое значение. Нет достаточных оснований считать мотив и цель элементами психического отношения субъекта к своему общественно-опасному деянию. Цель как идеальная мысленная модель будущего результата, к достижению которого стремится субъект, и мотив как обусловленное определенными потребностями осознанное побуждение, стимулирующее субъекта к волевой деятельности, являются скорее базой, на которой рождается вина. Цели и мотивы как элементы психической деятельности в связи с совершением преступления, т.е. преступные цели и мотивы не возникают на «чистом» поле человеческой психики. Они трансформируются из непреступных, т.е. существовавших до совершения преступления целей, преследуемых будущим субъектом преступления, и мотивов, которыми в непреступной деятельности руководствовался будущий субъект преступления. К примеру, чувство ревности побуждало К. устраивать слежки за своей женой, запрещать ей встречаться с 3., подслушивать их телефонные разговоры. Но до тех пор, пока К., движимый чувством ревности, не совершил убийство своей жены и ее любовника, ревность не была преступным мотивом, не имела юридического значения. И все же ревность как мотив убийства родилась не на чистом месте, а трансформировалась из «непреступной» ревности. И цель, и мотив, хотя пока и не имеющие юридического значения, могут определять поведение человека до преступления и, в конце концов, привести его к преступлению, в котором сами они превратятся в «преступные» цель и мотив. Они формируют, порождают вину. В этом смысле можно сказать о до преступном происхождении мотива и цели¹⁰³. Нельзя этого сказать о вине, которая не может существовать вне и до преступления. Даже если преступник тщательно разработал план будущего преступления, можно говорить о его преступном намерении, но не о вине. Как психическое отношение к деянию, вина возникает и проявляется лишь в момент совершения преступления. Возникая на базе уже существующих целей и мотивов, она не включает их в себя как составные элементы.

И, наконец, отождествление вины с субъективной стороной преступления не соответствуют законодательному определению вины и ее форм.

Закон (ст. 3 Основ) считает лицо виновным, если оно совершило преступление умышленно или по неосторожности, а вину, следовательно, — родовым понятием умысла и неосторожности. Никаких других психологических моментов помимо умысла и неосторожности законодатель не включает в понятие вины. Но, может быть, цель и мотив составляют компоненты умысла или неосторожности и таким косвенным путем проникают в содержание вины? Анализ интеллектуального и волевого моментов умысла и неосторожности приводит к отрицательному ответу на поставленный вопрос.

Интеллектуальный момент умысла состоит в сознании общественно опасного характера действия или бездействия и в предвидении его общественно опасных последствий. В нем нет никаких указаний на то, по каким побуждениям и ради чего, с какой целью¹⁰⁴ лицо совершает общественно-опасное деяние. Волевой момент характеризует определенную волевую настроенность на достижение преступного результата (лицо желает либо сознательно допускает его наступление), но опять-таки не указывает, почему, из каких побуждений и для чего, для каких целей лицу нужен этот результат или оно соглашается с его наступлением. Следовательно, ни интеллектуальное, ни волевое содержание умысла не оставляют места для мотива и цели.

Предвидение возможности наступления общественно-опасных последствий (при самонадеянности) и непредвидение такой возможности (при небрежности) еще в меньшей степени указывают на психологические причины и конечные цели общественно-опасного поведения лица, совершившего преступление по неосторожности. Не оставляют места для этих психологических моментов ни характерный для самонадеянности легкомысленный расчет на предотвращение опасных последствий, ни характерные для небрежности возможность и обязанность предвидеть эти последствия.

Таким образом, законодательная трактовка вины и ее форм включает лишь такие психологические категории, как сознание и воля, и не оставляет места для мотива, цели и иных признаков, характеризующих психическую активность субъекта в связи с совершением преступления¹⁰⁵. Следовательно, мотив и цель не входят в содержание вины, они «формируют такое психическое отношение лица к совершаемому им преступлению, которое в уголовном праве рассматривается как сущность вины»¹⁰⁶.

Все изложенные соображения делают неприемлемой концепцию вины в трактовке П. С. Дагеля, так как в этой трактовке психическое содержание вины расплывается в массе психологических признаков и теряет свою определенность, а вместе с ней — значение конкретного юридического понятия.

Весьма своеобразна концепция вины, предложенная Ю. А. Демидовым. Он считает, что вина «не может сводиться к какому-либо элементу преступления, хотя бы к умыслу и неосторожности, или к деянию, взятому с его объективной стороны. Она равно выражается как в объективной, так и в субъективной стороне преступления»¹⁰⁷. Исходя из недопустимости переоценки ни субъективной, ни объективной стороны преступления, Ю. А. Демидов утверждает, что «содержание вины необходимо видеть в совершении преступления конкретным лицом, в единстве объективных и субъективных обстоятельств, в которых выразилась вина — отрицательное отношение этого лица к ценностям социалистического общества»¹⁰⁸. При этом автор, правда, признает, что «среди элементов содержания вины определяющими являются элементы субъективной стороны, взятые не абстрактно, а конкретно, выражающие отношение данного лица к содеянному, к тому вреду, который он наносит ценностям общества»¹⁰⁹.

Таким образом, по мнению Ю. А. Демидова, вина не только не является элементом субъективной стороны преступления, но и не равна, не тождественна субъективной стороне. Наоборот, субъективная сторона составляет лишь часть вины, входящую в нее наряду с объек-тивными обстоятельствами совершения преступления.

Критикуя точку зрения, согласно которой вина есть элемент субъективной стороны преступления, Ю. А. Демидов приходит к выводу о невозможности решить проблему степени вины с позиций понимания вины как умысла и неосторожности. Основанием для такого вывода послужил критический анализ суждений, высказанных по этому вопросу А. А. Пионтковским, И. Г. Филановским, П. С. Дагелем. Критикуя позицию И. Г. Филановского, который под виной понимает умысел и неосторожность и поэтому степень вины видит в степени сознания общественной опасности деяния и в степени предвидения общественно-опасных последствий, Ю. А. Демидов пишет: «Таким образом, по его мнению, ни тяжесть последствий, ни другие обстоятельства, лежащие вне психологических свойств умысла и неосторожности, не влияют на степень вины. С этой точки зрения можно прийти к выводу, что степень вины при клевете больше, чем при убийстве с косвенным умыслом», поскольку «при клевете степень отражения объективных признаков и степень стремления к осуществлению преступления выше, чем при убийстве с косвенным умыслом»¹¹⁰. Изложенный вывод, во-первых, не вытекает из концепции И. Г. Филановского, а во-вторых, сделан в результате подмены понятий. Степень сознания общественной опасности означает большую или меньшую ясность представления как о характере, так и о степени общественной опасности деяния. Точно так же следует понимать степень предвидения общественно- опасных последствий. Поэтому, вопреки умозаключению Ю. А. Демидова, степень сознания общественной опасности при убийстве с косвенным умыслом выше, чем при клевете, поскольку виновный сознает, что общественная опасность убийства больше общественной опасности клеветы. Ю. А. Демидов не учел того, что степень вины можно сравнивать только в аналогичных составах преступления и что степень вины в одном конкретном случае убийства с косвенным умыслом может быть выше или ниже степени вины в другом случае такого же преступления.

Не более основательна критика Ю. А. Демидовым и позиции А. А. Пионтковского. Соглашаясь с мнением А. А. Пионтковского о том, что степень вины лица определяется в первую очередь степенью общественной опасности деяния, а также «зависит и от других субъективных обстоятельств (например, мотив преступления)»¹¹¹, Ю. А. Демидов видит в этих суждениях отступление от понимания А. А. Пионтковским вины как умысла и неосторожности. Он видит отход от основной позиции также в том, что А. А. Пионтковский «вводит в понятие вины и объективные признаки преступления»¹¹², поскольку видит большую степень вины в крупном хищении, чем в хищении на небольшую сумму.

Неосновательность брошенного А. А. Пионтковскому упрека в непоследовательности видна из следующего. Во-первых, утверждение автора о том, что степень вины определяется прежде всего степенью общественной опасности деяния, но и зависит от других субъективных признаков, вовсе не означает, что он вводит эти признаки в понятие вины. Во-вторых, эти утверждения отнюдь не противоречат пониманию вины как умысла и неосторожности.

Поскольку виновный сознает бо′льшую или меньшую степень опасности деяния, предвидит наступление последствий большей или меньшей тяжести, с большей или меньшей активностью способствует наступлению тех либо иных последствий, поскольку степень общественной опасности деяния действительно определяет степень вины, выраженной в умысле (или в неосторожности).

Что же касается «других субъективных обстоятельств», то, являясь наряду с умыслом и неосторожностью частью единого целого (психической деятельности виновного в связи с совершением преступления), мотив и цель неразрывно связаны с умыслом, способствуют его формированию и психологической окраске, влияя тем самым на степень вины.

Ю. А. Демидов упрекает в непоследовательности и П. С. Дагеля, по мнению которого, на степень вины (т.е. субъективной стороны) влияют не только «особенности психического отношения виновного», но и «стечение тяжелых личных обстоятельств или семейных обстоятельств: угроза, принуждения… неправомерные действия потерпевшего»¹¹³, т.е. обстоятельства, находящиеся за пределами умысла и неосторожности. В этом Ю. А. Демидов видит отрыв количественной характеристики вины от ее качества и, следовательно, отступление П. С. Дагеля от своего понимания вины¹¹⁴.

Такой вывод не выглядит обоснованным. Перечисляемые П. С. Дагелем обстоятельства (угроза, принуждение, неправомерные действия потерпевшего) оказывают мотивационное воздействие на общественно опасное поведение. А поскольку П. С. Дагель мотив (наряду с прочими психологическими моментами) считает элементом вины, то утверждение о влиянии перечисленных обстоятельств на степень вины полностью вписывается в его концепцию. Отвергая понимание вины как умысла и неосторожности, а также как субъективной стороны, Ю. А. Демидов включает в нее «все объективные и субъективные (относящиеся к субъекту) элементы преступления, в которых выражается отрицательное отношение лица к ценностям социалистического общества»¹¹⁵. Видимо, автор сам чувствует неосновательность такого чрезмерного расширения понятия вины, поэтому считает себя обязанным специально доказывать, что такое толкование вины не означает подмены его понятия общественной опасности¹¹⁶. Но все его доказательства носят довольно неубедительный характер. Если Ю. А. Демидов и не отождествляет вину с общественной опасностью, то в его трактовке вина означает не что иное, как факт совершения лицом общественно опасного деяния. Исходя из этого понимания, установить вину — значит установить, что лицо совершило деяние, содержащее состав определенного преступления. Такое понимание вины не может быть принято, поскольку оно означает объективирование вины и лишение ее конкретной определенности, а значит, и значения юридического признака состава преступления.

Критический анализ изложенных концепций вины позволяет сделать вывод, что попытки ухода от понимания вины как родового понятия умысла и неосторожности и как составного элемента субъективной стороны не являются плодотворными.

Концепция вины как умысла и неосторожности не исключает, а предполагает взаимосвязь и взаимозависимость вины с другими элементами психической деятельности субъекта. Не исключает она и влияния на степень вины как субъективных, так и объективных признаков состава преступления, поскольку субъективные признаки способствуют формированию интеллектуального и волевого отношения лица к деянию, а объективные, являясь предметом этого отношения, определяют материальное содержание отношения как виновного.

Исследование юридической сущности вины было бы неполным без ответа на вопрос о месте и роли оценочного момента вины как уголовно-правовой категории.

В советской юридической литературе вопрос об оценочном моменте вины поднял Б. С. Утевский, который пытался рассматривать вину в двух качествах: в качестве субъективной стороны и в качестве общего основания уголовной ответственности. По его мнению, вина в последнем качестве включает следующие элементы:

«1. Наличие совокупности субъективных и объективных обстоятельств, характеризующих подсудимого, совершенное им преступление, последствия, условия и мотивы совершения им преступления.

2. Отрицательная общественная (морально-политическая) оценка от имени социалистического государства всех этих обстоятельств.

3. Убеждение советского суда, что действия подсудимого на основании этой оценки должны повлечь за собой уголовную, а не какую-либо иную (административную, дисциплинарную, гражданскую) его ответственность»¹¹⁷.

В изложенной концепции вина превращается в отрицательную морально-политическую оценку всех объективных и субъективных обстоятельств, характеризующих деяние и субъекта, т.е. полностью в оценочную категорию. В ходе развернувшейся после выхода книги Б. С. Утевского дискуссии его оценочная концепция вины была признана вредной для социалистической законности и отвергнута. При этом критика в адрес автора высказывалась очень резкая и отнюдь не благожелательная. Поэтому наряду с положительным значением, с развенчанием действительно несостоятельной и вредной концепции такая критика повлекла и отрицательные последствия — были надолго прекращены попытки исследовать оценочные моменты вины в уголовном праве¹¹⁸.

И, тем не менее, значительное число советских криминалистов пытались ввести оценочный момент в определение вины, которая, однако, признавалась в целом ими не оценочной категорией, а конкретным фактом объективной реальности¹¹⁹.

Оценочный момент, безусловно, присущ вине, понимаемой как психическое отношение субъекта к общественно опасному деянию и его последствиям, т.е. как умысел и неосторожность. Причем об оценочных элементах вины можно говорить в различных аспектах.

Прежде всего, об оценочном характере вины можно говорить в аксиологическом аспекте, т.е. в плане категорий ценностей и оценок. Поскольку рамки статьи делают невозможным всесторонний анализ аксиологического аспекта вины, речь может идти только о постановке вопросов, связанных с данным аспектом анализа вины.

«Уголовное право, — пишет Ю. А. Демидов, — имеет дело с двумя видами оценочных отношений. С одной стороны, оно в своих нормах выражает отрицательное отношение класса (при социализме всего общества) к определенным формам поведения индивидов, объявляя их преступными, с другой — формы поведения, которые закон объявляет преступлениями, сами объявляются непосредственным продуктом отрицательного отношения индивидов к общественному порядку¹²⁰.

Второй из названных Ю. А. Демидовым вид оценочных отношений — это ценностные ориентации конкретного индивида, совершающего уголовно-противоправное деяние. Разумеется, ценностные ориентации субъекта реализуются в его поведении. Однако сами ориентации — это психическая деятельность или психические установки. Индивид посягает на отдельные блага социалистического общества именно потому, что он не воспринимает их как личные ценности, он оценивает их иначе, чем социалистическое общество и государство. Реализуясь в уголовно-противоправном поведении, неправильная ценностная ориентация субъекта проявляется в виновном его отношении к ценностям социалистического общества. Следовательно, вина есть оценочное отношение индивида к интересам социалистического общества, объективированное в конкретном деянии.

Устанавливая в нормах уголовного права запрет на определенные формы человеческого поведения, Советское государство (от имени всего общества) выражает свое отрицательное к ним отношение, определяет их как антиценность. Но в уголовном праве преступлением признается не любое, а только виновное нарушение правовых запретов и предписаний. Поэтому, давая отрицательную оценку противоправному поведению индивида, законодатель тем самым дает отрицательную оценку вине этого индивида, признает его виновным перед социалистическим обществом.

Момент оценки противоправного деяния как антиценности для социалистического общества проходит всегда как бы два этапа: этап абстрактной оценки (в законе) и этап конкретной оценки (в приговоре)¹²¹. Поскольку «законодательные оценки служат основанием для судебной оценки»¹²², «судебная оценка должна полностью соответствовать законодательной оценке»¹²³. Суд в своих оценках руководствуясь социалистическим правосознанием, т.е. придерживается ценностных ориентаций законодателя. Признавая подсудимого виновным в совершении преступления, он тем самым дает отрицательную оценку его неправильному отношению к интересам общества. Таким образом, вина как составной элемент уголовного правонарушения, сама становится предметом оценки со стороны суда.

Помимо аксиологического есть и другие аспекты вопроса об оценочном характере вины. В частности, можно говорить о судебной оценке как о способе установления вины и ее формы.

Еще в дореволюционной уголовно-правовой литературе отмечалось, что при установлении вины «наши наблюдательные средства весьма недостаточны и приговор наш о том, что, происходило в душе преступника, прежде чем он начал совершение преступления, основан будет всегда на одних только предположениях, более или менее вероятных»¹²⁴.

Оставляя без рассмотрения вопрос о неправомерности вынесения приговора на основе «одних только предположений», следует согласиться с мнением В. Спасовича о том, что вывод о вине может быть основан только на оценке судом объективных обстоятельств дела. Подобное мнение выражалось и советским законодателем. Так, в положении о ротных товарищеских судах от 23 июля 1918 года говорилось: «Суд решает вопрос о вине и невиновности по своему внутреннему убеждению, основанному на совокупности обстоятельств, выяснившихся при разборе дела, руководствуясь социалистической совестью»¹²⁵. Об оценочной деятельности суда как способе установления вины говорили также советские ученые. Так, Н. А. Стручков писал: «Умысел, хотя и является субъективной категорией, практически устанавливается посредством правильной оценки объективных обстоятельств совершения преступления»¹²⁶.

Об оценочной деятельности суда по установлению вины пишет и А. М. Хвостов: «Разрешая вопрос об ответственности, суд вместе с тем определенным образом оценивает и субъективное (психическое) отношение лица к своим действиям…»¹²⁷

Для установления конкретного содержания интеллектуального и волевого моментов вины нет иных способов кроме умозаключений, основанных на оценке фактических обстоятельств дела. Поэтому деятельность суда по установлению вины, ее формы и степени — это деятельность оценочная.

Можно говорить не только об оценочной деятельности по установлению вины, но и об оценочных элементах самой вины. Речь идет о том, что законодатель при характеристике вины использует оценочные понятия. В праве термином «оценочные понятия» обозначаются относительно определенные понятия, содержание которых выявляется только с учетом конкретных ситуаций, обстоятельств рассматриваемого дела»¹²⁸. Неизбежность и оправданность существования оценочных понятий признается многими советскими учеными¹²⁹.

Не избежал законодатель оценочных понятий и при описании умысла и неосторожности. Содержащиеся в определении умысла понятия «сознавало», «предвидело» и «желало» являются формально-определенными. Что же касается понятия «сознательно допускало», то оно содержит определенный оценочный момент. Установив, что общественно опасные последствия причинены подсудимым, суд на основе оценки всех обстоятельств дела должен сделать обоснованный вывод, что подсудимый допустил наступление последствий сознательно, т.е. с одобрением относился к их наступлению. Такой вывод суда представляет собой оценку, содержание которой определяется логическим анализом цепи фактических обстоятельств, из которых складывается преступление. Еще больший удельный вес оценочного момента в неосторожной форме вины.

Характеризующий самонадеянность расчет на предотвращение общественно опасных последствий является легкомысленным. Таковым он может быть признан только в конкретной обстановке, требующей от субъекта определенной меры осмотрительности и дающей ему возможность избрать правильный вариант поведения. Если при одних обстоятельствах такой расчет был бы основательным, то при иных обстоятельствах он свидетельствует о беспечности субъекта, о его поверхностных оценках характера совершаемого деяния и возможности причинения вредных последствий. Поэтому вывод суда о легкомысленности расчета на предотвращение последствий — это оценочное суждение.

Оценочным является характерное для небрежности понятие возможности предвидеть общественно опасные последствия поведения виновного. Положительное решение вопроса о наличии такой возможности определяется с одной стороны, характером обстановки, позволяющей правильно ориентироваться, а с другой стороны — индивидуальными качествами и способностями субъекта. Следовательно, вывод о том, что виновный мог предвидеть последствия своего деяния — это оценочное суждение в отличие от обязанности их предвидеть, которая носит нормативный характер.

И, наконец, последний аспект вопроса об оценочных элементах вины — это вопрос о степенях вины.

«Степень вины — это количественная характеристика индивидуальной вины субъекта, выражающая ее сравнительную тяжесть. Она характеризуется конкретностью формы и содержания вины в каждом конкретном случае»¹³⁰. По вопросу о понятии степени вины высказывались различные точки зрения. Одни юристы сводили вопрос о степени вины к различию между формами и видами вины. Другие, углубляя первую точку зрения, пришли к выводу, что степень вины определяется не только формой и видом вины, но также различным характером сознания, предвидения и желания, а также различным характером легкомыслия (при самонадеянности) и долженствования предвидеть последствия (при небрежности). Третьи полагают, что степень вины зависит как от особенностей психического отношения лица к деянию, так и объективными обстоятельствами совершенного преступления, которые отразились в содержании вины.

Независимо от трактовки степень вины — это количественный показатель, отражающий степень отрицательного или недостаточно бережного отношения субъекта к интересам социалистического общества. А поскольку не существует единиц измерения для определения этого количественного показателя, то суд в каждом конкретном случае дает индивидуальную оценку степени виновности подсудимого. Таким образом, степень вины — категория оценочная и выражается в суждении суда о каждом преступлении. Это суждение находит свое материальное выражение в определении размера показания.

II. Социальная сущность вины

Преступление — это явление не только юридическое, но и социальное. В нем проявляются не только отрицательные индивидуальные черты и свойства субъекта, но и его отрицательные социальные черты и качества, его антиобщественные взгляды, привычки, установки. Иными словами в преступлении проявляется антиобщественная сущность личности правонарушителя. Эта сущность проявляется как в ценностных ориентациях субъекта, не соответствующих ценностным ориентациям общества, так и в психическом отношении к конкретному общественно опасному деянию. То есть вина, как и преступление, тоже представляет собой социальное явление. Именно социальная сущность вины обосновывает осуждение, порицание общественно опасного поведения субъекта преступления.

Вопрос о социальной сущности вины затрагивался русскими юристами еще в прошлом столетии. Так, И. С. Таганцев писал: «Воля и составляет сущность вины, так как всякая виновность заключает в себе порочность или недостаток, дефект нашей воли, нашего самонаправления и деятельности»¹³¹. Вопроса о социальной сущности вины касался и Э. Я. Немировский: «Так как вина есть то, что составляет объект отрицательной оценки, вина личности должна заключаться не только в том, что от нее исходит данный волевой акт, что ею совершено данное преступное деяние, но и в том, и даже главным образом в том, что в ее характере есть неудовлетворительные с точки зрения правопорядка свойства, которым это деяние в большей или меньшей степени обязано своим возникновением и которые в своей совокупности могут быть названы преступным настроением. Преступное настроение, которое не должно быть непременно длительным психическим состоянием, но может быть и преходящим психическим процессом и составляет содержание вины»¹³².

Хотя Н. С. Таганцев говорит о сущности, а 3.Я. Немировский о содержании вины, речь в обоих приведенных высказываниях идет именно о социальной сущности вины. Примечательно, что оба названные автора, расходясь в терминологии, определяют социальную сущность вины примерно одинаково: как психологическую настроенность против существующего правопорядка. В этом сказывается ограниченность буржуазного нормативизма, не способного вскрыть социальную сущность преступления в классовом обществе, а следовательно и социальную сущность персональной вины.

В советском праве выяснение социальной сущности вины составляет важную теоретическую проблему, так как в социалистическом обществе преступление посягает на интересы всего советского народа и осуждается от имени общенародного государства. Законодатель не только не маскирует, а наоборот подчеркивает классовую природу преступления, поэтому материальная сущность вины, определяемая материальной сущностью преступления, является социальной. Вопрос о социальной сущности вины ставили на обсуждение многие советские криминалисты. Некоторые из них пытались определить ее указанием на то, что психическое отношение виновного к деянию
(т.е. вина) само является предметом отрицательной оценки, порицается от имени государства и общества. Так, например, В. Г. Макашвили высказал мнение, что «в содержание понятия вины с точки зрения социалистического права входят два момента: определенное отношение психически действующего лица к совершенному им действию и вызванному этим действием общественно вредному результату и отрицательная оценка такого отношения со стороны социалистического общества»¹³³. Далее автор развивает эту мысль, поясняя что «психическое состояние деятеля» порицается именно из-за наличия враждебной социалистическому правопорядку или небрежной установки деятеля¹³⁴. По мнению В. Г. Макашвили, «внесение в понятие вины момента морально-политического осуждения имеет громадное принципиальное значение… Оценочный момент раскрывает социальную сущность понятия вины, устанавливает связь деяния с внутренним миром лица, указывает на его отношение к советскому правопорядку и правилам социалистического общежития¹³⁵. Аналогичные взгляды на социальную сущность вины как на ее социально-политическую и нравственную порицаемость высказывали также Б. С. Маньковский, Б. С. Утевский, Т. В. Церетели и др.

Рассмотренная точка зрения на социальную сущность вины была подвергнута весьма основательной критике со стороны других советских ученых полагающих, что «распространять оценочный момент только на одну вину было бы «неправильно», что «моральной, политической, юридической, короче говоря классовой оценке подлежит все деяние в целом, ибо только все деяние в целом способно причинить тот или иной с точки зрения его общественного значения результат». К этому добавляется весьма веское соображение о том, что «момент порицания, осуждения, есть момент вторичный, есть следствие социально-политической сущности вины».

И в самом деле, вина подлежит отрицательной оценке не как юридическая категория, а как психическое отношение к преступному деянию, обусловленное определенными антисоциальными чертами, свойствами и привычками личности правонарушителя. Правильно отмечалось в редакционной статье в журнале «Советское государство и право», что «при изучении института вины необходимо исходить из того, что вина есть психическое отношение лица к совершенному им общественно опасному деянию в форме умысла или неосторожности, осуждаемому советским уголовным законом и коммунистической нравственностью». Характерно, что в приведенном суждении момент осуждения связывается не с виной, а с общественно опасным деянием.

Некоторые ученые (например, А. А. Пионтковский, Ш. С. Рашковская и др.) исходят из того, что социально-политическая сущность вины определяется материальным содержанием преступления как общественно-опасного деяния. По их мнению, социальная сущность вины заключается в том, что субъект преступления избирает определенный вариант поведения, сознавая его именно общественно-опасный характер, предвидя (или имея возможность и обязанность предвидеть) возможность наступления не каких-нибудь, а именно общественно опасных последствий и желая, сознательно допуская или легкомысленно рассчитывая на предотвращение этих последствий. Поэтому, утверждают сторонники этой точки зрения, «сущность вины следует решать лишь в пределах умысла и неосторожности», данных в ст. 8, 9 Основ советского уголовного законодательства. Однако отождествлять социальную сущность вины с материальным содержанием умысла и неосторожности вряд ли правомерно, хотя они тесно связаны между собой. Такая трактовка социальной сущности вины неприемлема потому, что, во-первых, сущность и содержание — это не идентичные философские категории, во-вторых, материальное содержание умысла и неосторожности не содержит ответа на вопрос, почему субъект избрал вариант поведения, противоречащий интересам социалистического общества.

По словам О. С. Иоффе, «благодаря вине, правонарушение становится уже не просто объективно неправомерным фактом, но и выражает в себе определенное отрицательное отношение правонарушителя к интересам социалистического общества или отдельного советского гражданина. В этом именно и заключается социальное содержание вины как условия ответственности по советскому праву». Приведенное высказывание вызывает замечание лишь терминологического характера. Содержание — это внутренняя структура явления, взаимосвязь составляющих элементов. Отрицательное же отношение правонарушителя к интересам общества или его членов — это основное социальное свойство вины, которое придает ей упречный характер. Поэтому в отрицательном отношении лица к интересам общества следует видеть не содержание, а социальную сущность вины. Между тем в литературе делались попытки специально доказать, что в отрицательном отношении правонарушителя к интересам социалистического общества заключается не сущность, а именно содержание вины, которое подлежит специальному установлению в каждом конкретном случае¹³⁶. Эта позиция небезупречна в теоретическом отношении и неприемлема на практике. Более правильным является взгляд на отрицательное отношение к интересам общества как на социальную сущность вины¹³⁷. Но и этот взгляд не является общепризнанным. Так, против него резко выступает А. Г. Микадзе, по мнению которого, «раскрытие социально-политической сущности вины отрицательным отношением лица к интересам социалистического общества, государства, граждан и т.д. является неправильным», так как «лицо сначала должно осознать общественно опасный характер своего действия или бездействия, предвидеть его общественно опасные последствия и т.д., а затем на основании этого сформулировать свое отрицательное отношение к интересам общества, государства, граждан и т.д.» и, кроме того, законодательные компоненты умысла и неосторожности вовсе не идентичны с отрицательным отношением к интересам общества¹³⁸. По этим соображениям А. Г. Микадзе делает вывод, что «социально-политическая сущность вины понимается лишь в пределах законодательного определения умысла и неосторожности¹³⁹. Однако аргументы, приводимые А. Г. Микадзе, не выглядят достаточно убедительными.

Во-первых, отрицательное отношение к интересам общества формируется не на основе и не после осознания общественно-опасного характера деяния и его последствий. Оно обусловлено целым рядом социальных и индивидуальных факторов, формируется постепенно, со временем может изменяться в любую сторону. Являясь ценностной ориентацией субъекта, оно существует еще до совершения конкретного преступления, а в нем только объективируется. Речь идет о наличии определенной социальной установки, обусловленной взаимодействием потребностей данного лица с конкретной жизненной ситуацией, т.е. о преднастроенности субъекта, о его готовности к антисоциальному поведению¹⁴⁰.

Во-вторых, А. Г. Микадзе неправ в понимании соотношения между категориями сущности, содержания и формы. Это различные, хотя и взаимосвязанные понятия, которые не только не должны, но и не могут совпадать. И совсем не требуется идентичности законодательных компонентов умысла и неосторожности с отрицательным отношением к интересам общества. Первое характеризуют форму вины, а второе — ее социальную сущность.

Заслуживает внимания трактовка социальной сущности вины Ю. А. Демидовым. Он исходит из того, что общественная опасность поведения субъекта определяется главным образом направленностью деяния против основных социальных ценностей¹⁴¹.

Но, считает Ю. А. Демидов, ценности социалистического общества «не сводятся к интересам, хотя и включают их, если они являются ценностью общества. Это необходимо учитывать при определении вины. Кроме того, указание на ценности социалистического общества необходимо еще и в том отношении, что вина служит обоснованию отрицательной оценки, осуждения преступника. Указание на отношение преступника к интересам не объясняет необходимости осуждения его и его поступка. Для этого важно выразить мысль не только о том, какие интересы, но и почему они охраняются от посягательств. Иными словами, определение вины должно нести этическую нагрузку. Интерес сам по себе в отличие от ценности лишен такой нагрузки¹⁴². Поэтому автор считает необходимым внести уточнение в определение сущности вины, даваемое И. С. Самощенко, П. С. Дагелем и другими. «Вина, — пишет Ю. А. Демидов, — есть отрицательное отношение лица к наиболее важным ценностям социалистического общества, выраженное в общественно-опасном деянии»¹⁴³.

Определение социальной сущности вины через неправильное отношение правонарушителя к ценностям (а не к интересам) социалистического общества более точно выражает обоснование суждения виновного поведения со стороны государства. Поэтому подобное определение воспринимают и некоторые другие юристы. Так, М. Г. Угрехелидзе считает, что «именно это отрицательное отношение целостной психики индивида к определенным социальным ценностям, при том, что он должен и может относиться к ним иначе, служит основанием для нравственного и правового осуждения невнимательно действующего субъекта. Это отрицательное отношение и составляет моральную и юридическую вину при неосторожности»¹⁴⁴.

Во всех приведенных определениях вызывает сомнение характеристика отношения к социальным ценностям как отрицательного.

На это уже обращалось внимание в юридической литературе. Так, в рецензии на работу И. С. Самощенко «Понятие правонарушения в Советском законодательстве» Б. А. Куринов выразил мнение, что отрицательное отношение к интересам общества характерно только для лиц, совершающих преступление умышленно, а при неосторожных преступлениях лица проявляют недостаточно внимательное отношение к этим интересам¹⁴⁵. П. С. Дагель считает такое уточнение излишним и основанном на узком толковании формулы «отрицательное отношение», которой «охватывается широчайшая гамма оттенков — от враждебного отношения к советскому строю, к социалистическому обществу до недостаточно внимательного отношения к общественным интересам»¹⁴⁶. Поэтому, по мнению П. С. Дагеля, отрицательное отношение к интересам общества характерно как для умышленных, так и для неосторожных преступлений. Следует, однако, заметить, что, возражая против слишком узкого толкования упомянутой формулы, П. С. Дагель прибегает к ее непозволительно широкому толкованию, включает в термин «отрицательное» то значение, которого данный термин не может иметь в соответствии со своим семантическим содержанием. Отрицать что-то, — значит, не соглашаться с чем-то, отвергать что-то противоречить чему-то. В этих пределах оттенки, разумеется, возможны: можно относиться враждебно, можно отвергать без глубокой убежденности, можно поступаться принципами из эгоистических соображений и т.д. Но называть отрицанием недостаточно внимательное отношение к ценностям, которые являются таковыми и для общества, и для самого субъекта, вряд ли возможно, не искажая смысла слова. Р. вместе с женой и одиннадцатилетним сыном катался с гор на лыжах. Мальчик наехал на дерево, сломал ногу и потерял сознание. Р. донес сына на руках до подножия горы, где стояла их автомашина «Жигули», уложил на заднее сидение, а жену попросил поддерживать мальчика, чтобы он не упал во время езды. Чтобы оказать медицинскую помощь сыну как можно раньше, Р. почти все 70 км до города ехал на высокой скорости, хотя из-за гололедицы это было очень опасно. Поскольку дорога была безлюдной, опасности для движения не создавалось. На одном особенно скользком участке дороги машину занесло, она выскочила на обочину и перевернулась. При этом сам Р. и его жена получили менее тяжкие телесные повреждения.

О каком отрицательном отношении Р. и к каким социальным ценностям можно говорить применительно к описанному случаю? Ведь пострадал именно Р. и его жена, здоровье которой для Р. было дороже собственного. Практика знает немало дел о небрежном хранении оружия (ст. 219 УК), когда погибали или причиняли себе повреждения дети виновных, некоторые из которых покушались на самоубийство. Видимо, такая форма раскаяния не позволяет говорить об отрицательном отношении к социальным ценностям. Нередко к ответственности за неосторожные преступления привлекаются люди с высоким уровнем сознательности, чувства долга и т.п. Их поступки, повлекшие тяжкие последствия, явно идут в разрез с ценностными ориентациями виновных и с общей линией их социального поведения. Весьма сомнительна правомерность постановки вопроса от отрицательного отношения к социальным ценностям при деликтах опущения, когда лицо причиняет вредные последствия потому, что забыло выполнить определенную обязанность. Вся предшествующая жизнь и глубина раскаяния таких лиц не позволяют говорить о том, что их отношение к социальным ценностям было отрицательным. Более точным представляется говорить не об отрицательном, а о недостаточно бережном отношении к этим ценностям. В таком отношении, как и в отрицательном, могут быть различные оттенки. Оно может проявиться в пренебрежении, беспечности, невнимании или недостаточном внимании. Общественно опасный результат всегда является более или менее неожиданным для лиц, совершающих преступления по неосторожности. Если бы они были уверены, что в результате его деяния наступят именно такие последствия, то, без сомнения, либо воздержались бы от этого деяния, либо привели свои поступки в соответствие с необходимыми нормами предосторожности. Ценностные ориентации лиц, виновных в неосторожности преступления, гораздо ближе к ценностным ориентациям благополучных в криминальном отношении граждан, чем к ориентациям лиц, совершающим преступления умышленно. Поэтому было бы неправильным характеризовать одним и тем же термином отношение к социальным ценностям со стороны лиц, совершающих преступления умышленно, и лиц, виновных в совершении преступлений по неосторожности.

Следовательно, социально-политическую сущность вины составляет отрицательное (при умысле) либо невнимательное или недостаточно внимательное (при неосторожности) отношение к важнейшим ценностям социалистического общества, проявившееся в конкретном преступном деянии.

III. Значение вины как уголовно-правовой категории

В юридической литературе, посвященной вопросу вины, наименее полно освещено именно значение вины как уголовно-правовой категории. Ее значение декларируется несколько обобщенно, без необходимой конкретизации всех аспектов вопроса. Между тем детальное исследование различных юридических функций вины может не только углубить представление о вине, но и послужить толчком к дальнейшим теоретическим исследованиям в области уголовного, исправительно-трудового права и криминологии. При этом следует подчеркнуть условный характер термина «уголовно-правовая вина». Речь идет не о том, что вина имеет ограниченное, т.е. только уголовно-правовое значение, а о том, что предметом обсуждения является вина в совершении уголовно-наказуемого деяния, вина в совершении преступления. А само значение вины, как будет показано, выходит далеко за рамки уголовного права.

Уголовно-правовое значение вины не может быть определено однозначно, поскольку вина выполняет в уголовном праве несколько функций.

Прежде всего, вина как признак состава преступления является составным элементом основания уголовной ответственности. Эта функция вины прямо определена в ст. 3 Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик: «Уголовной ответственности и наказанию подлежит только лицо, виновное в совершении преступления, то есть умышленно или по неосторожности совершившее предусмотренное уголовным законом общественно опасное деяние». Без вины невозможны уголовная ответственность и наказание. Поэтому ст. 303 УПК РСФСР обязывает суд разрешить вопрос не только о том, было ли подсудимым совершено уголовно-наказуемое деяние (п. 1–3), но и о том, виновен ли подсудимый в его совершении (п. 4). Установление вины предполагает точное определение формы вины и ее виды, что имеет непосредственное значение для квалификации и для назначения наказания. В составах преступления, в которых возможна любая форма вины, ее определение необходимо для решения вопроса о степени вины, которая оказывает существенное влияние на индивидуализацию уголовной ответственности и наказания.

Квалифицирующее значение вины определяется наличием в Особенной части УК таких норм, конструкция которых допускает совершение данного преступления только с одной какой-нибудь формой вины. Совершение того же деяния с иной формой вины свидетельствует о наличии другого состава преступления, а иногда — вообще об отсутствии состава преступления. Например, уголовная ответственность по ст. 112 УК РСФСР обосновывается причинением легких телесных повреждений только умышленно, а неосторожное их причинение вообще не наказуемо в уголовном порядке. При наступлении смерти потерпевшего в результате умышленного нанесения тяжких телесных повреждений ответственность наступает по ч. 2 ст. 108 УК РСФСР только при неосторожном наступлении смерти, умысел же по отношению к ней влечет квалификацию деяния по ст. 103 или по ст. 102 УК РСФСР. Об умышленном характере деяния говорится в ст. 98, 149, 108, 109 УК. Если те же деяния совершаются по неосторожности, то квалификация меняется и ответственность наступает соответственно по ст. 99, 150, ч. 1 или 2 ст. 114 УК. Во всех подобных случаях правильное установление формы вины является непременным условием верной квалификации.

Вина имеет большое значение для индивидуализации уголовной ответственности и наказания.

Поскольку «общественно опасное поведение является формой реализации отрицательного отношения личности к интересам общества»в степени вины выражается различная глубина и стойкость такого отрицательного отношения. Так, совершение преступления умышленно свидетельствует о большей степени вины субъекта, чем при неосторожном совершении такого же деяния, так как «в умысле в наибольшей степени проявляются отрицательное отношение лица к интересам общества, нарушаемым его деянием, его антиобщественные установки»¹⁴⁷. Но степень вины может быть различной не только при различных формах вины, но и в рамках одной и той же формы.

Так, предумышленное преступление, сопряженное с особым коварством или особой изощренностью, свидетельствует о более высокой степени вины, чем-то же деяние, но совершенное по внезапно возникшему поведению и носящее в известной мере ситуационный характер.

Различие в степени вины позволяет индивидуализировать решение вопроса об уголовной ответственности: либо освободить виновного от ответственности по любому из оснований, перечисленных в ст. 50 УК РСФСР, либо применить к несовершеннолетнему правонарушителю принудительные меры воспитательного характера, либо применить условное осуждение или отсрочку исполнения приговора, либо подвергнуть виновного наказанию с его реальным исполнением. В последнем случае суд назначает наказание в соответствии с требованиями ст. 37 УК РСФСР, требующей учета степени общественной опасности деяния и личности виновного. Но опасность деяния в немалой мере определяется характером и степенью вины субъекта, а в личности непосредственно концентрируются те антисоциальные взгляды, качества и привычки, из которых формируется отрицательное, невнимательное или недостаточно внимательное отношение субъекта к социальным ценностям. Поэтому вина оказывает влияние на решение вопроса об избрании вида и размера наказания индивидуально каждому подсудимому. Касаясь данного вопроса применительно к вине несовершеннолетних, В. С. Орлов отмечал, что установление подлинного характера и степени вины позволяет «правильно разрешить вопрос о степени уголовной ответственности несовершеннолетних и назначении им индивидуализированного справедливого наказания»¹⁴⁸. Это замечание в полной мере относится к любым категориям лиц, виновных в совершении преступлений.

Пенитенциарное значение вины, как и уголовно-правовое, довольно разнообразно.

Прежде всего, формы и степень вины определяют различное соотношение элементов кары и исправительно-трудового воздействия по отношению к осужденным. Как отмечается в юридической литературе, «общепризнано, что в большинстве случаев лица, совершившие преступления по неосторожности, в меньшей степени нуждаются в исправлении и перевоспитании, чем лица, совершившие преступление умышленно»¹⁴⁹. Поэтому наказания с небольшой карательной нагрузкой применяются за неосторожные преступления более широко, чем за умышленные. Например, условное осуждение к лишению свободы с обязательным привлечением осужденного к труду применяется при осуждении впервые к лишению свободы за неосторожное преступление на срок до пяти лет, а за умышленное — только до трех лет. Это объясняется тем, что осужденные за неосторожные преступления могут быть исправлены при меньшем карательном воздействии успешнее, чем осужденные за умышленные преступления.

Приговаривая к лишению свободы, суд учитывает форму вины при назначении осужденному вида исправительно-трудового учреждения. Лишение свободы с отбыванием в тюрьме, исправительно-трудовых колониях особого и усиленного режима назначается вообще только лицам, осужденным за умышленные преступления. В ИТК строгого режима, как правило, не направляются лица, осужденные за неосторожные преступления, хотя бы ранее и отбывавшие наказание в виде лишения свободы. Им в порядке ч. 7 ст. 24 УК РСФСР обычно назначается более легкий режим отбывания лишения свободы. Для отбывания лишения свободы лицами, впервые осужденными к лишению свободы на срок до пяти лет за преступления, совершенные по неосторожности, созданы специальные ИТУ — колонии-поселения для лиц, совершивших преступления по неосторожности. В порядке ч. 7 ст. 24 УК РСФСР суд вправе назначать отбывание в этих ИТУ лицам, впервые осужденным к лишению свободы на срок до 10 лет за преступления, совершенные по неосторожности. Лица же, впервые осужденные за неосторожные преступления к лишению свободы на срок свыше пяти лет, отбывают лишение свободы в ИТК общего режима. Таким образом, даже в рамках одного и того же вида наказания — лишения свободы — лица, осужденные за неосторожные преступления, подвергаются меньшему воздействию кары, чем лица, осужденные за умышленные преступления.

Одним из принципиальных требований советского исправительно-трудового права является раздельное содержание осужденных в зависимости от количества судимостей, характера и тяжести совершенного преступления, пола и возраста осужденных (ст. 13 Основ исправительно-трудового законодательства Союза ССР и союзных республик). К этому следует добавить — раздельное содержание осужденных в зависимости от формы вины, с которой было совершено преступление. В литературе уже вносилось предложение о раздельном содержании лиц, совершивших преступления по неосторожности, от прочих осужденных, отбывающих лишение свободы¹⁵⁰. Раздельное содержание лиц, осужденных за неосторожные преступления, от остальных осужденных было в законодательном порядке признано Указом Президиума Верховного Совета СССР от 8 февраля 1977 г. «О внесении дополнений и изменений в Основы исправительно-трудового законодательства Союза ССР и союзных республик»¹⁵¹. В соответствии с ч. 2 ст. 13 Основ в действующей редакции «осужденные, направленные в соответствии с приговором суда в колонии-поселения для лиц, совершивших преступления по неосторожности, и осужденные, переведенные в колонии-поселения в порядке, предусмотренном статьей 33 настоящих Основ, содержатся раздельно, в разных колониях-поселениях». К этому следует добавить, что в соответствии е действующей редакцией статьи 23 Основ уголовного законодательства лица, впервые осужденные к лишению свободы на срок свыше пяти лет за преступления, совершенные по неосторожности, составляют самостоятельную категорию осужденных, отбывающих лишение свободы в ИТК общего режима. Поэтому в соответствии со ст. 18 ИТК РСФСР они содержатся раздельно как от лиц, впервые осужденных к лишению свободы за преступления, не являющиеся тяжкими, так и от осужденных впервые к лишению свободы на срок не свыше трех лет за тяжкие преступления.

Различия в форме и степени вины предопределяют не только раздельное содержание лиц, совершивших умышленные преступления, и лиц, осужденных за неосторожные преступления, но и различные перспективы исправления и перевоспитания тех и других. Как справедливо отметил М. Г. Угрехелидзе, «с психологической характеристикой неосторожного деяния должен соотноситься исправительно-воспитательный режим, применяемый в отношении неосторожного правонарушителя. В этом заключается пенитенциарный аспект проблемы»¹⁵². Различные перспективы исправления и перевоспитания обосновывают индивидуализацию в применении основных средств исправительно-трудового воздействия к различным категориям осужденных. В исправлении и перевоспитании лиц, совершивших преступления по неосторожности, воспитательные элементы могут преобладать над карательными. Меньшей может быть степень изоляции таких лиц, менее строгими — режимные ограничения, более свободными условия труда, более активное участие в политико-воспитательной работе и учебе.

Возможность более эффективного и быстрого исправления и перевоспитания лиц, отбывающих лишение свободы за неосторожные преступления, обосновывает более доступную возможность условно-досрочного освобождения от наказания и замены наказания более мягким. Преимущества данной категории осужденных перед другими категориями состоят в следующем. Во-первых, условно-досрочному освобождению от наказания и замене наказания более мягким подлежат все без исключения лица, осужденные к наказаниям исправительно-трудового характера за неосторожные преступления, тогда как в отношении лиц, отбывающих наказание за умышленные преступления, законом установлено четыре ограничения, исключающие возможность применения названного института. Во-вторых, ко всем лицам, осужденным за неосторожные преступления, условно-досрочное освобождение от наказания или замена наказания более мягким могут быть применены после фактического отбытия не менее половины назначенного срока наказания. Что же касается лиц, отбывающих наказание за умышленные преступления, то данный институт может быть применен после фактического отбытия ими 1/2, 2/3 или 3/4 назначенного срока наказания в зависимости от размера назначенного наказания, от прежних судимостей, от характера и тяжести совершенного преступления и от некоторых других обстоятельств.

Пенитенциарное значение вины определяется ее социально-политической сущностью. Чем более глубоки и стойки антисоциальные установки виновного, его отрицательное, пренебрежительное или недостаточно уважительное отношение к ценностям социалистического общества, тем длительнее процесс исправления и перевоспитания, тем строже режим отбывания наказания, тем жестче условия труда. Короче говоря, в исполнении наказания реализуется разумная, целесообразная строгость, необходимая для искоренения или хотя бы нейтрализации антиобщественных установок осужденного.

Велико и криминологическое значение вины. Советскими юристами неоднократно указывалось на неразрывную связь вины с личностью преступника. «Именно в вине выявляется во вне общественная опасность преступника, его способность сознательно или по невнимательности причинить вред интересам социалистического общества»¹⁵³. Из этого вытекает прогнозирующее значение вины. Вина — это не только показатель объективированной в преступлении антисоциальной установки личности, но также основание для предположения о возможном варианте поведения данного лица при определенных обстоятельствах. Следует согласиться с Ю. А. Демидовым в том, что «суждение об отрицательных свойствах лица, уже однажды совершившего преступление, дает основание построить вероятностный прогноз совершения им нового преступления. При этом более высокая степень его «нравственной запущенности» дает более высокую степень вероятности совершения им нового преступления»¹⁵⁴.

Разумеется, криминологическое значение вины не следует преувеличивать. Она не может служить основанием для криминологического прогноза, для прогнозирования преступности как социального явления. Но вина конкретного лица в совершении конкретного преступления в совокупности с данными об исправлении ценностных ориентаций этого лица в процессе исполнения наказания может служить основанием для прогнозирования индивидуального преступного поведения, т. е, для предсказания рецидива. Такой прогноз важен и для борьбы с рецидивом неосторожных преступлений, который представляет собой явление, почти не исследованное советскими криминологами.

С прогнозирующим значением вины тесно связано ее профилактическое значение. Разумеется, речь идет не о том, что сама вина оказывает предупредительное воздействие на преступность. Ее профилактическое значение связано с тем, что она сама (как показатель степени общественной опасности личности) является, с одной стороны, предметом изучения для выяснения характера и стойкости ценностных ориентаций правонарушителя, а с другой стороны, — источником сведений о том, по каким каналам и какими методами возможно воздействие на виновного с целью исправления его неправильного отношения к социальным ценностям. Кроме того, вина является одним из оснований для классификации преступников (например, умышленная — в том числе предумышленная — преступность, бытовая неосторожная и производственная неосторожная преступность и т.п.). Обобщение антисоциальных взглядов, качеств и привычек лиц, совершающих определенные категории преступлений, позволит разработать систему профилактических мероприятий, охватывающих значительные группы правонарушителей.

Немалый интерес представляет криминологическое значение отдельных форм вины. К сожалению, криминологическое значение неосторожной вины выяснено отнюдь не глубоко. Более того, отдельные ученые писали о ничтожном криминологическом значении неосторожных преступлений¹⁵⁵, о том, что проблема преступности сводится к проблеме умышленных преступлений, которыми в первую очередь и занимается советская криминология¹⁵⁶. Правда, в последние годы интерес к криминологическим аспектам неосторожной преступности заметно усилился. Это объясняется тем, что составы некоторых неосторожных преступлений включают тяжкие или особо тяжкие последствия; что неосторожные преступления, взятые в массе, т.е. неосторожная преступность в целом, причиняет вред, вполне соизмеримый с вредом от умышленной преступности; что удельный вес неосторожных преступлений (или их отдельных видов) увеличивается и эта тенденция в эпоху научно-технической революции приобретает устойчивый характер. Обострение проблемы неосторожной преступности вызвало усиление интереса к ней со стороны ученых-юристов. Изучение проблемы началось, естественно, с состояния, структуры и динамики неосторожной преступности и здесь уже получены известные результаты. Что же касается причин неосторожных преступлений, то они исследованы еще недостаточно. Так, в учебнике по криминологии издания 1976 года о причинах сказано в самой общей форме: «Причины неосторожных преступлений связаны прежде всего с особенностями личности субъекта, допускающего ошибочную оценку той объективной ситуации, в которой он действует»¹⁵⁷. Такая формулировка по существу неполна и практически мало пригодна. Она не вскрывает социальных причин неосторожной преступности, а также условий, породивших искривления в формировании личности, поэтому не может помочь в разработке системы мероприятий, направленных на предупреждение неосторожных преступлений. Представляется, что практическому установлению поддаются лишь причины отдельных категорий неосторожных преступлений, а профилактическая деятельность может быть эффективной лишь тогда, когда она направлена на предупреждение конкретных групп неосторожных преступлений (например, автотранспортных, преступно-небрежного использования или хранения сельскохозяйственной техники и т.д.). Поэтому всяческого одобрения заслуживают попытки классификации неосторожной преступности¹⁵⁸. На основе теории причин неосторожных преступлений и научной классификации таких преступлений возможна разработка эффективных систем предупреждена отдельных категорий неосторожных преступлений. В профилактической работе свое место должны занять и совершенствование условно-правовых норм о неосторожных преступлениях, и рациональное применение наказаний за неосторожные преступления (в частности, увольнения от должности, лишения права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельности, возложения обязанности загладить причиненный вред), и меры по устранению причин и условий, способствующих совершению неосторожных преступлений.

Перечисленные аспекты, конечно, не исчерпывают всех вопросов о криминологическом значении вины, а лишь подчеркивает важность постановки этой проблемы.

Вина имеет определенное гражданско-правовое значение. Лишь при умышленном или неосторожном причинении вреда может быт удовлетворен гражданский иск в уголовном деле, предъявленный в соответствии со ст. 29 УПК РСФСР. В случаях частичного возмещения причиненного имущественного ущерба размер возмещения в значительной мере зависит от степени вины причинителя вреда. Например, при рассмотрении гражданского иска в уголовном дел, о гибели рыболовного траулера, стоимость которого превышала 100 тыс. рублей, суд решил взыскать с виновных лиц соответственно, но 1000, 1500 и 3000 руб. в зависимости от степени вины каждого, из подсудимых.

Статья 7 Основ гражданского законодательства Союза ССР союзных республик предусматривает право граждан на обращение в суд с иском о защите чести и достоинства. Пленум Верховного Суда СССР в постановлении от 17 декабря 1971 г. «О применении в судебной практике ст. 7 Основ гражданского законодательства Союза ССР и союзных республик о защите чести и достоинств граждан и организации» дал следующее разъяснение: «В случае, когда действия лица, распространившего порочащие другое лицо измышления, содержат признаки преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 130 УК. РСФСР и соответствующими статьями УК других союзных республик, потерпевший вправе просить суд привлечь виновного к уголовной ответственности (ст. 27 УПК РСФСР и соответствующие статьи УПК Других союзных республик, либо предъявить иск о защите чести и достоинства в порядке гражданского судопроизводства»¹⁵⁹. Следовательно, виновность в распространении клеветнических измышлений может повлечь не только уголовную ответственность, но и гражданско-правовые последствия виде обязанности указанным судом способом и в указанный срок опровергнуть порочащие сведения.

Все вкратце изложенные соображения о значении вины являются лишним подтверждением того, что проблема вины — это общеправовая проблема, важная для всех отраслей советского социалистического права.

Труды ВЮЗИ «Вопросы теории и практики
применения советского и зарубежного уголовного права»,
Москва, ВЮЗИ, 1979. С. 3–30.

ВИНА И ВОПРОСЫ ОБЩЕЙ ЧАСТИ СОВЕТСКОГО УГОЛОВНОГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА

Вина как непременное условие всякой юридической ответственности изучается представителями различных отраслей советской правовой науки. Тем не менее, отдельные аспекты этой проблемы разработаны еще недостаточно. Одним из таких аспектов является прикладное значение вины, ее роль в практическом применении норм уголовного права. В настоящей статье показывается взаимосвязь вины с отдельными институтами и понятиями Общей части советского уголовного законодательства, исследуются некоторые аспекты применения общего учения о вине в судебно-следственной практике.

Вина в предварительной преступной деятельности

В науке уголовного права преобладает мнение, что предварительная преступная деятельность предполагает только прямой умысел. Но отдельные ученые придерживаются иного взгляда. Так, еще в дореволюционной русской науке можно было встретить утверждение, что при покушении «возможны все виды и оттенки умысла»¹⁶⁰. Вопрос о возможности приготовления к преступлению и покушения на преступление с косвенным умыслом обсуждался и советскими учеными. Такую возможность допускали, например, А. А. Жижиленко¹⁶¹, В. Я. Лившиц¹⁶² и др. Некоторые ученые считали немыслимой предварительную преступную деятельность с косвенным умыслом, но мотивировали это трудностями доказывания косвенного умысла при неоконченном преступлении¹⁶³.

В начале 60-х годов отдельные советские ученые вернулись к обсуждению вопроса о видах умысла в предварительной преступной деятельности. Сторонниками признания возможности косвенного умысла при неоконченном преступлении выступили И. И. Горелик и П. С. Дагель. В статье «Понятие преступлений, опасных для жизни и здоровья» И. И. Горелик обосновывает возможность покушения с косвенным умыслом при помощи следующих аргументов. Во-первых, утверждает он, «то, что закон не различает преступления по формам умысла, свидетельствует об их одинаковой опасности, несмотря на некоторые особенности в психическом отношении к содеянному. Если, следовательно, действующий с прямым и действующий с косвенным умыслом одинаково отвечают за последствия своих сознательных действий, то одинакова должна быть и ответственность за сознательные действия, случайно не приведшие к последствиям»¹⁶⁴. Во-вторых, указывает И. И. Горелик, покушения с косвенным умыслом известны судебной практике.

Что касается первого аргумента, то он вовсе не доказывает возможности покушения с косвенным умыслом, не говоря уже о спорности тезиса о равной опасности обоих видов умысла.

Прежде всего, приведенный аргумент небезупречен с точки зрения логики. Ведь подавляющее большинство неосторожных преступлений имеет материальный состав, то есть наказывается при реальном наступлении предусмотренных законом последствий. Однако из этого никто не делает вывода, будто при ненаступлении этих последствий можно ставить вопрос об ответственности за покушение на неосторожное преступление, даже если лицо сознательно нарушило определенные нормы предосторожности и предвидело возможность наступления такого рода последствий. И дело совсем не в том, что за умышленное и за неосторожное причинение общественно опасных последствий виновный отвечает неодинаково, а в том, что сущность юридической ответственности за неосторожное причинение вреда основана на фактическом причинении этого вреда. Такова же сущность уголовной ответственности за причинение вредных последствий с косвенным умыслом, который может быть связан лишь с наступившими, а не с возможными последствиями.

П. С. Дагель аргументирует возможность предварительной преступной деятельности с косвенным умыслом путем логического анализа законодательного определения приготовления к преступлению и покушения на преступление. Он обращает внимание на то, что ст. 15 Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик¹⁶⁵, определяя приготовление и покушение, «говорит не о причинении результата, а о создании условий для совершения преступления (приготовление) и о действии, непосредственно направленном на совершение преступления (покушение). Поэтому, если нежелаемое последствие связано с желаемым действием или последствием, то, при осознании этой связи, покушение на желаемое будет одновременно и покушением на связанное с ним последствие»¹⁶⁶.

Таким образом, П. С. Дагель считает, что в предварительной преступной деятельности желание виновного связывается не с последствиями, а только с самими общественно опасными действиями, причиняющими упомянутые последствия. Однако построенное им умозаключение нельзя признать правильным. Во-первых, законодательное определение приготовления к преступлению и покушения на преступление вообще не содержит термина «желание», поэтому вряд ли можно судить, относится ли желание только к действию или и к действию, и к последствию. Во-вторых, законодатель и не мог в определение приготовления и покушения включить указание на психическое отношение к последствиям, ибо таким образом предварительная преступная деятельность искусственно была бы ограничена лишь областью материальных составов, тогда как она вполне возможна и в большинстве преступлений с формальным составом. В-третьих, противопоставление общественно опасного действия общественно опасному последствию является неправомерным. Поскольку преступление с объективной стороны представляет собой и действие, и последствие, то под совершением преступления в чч. 1 и 2 ст. 15 Основ подразумевается совершение описанного в законе действия (бездействия) и причинение предусмотренного законом последствия. Создание условий для этого означает приготовление, а начало причиняющих действий — покушение на преступление. В-четвертых, цепь логических построений в приведенном высказывании оказалась незаконченной. Если при сознании обусловленности последствий своими действиями виновный желает совершить эти действия, то желание распространяется и на предвидимые последствия, даже если они не являются целью субъекта.

В подтверждение своего исходного тезиса сторонники допущения возможности косвенного умысла в предварительной преступной деятельности приводят примеры из судебной практики, хотя на протяжении нескольких десятилетий таких примеров было буквально единицы. Обычно ссылаются на дела Иванова и Хоменко.

В определении по делу Иванова Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда РСФСР установила, что после ссоры с Р. Иванов «побежал к себе домой, зарядил двухствольное охотничье ружье двумя патронами и с намерением убить Р. возвратился к его дому и выстрелил в окно»¹⁶⁷. Установленное судом намерение убить Р. означает стремление, желание причинить смерть и психологически несовместимо с косвенным умыслом, о котором говорится в заключительной части определения. Таким образом, указанное определение в теоретическом отношении противоречиво и не может служить доказательством возможности покушения с косвенным умыслом.

Не может служить таким доказательством и дело Хоменко, на которое ссылаются И. И. Горелик и П. С. Дагель. Как установлено судом, после ссоры, в ходе которой супруги наносили друг другу удары, Валентина Хоменко вышла из квартиры, сказав, что идет в милицию. После ее ухода подсудимый Хоменко снял со стены висевшее там охотничье ружье, а когда жена показалась в дверях, выстрелил в нее и ранил в нижнюю часть живота, причинив легкие телесные повреждения с расстройством здоровья. Президиум Верховного суда РСФСР пришел к следующему выводу: «Умысел Хоменко на убийство жены доказал самим характером его действии. Стреляя в жену из ружья, заряженного дробью, причем на близком расстоянии, Хоменко сознательно допускал возможность причинения потерпевшей не только легких, но и смертельных повреждений»¹⁶⁸. Поэтому, считает Президиум, действия Хоменко следует квалифицировать как покушение на убийство.

Изложение обстоятельств данного дела в постановлении Президиума Верховного суда РСФСР не содержит достаточных фактических данных для категорического вывода о направленности умысла виновного, а следовательно, и для квалификации его действий. Если умысел был направлен на лишение жизни, то речь идет, безусловно, о покушении на убийство, но с прямым умыслом. Если же такой направленности не будет установлено, то покушение на убийство исключается и ответственность должна наступать за причинение фактических последствий с косвенным умыслом.

И. И. Горелик приводит в качестве примера рассмотренное нарсудом г. Мозыря Гомельской области уголовное дело о том, как трое подсудимых, будучи пьяными, бросили с моста в реку своего знакомого, которому, однако, удалось выбраться из воды и спастись. И. И. Горелик считает правильным приговор суда, которым описанные действия были квалифицированы как покушение на убийство с косвенным умыслом¹⁶⁹. Недостаточность фактического материала в авторском изложении этого дела не позволяет точно определить квалификацию совершенного преступления. Это могло быть и злостное хулиганство, и оставление без помощи лица, поставленного подсудимыми в опасное для жизни положение, и покушение на убийство (если виновные стремились причинить смерть либо она заведомо для них неизбежно должна была наступить, но «чудом» не наступила). Однако в последнем варианте речь должна идти речь не о косвенном, а о прямом умысле.

Оценивая судебные решения, приводимые в литературе для подтверждения возможности покушения с косвенным умыслом, следует отметить, что, во-первых, таких решений буквально единицы, а во-вторых, они не имеют доказательственной силы, так как либо констатируют косвенный умысел там, где на самом деле он является прямым, либо ошибочно квалифицируют как покушение деяния, которые покушением фактически признать нельзя. Эти очень редкие примеры вполне можно отнести к разряду судебных ошибок. В целом же практика исходит из того, что покушение возможно только с прямым умыслом. С этих позиций суды союзных республик подходили к рассмотрению многих дел.

Президиум Верховного суда РСФСР в постановлении по делу Колпачкова, в драке нанесшего перочинным ножом удар в грудь Филинову, а затем схватившему его сзади Королеву, указал на ошибочность позиции Смоленского областного суда и Судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда РСФСР, усмотревших в этих действиях покушение на убийство на том основании, что Колпачков «предвидел и допускал возможность наступления смерти потерпевших». Как пояснил Президиум, «если установлен косвенный умысел на убийство, квалификация по ст. 15 и ст. 102 УК РСФСР исключается, и виновный должен нести ответственность за фактически наступившие последствия»¹⁷⁰.

Приговором народного суда г. Бобруйска Б. был осужден по ст. 15 и 101 УК БССР (покушение на убийство) за то, что во время ночного дежурства по охране колхозного сада с целью напугать выстрелил из охотничьего ружья в сторону подростков, проникших в сад для хищения небольшого количества яблок. Суд исходил из того, что, хотя двоим потерпевшим были причинены легкие телесные повреждения с кратковременным расстройством здоровья, Б. имел косвенный умысел на причинение смерти кому- либо из проникших в сад подростков. Рассмотрев дело по протесту заместителя председателя Верховного суда БССР, Президиум Могилевского областного суда переквалифицировал преступление Б. на ч. 1 ст. 110 УК БССР (умышленное причинение легких телесных повреждений) и указал, что, поскольку у Б. не было прямого умысла на причинение смерти, его действия не могут рассматриваться как покушение на убийство и должны квалифицироваться, исходя из фактически наступивших последствий¹⁷¹.

Народным судом Калининского района Киргизской ССР за покушение на убийство был осужден несовершеннолетний Хашковский. После совместного с Ф. и С. распития спиртного подсудимый нецензурно ругался, в частности в адрес С., за что С. ударил Хашковского рукой по лицу. Последний вынул из кармана нож, а когда С., наступая, снова ударил его по лицу, требуя бросить нож, Хашковский после окрика: «Отойди!» ударил С. ножом в грудь, а увидев кровь, заплакал и убежал. Рассмотрев дело по протесту заместителя Председателя Верховного Суда СССР, Пленум Верховного суда Киргизской ССР в постановлении от 30 сентября 1977 г. указал, что описанные обстоятельства свидетельствуют о том, что Хашковский не желал лишать жизни С., с которым с детства дружил. «Вместе с тем, — отмечалось в постановлении, — размахивая ножом, он предвидел возможность причинения смерти потерпевшему и сознательно допускал наступление такого последствия, т.е. действовал с косвенным умыслом», но «покушение на преступление представляет собой целенаправленную деятельность и может совершаться лишь с прямым умыслом.

Поскольку Хашковский действовал с косвенным умыслом, он должен нести ответственность за реально наступившее последствие, т.е. за умышленное тяжкое телесное повреждение, — по ч. 1 ст. 101 УК Киргизской ССР»¹⁷².

На таких же позициях стоит и Верховный Суд СССР.

Так, рассмотрев дело А., который из хулиганских побуждений произвел несколько выстрелов в сторону Романовой, причинив ей тяжкие телесные повреждения, Военная коллегия Верховного Суда СССР указала, что суд первой инстанции «правильно пришел к выводу о том, что А. действовал с косвенным умыслом, однако при этом он необоснованно квалифицировал его действия как покушение на убийство», поскольку «покушение на убийство возможно только с прямым умыслом. При косвенном же умысле ответственность определяется по фактически наступившим последствиям»¹⁷³.

Пленум Верховного Суда СССР в постановлении от 3 декабря 1962 г. по делу А. указал: «Покушение на совершение преступления представляет собой целенаправленную деятельность лица и может совершаться лишь с прямым умыслом, так как, не желая достигнуть определенного результата, лицо не может и покушаться на его достижение»¹⁷⁴.

На позиции отрицания возможности покушения с косвенным умыслом Верховный Суд СССР стоит и в своих руководящих постановлениях. Так, в постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 27 июня 1975 г. «О судебной практике по делам об умышленном убийстве» со всей определенностью подчеркнуто, что «покушение на убийство возможно лишь с прямым умыслом, т.е. когда действия виновного свидетельствовали о том, что он предвидел наступление смерти, желал этого, но смертельный исход не наступил в силу обстоятельств, не зависящих от его воли»¹⁷⁵.

Хотя приведенное положение высказано Пленумом Верховного Суда СССР в связи с делами об умышленном убийстве, оно имеет универсальное значение, то есть распространяется на любые категории дел о преступлениях с материальным составом. В нем содержится единственно правильное решение вопроса о содержании вины при покушении на преступление. В пользу правильности такого решения можно высказать следующие соображения.

Прежде всего, характеристика приготовления и покушения как целенаправленной деятельности вытекает из грамматического и логического анализа закона.

Приготовление к преступлению характеризуется в ч. 1 ст. 15 Основ как умышленное создание условий для совершения преступления. Употребленный в этом определении предлог «для» равнозначен обороту «с целью», то есть указывает, что лицо начало готовиться к тому, чтобы совершить запланированное преступление, чтобы осуществить преступное намерение.

Покушение на преступление закон определяет как «умышленное действие, непосредственно направленное на совершение преступления» (ч. 2 ст. 15 Основ). Анализируя это определение, П. С. Дагель утверждает, что «оно характеризует объективную направленность этого действия на причинение вреда объекту»¹⁷⁶. Вряд ли это верно. «Непосредственно» — значит прямо, главным образом, в первую очередь, а «непосредственно направленное» означает прямо нацеленное, запланированное. А целенаправленные, запланированные поступки могут определяться только желанием. Следовательно, законодательная характеристика действий как непосредственно направленных на совершение преступления указывает не только и не столько на их объективную направленность на определенный объект, сколько на их субъективную нацеленность, то есть на психологическую настроенность субъекта на причинение вреда объекту.

Очень важные выводы о субъективной стороне предварительной преступной деятельности позволяет сделать сопоставление определений приготовления и покушения с текстом ч. 4 ст. 15 Основ, где среди обстоятельств, учитываемых судом при назначении наказания за неоконченное преступление, указывается «степень осуществления преступного намерения». Отсюда видно, что законодатель считает преступное намерение субъективной основой приготовления к преступлению и покушения на преступление. «Быть намеренным» и «хотеть» — понятия грамматически почти тождественные, а психологически — однозначные.

И, наконец, последнее соображение, вытекающее из общих положений об основаниях уголовной ответственности.

Если лицо, действуя с прямым умыслом, не доводит преступление до конца по причинам, не зависящим от его волн, то для привлечения его к ответственности за не наступившие последствия есть и объективные и субъективные основания. Объективным основанием служат общественно опасные действия виновного, которые либо создают необходимые условия для совершения преступления либо представляют собой начало непосредственного осуществления преступления. Не наступление преступных последствий компенсируется наличием реализованного в общественно опасных действиях намерения, желания причинить такие последствия. При отсутствии же прямого умысла нет ни причинения вреда объекту, ни целенаправленных действий, посягающих на этот объект, нет и стремления причинить этому объек-
ту ущерб. Таким образом, при косвенном умысле отсутствуют как объективные, так и субъективные основания для вменения лицу посягательства на фактически не пострадавший объект. В этом случае юридически обоснованна ответственность лишь за реально причиненные последствия.

Изложенные соображения позволяют сделать вывод, что предварительная преступная деятельность возможна лишь с прямым умыслом.

Вина при соучастии в преступлении

Вопросам соучастия в преступлении уделялось большое внимание в законодательстве и юридической литературе уже в первые годы Советской власти. Предметом теоретического исследования были самые различные аспекты проблемы соучастия. Одним из таких аспектов в 30-е гг. стал вопрос о формах и содержании вины при соучастии. Теоретической разработке этого вопроса определенный вред нанесли в это время выступления А. Я. Вышинского. В докладе на Первом всесоюзном совещании по вопросам науки права и государства он выдвинул ряд ошибочных положений по проблемам соучастия, которые впоследствии отрицательно сказались на практике применения уголовного законодательства и повлекли за собой нарушения социалистической законности. Одним из таких ошибочных положений было отрицание необходимости умышленной вины для соучастия. Некритически воспроизведя доктрину соучастия, предложенную в XIX веке английским криминалистом Стифеном, А. Я. Вышинский выступил за признание соучастием неосторожного подстрекательства к совершению преступления¹⁷⁷. Теоретическое обоснование возможности неосторожного соучастия было дано в работах А. Н. Трайнина, объявившего ошибочным утверждение, что «соучастие в сочетании с неосторожной виной вообще немыслимо»¹⁷⁸. С некоторыми оговорками допускал неосторожное соучастие и М. Д. Шаргородский¹⁷⁹, который, правда, после принятия Основ 1958 года отказался от признания возможности неосторожного соучастия, но продолжал считать соучастием совместные умышленные действия при совершении одного и того же неосторожного преступления¹⁸⁰.

В настоящее время советская уголовно-правовая наука решительно стоит на позиции признания соучастия умышленной деятельностью. Большая часть советских криминалистов считает, что соучастие возможно с обоими видами умысла. Эта точка зрения встречает возражения со стороны ряда ученых, полагающих, что вина при соучастии выражается только в прямом умысле¹⁸¹.

Чтобы проверить обоснованность господствующей точки зрения, необходимо проанализировать основные ее положения и аргументы. В первую очередь следует выяснить, каким образом раскрывают содержание вины соучастников сторонники допущения обоих видов умысла при соучастии. Обычно они включают в интеллектуальный момент умысла следующее: 1) сознание общественно опасного характера собственных действий; 2) сознание общественно опасного характера действий исполнителя (или других соучастников); 3) предвидение наступления преступного результата. Волевой момент умысла соучастника, по мнению сторонников этой точки зрения, заключается в желании или сознательном допущении преступного результата.

Основной недостаток этой конструкции состоит в том, что волевой момент умысла соучастника не отражает волевого отношения к главному признаку соучастия, выражающему специфическую особенность этого института, — к факту объединения преступной деятельности нескольких лиц. Кроме того, рассматриваемая конструкция не оставляет места для преступлений с формальным составом, где последствия лежат за рамками состава преступления и отношение к ним не может характеризовать волевой момент вины.

Чтобы не оставить вне поля зрения соучастие в преступлениях с формальным составом, некоторые ученые выдвигают весьма, своеобразную конструкцию умысла при соучастии. Применительно к формальным составам они вкладывают в содержание умысла волевое отношение только к действиям исполнителя, а применительно . материальным составам определяющим признают волевое отношение к преступным последствиям, причиненным исполнителем. Поэтому применительно к формальным составам они исключают, а к материальным — в принципе допускают возможность подстрекательства с косвенным умыслом¹⁸². Изложенная позиция отражает не специфические признаки института соучастия, а лишь особенности конструкции составов (материальные — формальные), поэтому она не дает универсального решения вопроса о видах и содержании умысла при соучастии.

Некоторые сторонники допущения косвенного умысла при соучастии исходят из того, что умысел соучастника определяется его психологическим отношением не к общественно опасным последствиям, а к преступным действиям исполнителя, совершения которых подстрекатель может либо желать, либо сознательно допускать¹⁸³. Но и эта точка зрения не ставит в фокус психического отношения соучастника главную особенность института соучастия — совместность их преступных действий.

Краткий обзор основных позиций ученых, которые допускают возможность соучастия с косвенным умыслом, выявляет отсутствие единообразия в трактовке содержания умысла соучастников, а также наличие внутренних противоречий в отдельных конструкциях. Господствующая точка зрения не дает принципиально единого решения вопроса о видах умысла у отдельных соучастников: в деятельности организатора она исключает косвенный умысел, при подстрекательстве допускает его в виде исключения, а при пособничестве допускает в принципе. Чтобы избежать недостатков и противоречий, свойственных изложенным позициям, необходимо найти методологически верный подход к решению поставленного вопроса. В литературе уже предпринимались попытки определить верную исходную позицию.

Так, в работах Ф. Г. Бурчака и В. В. Сергеева была высказана мысль о том, что вопрос о характере умысла следует решать, исходя из общего понимания института соучастия, из учета его объективных и субъективных признаков¹⁸⁴. Но, к сожалению, эта абсолютно верная идея не была последовательно выдержана названными авторами, которые за основу приняли все ту схему умысла, которую дает законодатель для индивидуального преступного поведения: содержание умысла они определили исходя из отношения соучастников к общественно опасным последствиям, причинэеенным исполнителем. Между тем, как правильно отмечают Г. А. Злобин и Б. С. Никифоров, «разграничение прямого и косвенного умысла к преступному результату не может быть признано существенным для решения вопроса об ответственности за соучастие»¹⁸⁵. В ст. 8 Основ умысел определяется как психическое отношение лица к своим действиям, тогда как желание или сознательное допущение причиняемых исполнителем последствий есть для соучастника психическое отношение к результатам не своего, а чужого деяния. Определяющая особенность состава соучастия в преступлении заключается в том, что к преступной деятельности исполнителя присоединяется деятельность соучастника, которая в силу этого тоже приобретает преступный характер. Поэтому вид умысла соучастника определяется волевым отношением к факту объединения преступных действий, то есть к факту, выражающему юридическую сущность соучастия¹⁸⁶.

Общим недостатком всех конструкций содержания косвенного умысла при соучастии является слабость доказательственной базы, основанной на материалах судебной практики. Так, в монографиях П. И. Гришаева и Г. А. Кригера¹⁸⁷, Г. А. Злобина и Б. С. Никифорова¹⁸⁸ нет ни одного примера из практики в подтверждение возможности соучастия с косвенным умыслом. В книге Ф. Г. Бурчака приведен без указания на источник лишь один пример подстрекательства с косвенным умыслом¹⁸⁹. Однако, если исходить из волевого отношения к последствиям, то в данном примере наличие умысла весьма сомнительно даже со стороны исполнителя (а его отсутствие, как известно, исключает саму постановку вопроса о соучастии). Не приводит убедительных доказательств возможности косвенного умысла при соучастии и П. Ф. Тельнов. В его монографии приведены лишь два примера соучастия с косвенным умыслом¹⁹⁰, но в обоих преступление было совершено в соисполнительстве, которое с точки зрения содержания умысла почти не отличается от преступления, совершенного одним лицом. И хотя выборочные исследования не выявили ни одного примера, подтверждающего возможность косвенного умысла в деятельности организатора и подстрекателя, П. Ф. Тельнов такую возможность все же допускает.

Как показывает изучение опубликованной судебной практики, высшие судебные органы нашей страны признают соучастие при наличии умысла направленного на оказание содействия исполнителю, то есть исходят из психического отношения к факту объединения преступных действий соучастников, к факту содействия преступлению, совершаемому сообща.

В постановлении Пленума Верховного Суда СССР по делу Петросян подчеркнуто, что, хотя действия Петросян, систематически порочившей невестку в глазах сына, объективно и могли повлиять на его решение убить жену, они не могут рассматриваться как подстрекательство, так как «действия того или иного лица могут рассматриваться как подстрекательство лишь в том случае, если доказано, что они совершены с прямым умыслом склонить другое лицо к совершению преступления»¹⁹¹.

В определении по делу Б. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда СССР указала, что «подстрекателем может быть признан лишь тот, кто своим действием стремился возбудить у другого лица намерение или укрепить в нем решимость совершить конкретное преступление, охватываемое умыслом подстрекателя»¹⁹².

Из приведенных, как и из целого ряда других судебных решений, видно, что Верховный Суд СССР, рассматривая вопрос о вине при соучастии в форме подстрекательства, во-первых, исходит из волевого отношения к факту воздействия на психику исполнителя со стороны подстрекателя, а не из отношения подстрекателя к последствиям, причиненным исполнителем, и, во-вторых, признает возможность подстрекательства только с прямым умыслом.

Аналогична позиция Верховного Суда СССР и в трактовке умысла при пособничестве.

Судебной коллегией по уголовным делам Верховного суда Азербайджанской ССР К. осужден по п. 2 ст. 94 (умышленное убийство из хулиганских побуждений), а Б. — по ст. 17 и п. 2 ст. 94 УК Азербайджанской ССР. Как указано в приговоре, Б., из хулиганских побуждений избил А. и 3., нанес несколько ударов Д. и пытался его свалить, а в это время К. «воспользовавшись действиями Б., который держал потерпевшего и пытался его свалить на землю» ударил ножом в грудь Д., отчего последний в тот же день умер в больнице. Рассмотрев дело по протесту заместителя Председателя Верховного Суда СССР, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда СССР в своем определении указала, что Б. необоснованно осужден за соучастие в убийстве.

Из законодательной характеристики соучастия как умышленного совместного участия двух или нескольких лиц в совершении преступления «следует, что для обвинения в пособничестве убийству необходимо установить, что виновный сознавал характер задуманного исполнителем преступления и желал (курсив мой. — А. Р.) помочь ему и его осуществлении»¹⁹³, чего не установлено по данному делу. На этом основании приговор в части обвинения Б. по ст. 17 и п. 2 ст. 94 УК Азербайджанской ССР был отменен.

Приведенный пример, а также судебные решения по целому ряду других дел¹⁹⁴ свидетельствуют о том, что Верховный Суд СССР считает, что содержание и вид умысла определяются психическим отношением пособника к факту оказания помощи исполнителю и что такое отношение может выразиться только в форме желания. Аналогичную позицию занимает и Верховный суд РСФСР. Так, по делу С., неправильно осужденного за соучастие в умышленном причинении тяжких телесных повреждений, Судебная коллегия по уголовным делам указала, что «для признания лица соучастником преступления необходимо установить не только причинную связь между действиями этого лица и совершенным исполнителем преступлением, но и наличие умысла, направленного на содействие исполнителю преступления»¹⁹⁵.

Таким образом, практика высших судебных органов нашей страны признает соучастие лишь при наличии умысла, направленного на оказание содействия исполнителю, то есть умысла по отношению к факту объединения преступных действий соучастников. Объединение преступных усилий определяется волей организатора, подстрекателя, пособника и исполнителя и без их желания не может иметь места. Желание выполнить действия, способствующие совершению преступления, означает желание действовать совместно, желание участвовать в совершении преступления. Именно в этом смысле судебная практика понимает умышленную совместность действий.

Обосновывая возможность соучастия лишь с прямым умыслом, М. И. Ковалев пишет: «Субъект, сознавая, что его действия вызывают в другом лице решимость совершить преступление, или укрепляют эту решимость, или содействуют ее проявлению во вне, действует так, а не иначе только потому, что он хочет так действовать. Как бы субъект внутренне отрицательно ни относился к деятельности исполнителя, сознательно содействуя преступлению, он желает этого содействия»¹⁹⁶. Приведенная мысль заслуживает поддержки не только в части утверждения о возможности соучастия лишь с прямым умыслом, но и в той части, где подчеркивается недопустимость отождествления желания и эмоций. Действительно, эмоциональное неприятие совершаемого исполнителем преступления или причиняемых этим преступлением последствий вовсе не исключает у соучастника желание оказать исполнителю ту или иную помощь в совершении преступления.

О возможности соучастия только с прямым умыслом свидетельствует и анализ способов соучастия (деятельности организатора, подстрекателя, пособника). В теории уголовного права в качестве способов подстрекательства называют предложения, советы, указания, просьбы, обещания, уговоры, подкуп, угрозы, насилие и т.п. Все эти действия являются формами активного и целенаправленного воздействия на психику подстрекаемого, способными преодолеть нерешительность и даже пассивное сопротивление последнего. Естественно, что подобная подстрекательская деятельность может быть только желаемой со стороны подстрекателя. Пособничество может выражаться в содействии преступлению ответами, указаниями, предоставлением средств или устранением препятствий, заранее обещанным укрывательством. Все перечисленные способы выражают определенную направленность воли пособника, его стремление оказать помощь исполнителю, то есть желание содействовать совершению преступления.

Таким образом, существенные особенности института соучастия, применение законодательного определения умысла к специфическим признакам соучастия, а также анализ материалов судебной практики позволяют прийти к выводу, что соучастие (деятельность организаторов, подстрекателей и пособников) возможно только с прямым умыслом. Такое решение вопроса позволяет обосновать и ответственность за неудавшееся подстрекательство и пособничество, что было бы невозможно сделать с позиций признания соучастия с косвенным умыслом. Интеллектуальный момент умысла при соучастии можно определить как: 1) сознание общественно опасного характера своих действий или своего бездействия; 2) сознание способа содействия преступлению или способа воздействия на исполнителя (то есть факта и характера участия в преступлении совместно с другими лицами); 3) сознание общественной опасности и характера совершаемого исполнителем преступления (что включает и предвидение последствий в преступлениях с материальным составом). Волевой момент умысла соучастников состоит в желании именно избранным способом принять участие в совместном совершении данного преступления¹⁹⁷.

Роль вины в индивидуализации уголовной ответственности и наказания

В соответствии со ст. 160 Конституции СССР никто не может быть признан виновным в совершении преступления, а также подвергнут уголовному наказанию иначе, как по приговору суда и в соответствии с законом. Это положение возлагает на советский суд обязанность обеспечить законность, обоснованность и справедливость при решении вопросов о применении наказания или об освобождении от наказания по каждому делу. Во исполнение этой обязанности суды подходят строго индивидуально к рассмотрению конкретных дел, имея в виду, что в некоторых случаях закон допускает возможность назначения виновным и более мягкого наказания, чем предусмотрено за данное преступление, возможность применения условного осуждения, отсрочки исполнения приговора несовершеннолетнему, а также освобождения от уголовной ответственности и наказания. Пленум Верховного Суда СССР в постановлении от 29 июня 1979 г. «О практике применения судами общих начал назначения наказания» еще раз обратил «внимание судов на необходимость неукоснительного исполнения требования закона о строго индивидуальном подходе при назначении наказания с учетом характера и степени общественной опасности совершенного преступления, личности виновного и обстоятельств дела, смягчающих и отягчающих ответственность»¹⁹⁸.

Одним из важнейших факторов, определяющих степень общественной опасности деяния, является вина.

Если суд первой инстанции неверно определил форму и степень вины, кассационная или надзорная инстанции должны исправить допущенную ошибку (п. 14 названного постановления).

Значение вины для индивидуализации уголовной ответственности и наказания исключительно велико.

Прежде всего, вина является важным фактором, обеспечивающим (в совокупности с другими факторами) индивидуализацию уголовной ответственности. Поскольку в преступном поведении реализуются искаженные ценностные ориентации субъекта, степень вины выражает глубину и стойкость его антиобщественных установок. Умысел в большей мере, нежели неосторожность, выражает негативное отношение виновного к основным ценностям советского общества, однако и в рамках одной формы вины ее степень может существенно различаться.

И неосторожные и умышленные преступления могут признаваться малозначительными или не представляющими большой общественной опасности только при небольшой степени вины. А поскольку законодательство допускает возможность освобождения от уголовной ответственности и наказания только при совершении преступлении, не представляющих большой общественной опасности (ч. 3, 4 ст. 10, ч. 3 ст. 50 УК¹⁹⁹) или утративших свою общественную опасность (ч. 1 ст. 50 УК), в каждом случае освобождения от уголовной ответственности и наказания суд, прокурор или следователь обязаны исследовать вопрос о степени вины правонарушителя. Невысокая степень вины свидетельствует о возможности, а высокая — о невозможности исправления и перевоспитания субъекта без применения уголовного наказания. Не случайно ч. 1 ст. 52 УК исключает освобождение от уголовной ответственности с передачей на поруки лица, ранее осужденного за умышленное преступление, поскольку прежняя судимость за такое преступление существенно повышает степень вины, а значит, и опасность нового преступления. Характерно, что и судебная практика исходит из того, что освобождение от уголовной ответственности и наказания, как правило, не допускается при совершении особо тяжких и тяжких преступлений, которые характеризуются умышленной формой и высокой степенью вины.

Вина оказывает серьезное влияние на квалификацию преступления, а через нее — на меру ответственности.

Во-первых, форма вины является фактором, определяющим квалификацию преступлений, за умышленное и неосторожное совершение которых закон устанавливает дифференцированную ответственность и существенно отличающиеся санкции (убийство, причинение тяжких и менее тяжких телесных повреждений, уничтожение и повреждение государственного и общественного либо личного имущества). Так, народным судом Гасанов был осужден к десяти годам лишения свободы за умышленное убийство, совершенное при следующих обстоятельствах. Гасанов вместе с Г. и другими лицами распивал спиртные напитки в своей квартире. Вскоре после ссоры, во время которой Гасанов ударил Г. головой о стену, он стал выпроваживать его из квартиры, а поскольку тот не хотел уходить, вытолкнул его и закрыл дверь. Однако потерпевший и после этого не ушел, а стал стучать в дверь. Вышедший из квартиры Гасанов столкнул его с лестничной площадки второго этажа. Ударившись о перила лестницы, Г. сломал крестовину перил, упал на землю и, получив тяжкие телесные повреждения, скончался.

Рассмотрев дело по протесту Председателя Верховного Суда СССР, Пленум этого суда, отменив или изменив все состоявшиеся по делу судебные решения, переквалифицировал действия Гасанова со ст. 95 на ст. 99 УК Азербайджанской ССР (неосторожное убийство). Как указал Пленум Верховного Суда СССР, обстоятельства дела не дают оснований утверждать, что Гасанов умышленно столкнул Г. со второго этажа, желая или сознательно допуская при этом наступление его смерти. Вместе с тем Гасанов, совершая резкие и энергичные движения, мог и должен был предвидеть возможность падения Г. и наступления тяжких последствий, в том числе и смерти потерпевшего, то есть действовал неосторожно²⁰⁰. В связи с переквалификацией преступления наказание Гасанову было снижено до трех лет лишения свободы (верхний предел санкции за неосторожное убийство).

Во-вторых, квалификация преступления может измениться не только по формам вины, но и по ее характеру в рамках одной и той же формы. Речь идет об изменении квалификации при признании умысла аффектированным.

Аффект представляет собой «такой процесс поведения, который характеризуется особенно резкими изменениями деятельности организма и субъективно ощущается как сильное и бурное проявление эмоций. Такое поведение обычно наблюдается при воздействии какого-либо внезапного и резкого раздражения, к которому организм не может быстро приспособиться»²⁰¹. Являясь специфическим психологическим состоянием, вызванным неправомерными действиями потерпевшего, аффект оказывает воздействие на сознание и волю субъекта. И хотя «при аффектированных преступлениях лицо может сознавать общественно опасный характер своего поведения и предвидеть его общественно опасные последствия»²⁰², «под воздействием аффекта степень осознанности общественной опасности деяния несколько снижена»²⁰³. Ослабляется в этом состоянии и волевой контроль субъекта за своими действиями.

Ослабление активности интеллектуальных и волевых процессов в психике лица, действующего в состоянии аффекта, обосновывает существенное смягчение ответственности за преступления, совершаемые с аффектированным умыслом. В двух случаях законодатель выделяет в особые составы умышленные преступления, совершаемые в состоянии аффекта (ст. 104 УК — умышленное убийство и ст. ПО УК — умышленное причинение тяжкого или менее тяжкого телесного повреждения), и устанавливает за них значительно более мягкое наказание, чем за те же действия, совершенные с обычным, неаффектированным умыслом. В остальных случаях совершение преступления в состоянии аффекта не изменяет квалификации, но признается смягчающим обстоятельством (п. 5 ст. 38 УК) и обосновывает смягчение наказания в рамках санкции, установленной за данное преступление.

Форма и степень вины оказывают существенное влияние на назначение вида и размера наказания.

Прежде всего необходимо указать на законодательную оценку неосторожности как менее опасной формы вины: за неосторожные преступления предусмотрены значительно более мягкие наказания, чем за те же деяния, совершенные умышленно. В большинстве случаев за неосторожные преступления, даже при наличии тяжких последствий, предусмотрено наказание не свыше трех лет лишения свободы. В ряде статей УК за квалифицированные виды неосторожных преступлений предусмотрено альтернативно лишение свободы на срок до пяти лет или более мягкие виды наказаний (в ч. 3 ст. 140 УК — только лишение свободы). Два квалифицированных вида неосторожных преступлений влекут за собой лишение свободы на срок до семи лет (ст. 216 и 217 УК). Исключением из общего правила является установление санкций за неосторожные преступления с лишением свободы на срок до 15 лет (ч. 1 ст. 85, ч. 3 ст. 211 УК). В литературе уже отмечалось, что установление столь строгих санкций за неосторожные преступления является недостатком «в криминализации соответствующих неосторожных деяний, ибо их фактическая общественная опасность и, главное, степень общественной опасности личности правонарушителей, несомненно, в целом ниже, чем общественная опасность умышленных преступлений»²⁰⁴. Поэтому следует признать обоснованным предложение ограничить в законе возможность применения лишения свободы за неосторожные преступления десятилетним сроком²⁰⁵.

Немалое значение имеет учет характера и степени вины при назначении наказания за преступления, ответственность за которые законодатель не дифференцирует в зависимости от форм вины. Например, ч. 2 ст. 115 УК предусматривает наказание в виде лишения свободы на срок до трех лет или исправительных работ на срок до одного года. Естественно, что умышленное заражение другого лица венерической болезнью значительно опаснее, чем причинение тех же последствий по неосторожности. Поэтому, как правило, в первом случае наказание должно быть ближе к максимальному, а во втором — к минимальному пределу, установленному санкцией. Стало быть, во всех случаях назначения наказания за преступление, которое может быть совершено с любой формой вины, правильное избрание судом вида и размера наказания невозможно без предварительного установления формы вины.

Степень вины существенно влияет на размер наказания не только при различных формах, но и в рамках одной и той же формы вины. В судебных решениях по конкретным делам не раз указывалось, что «при назначении наказания необходимо учитывать степень вины подсудимого и его роль в совершении преступления»²⁰⁶. Особенно важно определить роль каждого участника и степень его вины при совершении групповых преступлений, в которых причиненные общественно опасные последствия выступают как совокупный результат совместной преступной деятельности. В определении по делу Лопаткина и других, осужденных за хищение государственных денежных средств, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного cуда РСФСР указала: «Разрешая вопрос о назначении наказания участникам преступной группы, суд должен учесть характер преступления, степень вины каждого участника группы и личность виновных»²⁰⁷. Степень вины учитывается при назначении не только основного, но и дополнительного наказания. Так, в постановлении по делу Бондовой Президиум Верховного суда РСФСР указал, что «применяя в случаях, предусмотренных законом, конфискацию имущества в качестве дополнительного наказания, суды обязаны учитывать общественную опасность преступления, степень вины и личность подсудимого»²⁰⁸.

Степень вины оказывает влияние не только на размер наказания, но и на размер подлежащего возмещению материального ущерба по делам, связанным с причинением имущественного вреда. В постановлении от 23 марта 1979 г. «О практике применения судами законодательства о возмещении материального ущерба, причиненного преступлением» Пленум Верховного Суда СССР указал, что в соответствии с законом «материальный ущерб, причиненный преступлением, подлежит возмещению в полном размере»²⁰⁹. С учетом обстоятельств дела, в частности степени вины и материального положения осужденного, суд вправе снизить размер ущерба. Однако Пленум оговаривает: «Снижение размера подлежащего возмещению ущерба не допускается, если он причинен преступлением, совершенным с корыстной целью»²¹⁰. Целесообразность такой оговорки обусловлена более высокой степенью вины лиц, совершающих корыстные преступления, в которых обычно проявляется устойчивая антиобщественная ценностная ориентация виновных.

При назначении наказания в виде лишения свободы важной задачей суда является определение подсудимому вида исправительно-трудового учреждения. Правильному решению этой задачи в значительной мере способствует учет формы и степени вины подсудимого.

В соответствии со ст. 24 УК лица, впервые осужденные к лишению свободы за неосторожные преступления, отбывают наказание в колониях-поселениях для лиц, совершивших преступления по неосторожности. Разъясняя это положение, Пленум Верховного Суда СССР в постановлении от 6 сентября 1979 г. № 6 указал: «Суды не вправе назначать осужденным впервые к лишению свободы на срок не свыше пяти лет за преступления, совершенные по неосторожности, отбывание наказания в колонии общего, усиленного или строгого режима»²¹¹